Тори Телфер

Леди-убийцы. Их ужасающие преступления и шокирующие приговоры

Tori Telfer

Lady Killers: Deadly Women Throughout History

© 2017 by Tori Telfer

© Зудова Е. В., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Эта ненависть к человеческому, больше – к животному, еще больше – к вещественному, это отвращение к чувствам, к самому разуму, страх перед счастьем и красотой, это стремление избавиться от всякой кажимости, перемены, становления, смерти, желания, самого стремления – все сказанное означает, рискнем понять это, волю к Ничто, отвращение к жизни, бунт против радикальнейших предпосылок жизни, но это есть и остается волей!

Фридрих Ницше. Генеалогия морали[1]

Ни слабою, ни жалкою, наверно,

В устах людей я не останусь.

Еврипид. Медея[2]

Посвящается Чарли

Незаметные

Думая о серийных убийцах, мы представляем мужчину – некого ожесточенного, извращенного социопата, который работает в одиночку. Скорее всего, он носит жуткое прозвище, которым его с любовной точностью нарекли средства массовой информации: Потрошитель, Вампир-насильник, Сын Сэма, Убийца из теней, Берлинский мясник. Прозвище – фирменный знак. Кошмарное имя для мужчины из кошмаров, жертвами которого чаще всего становятся невинные женщины.

Это правда: больше всего крови на страницах истории пролито мужчинами. И серийные убийцы, в частности, – в подавляющем большинстве именно мужчины. За последнее столетие лишь 10 % от числа всех серийных убийц составили женщины. По крайней мере, так принято считать. (Эти данные нельзя назвать точными. В 2007 году вышла книга с результатами очень кропотливого исследования. В ней были названы 140 известных женщин – серийных убийц. В одном блоге, посвященном движению за права мужчин, перечислена почти тысяча таких. Нам точно известно, что с 1970-х годов их число в США, каким бы оно ни было, выросло.) Общество склонно впадать в «коллективное беспамятство» в отношении жестокости со стороны женщин. Настолько, что, когда в 1992 году Эйлин Уорнос обвинили в совершении семи жестоких убийств, пресса нарекла ее «первой женщиной – серийной убийцей в Америке», и это прозвище закрепилось за ней в последующие десятилетия.

Эйлин и близко не первая женщина в Америке, совершавшая серийные убийства. Но женщины-убийцы – талантливые притворщицы.

Женщины-убийцы живут среди нас и предстают миру в роли жен, матерей и бабушек.

И даже после задержания и вынесения приговора в конце концов теряются в тумане истории. С мужчинами такого не происходит. Историки все еще пытаются понять, кем же был Джек-Потрошитель, при этом их совершенно не интересует история его зловещей соотечественницы Мэри Энн Коттон, на счету которой в три или даже четыре раза больше жертв, большинство из которых дети.

Нельзя сказать, что общество вовсе не признает существования зла в женщинах, ведь представительниц женского пола изображают как коварных и вероломных вестниц Апокалипсиса с тех самых времен, как Ева вкусила плод с дерева познания. Но, судя по всему, нам больше нравится, когда злые женщины остаются лишь на страницах художественных книг. Они заманивают мужчин на скалы (сирены из греческой мифологии), подставляют других под обвинение в убийстве (роман «Исчезнувшая» за авторством Гиллиан Флинн) и даже высасывают из них жизнь (баллада «Безжалостная красавица» поэта Джона Китса). Однако стоит им сойти со страниц книг в реальную жизнь и начать убивать настоящих людей, воображение нас подводит. Мы даже представить не можем, что они это сделали, ну, прям вот нарочно. Считается, что женщины способны разве что на спонтанное убийство, совершенное в результате самообороны, вспышки гнева, гормонального сбоя или истерического припадка, но никак не на убийство намеренное. Последнее ведь нужно тщательно спланировать, все рассчитать и суметь в нужный момент сохранить хладнокровие.

Отсюда и одиозные слова Роя Хейзелвуда из ФБР, произнесенные им в 1998 году: «Серийных убийц – женщин не существует».

Как реагирует общественность, столкнувшись с женщиной-убийцей? Когда концепция «слабого пола» рушится и мы ощущаем на себе зловещий взгляд женщины с засохшей под ногтями кровью? Для начала, вероятнее всего, мы оценим ее сексуальную привлекательность. (В одном исследовании 2015 года изыскатели настолько заморочились, что даже попытались определить, привлекательность кого из 64 женщин – серийных убийц, включенных в выборку, можно оценить на уровне «выше среднего».) Благодаря подобному подходу их преступления куда проще переварить (ложку сахара добавь, лишь сахара добавь![3]). Сегодня убийцу Эржебет Батори помнят как сексуальную вампиршу, купавшуюся в крови девственниц. Эта история далека от истины и превращает фигуру Эржебет в более мифическую, нежели реальную, что, в свою очередь, служит оправданием, чтобы не задавать неудобных вопросов. Например, если агрессорами принято считать мужчин, почему такие, как Эржебет, вообще существуют? Как правило, люди при любом удобном случае связывают историю женщин-убийц с похотью, даже если их преступления не имеют к плотским страстям никакого отношения. Это хорошо заметно в провокационном эссе от 1890 года под названием «Правда о женщинах-преступницах», где автор старательно приукрашивает текст заявлениями вроде: «Неважно, уроженка она здешних мест или чужестранка, молодая или старая, красивая или безобразная, женщина всегда пользуется преимуществами своего ПОЛА».

А если интересующая нас женщина не особенно сексуальна? Сжечь ее на костре! И заодно дать глупую кличку, например Бабуля-хохотуля, Адская Белль или Мышьячка Энни.

В 2015 году пожилая женщина из России попала в объектив камеры видеонаблюдения, когда выносила мусорное ведро, в котором, как утверждается, находилась голова ее лучшей подруги.

СМИ мгновенно окрестили ее Старушкой-потрошительницей и Бабой-ягой. Клички не призваны внушить ужас, не давая спать по ночам. В них – вся соль потрясающей шутки, каковой всем представляется женская агрессия. (Вон идет Мышьячка Энни! Если б не судебные ордеры, она бы вечно ходила полураздетой!)

Помимо прозвищ полезным инструментом категоризации могут быть архетипы, но за ними часто теряются тонкости зла и тьмы, живущих в представительницах женского пола.

Чудесен образ женщины-кормилицы, который вызывает в памяти фигуру самой Матери – сырой земли. Однако она еще и безжалостная разрушительница, чей гнев сметает как виноватых, так и ни в чем не повинных. Вот только эта сторона образа редко упоминается, когда речь идет о реальных женщинах. Или возьмем, к примеру, архетип мужеподобной и жестокой женщины. Он точно приводит в недоумение. Из-за «мифа о женской пассивности» неспособную справиться с гневом женщину часто воспринимают не просто как мужеобразную, а почти буквально как мужчину. Будто это единственный способ ее понять. Когда в XVII веке Париж наводнили женщины-отравительницы, один журналист рассуждал так: «Их нельзя ставить в один ряд с другими женщинами, скорее можно сравнить с самыми гнусными мужчинами».

Видите ли, я понимаю, куда проще переварить серийные убийства, когда они умаляются прозвищами, подслащиваются сексуальной подоплекой или структурируются по архетипу. У общества есть бесконечное число козырей, позволяющих смягчить жестокость женщины. Женщин-убийц дегуманизируют, сравнивая с монстрами, вампирами или ведьмами. Их эротизируют до такой степени, в которой они не представляют угрозы. Вот примеры: книга под названием «Плохие девчонки делают это! Энциклопедия женщин-убийц»[4] или заголовок статьи «Горячие маньячки, к которым вы наверняка заглянули бы на чай»[5]. А еще можно прокричать избитую цитату Киплинга: «Супруга злее всякого супруга!»[6] и уйти, пребывая в удовлетворении от собственных способностей к анализу. Я правда понимаю. Убийства пугают. Кто захочет марать о них руки? Кто захочет разобраться? И все-таки я верю: признание женской агрессии, сколь бы отвратительной и извращенной она ни была, может пойти нам на пользу. В противном случае мы живем в отрицании. Ну и попутно замечу: именно из-за него миловидные бабули десятилетиями совершали убийства, не навлекая на себя никаких подозрений.

Если бы мне пришлось описать героинь данной книги одним словом (кроме «ужас»), я бы использовала слово «напористость». Я неоднократно ловила себя на невольном восхищении. Меня поражало, сколько работы они выполняли, скольких мужей облапошили, сколько раз перехитрили представителей власти. Я не разделяю их непоколебимого и безумного убеждения, что убийство – самый надежный способ избавиться от проблем и продвинуться по социальной лестнице. Но хочу отдать должное их болезненному стремлению улучшить положение. (Это не совсем применимо к сверхбогатым убийцам вроде Эржебет Батори. Женщины вроде нее просто-напросто погрязали во тьме, задыхаясь от собственного могущества.) Ницше упоминал об этом стремлении еще в 1887 году: «Человек предпочтет скорее хотеть Ничто, чем ничего не хотеть»[7].

Можно задаться вопросом: «Почему женщины убивают?» Мне кажется, отсюда вытекает и другой, более общий: «Почему люди убивают?» Однако эта тема уже для другой книги, куда более длинной и серьезной. На убийство могут толкать самые разные причины: гнев, жадность, патологический нарциссизм, мелочная раздражительность. Убийства представляются столь страшной и непостижимой загадкой, поскольку жутко неестественны (забрать человеческую жизнь – все равно что играть в Бога) и в то же время предсказуемы. С незапамятных времен мы спим, едим, занимаемся сексом и убиваем друг друга (иногда именно в таком порядке, вспомните про самок богомолов!). «Человечность 101»[8].

В этой книге вам не раз придется столкнуться с ханжеством и притворным ужасом, свидетельства которых сохранились в анналах истории.

Ого, нас удивляет, что люди «все еще» друг друга убивают? Нас шокирует, что женщины тоже несут в себе тьму и участвуют в этих кошмарах?

В предисловии к роману «Война и мир»[9] Лев Толстой упоминает Дарью Николаевну Салтыкову по прозвищу Салтычиха, русскую помещицу и серийную убийцу из XVIII века. О ней еще поговорим. «Изучая письма, дневники, предания [того времени], я не находил всех ужасов этого буйства в большей степени, чем нахожу их теперь или когда-либо, – писал он. – В те времена так же любили, завидовали, искали истины, добродетели, увлекались страстями».

Хотя каждая женщина из книги была естественным представителем своей эпохи, не стоит полагать, будто их преступления, «ужасы этого буйства», случались в некоем первобытном социокультурном бульоне, из которого мы эволюционировали и вошли в безупречное настоящее. Конечно, я допускаю, что однажды мы будем жить в утопическом обществе, укрывшись в герметичных коконах, и истории о былых грехах человеческой расы канут в небытие, сгорев дотла, как когда-то сгорела Александрийская библиотека. И тогда мы уверуем в собственную безупречность. Однако, пока утопия не наступила, придется смотреть правде в глаза: женщины – серийные убийцы действительно существуют.

Женщины-убийцы были умными, вспыльчивыми, коварными, соблазнительными, безрассудными, корыстными и одержимыми.

Они готовы были пойти на все, лишь бы прогрызть путь к лучшей, по их мнению, жизни. Были безжалостны и непреклонны. Растеряны и запутаны. Они были психопатками и убивали детей. Но не были волчицами. Не были вампирами. Не были мужчинами. Раз за разом опыт показывает: каждая пугающе и неизбежно оказывалась квинтэссенцией всего человеческого.

Кровавая графиня

Эржебет Батори

В английском языке женщин-убийц называют словом murderess. Есть в нем что-то невероятно соблазнительное. Наверное, губительный, змеиный шарм придает удвоенная s в конце. А еще есть столько историй: про Лилит, леди Макбет, Медузу, Медею. И нам все время мало. В литературе из этих женщин выходят замечательные антагонистки, но еще больше возбуждают болезненное любопытство реальные злодейки.

Одна из первых в истории серийных убийц-женщин была как раз из тех, кому идеально подходит образ соблазнительной убийцы. Память о ней жива до сих пор. Ее сексуализируют и изображают вампиршей с тех самых пор, как в 1720-х годах обнаружили протоколы ее судебного разбирательства. Она – королева серийных убийств, садомазохистка «в законе». Ее именем названы не одна и даже не две, а целых восемь музыкальных групп в жанре блэк-метал. Ужасная венгерская графиня Эржебет Батори.

Сегодня она является то ли олицетворением безумного, садистского загнивания аристократии, то ли примером опасности, которая грозит влиятельным женщинам, – все зависит от того, какую научную статью решите прочесть. Нам не хватает исчерпывающих сведений, чтобы быть на 100 % уверенными в ее виновности. Ходят слухи о затерянном в Венгрии обличительном дневнике графини, а некоторые ученые стремятся вернуть ей честное имя. С Эржебет нас разделяет несколько столетий, и потому мы, возможно, уже не найдем однозначных судебных доказательств ее вины.

И все-таки эту женщину определенно окружали реки крови.

Девушка и ее замок

Эржебет Батори могла наслаждаться всеми прелестями завидной жизни. Она появилась на свет 7 августа 1560 года в одной из самых могущественных семей Центральной Европы. Доказательством были ее неприличное богатство и безупречная родословная. Родители-протестанты не жалели средств, чтобы дать не по годам развитой дочери классическое образование. Она говорила не только на венгерском и словацком (с этим языком даже многие из ее слуг были знакомы), но и на греческом, латыни и немецком.

Однако не все в мире маленькой Эржебет было так прекрасно. По слухам, в детстве она страдала от страшных эпилептических припадков. Кроме того, ее родители были двоюродными братом и сестрой. Как и во многих важных династиях тех времен, в роду Батори было распространено кровосмешение.

История же показывает: близкородственные браки среди знати нередко порождали детей со слабым здоровьем и предрасположенностью к безумию.

Если верить преданиям, в детстве Эржебет своими глазами лицезрела множество ужасных вещей. Например, как человека зашивают в живот лошади. За какое преступление? За кражу. Поговаривают, крошка Эржебет захихикала, увидев, как голова крестьянина торчит из тела лошади. Многие байки о ее детстве, по сути, являются попытками объяснить преступления, совершенные позднее. Но, как бы то ни было, Эржебет, скорее всего, и правда пришлось столкнуться с огромным количеством насилия в юном возрасте. В то время бить слуг было более чем естественно, ведь, по венгерским законам, крестьяне являлись «собственностью» знати. И, вполне вероятно, Эржебет время от времени посещала публичные казни.

К слову, она отличалась не только острым умом и пугающей терпимостью к насилию. Девушка была очень красива. На портрете 1585 года изображена скорбная хрупкая красавица с высоким белым лбом (женщины того времени удаляли волосы у линии роста, чтобы выглядеть более аристократично, в духе королевы Елизаветы I из династии Тюдоров). Она пристально смотрит из рамы огромными печальными глазами.

В десятилетнем возрасте Эржебет обручилась с пятнадцатилетним графом Ференцем Надашди, наследником другой влиятельной венгерской семьи. Следуя традициям эпохи, она переехала в его замок на время помолвки и стала учиться управлять огромными владениями новых родственников. По некоторым сведениям, в это время у нее случился роман с крестьянским мальчиком, девушка забеременела и была вынуждена тайно отдать ребенка. Ее жених кастрировал несчастного паренька и бросил стае диких собак. Независимо от того, случилось ли это на самом деле, Эржебет в конечном счете обрела репутацию женщины с ненасытным либидо, а молодой граф Надашди вскоре прославился любовью к безумному и изощренному насилию.

Эржебет было четырнадцать лет, когда 8 мая 1574 года она вышла замуж за ревнивого Ференца. Торжество состоялось на глазах четырех с половиной тысяч гостей. Пышное празднование продолжалось три дня, и в завершение Надашди подарил невесте Чахтицкий замок – самое одинокое и мрачное сооружение во всей Венгрии. Замок был выполнен в готическом стиле и стоял на вершине зловещего холма. Надашди и не подозревал, какие преступления позднее будут совершены в его темных, уединенных залах.

Чета Батори и Надашди теперь была невероятно богата и обладала значительным авторитетом, только супруги почти не виделись.

Первый ребенок родился лишь спустя десять лет после свадьбы, что довольно необычно для супружеских пар того времени. Если бы Эржебет оказалась бесплодной, у Надашди появилась бы уважительная причина для развода. Однако без детей их оставила не биология, а война. Через три года после свадьбы Надашди уехал к границе сражаться с турками, а Эржебет контролировала многочисленные имения и земли и приводила в порядок неисчислимые счета. В своих письмах к мужу она была вежлива и обходительна и только изредка позволяла себе проявления волевого характера. Так, например, отчитала Ференца за то, что тот уехал в Трансильванию без предупреждения.

В 1591 году Османская империя пошла в серьезное наступление, что послужило началом так называемой Долгой войны[10], и Надашди снова отправился в бой, на этот раз еще более ожесточенный и кровавый. Он любил воевать. И у него это здорово получалось. Примерно тогда он получил прозвище Черный рыцарь Венгрии из-за совершенно нечеловеческой жестокости. Перед тем как убить врагов, он старался выведать у них лучшие турецкие методы пыток. А в особо активном настроении он даже играл отрубленными головами как мячами. Потом возвращался к жене, охваченный жаждой крови, и крики врагов продолжали звучать у него в голове.

Долгая война неуклонно истощала казну, и даже у правящей династии Габсбургов заканчивались деньги. Эржебет же ни на секунду не столкнулась с нуждой в военное время, поскольку Надашди постоянно присылал османские сокровища. Собственно говоря, семейная пара настолько разбогатела, что в итоге дала Габсбургам денег взаймы, чтобы Венгрия могла продолжать войну. Должно быть, эти двое считали себя непобедимыми.

Брыкающаяся звезда

Хотя в те годы супруги виделись достаточно редко, им удавалось выкраивать время на общий, довольно своеобразный досуг: они пытали молоденьких служанок.

Понятно, что Надашди насилие было не чуждо. Нельзя стать Черным рыцарем Венгрии, не наколов на штык парочку врагов! Да и Эржебет была неплохо знакома с различными наказаниями, учитывая, что в ее ведении каждый день находились сотни крестьян. Супруги видели и даже поощряли жестокость друг в друге, в результате чего их отношения на расстоянии пропитались любовью к крови. Ну, знаете, когда вместо того, чтобы «с тоской глядеть на одну луну», можно «вместе резать людей».

Надашди научил супругу сворачивать лист промасленной бумаги, помещать его между пальцами ног ослушавшегося слуги, а затем поджигать бумагу. Эту веселую игру он прозвал «брыкающаяся звезда». Есть сведения, что он купил для Эржебет перчатку с когтями, с помощью которой та могла кромсать плоть слуг. А однажды якобы облил юную девушку медом и выставил на улицу, где бедняжке негде было укрыться от укусов насекомых. Словом, Черный рыцарь служил настоящим источником вдохновения для впечатлительной юной социопатки Эржебет.

Надашди, впрочем, был не единственным соратником графини в ее забавах. В 1601 году приближенной стала таинственная женщина по имени Анна Дарвулия. Местные жители называли ее «диким зверем в женском обличье», и ходили слухи, будто она ведьма. Как только она появилась в замке, Эржебет начала меняться. «Госпожа стала более жестокой», – говорили слуги. Если Надашди научил Эржебет пыткам, то Дарвулия научила убивать.

«Ни один мясник с ней не сравнится»

Время от времени в семье Надашди-Батори умирали служанки, но никто и бровью ни разу не повел. В глазах господствующих классов молодые крестьянки не несли особой ценности.

После подавления антифеодального восстания в 1514 году новый свод обычного права Венгерского королевства, получивший название «Трипартитум», сводил права крестьян и крепостных почти к нулю, но оберегал дворян, злоупотреблявших властью.

Закон не просто защищал Эржебет; она была выше закона. К этому моменту король Венгрии занял у семей Батори и Надашди так много денег, что графиня стала практически неприкосновенна. (На момент смерти Надашди король был должен ему почти восемнадцать тысяч гульденов – долг, выплатить который было практически невозможно.) Укрывшись в своем одиноком замке на холме, Эржебет могла делать все, что душе угодно.

При этом нельзя сказать, будто никто не замечал происходящего с ее слугами. Местные пасторы начали что-то подозревать, когда Эржебет зачастила с просьбами совершить похоронные обряды для служанок, умерших от «холеры» или «неизвестных и загадочных причин». В какой-то момент она попросила освятить огромный гроб, однако те отказались, когда до них дошел слух, что внутри находится аж три мертвых тела. Слухи про графиню превращались в настолько возмутительные, что один из пасторов осмелился отвести ее в сторонку после проповеди и прямо назвал убийцей. «Ваша светлость не должны так поступать, поскольку это оскорбляет Господа. И мы будем наказаны, если не выразим вашей светлости недовольства, – сообщил он. – В верности моих слов легко убедиться, нужно лишь эксгумировать тело [последней умершей девушки], и по отметинам на нем станет ясно, из-за чего произошла смерть».

Графиня прошипела, что у нее есть родственники, которые не потерпят скандальных обвинений, на что пастор ответил: «Если у вашей светлости есть родственники, то и у меня есть один. Это Господь Бог… Давайте выкопаем тела, и тогда станет ясно, что вы натворили». Эржебет вылетела из церкви, а Надашди в конце концов удалось усмирить пастора. Но он не мог прикрывать жену вечно.

Черный рыцарь умер от болезни в 1604 году, когда Эржебет стукнуло сорок четыре года. Слуги вновь заметили перемену: она становилась все более и более жестокой. Неуемно жестокой. Возможно, сказался стресс: теперь графиня управляла обширными владениями, не рассчитывая на доход от трофеев Долгой войны. Возможно, она испытывала ужас от старения: говорят, женщина была невероятно тщеславна. Или виной тому какое-то скрытое душевное расстройство, возникшее в результате пресловутой любви династии Батори к кровосмешению и внезапно проявившееся.

Как бы то ни было занятие, начинавшееся как хобби, в компании Надашди и Дарвулии быстро превратилось в настоящую одержимость. Эржебет начала фанатично пытать и убивать юных девушек. Она забирала их из городов вблизи ее многочисленных замков (достигших половозрелого возраста крестьянских дочерей с сильными, но, с точки зрения графини, одноразовыми телами), а закончив, бросала через стену замка на съедение волкам.

Как и прежде, Эржебет действовала не одна. Вместе с Анной Дарвулией она собрала чудовищный пыточный отряд. В него входили няня ее детей Илона Йо, старая подруга Илоны, известная как Дорка, прачка по имени Каталин, а также парнишка-уродец по прозвищу Фицко. Дарвулия, Дорка и Илона Йо были самыми жестокими в команде и очень гордились своей макабрической изобретательностью. Фицко помогал, но был ужасно юн. Каталин оказалась самой мягкосердечной. Она пыталась тайком проносить несчастным еду, а однажды ее саму избили за отказ участвовать в пытках.

Обычно все начиналось с ошибки служанки. Девушка могла пропустить стежок в шитье, и тогда графиня бросалась на нее со звериным рыком. Для начала Эржебет могла просто ударить или пнуть служанку, а затем включала воображение на полную катушку, придумывая наказание, которое удовлетворило бы ее жажду крови. Тех, кто ошибался в шитье, пытали иголками, а девушку, укравшую монету, этой же монетой клеймили. Графиня ловко манипулировала жертвами. Она втыкала девушкам в пальцы булавки и приговаривала: «Если шлюхе больно, пусть вытащит». Затем, когда девушки вытаскивали булавки, Эржебет отрезала им пальцы.

Часто перед избиением графиня раздевала девушек догола, а однажды, будучи сама прикована к постели, даже откусила кусок щеки служанки.

Если на этом пытки заканчивались, жертвы могли порадоваться своему везению. Однако Эржебет редко довольствовалась булавками и отрубленными пальцами. В каком бы замке ни останавливалась графиня, там была подготовлена специальная камера пыток, где можно развлечься, и происходившие зверства повергают в ужас. Участники пыточного отряда обжигали кожу жертв утюгами или били, «пока кожа на телах не лопнет». Однажды Эржебет засунула пальцы девушке в рот и разорвала ей лицо. Поговаривали о клещах, которыми раздирали плоть, а еще ходили слухи о насильственном каннибализме. «Какая вопиющая жестокость! Ни один мясник с ней не сравнится», – писал перепуганный пастор деревни Чахтице другу, узнав о происходящем глубоко в подземельях графини. У некоторых участников пыточного отряда была специализация. Так, Дорка любила резать пальцы ножницами. Дарвулии нравилось отвешивать по пятьсот ударов плетью. А Эржебет нравилось все.

«Куда бы она ни отправлялась, – признавалась Илона Йо, – она сразу же искала место, где [мы] могли бы мучить девчонок». Один горожанин от нескольких служанок слышал, что «госпожа не могла ни есть, ни пить, пока не увидит кровавой смерти хотя бы одной девственницы». Казалось, без окружающих ее смертей Эржебет чувствовала себя неполноценной.

Кровавые ванны

Давайте здесь прервемся на мгновение. Вам кажется, будто все эти истории неправдоподобно кровожадны? Красавица-графиня разрывает лица молоденьких служанок? Убивает девственниц? Скармливает им плоть других жертв? В какой-то момент каталог преступлений Эржебет Батори превращается в фарс. Благодаря ярким образам из протоколов суда легенда о графине Батори за столетия, прошедшие после ее смерти, раздулась до каких-то абсурдных масштабов. Многие из порожденных в процессе слухов представляли собой впечатляющий коктейль из секса, нарциссизма и крови.

Одна из самых живучих легенд гласит, что графиня принимала ванны из свежей крови своих жертв, чтобы навеки сохранить красоту. По легенде, служанка испортила какую-то часть туалета Эржебет, и графиня ударила девушку так сильно, что крестьянская кровь забрызгала ее благородное лицо. Умывшись, женщина заметила, что кожа стала выглядеть моложе, чем прежде: идеально гладкая и обладающая тем неуловимым, почти прозрачным сиянием, которого, как она думала, уже никогда не достичь. Так что она с маниакальной одержимостью начала принимать кровавые ванны – тайно, в четыре часа утра.

К несчастью для тех, кто одержим историями о вампирах, эта история почти наверняка выдуманная. Никто из слуг, дававших показания против графини, ничего не говорит на эту тему. И вообще они упоминают, что во время пыток проливалось столько крови, что ее можно было собрать с пола черпаком, – Эржебет, похоже, не очень-то заботила сохранность крови жертв, не говоря уже о принятии ванн. Оказалось, первое упоминание о ваннах появилось спустя более ста лет после смерти Батори, в книге 1729 года под названием «Трагическая история» (Tragica Historia). Ее написал ученый-иезуит после того, как обнаружил протоколы судебного процесса над Батори.

Тем не менее несложно понять, почему подобные слухи сохранились. Мало того что они создают потрясающе жуткий образ, так еще и опровергают неприятную идею: женщина убивает только потому, что она по натуре своей – убийца. Ведь это значит, в случае с Батори можно не терзаться вопросами о чистом зле. Тщеславие кажется куда более удобоваримым объяснением ее преступлений, поскольку в этом случае все кровопролитие попросту сводится к неправильно реализованному желанию нравиться мальчикам. Или девочкам. Поскольку Эржебет убивала только девушек, а среди женщин-серийных убийц это редкость, появились слухи, что она это делала вследствие подавленного влечения к ним.

Но пусть отсутствие ванн вас не расстраивает. Эржебет пролила огромное количество крови – так много, что ею были забрызганы стены. Кровь насквозь пропитывала ее одежду, иногда даже приходилось прерывать пытки и переодеваться. Хотя склонность к раздеванию служанок догола может намекать на какой-то фетиш, а ее отношения с Дарвулией и оккультными практиками, возможно, бывали как-то связаны с сохранением молодости, самая большая любовь графини довольно однозначна. Ей нравилось кромсать человеческие тела.

Гинекей

Теперь слухи о жестокости Эржебет ходили повсюду, но никто ничего не мог поделать, ведь она по-прежнему убивала крестьян, а те не могли предъявлять обвинения дворянам. Родители продавали ей дочерей за крупную сумму, и, если девочки умирали от «холеры», что ж, очень жаль. Разумеется, у Эржебет было столько жертв, что она уже не могла их как следует похоронить, поскольку неглубокие могилы во внутренних дворах иногда разрывали собаки. И все равно графиня была неуязвима.

А потом, как это происходило со многими серийными убийцами после нее, она потеряла бдительность и убила не тех людей.

К 1609 году ее бессердечная помощница Дарвулия скончалась от инсульта, а у Эржебет заканчивались деньги. Теперь она советовалась с приказчицей Эржи Майоровой, которая, по слухам, являлась «лесной ведьмой» – эта местная крестьянка была близко знакома с травничеством и оккультизмом.

Наверняка к этому времени Эржебет практически обезумела от одиночества. Надашди и Дарвулия умерли. Ее дети завели собственные семьи и покинули отчий дом. Наперсниками графини были прачки, лесные ведьмы и мальчишка, который едва понимал, что делает. Никто из них не мог понять, что значит быть Эржебет Батори. Могущественной, богатой, красивой, стареющей и жестокой. Единственной, кто отвечает за сохранение целостности своего темного мира. Были ли у Эржебет близкие друзья одного с ней социального положения? Вероятно, нет, учитывая, как сильно она полагалась на крестьянок, и панику, в которую впадала после большинства социальных взаимодействий, выплескивая затем тревожную энергию на служанок.

Даже в своем насилии она оказалась в ужасной изоляции: нельзя забить девушку до смерти в мрачной камере пыток, не оставшись при этом во тьме.

Так или иначе, к 1609 году Эржебет решила, что нужны деньги и, предположительно, источник более качественной и благородной крови. По версии сторонников легенд, крестьянская кровь уже не помогала оттянуть старение, так что лесная ведьма Майорова предположила, что кровь дворянских девиц может оказаться более действенной. На самом же деле потенциальные жертвы попросту закончились. Родители стали активно прятать дочерей, когда она приезжала в город в поисках «работниц». Возможно, графиня стала несколько опрометчивой. Немного мстительной. Была лишь одна проблема: с крестьянами легко все уладить, а вот дворяне обязательно заметят пропажу дочерей.

Так Эржебет пришла в голову блестящая идея притвориться, будто она открывает школу для девушек – гинекей[11]. Плата за мнимую учебу обеспечит ей столь необходимый оборотный капитал, а уж от дворянских дочерей она получит все, что нужно. Батори даже не продумала план до логического конца – десятки мертвых девочек, обезумевшие от беспокойства могущественные родители… Она просто собрала стайку молодых аристократок и прикончила их.

Когда родители начали интересоваться делами своих чад, всех поразила странная отговорка Эржебет. Она утверждала, будто в гинекее не осталось ни одной ученицы, поскольку одна из девочек так завидовала драгоценностям одноклассниц, что убила их всех, а затем, хм, покончила с собой.

Нужно ли говорить, что на этот раз убедить никого не удалось. В сущности, все вокруг наконец начали замечать свидетельства ее преступлений: девушки в синяках бегали с ее поручениями по городу, девушки с обожженными руками забирались в ее карету, девушки с изуродованными лицами уныло брели в свите графини. А одна умудрилась сбежать из замка в город, хотя из ее ступни все еще торчал нож.

И вот пролилась дворянская кровь, благородные семьи возопили. Этого было достаточно, чтобы король Матьяш выступил против Эржебет.

«Пошлите, о, пошлите нам, облака, девяносто кошек!»

В феврале 1610 года король приказал своему палатину[12] Дьёрдю Турзо начать расследование по делу графини Батори.

Осложнялось все тем, что Турзо являлся одним из лучших друзей Ференца Надашди. Собственно, двое мужчин были так близки, что на смертном одре Надашди попросил Турзо позаботиться об Эржебет. А теперь от него требовалось вытряхнуть из ее шкафа все скелеты. Но он был верным подданным короля и потому начал расследование. Палатин был полон решимости раскрыть правду, при этом обращаясь с Эржебет по возможности справедливо.

Сотни людей подтвердили слухи о кошмарных деяниях графини, заявляя, что число погибших девушек составляло от 175 до 200.

По их словам, они видели пятна крови на стенах, слышали крики и звуки побоев. Ни один из тех, кто говорил с Турзо, не был непосредственным свидетелем преступлений, хотя многие лицезрели большое количество захоронений вокруг замка и отметили, что некоторые части владений графини тщательно охранялись.

Турзо разрывался между убежденностью в виновности Эржебет и обещанием, данным ее покойному мужу. В конце концов он написал сыну и зятьям графини, прося у них совета. Мужчины тайно пришли к соглашению: Турзо может заниматься расследованием, если пообещает, что Эржебет Батори никогда не предстанет перед судом. Он может отправить ее в заключение и допросить слуг, но родственники хотят избежать представления с безумной графиней в суде. Показательно, что дети Эржебет не стали настаивать на ее невиновности. «Публичное наказание опозорит нас всех», – написал ее зять.

К декабрю Турзо был почти готов действовать, но, прежде чем арестовать такую влиятельную женщину, необходимо полностью убедиться в ее виновности. Поэтому палатин добился для себя и короля приглашения на ужин в замке Батори в канун Рождества. Графиня вела себя как любезная хозяйка, однако с трудом держала лицо, а под конец вечера подала загадочный серый пирог, который приготовила вместе со своей лесной ведьмой Майоровой. Он имел форму кренделя с облаткой для причастия в центре. Как только мужчины попробовали угощение, им стало плохо, и они, убежденные, что графиня пыталась их отравить, сразу же ушли.

В канун Нового 1610 года Эржебет, которую все больше мучила паранойя, встретилась неподалеку от Чахтицкого замка с Майоровой. Вместе они собирались понаблюдать за движением звезд и облаков, а еще произнести заклинание защиты. Это заклинание они попросили записать писца. Когда Майорова поняла, что условия подходящие, женщины начали читать нараспев:

– Помогите, о, помогите, облака! – пели они. – Помогите, облака, дайте здоровья, дайте здоровья Эржебет Батори! Пошлите, о, пошлите нам, облака, девяносто кошек!

Кошкам было велено уничтожить Турзо, короля и всех, кто будет досаждать графине. Однако они не знали, что в этот самый момент палатин прячется в тени замка, желая поймать ее с поличным.

Как только Эржебет вернулась, Турзо подкрался к господской усадьбе в сопровождении группы вооруженных стражей. Уже у входа они наткнулись на изуродованное женское тело, а за дверьми обнаружили еще двух умирающих девушек. Мужчины пошли на крики и оказались в одной из камер, застав пыточный отряд за работой.

Непонятно, увидел ли Турзо на месте преступления саму графиню или обнаружил только приспешников, в любом случае, доказательств ее вины собралось предостаточно. Эржебет притащили в основную часть замка и заставили присутствовать при дальнейших обысках, в результате которых обнаружились и другие девушки, «упрятанные этой проклятой женщиной в места, где те ждали свою незавидную участь». Пока стражи во главе с Турзо бродили по темным коридорам, Эржебет кричала, что невиновна, что все эти ужасы – дело рук ее слуг. На следующий день графиню в официальном порядке заточили в подземелье ее собственного замка – туда, где всего несколькими часами ранее лежали тела жертв.

Дикий зверь

В общей сложности показания против Кровавой графини дали 306 человек, включая членов ее пыточного отряда, которые теперь испытали пытки на себе. Их показания были более чем обличительными.

«Госпожа била и истязала девочек так, что с головы до ног была в крови», – утверждала Илона Йо.

«Их как овец загоняли на пытки, даже по десять раз за день», – рассказал Фицко.

Достоверно неизвестно, сколько девушек стали жертвами Эржебет Батори. Четверо ее сообщников утверждали, что число убитых составляло от 30 до 50. По понятным причинам они были осведомлены лучше других. В то же время прислуга из другого замка, принадлежавшего графине, сообщала, что убитых от 175 до 200. До короля дошли слухи, что погибло 300 девушек, а один юный свидетель заявил, будто графиня убила аж 650 и, более того, зафиксировала все имена в дневнике.

Илону Йо, Дорку и Фицко приговорили к смертной казни. Поскольку Илона Йо и Дорка несли непосредственную ответственность за множество «серьезных и регулярных злодеяний, совершенных против добрых христианок», сперва им вырвали раскаленными щипцами пальцы, после чего казнили и бросили тела в огромный костер. Из-за юного возраста Фицко получил более милосердный приговор: его просто обезглавили и сожгли. Каталин, которая из всего пыточного отряда меньше всего хотела участвовать в зверствах, бросили в тюрьму.

Как и было обещано, Эржебет не предстала перед судом и была приговорена к пожизненному заключению в собственном залитом кровью замке. Когда ее навестили несколько пасторов, графиня была разгневана и каяться не желала. Те попросили женщину подумать, сколько страданий она причинила другим, однако Эржебет лишь прорычала, что скоро за ней придут могущественные родственники и вызволят ее. Она утверждала, что виновными были Илона Йо, Дорка, Фицко и Каталин, а когда пасторы спросили ее, почему она не приказала слугам просто прекратить пытки, Эржебет ответила, что сама их боялась. В другой раз она прошипела, что ни в чем не признается, даже если ее будут пытать огнем.

Больше всего Батори возненавидела Турзо. Она отчаянно пыталась убедить родных в собственной невиновности и каждый раз бросалась на палатина с гневными упреками. В какой-то момент он вышел из себя и закричал: «Эржебет, ты ведешь себя как дикий зверь! Ты на исходе жизни. Ты не достойна дышать свежим воздухом и видеть свет нашего Господа. Ты исчезнешь из этого мира и больше никогда в него не вернешься. Может, пока вокруг тебя сгущаются тени, ты найдешь время раскаяться в своем зверстве».

Но была ли Эржебет таким зверем?

За прошедшие столетия некоторые ученые и биографы настаивали на ее невиновности и/или на том, что суд над сообщниками был постановочным и никак не мог оправдать ее тайное заточение. По их словам, все это было подстроено Турзо и королем, которые хотели устранить политического соперника, лишить власти могущественную вдову и забрать все лакомые кусочки земли, принадлежавшие Батори и Надашди.

Защитники говорят, что отсутствие суда над графиней несправедливо и признания ее сообщников, полученные при помощи пыток, нельзя считать достоверными.

Однако многие заявления о невиновности Эржебет не учитывают определенные культурные и исторические факторы. Взять, к примеру, договоренность между Турзо и детьми Батори избежать суда или тот факт, что пытки являлись обычной частью подобных судебных процессов и в данном случае не представляются ни странными, ни подозрительными. (Тогда были жестокие времена, о чем явно свидетельствует официальный приговор, вынесенный Илоне Йо и Дорке, согласно которому им оторвали пальцы.) Заявление, будто король хотел завладеть богатством Эржебет и аннулировать долг перед семьей Надашди-Батори, тоже не выдерживает критики, поскольку после смерти Ференца его шестилетний сын становился номинальным владельцем всех поместий, а по исполнении четырнадцати лет – фактическим. К моменту ареста Эржебет ей уже не принадлежали все эти обширные владения, и, чтобы забрать их с мужем состояние и аннулировать долг, королю пришлось бы пересажать всю семью. Кроме того, по правилам «Трипартитума» Турзо не имел права на вознаграждение за уголовное преследование Эржебет, так что не мог руководствоваться исключительно желанием разбогатеть.

С версией о невиновности Эржебет есть и другая загвоздка. Турзо начал расследование против графини в тот момент, когда не существовало веских доказательств ее преступлений, и опирался исключительно на слухи. Саму графиню даже не уведомили о проведении расследования. Однако при «Трипартитуме» это было абсолютно законно. Турзо просто проводил так называемое общее дознание, задача которого – определить, было ли совершено преступление. Это стандартный способ собрать улики против дворян, прежде чем их уведомят о том, что их ждет суд. Или, как в случае с Эржебет, заточение в собственной темнице.

Все это не означает, что Эржебет была в точности той чудовищной и кровожадной людоедкой, какой ее считал суд. В большой степени показания против нее основывались на слухах, а признания, полученные под пытками, всегда вызывают вопросы. Совершенно ясно: в этом деле было множество выдумок. Взять историю о том, что число жертв графини составило 650 человек. Существует множество теорий, почему король хотел ее подставить: она была протестанткой, а он католиком; она была влиятельной женщиной, а ему это не нравилось. Перечислить все варианты вряд ли получится. Возможно, когда-нибудь обнаружится список жертв, выведенный ее тонким неразборчивым почерком. А до тех пор мы ничего не сможем сказать наверняка.

После заточения Эржебет в темницу все документы о судебном процессе засекретили. Графиню посадили под домашний арест в ее собственном замке. Парламент постановил, что ее имя нельзя произносить публично. И на протяжении следующего столетия в городах вокруг Чахтицкого замка воцарилось молчание.

Убийцы

Несмотря на все попытки суда сделать вид, будто Эржебет Батори никогда не существовало, ее история продолжала жить, особенно после обнаружения судебных протоколов в 1720-е годы. Сегодня Кровавая графиня – чрезвычайно популярная фигура во вселенной ужаса, крови и сексуальных вампирш. Она появляется в самых различных видах искусства, от сингла группы Venom (где многократно повторяется вопль: «Графи-и-и-иня БАТО-О-ОРИ!»[13]) до всевозможных стихов, романов и фильмов. Историк Рэймонд Макнелли утверждал, что именно история Эржебет Батори вдохновила Брэма Стокера на написание романа «Дракула». Вбейте в поисковую строку Google картинок: «Эржебет Батори», и увидите, насколько сексуализирован ее образ. Там будет все, от манги с изображениями окровавленных зажимов для сосков до фан-арта с обнаженной Эржебет, соблазнительно лежащей в ванне, которая наполнена… ну, вы сами знаете чем.

Из всех 306 свидетельских показаний, собранных Турзо, лишь в одном или двух упоминается секс. Судебный процесс был посвящен не сексуальным отклонениям, а расследованию слухов о пытках и смертях. Однако за прошедшие столетия появилось множество историй с сексуальным подтекстом, взять, к примеру, легенды о крестьянском любовнике и беременности от него или слухи о том, что, пока Надашди сражался с османами, она спала с кем попало. Одна популярная история рассказывает о тете графини, которую звали Клара и которая прослыла бисексуалкой и садисткой. Согласно легенде, Эржебет любила посещать замок Клары во время долгого отсутствия мужа. И та учила племянницу колдовству, пыткам и сексуальным практикам с женщиной. Также распространена гипотеза, будто Эржебет и Анна Дарвулия являлись любовницами.

Разумеется, у истории есть болезненная притягательность.

Кто останется равнодушным к графине-вампирше с длинными черными волосами и склонностью кромсать юные нагие тела?

Из нее выходит соблазнительная антагонистка, которой идеально подходит змеиное слово murderess. Но все эти истории о любовных похождениях и садистских наклонностях – лишь попытки сделать ее чудовищную сущность более привлекательной. Они отвлекают от главного, как бы умаляя серьезность преступлений. «Она избивала девушек… потому что для нее это был фетиш!» Или: «Да, она была психопаткой… а еще извращенкой!»

Возможно, истина гораздо более жуткая и совсем не привлекательная. Возможно, Эржебет просто была бессердечной убийцей. Рисунок, на котором графиня изображена с забрызганным кровью декольте, не страшен. Зато устрашает портрет Эржебет, выполненный в 1585 году. Страшно смотреть в потустороннюю пустоту больших глаз на четырехсотлетней картине.

Графиня Эржебет Батори умерла 22 августа 1614 года после того, как пожаловалась на то, что у нее мерзнут руки. Перед смертью она легла в постель и спела красивую песню. Ее похоронили на церковном кладбище, однако после протестов местных жителей тело перенесли в семейный склеп Батори. Его вскрыли в 1995 году, но внутри не обнаружилось ни следа Эржебет.

Бабуля-хохотуля

Нэнни Досс

Нэнни Досс была экспертом самопиара. В середине 1950-х годов она покорила телезрителей, флиртуя на камеру, отпуская мрачные шуточки и выдавая свои преступления за случайные преграды на пути к Тому Единственному. Ведь она просто глупенькая, влюбленная бабуля, которая нарочно даже мухи не обидит, что уж говорить про хладнокровное убийство четырех мужей. Все во имя любви. А любовь может оправдать что угодно. Ведь так?

Нэнни обладала множеством похвальных, благородных, да и что говорить, присущих только самой искусной домохозяйке навыков. Помимо прочего, она пекла потрясные торты. Она могла сотворить такой, что одинокий фермер тут же захотел бы на ней жениться. Однажды бабуля отправила ароматное домашнее лакомство из Талсы, штат Оклахома, аж до Голдсборо, Северная Каролина, рассчитывая тем самым проложить дорогу к сердцу 60-летнего молочного фермера по имени Джон Кил. Мужчина был сражен наповал ее остроумными письмами и явным кулинарным талантом и надеялся, что Нэнни в скором времени поедет к нему, чтобы выйти замуж. Нэнни тогда не могла покинуть Талсу, якобы ухаживая за больной престарелой тетушкой, но Кил был твердо уверен: совсем скоро они будут вместе.

Однако не успел Кил купить обручальное кольцо, как до него дошла чудовищная новость: возлюбленную арестовали. Не было никакой престарелой тети. Никогда не было. А «ухаживала» она за своим мужем, теперь мертвым.

«Ну, разумеется, я ужасно, ужасно рад, что она сюда так и не приехала», – позднее признавался Кил.

Искривленное мышление

Покорившая Кила Нэнни родилась в 1906 году и получила имя Нэнси Хейзел. У ее семьи была ферма в округе Калхун, штат Алабама, а родители были очень строгими. Девочке приходилось с раннего возраста работать в поле и категорически запрещалось общаться с мальчиками. Сегодня ходят слухи, что отец жестоко с ней обращался и Нэнни в отместку вела крайне беспорядочную половую жизнь. Мы не знаем этого наверняка, но известно: отец был с ней строг и ей нравились мальчики. Очень нравились. По сути, вся жизнь Нэнни – это бунт против сурового воспитания, в котором не было места парням.

Однако еще задолго до того, как Нэнни заинтересовалась мальчиками, она получила серьезную травму. Семилетняя девочка ехала в поезде, когда состав вдруг резко затормозил. Она влетела в металлическую перекладину на спинке сиденья перед собой и сильно раскроила голову. Последствия травмы остались с ней до конца жизни: кошмарные головные боли и ощущение, будто у нее «искривилось мышление».

Семья Хейзелов жила бедно, и, когда Нэнни стукнуло пятнадцать, эта очаровашка со щербинкой и розовыми щечками бросила школу, чтобы все время посвятить работе на ферме. В том же году она вышла замуж. Ее ситуация была далека от истории Ромео и Джульетты. Жениха, Чарли Брэггса, выбрал строгий отец. Но сам Брэггс сперва был в восторге от невесты. Нэнни представилась ему «набожной женщиной», а он счел ее «симпатичной девушкой с хорошей фигурой и отличным чувством юмора».

Вот только Нэнни было трудно сидеть на месте. «Она была очень вспыльчивой, – рассказывал Брэггс. – У нее вся семья такая. Она могла разозлиться как по поводу, так и без. Дулась, а потом уходила на несколько дней или недель, нередко с другими мужчинами». Так Брэггс понял: «христианка из нее такая, будто она ни разу даже слышала библейских проповедей».

У пары родилось пятеро детей, но трое умерли в юном возрасте, и у Брэггса на этот счет были совершенно чудовищные предположения. Он заметил, что у двоих младенцев прямо перед смертью проявились симптомы серьезных проблем с желудком, они «очень быстро почернели». От этих подозрений остался неприятный осадок. Но что он мог сделать? Материнство, стезя женщин, было для него совершенной загадкой.

Во время их брака случилось еще кое-что: отец Нэнни бросил жену. Девушка презирала его за это и не позволяла видеться с внуками. Возможно, она полагала, что отец не справился с ролью мужа. Однако после расставания родителей Нэнни стала еще больше обожать мать. «Ради матери я бы на коленях поползла куда угодно», – говорила она многими годами позже. Эта любовь в итоге вызовет серьезные сомнения, однако Нэнни в этом отношении всегда была категорична: она любила мать и никогда бы не причинила вреда человеку, к которому питает столь светлые чувства.

Саму Нэнни материнство не устраивало, равно как и замужество. Во всяком случае, далекий от совершенства брак с Брэггсом. Спустя восемь лет постоянных ссор и подозрений ему надоело гоняться за супругой по Алабаме, и мужчина подал на развод. Он чувствовал, что Нэнни либо не в состоянии, либо просто не хочет заботиться о двух оставшихся в живых дочерях, и потому взял на себя заботу о старшей, а вторую отправил жить к деду – отцу Нэнни.

Много лет спустя Нэнни рассказала репортеру, что, несмотря на ее действия, она не испытывала ненависти к мужчинам, ведь среди них попадаются и хорошие.

Ей определенно нравилось общество мужчин. Она всегда проявляла к ним интерес: писала им письма, флиртовала, выходила за них замуж. И те, кого встречала на своем пути, были хорошими. По крайней мере со слов друзей, соседей и родственников.

Нэнни же рассказывала свою историю: в ее версии событий она всегда была невинной принцессой, которая вновь и вновь испытывала разочарование от длинной череды не удовлетворявших ее требованиям ухажеров.

Одинокие сердца

В ночь на пятницу, 26 ноября 1954 года, полицейские Талсы, штат Оклахома, с удивлением обнаружили в участке пухленькую, жизнерадостную женщину – типичную бабушку, – которую арестовали по подозрению в убийстве пятого мужа. Эта женщина, Нэнни Досс, оказалась юморной кокеткой, и полицию совершенно озадачил ее веселый нрав. «Она много болтает, – говорил детектив Гарри Стеге, – но не по делу». Нэнни со смехом отмахивалась от вопросов о мышьяке, результатах вскрытий и своих неудачных браках. Она выкурила сигарету. Глаза у нее сверкали.

Лишь спустя двадцать четыре часа допросов Нэнни призналась, что, ладно, да, она отправила мужа Сэма Досса, подсыпав ему в кофе крысиный яд. Около полуночи она подписала официальное признание в убийстве.

Тем временем в полицейский участок поступали сообщения о других мертвых мужьях, мертвом внуке и прочие подозрения, которые люди давно вынашивали в отношении «улыбчивой и болтливой вдовы». Допросы продолжались все выходные, и после Нэнси со смешком объявила полицейским, что наконец-то готова облегчить совесть. Она заявила, что Сэм Досс был не единственной жертвой. У нее было пять мужей, и четверых она убила.

После развода с Чарли Брэггсом Нэнни вышла замуж за мужчину постарше. Он был из Джексонвиля, штат Алабама, и его звали Фрэнк Харрельсон. У него остались дети от предыдущего брака. По словам Нэнни, Харрельсон был мерзким, жестоким пьяницей. Пятнадцать лет она терпела его загулы по выходным, пока однажды он не пришел домой пьяный в стельку и не прорычал: «Если ты сейчас не ляжешь со мной в постель, на следующей неделе меня здесь не будет».

«Я решила его проучить, – сказала Нэнни. – И проучила». У Харрельсона была привычка пить дешевый паленый виски из старой банки из-под солений, которую он прятал в ящике с мукой. Нэнни нашла банку и добавила щедрую порцию жидкого мышьяка. Когда Харрельсон в очередной раз решил тайком отведать пойла, он умер.

Следующим супругом стал Харли Лэннинг из Лексингтона, Северная Каролина. Он тоже пил и вдобавок ко всему был заядлым любителем заигрывать с девушками. Нэнни не могла вынести популярности, которой Лэннинг пользовался среди дам, и совсем слетела с катушек, когда муж устроил безумную вечеринку, пока супруги не было в городе. По ее словам, сборище было настолько диким, что приехала полиция и вытаскивала тусовщиков прямо «из постели». В 1952 году ослепленная яростью Нэнни подсыпала мужу в еду яд. Он не дожил до следующих выходных.

Оставив за спиной трех мужей, Нэнни решила сменить тактику. Поиски Того Единственного пока что заканчивались провалом, поскольку она каждый раз натыкалась на ловеласов, пьяниц или мужчин вроде Брэггса, которые не готовы принять тот факт, что девушке иногда нужно сбежать из дома на пару недель. Она взяла дело в свои руки и оформила подписку на поиск мужа «по почте». За пять долларов она стала полноправным членом «клуба одиноких сердец» под названием «Бриллиантовый круг», обосновавшегося неподалеку от Сент-Луиса. Каждый месяц в течение года чудесные кураторы «Бриллиантового круга» должны были высылать ей список «одиноких мужчин», и Нэнни могла связаться с любым.

Так завязалась переписка с Ричардом Мортоном, мужчиной из Канзаса, который был красив особой, мрачной красотой. Их отношения развивались стремительно. 21 января 1953 года оператор «Бриллиантового круга» получил письмо от Мортона, которое гласило: «Будьте добры, вычеркните из списка наши имена (Р. Л. Мортон старший, Эмпория, штат Канзас, и миссис Нэнни Лэннинг, Джексонвиль, штат Алабама), поскольку мы встретились и очень счастливы в браке. Это милая, чудесная женщина. Если бы не вы, наша встреча бы не состоялась».

Но прошло совсем немного времени, и идиллии пришел конец. По ночам Мортон работал в бильярдной, а днем надевал лучший костюм и отправлялся по каким-то загадочным делам. Нэнни эта ситуация беспокоила. С чего бы ему ходить в город при всем параде, когда дома ждет «милая и чудесная» жена? Более того, однажды она уехала в Северную Каролину и каким-то образом услышала, что во время ее отсутствия Мортон купил набор колец. Она предположила, что они могли означать только одно: у него есть другая женщина.

«Я совсем потеряла голову и взорвалась, когда узнала, что он крутит шашни с кем-то еще», – рассказывала она. Нэнни решила: раз уж Мортон может совершать покупки втайне от нее, и она ничем не хуже. Так что из Северной Каролины она вернулась с флаконом яда. Позднее полиция предположила, что Мортон купил кольца в подарок самой Нэнни, а потом заложил их, чтобы поехать за ней в Северную Каролину: возможно, он понимал, что она злится. Если все было именно так, со стороны Мортона это был тот самый грандиозный романтический жест, о котором она всегда мечтала. Просто Нэнни была не в курсе и подмешала яд в кофе, уверенная в измене супруга.

Если четыре первых брака Нэнни были омрачены пороками – алкоголем, насилием и похотью, – последний оказался столь прозаичным, что женщина могла попросту сойти с ума со скуки.

Сэм Досс был довольно жалок: скупой дорожный рабочий и по совместительству священник баптистской церкви доброй воли, он жил в Талсе, штат Оклахома. Он не разрешал ей купить телевизор, хотя она очень хотела. И не разрешал танцевать.

«Он действовал мне на нервы», – сказала Нэнни, когда ее попросили объяснить, почему она дважды пыталась убить Досса. Сперва заготовила огромную кастрюлю вяленого чернослива и залила его ядом. (В 1950-х годах вяленый чернослив пользовался бешеной популярностью. Президент Эйзенхауэр утверждал, что его любимое лакомство – это десерт из взбитых яичных белков, мякоти чернослива и желатина, получивший название «Чернослив в сливках».) Оказалось, единственное, в чем Досс не скупился, был его отменный аппетит. «Он ужасно любил чернослив, – рассказывала Нэнни. – Я сделала целую коробку, и он съел все подчистую».

Отведав угощение жены, Досс угодил в больницу на двадцать три дня, однако не умер, так что уже на следующий день после выписки Нэнни приготовила свой фирменный напиток: горячий кофе с ложечкой крысиного яда. Он сработал как надо.

К счастью для остальных американских холостяков, чернослив и кофе оказались ее последними ядовитыми шедеврами кулинарии. Лечащий врач семьи отказался подписывать свидетельство о смерти Досса без проведения вскрытия для установления причины смерти. Как ни странно, Нэнни идея понравилась, и она согласилась, что нужно обязательно выяснить, из-за чего умер супруг, ведь «это могло привести к смерти еще кого-нибудь». Органы мужа отправили в лабораторию в Оклахома-Сити, где патологоанатом обнаружил компрометирующие улики: мышьяка в организме Досса хватило бы, чтобы убить восемнадцать баптистских священников.

На снимке, сделанном после окончания долгого допроса, Нэнни Досс выходит из здания суда в сопровождении начальника отдела по расследованию убийств. Она широко улыбается и, судя по всему, чувствует себя как рыба в воде.

Околдовала и отравила

Хотя кокетливое поведение Нэнни отчасти подтверждало ее историю (об участнице клуба одиноких сердец, которой не везло в любви), полиция не была уверена, что женщина рассказала всю правду. С ее именем было связано слишком много других загадочных смертей, в том числе гибель матери, отца, двух сестер, двух детей и внука одного из мужей. Правда, когда от Нэнни попытались добиться признания в убийстве родственников, поведение женщины резко изменилось. «Можете все могилы в стране перекопать, – отрезала она, – но на меня больше ничего не найдете».

Хотя Нэнни и делала вид, будто ее ужасно оскорбляли подобные инсинуации, улики говорили против нее. Перед смертью сестер и любимой мамы она была рядом. А уже на следующий день после похорон матери выскочила замуж за Ричарда Мортона, что не очень-то соответствует образу дочери, переживающей утрату. А брат Фрэнка Харрельсона (мужа номер два) позвонил в полицию и рассказал леденящую душу историю десятилетней давности: они с Харрельсоном проходили мимо кладбища, и Харрельсон указал на могилку внука. Он пробормотал, что мальчик был отравлен, а потом просто сказал: «Я стану следующим».

Все это никак не соответствовало образу, который тщательно поддерживала Нэнни: беззаботная и добродушная бабуля, заигрывающая с полицией, улыбающаяся журналистам и отпускающая шуточки по поводу всей этой глупой ситуации.

Да, может, она и убила пару мужей, однако все это подавалось с толикой юмора в духе фильма «Мышьяк и старые кружева»[14] (который, кстати, вышел, когда Нэнни было тридцать восемь лет).

Мужья были изменщиками, лжецами, абьюзерами и ханжами. В свете этого факта совершенные ею убийства были вполне, скажем, оправданными. Как раз такой шаг, которого можно ожидать от разумной домохозяйки.

Вот только знакомые категорически отрицали, что Мортон или Лэннинг когда-либо ей изменяли. По правде говоря, сальную историю об устроенной Лэннингом оргии опроверг не кто иной, как Чарли Брэггс, первый муж Нэнни. По странному стечению обстоятельств одна из оставшихся в живых дочерей Нэнни и Брэггса вышла замуж за племянника Лэннинга. А вечеринка, прерванная полицией, оказалась невинными семейными посиделками. «На самом деле полиции стало известно, что в доме, который стоит особняком за городом, оказались какие-то незнакомцы. Полицейские отправились посмотреть, кто это, – рассказал Чарли Брэггс. – Нэнни после написала нам кошмарное письмо, но на свете не было более спокойного и невозмутимого человека, чем Харли Лэннинг».

Брат Сэма Досса тоже начал выискивать нестыковки в истории Нэнни. Он с самого начала относился к ней с подозрением: «Ни одна женщина не уедет за полторы тысячи километров от дома, чтобы выйти замуж за простого работягу лишь потому, что ей захотелось». Он наблюдал, как Нэнни мучила пуританина Сэма Досса своим открытым курением и скандальными нарядами. А еще он был не согласен с популярным мнением, будто Нэнни – «простая, чистосердечная, открытая и веселая женщина». Он знал совсем другую Нэнни. «Она была умна, – говорил он. – И проницательна, очень проницательна. А еще я припоминаю, как она могла сказать одно, а в другой раз – прямо противоположное».

Несмотря на недоброжелателей, Нэнни наслаждалась новообретенной популярностью. Она играла на публику, пресса вознаградила ее за это броскими заголовками: «Тихая и милая бабуля рассказала об отравлении четверых из пяти супругов», «Бабушка из Талсы околдовала и отравила своих мужей», «Убийца Нэнни Досс нравилась мужчинам».

Перед началом интервью на телевидении оператор предложил ей снять очки и улыбнуться, сострив: «Если будете хорошо выглядеть, найдете еще одного мужа». Нэнни ответила: «Убийственная правда!» – и расхохоталась от собственного каламбура. Она стала главной звездой Оклахомы за 1954 год и хорошо это понимала.

Разумеется, Нэнни была не первой и не последней серийной убийцей, получившей широкую известность, и даже активно ею пользовалась. Однако популярность наступила в довольно интересное для Америки время. Вспомните, какие клише навеки связаны с 1950-ми годами: домохозяйки целыми днями орудовали пылесосами с мартини в руках и экзистенциальным ужасом в глазах, а в каждом доме обязательно был телевизор. Популярность Нэнни идеально вписалась в этот социальный ландшафт. Нэнни была извращенной пародией на домохозяйку. Женщина, которая, казалось бы, одержима браком и, если можно так выразиться, кулинарией. С другой стороны, она использовала женское обаяние, ловя в сети и убивая мужчин вместо того, чтобы удерживать их при себе. Она носила очки с оправой «кошачий глаз» и красила губы. Волосы всегда были завиты, а на фотографиях шею неизменно украшала двойная нить жемчуга. Она появлялась на телевидении, давала интервью и флиртовала с операторами, тем самым создавая между публикой и убийцей тесную связь. Связь, которая была бы немыслима в случае с предыдущими женщинами-убийцами. Связь, которая позволяла репутации распространяться все дальше и дальше.

Возможно, та версия женственности, которую Нэнни представила миру, казалась ее сверстницам более привлекательной в своей мрачности (и уж точно куда более доступной), чем те вариации, которые они видели вокруг. В конце концов, когда остальные домохозяйки Америки переключали канал, где освещалось дело Нэнни, перед их глазами оказывались богини вроде Мэрилин Монро. Эти женщины блистали в своих обтягивающих белых платьях и выходили замуж за звезд бейсбола. Они были настолько совершенны, что с ними невозможно было себя ассоциировать.

«Дорогой, как мы по тебе скучаем»

Назначенные судом адвокаты отказались защищать Нэнни. Они настаивали, что та психически нездорова, и поэтому заявили о ее невиновности априори. Сама же Нэнни продолжала флиртовать со всеми, кто обладал хоть какой-нибудь властью. По пути в здание суда она сообщила прокурору, что в тюремной камере ей холодно. Чтобы это доказать, она положила ему на затылок замерзшую ладонь. Когда полиция разбудила ее во время вечернего сна, чтобы продолжить допрос, она рассмеялась: «Не знаю, ребята, зачем вы меня разбудили в такой час для разговора. Мы и так уже неделю беседуем». В конечном счете адвокаты были вынуждены попросить Нэнни прекратить болтовню с полицией. Они опасались, что женщина проболтается про всех своих мертвых родственников.

Тела выкапывали по всей стране. Мышьяк обнаружили у каждого мертвого мужа Нэнни, и против нее выдвинули соответствующие обвинения в убийстве.

Эти находки не стали неожиданностью, поскольку Нэнни уже призналась в этих конкретных убийствах, однако было и шокирующее открытие. Несмотря на все заверения в обратном, вскрытие обнаружило мышьяк и в теле ее матери.

Почему Нэнни так не хотела признаваться в этом? Она испытывала чуть ли не эйфорию от убийства разочаровавших ее мужей. Будто считала, что имела право лишить их жизни. Учитывая, с каким энтузиазмом она согласилась на вскрытие Сэма Досса, создается впечатление, словно женщина хотела, чтобы об убийствах стало известно. И все же утверждала, что не могла причинить вред матери. История строилась на идее, что она убивала только тех, кто заслуживал смерти, а убийства ни в чем не повинных родственников в этот нарратив не вписывались. «Ради мамы я была готова упасть на колени и поползти куда угодно», – настаивала она, и газеты слово в слово печатали ее заявление.

Хотя Нэнни создала образ безобидной, страдающей от любви женщины (образ, основанный как на сексистских, так и на возрастных предубеждениях в отношении того, кого можно считать опасным), у нее была пугающая темная сторона. Может показаться, что это очевидно, ведь она убила… сколько? Одиннадцать человек, включая ребенка? Но, как ни странно (или, наоборот, предсказуемо), Нэнни не вызывала ужаса. Для американской публики она всегда была добродушной бабулей, «изюминкой».

Многие серийные убийцы (тут на ум приходит Тед Банди) производят фурор не только из-за преступлений, но и из-за способности производить впечатление нормальных, миролюбивых и даже очаровательных людей. (Вот слова самого Банди: «Я был нормальным человеком. У меня были хорошие друзья. Я вел нормальную жизнь, за исключением одного маленького, но очень мощного и разрушительного сегмента, который держал в тайне и никому не показывал».) Когда они не заняты совершением чудовищных преступлений, они ходят среди нас и кажутся обычными, ни в чем не повинными людьми, а в случае с Нэнни – милыми пухлыми бабулями.

Разве не это самое жуткое в серийных убийцах: факт, что Банди вполне мог оказаться вашим ближайшим соседом, а Нэнни – позвать на чашечку кофе?

Сегодня Тед Банди, который помимо всего прочего был насильником и некрофилом, кажется объективно «страшнее», чем хохотушка Нэнни, пичкавшая чернослив ядом. Однако серийные убийцы пугают нас не потому, что они мужчины. Они пугают, потому что разрушают сложившийся порядок. Или даже демонстрируют: все то, что казалось нам нормальным (типичный американский мальчуган, бабуля-хохотуля, домохозяйка с пылесосом), на самом деле было жестокой ложью. В 1950-е годы Нэнни Досс куда больше походила на среднестатистическую домохозяйку, чем та же Мэрилин Монро. Она олицетворяла собой порядок вещей: материнство, замужество, мытье пола на кухне. И все же она несла смерть.

К 5 декабря прессе стало известно, что у «кроткой бабули» еще одно жуткое хобби: она любила сочинять надгробные эпитафии. На могиле внука по браку было написано: «Дорогой, как мы по тебе скучаем». А надгробие Лэннинга просто гласило: «Мы еще встретимся».

«Самая умная преступница из тех, кого мне доводилось допрашивать»

На предварительном слушании по делу Нэнни, состоявшемся 15 декабря, судья решил отправить ее в государственную психиатрическую лечебницу, где врачи могли бы определить ее дееспособность. «Мышьячка Нэнни» не расстроилась, узнав, что предстоит провести в больнице девяносто дней. Напротив, испытала облегчение. Для него это было сродни роскоши.

«Теперь, может быть, я смогу немного отдохнуть, и не придется отвечать на столько глупых вопросов», – рассмеялась она. Женщина возлагала большие надежды на психиатрический отпуск и даже сказала тюремной надзирательнице: «Возможно, врачи в больнице научат меня трезво мыслить».

Верная себе, Нэнни наслаждалась пребыванием в лечебнице, где отпраздновала 50-летие. Она привлекала много внимания из-за популярности и перед каждым приходом психиатров неизменно прихорашивалась. Один из врачей восторженно рассказывал журналистам о ее поведении, отмечая, что Нэнни все еще страдает от головных болей (последствия пережитой в детстве травмы), а в остальном здоровье идеальное. Да и она сама практически идеальна. «Если бы у вас были маленькие дети, – отметил он, – вы бы с радостью взяли ее няней».

Однако начальство с ним не соглашалось. 14 марта группа судмедэкспертов объявила Нэнни «психически неполноценной женщиной с выраженными нарушениями способности рассуждать и искажением силы воли» и дала рекомендацию отправить ее обратно в лечебницу. Однако обвинение продолжало настаивать на своем, требуя, чтобы над ней состоялся суд, так что Нэнни снова отправили в тюрьму, а адвокаты подали заявление о ее невиновности по причине невменяемости. Экспертизу о вменяемости назначили на апрель, и все плевались, поскольку обе стороны пригласили своих экспертов. «Это слушание превращается в битву психиатров», – саркастически заметили журналисты небольшой газеты из Южной Каролины.

Нэнни не нравились условия тюрьмы и присущие ей ограничения. Хотелось вернуться в райский уголок психиатрической лечебницы, где всем было знакомо ее имя.

«Ты не видишь людей [в тюрьме], а я люблю их», – жаловалась она. Возможно, Нэнни имела в виду, что в тюрьме люди не видели ее. Тем не менее даже из-за решетки удалось очаровать парочку мужчин. Один «пожилой ухажер» зашел так далеко, что отправил ей по почте предложение руки и сердца, но Нэнни порвала письмо. «У меня было достаточно мужей», – заявила она журналистам, которые, как и прежде, жадно ловили каждую ее остроту.

Экспертиза о вменяемости превратилась в хаос из-за всех этих «он сказал» и «она сказала», а заключение скакало от вменяемости к невменяемости туда и обратно, подобно волану для бадминтона. «Миссис Досс является умственно неполноценной и в юридическом смысле должна считаться невменяемой. К тому же она давно не в своем уме», – громогласно заявлял врач со стороны защиты. Прокурор шипел, что у него в распоряжении пятеро психиатров, готовых объявить ее вменяемой, а затем процитировал заключение одного из врачей: «Это проницательная, умная, изобретательная, эгоистичная и самолюбивая женщина, чья жестокость проявляется в моменты разочарования, выплескиваясь на мужчин, в особенности на мужей». Главный врач психиатрической лечебницы отметил, что Нэнни могла «долго хихикать по пустякам», а затем впадать в долгую депрессию. Если это не показатель невменяемости, что же это? Эксперты со стороны обвинения лишь фыркали. По словам одного из них, Нэнни была социопатом, а также «проницательной и расчетливой женщиной, которая симулировала безумие, чтобы спастись от электрического стула… Это самая умная преступница из тех, кого мне доводилось допрашивать». Над последним заявлением Нэнни громко расхохоталась.

Через три дня присяжным понадобилось всего пятнадцать минут, чтобы заключить, что Нэнни Досс полностью вменяема. Сама убийца с этим радостно согласилась. «Я такая же нормальная, как и все, – усмехнулась она. – Мне кажется, я лучше остальных должна понимать, сумасшедшая я или нет. Никогда за всю жизнь я не была в столь здравом уме». Во время оглашения приговора она жевала жвачку и широко улыбалась фотографу, снимавшему ее крупным планом.

Официальный суд назначили на начало июня, поэтому все были потрясены, когда 17 мая она внезапно признала себя виновной.

Женщина надеялась на более мягкий приговор и думала, что неожиданное признание вины может ей немного помочь. Еще возможно, она не до конца понимала последствия такого признания. Она хотела, чтобы ее отправили обратно в лечебницу, где Нэнни чувствовала себя свободной и популярной, и, возможно, не понимала, что для этого уже поздно. Ее официально признали вменяемой, и, признав вину, она официально стала убийцей.

Приговор вынесли 2 июня. Обвинение призвало судью рассмотреть возможность смертной казни. Нэнни сидела между адвокатами, снова жевала жвачку и «была в симпатичном вечернем платье синего цвета». Слушание оказалось коротким, а вот приговор – очень долгим. Пожизненное заключение. Это мог бы быть электрический стул, но судье претила мысль об убийстве женщины. «В этом суде еще не было женщины, которую бы приговорили к смертной казни за какое бы то ни было преступление в штате Оклахома, – сказал он. – Возможно, это когда-нибудь случится… Но жители штата примут такой расклад с неохотой».

После вынесения приговора Нэнни отметила: «Я не держу ни на кого зла».

Прочь с первых полос

Нэнни очутилась в тюрьме 4 июня и не появлялась в новостях до сентября, когда у нее снова взяли интервью. «Я думала, про меня все забыли, – признавалась Нэнни. – Думала, обо мне больше не пишут». Она упомянула, что похудела в тюрьме на три с половиной килограмма, поскольку приходилось стирать белье по старинке, а еще пожаловалась, что головные боли усилились.

Нэнни рассказала журналисту, что ее «обманом заставили» подписать заявление с признанием в отравлении Досса. Она не впервые намекала на заговор. Несколькими месяцами ранее женщина заявила репортеру из «Талса Уорлд», что ее вынудили признаться в убийстве четырех мужей и данную идею она почерпнула из журнальной статьи. Возможно, Нэнни осознавала, что звездный статус убийцы не вечен, и больше не хотела придерживаться этого образа. Она пыталась придумать другой ракурс для своей истории: невинная дама из клуба одиноких сердец, жестоко обманутая полицией.

В остальном же Нэнни казалась вполне счастливой и не проявляла желания вернуться к привычной рутине, состоявшей из замужней жизни и ведения домашнего хозяйства. «Я странный человек, – говорила она. – Если бы меня сейчас отпустили, я бы тут же отправилась в больницу в Вините и с радостью провела там остаток жизни. Звучит немного безумно, да?»

Хотя психиатрическая больница, возможно, и была ее личным раем, Нэнни и в тюрьме чувствовала себя достаточно комфортно. Она наконец могла делать все то, что ей запрещал Сэм Досс: смотрела фильмы, сидела перед телевизором и иногда даже участвовала в танцах («строго для пятидесяти женщин-заключенных»). Она любила тюремную надзирательницу миссис Н. Ф. Уитакер, которая была для нее «как мать».

В сентябре у Нэнни случился небольшой сердечный приступ, и она месяц провела в постели, но в остальном прекрасно проводила время.

Оставшиеся в живых родственники ее не навещали, хотя, возможно, для нее это не стало сюрпризом. Тюрьма, по ее словам, была «самым настоящим домом».

А что вообще значил дом для Нэнни Досс? Она презирала отца за то, что тот бросил мать и разрушил их маленькую семью, однако впоследствии сама растоптала пять браков. Она представила убийство мужа как действие человека, разочаровавшегося в любви. Глупая Нэнни, всегда слишком далеко заходившая в своих поисках прекрасного принца! Однако она не брала на себя ответственность за смерти родных.

Казалось, у Нэнни есть вполне конкретные представления о ролях, которые должны играть мужья и другие члены семьи, и она впадала в ярость, когда люди разочаровывали ее, не справляясь с этими ролями. (Помните слова обвинения? Ее «жестокость проявляется в моменты разочарования, выплескиваясь на мужчин, в особенности на мужей».) Вполне вероятно, проблемы возникли или усугубились в результате травмы головы в раннем детстве, поскольку многочисленные исследования, проведенные в последние десятилетия, связывают травмы лобных долей с учащением случаев агрессивного и неконтролируемого социального поведения.

Возможно, болезненные и неадекватные реакции на поведение окружающих также были спровоцированы самым ранним и сильным разочарованием в другом человеке. В отце, который задушил девичью тягу к романтике, который фактически выдал ее замуж против воли и забил последний гвоздь в гроб с ее идеалами любви, бросив жену.

Однако в прессе почти ничего об этом не писали. Не исследовали раннюю историю Нэнни и в последующие десятилетия. Сегодня ее до сих пор помнят как веселую бабулю-убийцу, читавшую в тюрьме любовные романы и одержимую поиском более новых моделей мужа.

Подобное отношение сохраняется ко всем пожилым женщинам, которые идут на убийство. Пропасть между архетипом бабушки (улыбается нам из-под нимба седых волос, печет потрясающие пироги, является кладезем знаний о старых временах) и архетипом убийцы (обычно мужчина, физический сильный, преследует жертв в темных переулках, пролезает в окна спален) настолько велика, что сложно связать одно с другим.

Мы часто обращаемся к юмору, чтобы примириться с этой пропастью и/или преуменьшить ее. Как заявила одна газетная статья о Нэнни Досс, «Бабушка, ты крыса!»

В 2015 году 68-летняя жительница России по имени Тамара Самсонова была арестована по подозрению не только в серийном убийстве, но и в каннибализме. Во время допроса она устроила целый спектакль в лучших традициях Нэнни Досс, отправив судебным репортерам воздушный поцелуй. Заголовки о ней полны мрачного веселья: ее окрестили Старушкой-потрошительницей, Бабой-ягой и Бабушкой Лектером. Да, это весьма остроумные прозвища, но преступления, в которых ее обвиняют, не менее ужасны, чем те, что совершил сам Джек-Потрошитель. И все-таки, если их совершает пожилая женщина, это почему-то превращается в шутку.

В лучших традициях женщин-убийц, навеки связанных с кухней, камеры наблюдения засняли кадры, где Самсонова несет горшок, по слухам, с головой последней жертвы.

Или возьмем Мелиссу Энн Шепард, канадку 81 года, которую подозревали в серийных убийствах. В 2016 году пресса обращалась с ней так же, как в 1954 году с Нэнни. Одна статья о ее преступлениях начиналась так: «Она похожа на милую старушку, но…» В другой ее называли розовощекой маньячкой. Ой! В каком-то смысле нас приучили смеяться над похожим нарративом. Так, весь фильм «Мышьяк и старые кружева» построен на ситуативной иронии над пожилыми женщинами, которые убивают. Однако мы сейчас говорим о лишении человека жизни. Когда это происходит в реальности, это ужасно. Канадская «розовощекая маньячка» накачала мужчину бензодиазепином и дважды переехала его на автомобиле. Нэнни убила мать, которую, по ее утверждениям, очень любила. В конце концов, это трагические, а не комедийные истории.

Однако стоит отдать ей должное: Нэнни была умна. Она знала, как себя подать. Была достаточно прозорлива, чтобы понять: будучи мужеубийцей, можно спрятаться за личиной вялой, влюбчивой женщины и, возможно, таким образом сохранить жизнь. Если бы пресса выставила ее маньячкой, способной на убийство собственной матери, ей бы никогда не досталось все это внимание: смешки операторов, остроты полицейских и искренние заявления врача, что из нее получилась бы замечательная няня. (А еще она обожала быть в центре внимания. Нэнни, которую всегда ограничивали мужчины – от сурового отца до пуританина Сэма Досса.) Женщина была практически звездой реалити-шоу, которая подчеркивала самые выгодные аспекты своего прошлого.

Постепенно ее история превратилась в запутанную сказку: капризная принцесса, которая не могла найти желаемого, и обреченные поклонники, которые не могли ей дать то, в чем она нуждалась.

В тюрьме Нэнни сохраняла фирменный юмор. В мае 1957 года она сострила: «Когда на кухне не хватает рук, я всегда предлагаю помощь, но мне не разрешают там работать». Пресса, все еще очарованная ею, активно цитировала эти слова. Однако после двух лет заключения женщина призналась журналисту из «Дэйли Оклахоман», что потеряла волю к жизни. Она хотела, чтобы ее снова судили в Канзасе или Северной Каролине, где ей также предъявили обвинения в убийстве. «Может, они посадят меня на электрический стул», – сказала она.

Увы, жизнь убийцы, которую никто не воспринимал всерьез, тянулась без происшествий. Через семь лет после заключения она инсценировала еще один сердечный приступ, благодаря чему хотя бы на мгновение смогла вырваться из тюрьмы. (Врачи не могли ничего найти. Бабушка, ты крыса!) Спустя десять лет, 2 июня (в тот же день, когда ее приговорили к пожизненному заключению), Нэнни Досс умерла от лейкемии.

К тому времени жуткая слава была на исходе. На нее много лет не обращали внимания. В заголовках статей, объявивших о смерти, Нэнни называли мужеубийцей, женой-отравительницей и признанной убийцей, поскольку одного ее имени уже было недостаточно, чтобы читатели вспомнили, о ком вообще идет речь.

Худшая женщина на земле

Лиззи Холлидей

В конце XIX века женщина по имени Лиззи отбывала срок за поджог в Восточной государственной тюрьме штата Пенсильвания. Первые полтора года она была образцовой заключенной, но за два месяца до освобождения начала вести себя странно, будто у нее помутился рассудок. Поэтому ее определили в психиатрическую лечебницу, где врачи подтвердили умопомешательство и присматривали за ней, пока не подошел срок выхода на свободу.

После Лиззи отправилась в штат Нью-Йорк в поисках работы. В городке под названием Ньюбург она познакомилась с пожилым Полом Холлидеем, который искал помощницу по хозяйству. Он некогда был женат и успел стать отцом шестерых детей. Один из отпрысков был умственно неполноценным и все еще жил на ферме отца. Лиззи сказала Холлидею, что буквально полтора месяца назад приехала из Ирландии. Они договорились, что девушка будет получать сорок долларов в месяц.

Довольно быстро Холлидей понял, что дешевле взять Лиззи в жены и тогда за ее работу не придется платить.

Кроме того, она обладала некоторым обаянием, так что Холлидею ничуть не претила данная мысль. Он сделал Лиззи предложение, и у пары завязались отношения, в которых, по словам детей Холлидея, молодая жена обладала «особым влиянием».

Видите ли, Лиззи, подобно духу отмщения, принесла Холлидею множество неприятностей. Однако, сколько бы боли ни причиняла, муж не уходил. Весной 1891 года Холлидей обнаружил на месте своего дома кучу дымящегося пепла. Стоявшая у развалин Лиззи невозмутимо сообщила, что его больной сын сгорел дотла. Она заявила, что мальчик погиб, пытаясь вызволить ее из огня. Вот только история противоречила реальности. Когда на пожарище нашли комнату мальчика, стало ясно: дверь была заперта, а ключ находился у самой Лиззи.

И все же Холлидей не ушел. Не прошло и месяца, как Лиззи сожгла его амбар и мельницу, заявив, будто ему все равно нужна новая, а потом сбежала с другим мужчиной, чтобы попробовать себя в конокрадстве. Ее быстро арестовали и бросили обратно в тюрьму, где она сразу стала рвать на себе волосы и пронзительно кричать. Из-за этой свистопляски ее в итоге выпустили из тюрьмы по причине невменяемости и отправили на другой берег реки Гудзон, в государственную лечебницу «Маттеван» для душевнобольных преступников.

Холлидей высмеял решение. Он настаивал: Лиззи «полностью в здравом уме» и «рассчитывала с помощью своего поведения избежать наказания». Однако врачи не согласились. Лиззи провела в лечебнице год, а затем ее отпустили под опеку Холлидея с заверениями, что та выздоровела.

Брак продержался еще год, а затем Пол внезапно исчез.

Лиззи сказала соседям, что муж уехал по делам. Однако некоторые заметили, что на ферме последние пару дней происходило что-то подозрительное: по ночам там раздавались жуткие звуки и бродили тени. Кроме того, сама Лиззи была несколько чудаковатой, соседи не особенно ей доверяли. В какой-то момент, дождавшись, когда Лиззи не будет дома, они решили обыскать ферму, со страхом гадая, не обнаружится ли там тело.

Но тел обнаружилось сразу два.

Дурнушка от природы

Лиззи Холлидей родилась в 1860 году в графстве Антрим, Ирландия. При рождении она получила имя Элизабет Маргарет Макнолли. У родителей было кроме нее еще девять детей, и вся семья переехала в штат Нью-Йорк, когда Лиззи была еще ребенком. Уже на американской земле она превратилась в буйного подростка. «Она так любила скандалить, что вся семья от нее отвернулась, – рассказывал ее брат Джон. – Она не могла усидеть на месте и занималась спортом, чтобы как-то выплеснуть агрессию».

Лиззи была очень развита физически и отличалась непредсказуемостью. Как-то она набросилась на отца, а в другой раз жестоко избила сестру Джейн. А если и проявляла любовь, то с той же яростной энергией. Когда после долгого отсутствия Лиззи вернулась домой и узнала, что отец скончался, она бросилась на его могилу и стала рыть землю голыми руками.

Лиззи была невысокой, но невероятно сильной, и окружающие всегда обращали внимание на мускулистое тело, равно как и на чудесную полупрозрачную кожу ирландки. Вот только большой нос и крупный лоб вызывали насмешки и даже отвращение. Кто-то из соседей прошипел, что у Лиззи «отвратительное лицо и самый странный нос, какой [ему] доводилось видеть». Один домовладелец и вовсе назвал ее дурнушкой от природы.

Лиззи была не особенно грамотна, однако отличалась хитростью и постоянно искала наживы. К сожалению, на многих работодателей она производила не лучшее впечатление: странно одевалась, была подвержена перепадам настроения и, откровенно говоря, пугала их. Однажды девушка бросила нож в дразнившего ее юношу, а в другой раз плюнула в лицо маленькой девочке. Когда начальник попытался внести коррективы в ее методику выпекания хлеба, Лиззи с воплями направилась в ближайший суд, утверждая, будто мужчина на нее напал. По правде говоря, она постоянно появлялась в суде, даже пыталась отправить под арест двоих мальчишек, которые грозили ей игрушечными пистолетами. Зато, когда настроение поднималось, Лиззи ходила в методистскую церковь и зачарованно наблюдала за религиозными бдениями.

В перерывах от работы выходила замуж, а в перерывах между браками устраивалась на новую работу.

В возрасте пятнадцати лет она вышла замуж за старого дезертира, носившего вымышленное имя – Кетспул Браун. Их отношения зиждились на страхе. Лиззи говорила родственникам, что Браун хочет ее убить, а Браун, в свою очередь, признавался врачу: «Я ее боюсь; она мне угрожала». У пары родился сын, и после родов Лиззи впала в депрессию. Она приходила в гости к сестре и жаловалась, что постоянно слышит чье-то пение и видит, как в комнате мигают огни. Однажды, занимаясь починкой платья, она вдруг вскричала: «Какой смысл жить?» – и разорвала изделие.

После трех лет брака Кетспул Браун умер от брюшного тифа, а Лиззи еще трижды выходила замуж, и каждый муж оказывался значительно старше. Ни один брак не принес счастья.

Одного мужа она пыталась напоить отравленным чаем, а еще безо всякой на то причины порвала в клочья его пуховую перину прямо на улице.

Пятый муж Лиззи был, в отличие от всех предыдущих, молод и красив, но все пошло прахом, когда он признался, что «первую жену забил до смерти». В ужасе Лиззи сгребла сына в охапку и бежала в Филадельфию. Там она открыла лавку, застраховала ее, а затем сожгла, чтобы получить деньги по страховке, но попутно спалила несколько соседних домов.

Отбыв срок сперва в тюрьме, а затем в психиатрической лечебнице, Лиззи вышла на свободу и обнаружила: сын исчез. «Моему мальчику сейчас лет двенадцать, – рассказала она журналисту спустя годы. – Но я так его больше и не видела».

Кровь из сердца

В нескольких километрах от фермы Холлидея жила милая и безобидная семья: 74-летний Том Маккуиллан, его жена Маргарет и их 19-летняя дочь Сара. Стояло лето 1893 года, Сара была в отпуске и наслаждалась отдыхом. 26 августа к дому Маккуилланов подъехала на повозке какая-то женщина. Она представилась миссис Смит и сказала, что ищет уборщицу. В другой ситуации за работу взялась бы Сара, но она была занята бездельем, так что помочь вызвалась Маргарет. Какая-то соседка заметила, что миссис Смит кажется странной, и посоветовала Маргарет не соглашаться. Однако Маргарет только отмахнулась и уехала на повозке с миссис Смит, в шутку прокричав родным на прощание: «Если вдруг больше не увидимся, прощайте!»

Через несколько дней эта, с позволения сказать, миссис Смит вернулась к дому Маккуилланов в состоянии паники. Она заявила, что Маргарет упала с лестницы и отчаянно хотела увидеть дочь. Том Маккуиллан хотел отправиться сам, но миссис Смит была непреклонна: Маргарет должна была увидеть Сару. Так что девушка села в повозку, и они уехали.

Прошло два дня, а от жены и дочери так и не было вестей.

Том Маккуиллан заподозрил неладное и отправился на поиски миссис Смит. Вскоре он понял, что женщина дала ложный адрес и вымышленное имя.

Никто не знал, о ком идет речь, когда он спрашивал в округе о загадочной миссис Смит, которой нужна была помощь в уборке дома.

Тем временем подозрения появились и у одного из сыновей Холлидея. Отца слишком долго не было видно, а отговорки Лиззи не вязались с его отсутствием. Сын понаблюдал за Лиззи пару дней, рассчитывая понять, что происходит, а затем пошел в полицию и выхлопотал ордер на обыск.

Местный констебль с командой полицейских прибыли на ферму и застали Лиззи за чисткой ковра от крови. Увидев мужчин в дверях своего дома, Лиззи в ярости вскочила на ноги и пригрозила их всех убить, если они посмеют войти. Констебль пропустил угрозы мимо ушей, тогда Лиззи схватила деревянную доску и ударила его по руке, вереща, что «вырежет ему кровь из сердца».

Мужчины не испугались и осмотрели территорию. В доме на первый взгляд было пусто, а вот амбар вскоре выдал свою страшную тайну. Под слоем мусора и кипой сена обнаружились тела Маргарет и Сары Маккуиллан. Руки и ноги у них были связаны, а головы обмотаны тканью. Обе женщины получили множественные пулевые ранения в грудь.

Поначалу Лиззи отмахивалась от жутких улик и твердила: если и произошло что-то плохое, она не имеет к этому никакого отношения. Но довольно скоро женщина начала вести себя странно. Она теребила одежду, утверждая, что по ней ползают жучки. Позже, когда ее спросил о найденных телах любопытный сосед, она отказалась встречаться с ним взглядом, но, отворачиваясь, посмотрела на него «украдкой».

Постепенно у окружающих стал назревать вопрос, и его Лиззи Холлидей будут задавать до конца ее дней: она и впрямь не в своем уме или только притворялась?

Успешные авантюристки

Лиззи арестовали и отправили в тюрьму в Берлингеме, а на ферме продолжались поиски тел. Оставшихся в живых детей Пола Холлидея ужасно беспокоила судьба отца. Однажды рано утром один из них привел друга, и они вдвоем пробрались на ферму, чтобы посмотреть, не упустила ли чего полиция. Добравшись до кухни, двое мужчин заметили, что некоторые половицы выглядят не так, как остальные, и подняли их.

Земля под ними была рыхлой и свежей. Мужчины принесли лом и погрузили в землю. Они на что-то наткнулись, но предмет, которого коснулся лом, не был твердым, как камень или кирпич. Под землей лежало что-то мягкое. Не на шутку испугавшись, они побежали за подкреплением.

Вскоре худшие опасения сына подтвердились: Лиззи Холлидей похоронила его отца под полом собственной кухни.

В «сильно разложившемся» теле Пола Холлидея обнаружились множественные пулевые ранения в грудь, а еще его сильно били по голове – так сильно, что левый глаз оказался выбит из глазницы.

8 сентября 1893 года Лиззи перевели в тюрьму в Монтиселло, штат Нью-Йорк. Весть о совершенных ею преступлениях разлетелась по всему региону, и ее старый дом под Ньюбургом разобрали по косточкам любители жутких вещиц. В Монтиселло улицы затопили сотни людей, желающих на нее взглянуть. Тюремщики без проблем загнали ее в камеру, но время от времени она издавала «оглушительный визг», словно пытаясь «напомнить столпившимся снаружи зевакам, что находится в заточении».

В тюрьме Лиззи устраивала настоящие представления, что не добавляло очков в глазах общественности. Все думали, что заявленное безумие слишком неправдоподобно: и бессвязные монологи, и оглушительные крики. Она рвала на себе одежду, издирала в клочья одеяла, отказывалась от еды и отвечала на вопросы невпопад. Кроме того, ее безумные выходки по большей части были рассчитаны на зрителей.

Если кому-то удавалось мельком увидеть Лиззи, когда она думала, что рядом никого нет, женщина могла просто сидеть на кровати «с угрюмым выражением лица и погруженная в свои мысли». Вполне нормальное поведение для заключенной. Общественность продолжала гадать: была она безумной или нет? 12 сентября газета «Нью-Йорк Таймс» постановила: «Миссис Холлидей в своем уме». К 7 ноября заголовок той же газеты кричал: «Миссис Холлидей не в своем уме». Никто не мог прийти к окончательному решению.

В то время апелляциям к невменяемости подсудимых как-то инстинктивно не доверяли. Обыватели называли их уловкой. Они были убеждены: некоторые заключенные притворяются сумасшедшими, чтобы избежать наказания. Широко бытовало заблуждение, будто недобросовестные адвокаты «часто злоупотребляют» заявлениями о невменяемости подопечных, прибегая к ним как к «последнему средству для обмана правосудия». В действительности опасения были безосновательны. «Общество находится во власти иллюзии… что уловка с невменяемостью очень часто срабатывает, – заявил доктор Карлос Ф. Макдональд в 1895 году, описывая случай Лиззи на собрании Медицинского общества штата Нью-Йорк. – В определенном числе случаев невменяемость продвигают неправомерно, но можно считать общеизвестным тот факт, что в таком случае заявления о невменяемости редко достигают цели».

Одна женщина решила самостоятельно узнать, пользовалась ли Лиззи невменяемостью как прикрытием. Нелли Блай была бесстрашной журналисткой, которая к тому моменту успела прославиться обличительными расследованиями, посвященными условиям в женской психиатрической лечебнице на острове Блэквелл и грязному делу о торговле детьми в Нью-Йорке. Она воспользовалась известностью, чтобы добиться эксклюзивного интервью с Лиззи из двух частей, и в октябре встретилась с убийцей троих человек в ее камере.

Блай отметила, что помещение украшали вырванные из журналов фотографии моделей нижнего белья и политических деятелей. На подоконнике была выставлена газета с крупным заголовком: «Успешные авантюристки», а рядом притулилась маленькая жестяная банка с цветами.

Прошло много времени, прежде чем Лиззи заговорила об убийствах Маккуилланов. Сперва она обсуждала только свое финансовое состояние, но Блай наконец удалось вывести Лиззи на откровенный разговор. Ну, или почти откровенный. Лиззи состряпала безумную историю о той ночи, когда произошли убийства. Она заявила, что пила самогон и ела хлеб с маслом в компании Пола Холлидея и троих Маккуилланов, когда кто-то внезапно усыпил ее хлороформом. Пока Лиззи была без сознания, этот же загадочный человек убил Пола Холлидея и двух женщин, а когда она пришла в себя, то даже не подозревала, что произошло что-то плохое.

По понятным причинам Блай отнеслась к этому дикому рассказу со скепсисом. Журналистка спросила, как Лиззи могла не заметить кровавых пятен и пулевых отверстий или того факта, что под полом кухни явно что-то закопано. «Я ничего не видела», – невозмутимо заявила та.

Лиззи уже прибегала к такой странной тактике: она признавала, что находилась на месте преступления, но полностью отрицала свою причастность.

Когда ее посадили в тюрьму за поджог в Пенсильвании, отговорки были столь же инертными и неубедительными: «Из лампы на пол вылили масло, а потом подожгли спичку. Я все видела, но не совершила. Я молчала из-за страха, что меня убьют, но лежала в постели с открытыми глазами и наблюдала за происходящим».

Во время разговора с Блай Лиззи упомянула таинственную «банду», члены которой убивали своих жертв выстрелами «туда, где это будет наиболее эффективно», – то есть прямо в сердце. На второй встрече с Блай Лиззи убрала из рассказа момент с хлороформом, но добавила банду. Она сказала, что во время совершения убийств вообще находилась на улице и наблюдала за всем через окно. «Женщины Маккуиллан сидели на диване, и [мужчина] в них выстрелил, – заявила она. – Я слышала, как одна из них застонала, а потом открыла глаза и сказала: “Боже! Ты привел меня сюда, чтобы убить?”»

Блай поняла: правды от Лиззи не добиться. В конце концов она разозлилась и решила надавить. «Я считаю, вы в одиночку и без посторонней помощи убили своего мужа, Маргарет и Сару Маккуиллан и похоронили их, – отрезала журналистка. – И я не думаю, что вы хоть секунду своей жизни были не в своем уме, а еще вы самая проницательная и удивительная женщина-преступница, какую только знал этот мир».

Лиззи лишь улыбнулась в ответ.

Решив во что бы то ни было добиться признания, Блай надавила еще сильнее. «Вы убили этих людей или нет?» – спросила она. Была почти полночь. «Давайте в другой раз. У меня голова болит, – ответила Лиззи. – В другой раз».

Блай собралась уходить, но остановилась в дверях камеры, чтобы задать последний вопрос: раскаивалась ли Лиззи в своих преступлениях?

Лиззи снова улыбнулась. «Даст Бог, мы еще встретимся», – ответила она. У Блай по спине пробежал холодок. Журналистка ушла.

Она заслуживает друзей не больше, чем кошка

В ожидании суда Лиззи становилась все более и более агрессивной. Она напала на миниатюрную жену шерифа, сняла с подошв тяжелых башмаков стальные подметки, чтобы впоследствии использовать их в качестве оружия, и попыталась поджечь свою камеру. А еще объявила голодовку.

Когда эти меры ни к чему не привели, Лиззи оторвала полоску ткани от подола своего платья и попыталась повеситься на двери. К тому времени как шериф отрезал ткань, глаза у нее выкатились из орбит, а лицо исказила жуткая гримаса. Но она еще дышала.

Через пять дней после неудавшейся попытки повеситься Лиззи разбила окно в своей камере и полоснула себя по горлу и рукам осколком стекла.

Когда пришел шериф, она сидела на кровати вся в крови. «Хотела посмотреть, пойдет ли у меня кровь, если я порежусь», – сообщила она врачу. После этого ее приковали к железному кольцу, торчащему из пола в центре камеры.

Скептики продолжали настаивать, что все это притворство. Иначе с чего бы она стала вешаться на двери, если знала, что шериф как раз должен проходить мимо?

Кто-то полагал, что попытки самоубийства более чем реальны, поскольку суд неизбежно приближался. На самом деле его отложили до весны (а сейчас почти наступило Рождество), вот только никто не удосужился сказать об этом Лиззи.

В итоге суд начался в Монтиселло только 18 июня. Исхудавшая, подавленная Лиззи вошла в зал суда, а на улице столпился народ, надеясь хотя бы мельком взглянуть на убийцу.

Адвокат, Джордж Х. Карпентер, строил защиту на невменяемости, в то время как сторона обвинения стремилась доказать, что Лиззи убила двух женщин из-за денег.

Томас Маккуиллан зарыдал, узнав набор колец, принадлежавший убитой дочери. Лиззи так сильно щипала себя за нос, что стерла кожу.

Защита признала практически все улики. Да, пули соответствуют пистолету. Да, кольца принадлежали Саре Маккуиллан. Следы крови на ковре пытались объяснить тем, что Лиззи была не очень чистоплотна и «не принимала обычных для женщин мер предосторожности». Иными словами, кровь на ковре якобы была менструальной. То, что такой аргумент вообще был выдвинут, многое говорит о репутации Лиззи. Общественность считала ее нецивилизованной, грязной, практически дикой.

Джордж Х. Карпентер знал: доказать невиновность Лиззи не удастся, но пытался апеллировать к тому, будто она не отличает добро от зла. Аргументация была двойной. Во-первых, Лиззи Холлидей явно невменяема. Во-вторых, у преступления не было мотива, что тоже говорит в пользу невменяемости. Карпентер вызвал в качестве свидетелей главу и трех врачей психиатрической лечебницы, которые могли подтвердить ее сумасшествие, а также тюремщика из тех времен, когда Лиззи была начинающей конокрадкой. Тот поведал суду, что Лиззи в своей камере вопила: «Мам! Пап! Нэнси!» «Дикая что ястреб, – заявил тюремщик. – Тогда была сумасшедшей… сумасшедшей и осталась».

Во время суда врачи неоднократно останавливались у камеры Лиззи, рассчитывая обнаружить признаки невменяемости. Часто заставали Лиззи за болтовней со Святым Духом. Однажды она бросилась на них с крышкой от нужника, намереваясь размозжить пару-тройку черепов. Она давала абсурдные ответы даже на самые элементарные вопросы. Сколько ей лет? «Девятнадцать скунсов». Где она живет? «Я постирала твою рубашку». Как зовут ее отца? «Вы забрали то, что принадлежит мне».

«Она притворяется, – сказал один врач, – и перегибает палку».

Джордж Х. Карпентер страстно защищал горемычную клиентку, видя, что сама Лиззи ни слова не сказала в свою защиту. Вместо этого она молча сидела в зале суда, где не было никого из родных и близких, и все смотрели так, «будто она – дикий зверь или какое чудовище».

Карпентер умолял присяжных принять во внимание беспорядочный характер убийств.

По его словам, это доказывало: женщина не знала, что творит. Но прокурор призвал присяжных задуматься о возможности «уничтожить врага общества в лице этой заключенной». Он заявил, что Лиззи Холлидей не сумасшедшая, и отметил, что в повседневной жизни ей не составляло труда встречаться с людьми, кормить свою лошадь, и вообще она понимала, как вести себя в обществе. А в ответ на заявление Карпентера о том, что у Лиззи нет друзей, прокурор язвительно заметил: «Она заслуживает друзей не больше, чем кошка».

Присяжным потребовалось всего несколько часов, чтобы вынести вердикт: Лиззи Холлидей была полностью вменяемой и виновной в убийстве первой степени. Лиззи закрыла лицо платком и не издала ни звука. Джордж Х. Карпентер разрыдался.

Комиссия по невменяемости

На следующий день заголовки газет гласили: «Миссис Холлидей ждет смерть». В то утро Лиззи, которая едва волочила ноги, привели в суд. Глаза у нее были совершенно пусты, пока судья зачитывал приговор: казнь на электрическом стуле. Впервые в истории такой приговор вынесли женщине.

Теперь, когда смерть стала решенным делом, общественность вдруг усомнилась в справедливости подобного решения.

Электрического стула никто не ожидал. Многие полагали, что такое наказание слишком сурово. Тем более женщин еще ни разу не приговаривали к такой казни. Уже через несколько дней посыпались обращения к губернатору Нью-Йорка Розуэллу Петтибоуну Флауэру с просьбой назначить комиссию, чтобы детально разобраться в вопросе о вменяемости Лиззи.

К июлю губернатор Флауэр согласился это сделать и выбрал трех врачей, которым предстояло долго и тщательно изучать психику Лиззи Холлидей. Газеты восхищались его гуманным поступком, но в то же время сами продолжали менять мнение относительно вменяемости Лиззи. Ее безумие многое могло бы объяснить, поскольку убийство Маргарет и Сары Маккуиллан и впрямь казалось абсолютно бессмысленным. Оно не было выгодно Лиззи, она едва знала этих женщин. А с другой стороны, суд только что признал ее вменяемой. Простой народ объяснял психическое состояние обычной строптивостью. «Отсутствие мотива очевидно, – писали в одной газете, – так что пришлось вернуться к теории порочности».

Врачи, отобранные губернатором Флауэром, наблюдали за Лиззи весь июль, пока та ждала смерти.

Они отмечали учащенный пульс и «крайнее истощение». У нее начали проявляться симптомы диабета, а еще она страдала от «чрезмерных менструальных выделений». Женщина затыкала кусочками ткани из своего платья нос и уши. Казалось, все в ней онемело: по лицу ползали мухи, но она не пыталась их смахнуть; врачи кололи ее ножом, а она и бровью не вела. У нее постоянно шла слюна и текло из носа, она без причины проклинала всех подряд, повторяла число «тринадцать» и вроде бы считала, что за дверью камеры бежит река.

Врачам удалось расшифровать часть бессвязных бредней: «Он сломал мне ребра. Ты зашил во мне медведя. Это ты сделал. Ты зашил их во мне. Ты сломал мне три ноги. Ты сбросил меня с чердака. Ты укрыл меня одеялом из реечных гвоздей. Они не хотят тебя видеть в своем доме. Они хотят отпилить мне нос. Убери от меня этих змей. Ты принес их в корзине. Ты связал меня ими».

Врачи признавали ее интеллект, без которого было бы невозможно спланировать и совершить несколько убийств, но также отмечали неспособность сопротивляться импульсивным порывам. По их словам, у нее не было возможности выбора.

Насилие вырывалось из нее без ее ведома. Один назвал это сознательно-импульсивным безумием. Он был глубоко оскорблен тем, что показания доктора Манна («так называемого эксперта», который уступил «требованиям возбужденной и неотступной толпы») чуть не привели к казни Лиззи. Он ничуть не сомневался: Лиззи не способна контролировать свою бесчеловечную натуру.

Остальные врачи согласились. Они не могли сказать наверняка, осознавала ли Лиззи «природу и последствия» собственных преступлений, но были уверены, что она «не в силах выбрать – совершать их или нет». В связи с этим ее объявили невменяемой.

Впервые психическое состояние Лиззи было подробно изучено, и это обследование спасло ей жизнь. Лиззи отправили на пожизненное заключение в государственную лечебницу «Маттеван».

Государственная лечебница «Маттеван» для душевнобольных преступников

Там Лиззи расцвела. Сразу по прибытии она несла бред про жуков и бессвязно бормотала что-то себе под нос, но главный врач провел с ней беседу. Он заявил: если она хочет, чтобы с ней хорошо обращались, следует вести себя хорошо. Удивительно, но Лиззи прислушалась. Женщина начала приводить себя в порядок, перестала поливать врачей грязью и даже взяла на себя небольшие хозяйственные задачи. Она все еще была знаменитостью, так что время от времени в больницу заглядывали журналисты, которые писали, что самая жестокая убийца страны теперь увлечена шитьем.

Однако в конце августа 1895 года, всего через несколько дней после того, как один журналист написал, что Лиззи «потеряла характерный для ее безумной натуры свирепый вид», «успокоилась» и стала «тихой и трудолюбивой», Лиззи снова начала что-то замышлять.

Она подружилась с некой Джейн Шеннон, которой тоже была свойственна мания убийства. Обе затаили обиду на симпатичную молодую санитарку по имени Кейт Уорд. Лиззи настаивала, что к ней «вернулся рассудок» и потому ее должны отправить обратно в обычную тюрьму. Она была уверена: все работники больницы – и Уорд в частности – сговорились и хотели удержать ее в психушке. И однажды движимые жаждой крови Лиззи и Джейн Шеннон подкрались к Уорд со спины, пока та была в ванной.

Лиззи, обладавшая недюжинной силой, швырнула Уорд на пол и засунула ей в рот полотенце. Пока Шеннон удерживала девушку на полу, Лиззи вырывала той волосы, царапала лицо и молотила ее кулаками. К тому времени как остальные санитары поняли, что происходит, Уорд уже потеряла сознание. Если бы ее обнаружили хоть немногим позже, она могла умереть.

Из-за этого нападения Лиззи пришлось отсидеть какое-то время в одиночной камере, но в конечном счете главный врач разрешил ей вернуться к обычной жизни.

Она успокоилась, снова стала послушной, и годы шли без происшествий. После жуткого истощения в тюрьме она поправилась на 27 килограммов. В 1896 году переболела тяжелой формой кори, о чем не преминула сообщить пресса.

В 1897 году Лиззи вдруг зациклилась на идее зубных протезов. Она хотела, чтобы каждый зуб заменили на искусственный. Она была убеждена, что благодаря новым зубам станет выглядеть более привлекательно. Поэтому принялась симулировать зубную боль и твердила врачам: единственный выход – удалить все зубы до единого. Осмотрев ее, врачи заключили, что с зубами все в порядке, однако Лиззи продолжала жаловаться и примерно через полгода все-таки добилась своего. Она отправилась в небольшую поездку в городок Фишкилл Лэндинг, где какой-то бесстрашный стоматолог сделал для нее вставную челюсть с новенькими блестящими зубами.

Вокруг приемной стоматолога собралась целая толпа. Выйдя из здания, Лиззи широко улыбнулась. Судя по всему, она была довольна собой. Возможно, ей казалось, будто она официально продвинулась по социальной лестнице.

Много лет назад, когда она вела домашнее хозяйство и с ребенком на руках меняла мужей, она бы ни за что не смогла себе позволить вставные зубы.

Следующей осенью группа постояльцев лечебницы написали сценарий и поставили «захватывающую военную драму». Лиззи Холлидей смотрела постановку, сидя почти у самой сцены. Когда разыгрывалась ее собственная захватывающая драма, она не проронила ни слезинки и не произнесла ни слова, но теперь, сидя в зрительном зале, рыдала каждый раз, когда герою грозила опасность. Этот факт долго смаковала пресса. Плач Лиззи, казалось, олицетворял собой горький конец ее истории. Или даже искупление.

Последнее убийство

Нелли Уикс была одной из лучших санитарок в «Маттеване». Ей было всего двадцать четыре года, а ее уже повысили до старшей санитарки женского отделения. Уикс мечтала уйти из лечебницы, чтобы изучать сестринское дело, но старалась держать эти мечты при себе.

Одной из ее звездных пациенток оказалась Лиззи Холлидей, которой теперь уже было за сорок. Лиззи к этому моменту стала настолько спокойной и предсказуемой, что ей полностью поручили шитье. Это означало, что у нее был доступ к целой корзине различных материалов: тканей, ниток, ножниц. Иногда она бормотала себе под нос, угрожая кого-то убить, но никто в лечебнице не обращал на угрозы никакого внимания. Женщина больше не претворяла их в жизнь.

К осени 1906 года Уикс поделилась важными новостями: она собиралась покинуть лечебницу и пойти учиться на медсестру. Лиззи была убита горем и умоляла Уикс остаться, однако девушка заверила ее, что все будет хорошо. День отъезда Уикс приближался. Лиззи прекратила мольбы и начала открыто угрожать санитарке, утверждая, что она скорее ее убьет, чем отпустит. Как обычно, ее словам никто не придал большого значения, а уж тем более Нелли Уикс. Девушка чувствовала, что у нее с Лиззи особая связь, и искренне верила, что та не причинит ей вреда.

В душе Лиззи просыпались затихшие на время позывы к убийству.

Однажды утром, когда Уикс пошла в ванную, Лиззи прокралась за ней, сжимая в руке ножницы из корзины с принадлежностями для шитья. Девушка даже не заметила, что была в комнате не одна, пока Лиззи не ударила ее по голове.

Когда Уикс рухнула на пол, Лиззи схватила ее ключи и заперла дверь ванной изнутри. А потом двести раз вонзила ножницы в тело санитарки: в лицо, шею и «туда, где это будет наиболее эффективно», – в сердце.

Остальные услышали крики, но, когда наконец выломали дверь, было слишком поздно. Уикс лежала без сознания и потеряла очень много крови. Через двадцать минут она скончалась на больничной койке. Нелли Уикс не стала медсестрой. Вместо этого она заработала довольно сомнительную репутацию: первая женщина – сотрудница правоохранительных органов США, убитая при исполнении служебных обязанностей.

Когда коронер спросил Лиззи, зачем она это сделала, та ответила: «Она хотела меня бросить».

Худшая

Вернемся к вопросу о том, имитировала ли Лиззи безумие. Спустя столетие отчет комиссии по невменяемости по-прежнему звучит довольно правдоподобно: Лиззи была умна и хитра, временами даже вела себя осознанно, но при этом не могла сопротивляться собственным всплескам насилия. (И давайте начистоту. Даже если она и была на сто процентов в своем уме, десятилетиями притворяться сумасшедшей – это тоже своего рода безумие.)

Вполне вероятно, Лиззи притворялась частично. Кажется, она знала, как должно выглядеть «безумие» в глазах публики, и демонстрировала его. Об этом свидетельствуют истерические вопли из тюремной камеры и спокойное поведение, когда она думала, что никто не смотрит.

Все это не отменяет вердикта комиссии по невменяемости и не делает ее вменяемой, однако объясняет, почему публика и пресса так болезненно на нее реагировали. Ее скрытая проницательность не осталась незамеченной, и людям было трудно полностью принять, будто она совсем не понимала, что делает, когда брала ножницы для убийства Нелли Уикс, заманивала в дом Маргарет и Сару Маккуиллан или дубасила Пола Холлидея по голове, пока у него из глазницы не выпал глаз. Может, женщина и была «дикой что ястреб», она все-таки была способна продумать убийство заранее. Оттого и оставалась для общественности столь пугающей загадкой.

Кто-то пытался объяснить ее преступления гораздо более сексистской и, откровенно говоря, нелепой риторикой. Возможно, причина в том, что «безумие» – довольно расплывчатое, пугающее и, в конце концов, не самое удовлетворительное оправдание для убийства.

Одни предполагали, что «дикое психическое состояние» каждый раз вызывала новая беременность Лиззи – все дети рождались мертвыми. Другие были убеждены, что у нее тайный любовник, который помог ей затащить тела убитых женщин в сарай, потому что у самой Лиззи якобы не хватило бы сил. Третьи утверждали, что в юности Лиззи была «смазливой участницей группки бродячих цыган» и каким-то образом семя свободы расцвело в ее сердце нечеловеческой жестокостью.

Были даже сторонники теории, будто на самом деле Лиззи – это Джек-Потрошитель, приехавший в Америку за новыми жертвами.

Когда ее наконец спросили, не Потрошитель ли она, Лиззи огрызнулась: «Я что, по-вашему, слон? Там действовал мужчина».

Пожалуй, самые туманные объяснения преступлений (помимо обычной «порочности») рождались в газетных заголовках, которые комментировали каждый ее шаг. В печати о ней говорили языком превосходной степени: «Мультиубийца», «Архиубийца», «Худшая женщина на земле». Она стала символом невообразимо страшного, величайшего женского зла, какое только доводилось видеть Нью-Йорку на рубеже веков. Ее прозвище звучало почти ликующе, в нем слышались отголоски цирка уродцев: «Приходите взглянуть на худшую женщину на земле. Сразу после двухголовой леди! Всего пятьдесят центов с человека!»

Век спустя Эйлин Уорнос станет обладательницей очередного броского титула первой женщины – серийной убийцы. Как и в случае с Лиззи, он стал наглядным доказательством маниакальной истерии СМИ и «коллективной амнезии», вследствие которой женщин-убийц так тщательно исследуют при жизни и совершенно забывают впоследствии. Уорнос не была первой, а Лиззи, скорее всего, не была худшей. Но подобные формулировки цепляют взгляд. Привлекают внимание.

Лиззи вызывала больше отвращения как в суде, так и в медиа, чем другие женщины-убийцы, на счету которых гораздо больше жертв. Возможно, это связано с тем, что ее представляли погрязшей в насилии, несущей смерть по своей природе. Лиззи убивала… Скажем прямо, как мужчина.

Большинство женщин – серийных убийц предпочитают физическому насилию яды, а еще обычно убивают близких.

Но не Лиззи Холлидей. Та орудовала ножом, стреляла, избивала и выслеживала незнакомцев. (Неудивительно, что ее сравнивали с Джеком-Потрошителем.) Даже внешность подтверждала идею, что она не совсем женщина. В Лиззи не было ничего, что могло бы очаровать публику. В ее истории не было подкупающих подробностей, которыми цепляют другие, более симпатичные убийцы. Лиззи казалась всем грязной и грубой: дикая как ястреб, одинокая как кошка, она позволяла менструальной крови стекать прямо на ковер, а мухам – ползать у нее по лицу. Мало того что она не была женщиной. Она даже не была человеком.

И хотя Лиззи убила «всего» пять человек (насколько нам известно), тот факт, что она продолжила убивать даже после получения приговора, только укрепил репутацию безнадежной убийцы, которая всегда будет плохой – худшей. Даже институты юриспруденции и медицины не смогли подавить в ней непрерывную тягу к насилию. Они пытались ее сдержать, но все-таки не смогли ни остановить, ни спасти, поскольку Лиззи нужно было бежать от самой себя, а это оказалось ей не под силу.

28 июня 1918 года жалкая, безумная и проницательная Лиззи Холлидей умерла от болезни Брайта (хронического заболевания почек). Ей было пятьдесят восемь лет, и почти половину жизни она провела в психиатрической лечебнице. За ее телом никто не пришел, ее похоронили на больничном кладбище, где на надгробиях выведены только номера. Несколько десятилетий спустя лечебницу закрыли. Теперь Лиззи, которую газеты годами одаривали цветистыми титулами, лежит под безымянным надгробием, заросшим травой и цветами.

Дьявол в ангельском обличье

Элизабет Риджуэй

Элизабет Риджуэй выросла в благочестивой христианской семье, но на каком-то этапе пошла по пути дьявола. К концу жизни она приписывала свои злодеяния некоему «близкому духу» – так сказать, демону-искусителю, что ночами ложился с ней в постель и нашептывал на ухо дурное. Церковь Элизабет ничуть не интересовала. Она предпочитала сидеть дома и помешивать свой ведьминский котел. Эта женщина легко обижалась и без труда лгала, параллельно сетуя на невозможность любви. Хотя она жила в XVII веке и фигурирует всего в двух сохранившихся с той эпохи источниках, она кажется удивительно понятной, близкой по духу и все в этом роде.

Элизабет родилась в крошечном британском городке Ибсток во второй половине XVII века. Ее отец, носивший фамилию Хасбендс, трудился фермером. Хотя Ибсток был тихим, сонным местом, он не был защищен от страшного насилия, которое возникало словно из ниоткуда. Ральф Джослин, викарий из деревушки к югу от Ибстока, как-то остался в городе на ночь. Его потрясла новость, что, пока спал, прямо возле его жилья убили человека. «У меня достаточно причин вечно славить Господа за его милосердие», – написал он в дневнике, шокированный случившимся.

Насилие, Бог и мужчины. Вот из чего складывалась жизнь Элизабет.

Флирт в Англии XVII века

Элизабет жила с родителями примерно до 29 лет. Она так долго не выходила замуж, что заслужила в городе репутацию «набожной старой девы и сторонницы пресвитерианства. Однако это лишь видимость. Элизабет рассказала пастырю, что ей «безразличны церковь и проповеди». Она обладала скверным характером и нулевой терпимостью к тем, кто хоть в чем-то с ней не соглашался. Когда они с матерью поссорились (то ли «что-то не поделили по хозяйству», то ли мать прочитала [Элизабет] «очередную лекцию»), девушка тут же отправила мать на тот свет, подсыпав ей яда.

После смерти матери Элизабет помогала отцу вести хозяйство. Тот даже не догадывался об истинной причине внезапной кончины дорогой супруги. Однако, проведя дома еще год, Элизабет решила, что пришла пора двигаться дальше. Девушка жаждала поощрения, а отец, вероятно, ее раздражал, поскольку, как и покойная мать, постоянно говорил, что делать. Поэтому она уехала с родительской фермы и нашла работу в городе, став служанкой в обеспеченной семье.

Хозяин дома постоянно отсутствовал, а Элизабет могла спокойно развлекаться со всеми мужчинами, милыми ее юному, разнузданному сердцу. Что и делала. Она особенно любила заигрывать с ними, заводя разговоры о любви и браке. Непрозрачно намекала, будто думает, что в лице собеседника нашла того самого, и давала гору обещаний, сдерживать которые в планы не входило. Хотя среди множества поклонников пара любимчиков все же оказалась. Ей был симпатичен Джон Кинг, но еще больше нравился Томас Риджуэй. Кинг прислуживал в другом доме в Ибстоке и находился на том же социальном уровне. А вот Риджуэй был портным аж с двумя подмастерьями, и его имя имело в городе определенный вес.

Пока Элизабет заигрывала с ухажерами, в ее сердце расцветала серьезная обида на одного из слуг, вместе с которым приходилось работать.

Началось все с какого-то незначительного разногласия. Может, они просто не поделили дела по дому. Вот только вместо того, чтобы прямо сказать мужчине о своих чувствах, Элизабет копила ярость, пока чаша терпения не переполнилась. Для нее это было обычным делом; окружающие всегда отмечали ее «упрямство и строптивость». В конце концов, она и мать убила из-за какой-то мелочи. Одним утром неугодный слуга был совершенно здоровым молодым человеком, но потом Элизабет подмешала ему в суп белой ртути. Тот стал жаловаться на плохое самочувствие, а уже через несколько часов умер в мучениях.

К концу лета Элизабет поняла, что слишком далеко зашла с заигрываниями. Джон Кинг и Томас Риджуэй ожидали, что она выйдет за них замуж. В отношениях с ними Элизабет была «настолько раскованной», что их ожидания казались вполне понятны, учитывая общественные нравы того времени.

Выпутаться из любовного треугольника, не разбив ни единого сердца и не шокировав матерей уважаемых семейств, было проблематично.

Разве что кто-нибудь вдруг умрет.

К этому моменту Элизабет поняла, что отдаст предпочтение более богатому и влиятельному Риджуэю. Однако девушка не могла допустить, чтобы Кинг узнал об этом до того, как она будет готова от него избавиться. Тот мог впасть в ярость и, возможно, подпортить ей репутацию. Поэтому продолжала умасливать Кинга ласковыми разговорами и поцелуями, пока не появилась возможность «напоить его зельем, отправившим его в мир иной.

Бедняга Джон Кинг рассчитывал, что возьмет Элизабет в жены. Но возлюбленная оказалась убийцей. Его ждала нелегкая смерть. Она оказалась не просто внезапной, но и очень эксцентричной и глубоко запоминающейся: кровь «почернела», внутренности горели, а желудок кто-то словно грыз изнутри. Элизабет испытала большое облегчение, когда тот наконец оказался в гробу.

После смерти Джона Кинга Элизабет целую зиму провела за тихой работой. Она понимала: у людей закрадутся подозрения, если она тут же сбежит с другим ухажером. Однако 1 февраля 1683 года, в пятницу, Элизабет наконец вышла замуж за Томаса Риджуэя. Отец категорически запретил ей идти под алтарь с этим человеком, но Элизабет было все равно.

Эшби-де-ла-Зуш

Первые три недели брака прошли в сладком тумане «на первый взгляд взаимной любви». По крайней мере, так могло показаться со стороны. Молодоженов видели во время прогулки по рынку в Эшби-де-ла-Зуш. Они выбирали товары для дома и были окутаны сиянием семейного счастья. Вот только если бы кто потрудился проследить за их передвижениями на рынке, то увидел бы, как Элизабет ускользнула от мужа, чтобы тайком купить у старой вдовы загадочный белый порошок на два пенни. Но кому тогда было дело до таких мелочей? Местная кокетка обрела мужа, жених счастлив, и казалось, в доме Риджуэев все шло своим чередом.

Только Элизабет была недовольна. Она год намекала Риджуэю на замужество, а теперь вдруг обнаружила, что ей вовсе этого не хотелось. Глубоко в душе она «разочаровалась в своих ожиданиях от брака: ведь не могла любить мужа, как должно». Конечно, несчастливый брак – далеко не пустяк, однако Элизабет убивала людей и за меньшее. Может, Риджуэй громко чавкал. Или перечил ей (этого Элизабет не выносила). Или теперь, когда на фоне не оказалось блистающего умом Джона Кинга, супруг показался настоящим занудой.

В довершение ко всему Томас был не таким уж богатым и престижным портным, как она думала. Вскоре после свадьбы его сестра потребовала, чтобы он вернул ей долг в двадцать фунтов, а это полностью разорило бы Риджуэя и его новоиспеченную жену. Так что вместо комфортной и сытой жизни Элизабет неожиданно столкнулась с перспективой бедности и унижения.

Она была так расстроена, что даже подумывала самой отравиться, лишь бы сбежать от отношений. Даже поделиться было не с кем. Она только вышла замуж за человека, которого окучивала несколько месяцев. Теперь, если вдруг выразить недовольство, ее сочтут неблагодарной, безответственной и даже сумасшедшей.

Так или иначе, Элизабет определенно стремилась найти решение. Прошло совсем немного времени, и она отбросила мысли о самоубийстве, «превратив отчаяние в жажду мести». Существовал простой способ положить конец обреченному союзу, и она уже знала, что делать. Молодая жена дождалась, когда безмятежным воскресным утром, всего через три недели и два дня после свадьбы, Риджуэй уйдет в церковь без нее.

Пока муж был занят молитвами, Элизабет сварила похлебку и растворила в ней немного белого порошка, купленного в Эшби-де-ла-Зуш.

Когда супруг вернулся, Элизабет с улыбкой подала ему обед.

Риджуэй съел почти всю порцию, хотя и пожаловался юным подмастерьям, что бульон оказался немного неоднородным. Через полчаса его начало рвать. Он много часов метался в постели, испытывая «страшную боль», а после полуночи умер в мучениях.

Его смерть не вызвала никаких подозрений. Элизабет овдовела – и обрела свободу.

Его тело кровоточит

Несколько дней спустя все испортили юные ученики Риджуэя. Они тоже заметили на дне миски странные песчинки. Мальчики заподозрили, что портного отравили. Вдова, в свою очередь, поняла, что мальчишки догадались. Она попыталась заткнуть им рты, накормив приправленной мышьяком овсянкой, но те отказались есть. Тогда Элизабет сменила тактику: пообещала щедро вознаградить, если они будут держать рты на замке. Однако план не сработал. Один из перепуганных мальчиков побежал к родственникам Томаса Риджуэя и сказал, что Элизабет, судя по всему, убила новоиспеченного мужа.

Слухи об отравлении вскоре достигли мирового судьи, «джентльмена великой рассудительности и благоразумия» по имени сэр Бимонт Дикси. Он приказал коронеру провести расследование. Тот отважно выкопал Риджуэя, который уже восемь дней как был мертв, и вскрыл гниющий труп. Стало очевидно: Риджуэя отравили, и Элизабет увезли в тюрьму в Лестере.

В те времена в некоторых судах все еще практиковали «криентацию» – средневековый метод доказательства вины. Обвиняемый в убийстве должен был прикоснуться к трупу жертвы. Согласно этой теории, если обвиняемый и впрямь виновен, труп начинал кровоточить.

Есть неподтвержденные данные, будто отец Томаса Риджуэя заставил Элизабет прикоснуться к разлагающемуся трупу ее мужа, что (невероятно, но факт!) «совсем ей не понравилось». В одном источнике утверждается, будто, когда Элизабет все-таки дотронулась до него, «из носа и изо рта трупа полилась кровь, будто его только что закололи».

14 марта, в пятницу, Элизабет в присутствии двенадцати присяжных отказалась признавать вину, но те быстро пришли к мнению, что она отравила мужа.

Женщину приговорили к смертной казни через сожжение.

Столь суровое наказание вызвало негативную реакцию, поскольку некоторые «неженки» утверждали: показаний 16-летнего подмастерья недостаточно, чтобы выдвинуть обвинение. Судья же был непоколебим. Вместо объявления повторного судебного разбирательства он попросил священника по имени Джон Ньютон помочь осужденной спасти душу беседами о Боге в последние дни ее жизни.

Так вот, этот самый Джон Ньютон (не путать с известным проповедником и аболиционистом, носившим то же имя, но жившим в XVIII веке) был мягким и самокритичным мужчиной с наилучшими намерениями. Он оказался в ужасе от совершенного Элизабет преступления, но взялся за дело с определенным изяществом. Он искренне хотел дать ей совет, в котором Элизабет столь отчаянно нуждалась, помочь осознать тяжесть преступлений и облегчить переход из этого мира в иной.

К сожалению, Элизабет все еще были «совершенно безразличны» духовные люди, так что она ничуть не заинтересовалась тем, чтобы облегчить работу Джону Ньютону.

В этом вся Элизабет: равнодушная к вопросам жизни и смерти, безразличная даже к судьбе собственной души.

Вероломное создание

Ньютон в течение полутора недель каждый день навещал Элизабет в тюрьме, намереваясь добиться полного признания. Он был потрясен, обнаружив, что с этой женщиной, которая со слезами на глазах божилась в суде, будто не убила в своей жизни ни души, работать довольно трудно. Она получала явное удовольствие, осыпая священника ложными признаниями, выдумывая хитросплетенные истории, чтобы еще больше его запутать, и смеясь прямо ему в лицо.

Первая ложь, которую она скормила Ньютону, касалась смерти Джона Кинга. Элизабет утверждала, что ее муж, Томас Риджуэй, убил Кинга без ее ведома. По ее словам, она понятия не имела, почему супругу выгодна смерть Кинга. Однако незадолго до смерти Риджуэй якобы в ужасе воскликнул, что «карающая длань Господа настигла его за зло, причиненное тому человеку». Что иронично, Элизабет, потупив взгляд, даже настойчиво уверяла, будто винит себя в смерти Кинга. Она сказала, что ей часто является его призрак!

У нее было несколько братьев и сестер. Побеседовав с ними, Ньютон быстро убедился: она лжет. Родным Элизабет поведала иную историю о бывшем любовнике. Она также заявляла, что Кинга убил Риджуэй, но в этой версии якобы знала об убийстве и даже готова была простить мужа.

Как говорила Элизабет, поскольку Томас Риджуэй и Джон Кинг претендовали на ее руку и сердце, они ненавидели друг друга по понятным причинам. Даже после того, как Риджуэй женился на Элизабет, он все равно твердил о мести незадачливому сопернику. (Судя по всему, родные не особенно внимательно следили за ее жизнью, поскольку такой расклад был попросту невозможен. К тому моменту, когда Элизабет вышла замуж за Риджуэя, Кинг уже был мертв.) «Какое-то время [я] пыталась его отговорить, – поведала женщина братьям и сестрам, которые, в свою очередь, передали ее слова Ньютону. – Но в конце концов дала ему разрешение. Сказала, что он может с ним делать все, что хочет».

Когда Ньютон попытался указать Элизабет на откровенную ложь, она напустила на себя набожный вид и заявила, что «не смеет осуждать» мужа за его возможные поступки, и отказалась признавать вину в смерти Кинга.

К этому моменту Элизабет здорово раздражала Ньютона, и он, вероятно, был зол на себя за то, что поверил ее сказкам. Он пошел домой и долго размышлял о «скрытном, бестолковом, ни в чем не уверенном и, более того, вероломном создании, с которым пришлось иметь дело».

Через неделю после вынесения приговора появился еще один свидетель. Этот человек, ее сосед, видел, как она покупала на рынке Эшби-де-ла-Зуш яд.

Когда появились изобличающие доказательства, Элизабет наконец признала, что в самом деле покупала яд, но не сказала, для чего его использовала.

В камеру снова пришел Ньютон, надеясь получить информацию из первых рук, однако женщина только напустила тумана, чем привела проповедника в бешенство. Она отказалась как признавать, так и опровергать покупку яда и даже отрицала тот факт, что ранее призналась в покупке. Разозленный пастор ушел. Он не собирался больше приходить, пока она не «образумится» и сама за ним не пошлет.

Ньютон был священником, наверняка ему было чем заняться, но он никак не мог избавиться от мысли об Элизабет. Он не мог ее понять. Джон знал: на самом деле эта женщина далеко не глупа, «потому что в остальном казалась вполне проницательной и сообразительной».

Возможно, размышлял он, молчание связано с ее нежеланием запятнать репутацию. Она не хотела, чтобы «из-за признания позорное клеймо убийцы закрепилось за ней еще сильнее». Хотя, вероятнее всего, Элизабет надеялась на отсрочку исполнения приговора. Она знала: еще остались «неженки», считавшие суд несправедливым. Возможно, Элизабет думала, что, держа рот на замке, может рассчитывать на прощение в последнюю минуту.

При этом она не могла перестать играться с Джоном Ньютоном. По крайней мере трижды женщина делала вид, что готова дать полное признание. Каждый раз Ньютон прибегал в камеру, и каждый раз его надеждам не суждено было оправдаться. Как ни парадоксально, если она и впрямь надеялась избежать смерти, Ньютон мог бы стать полезным союзником. Она могла наплести слезливую историю, убедить в своей невиновности и попросить поговорить с судьей. А вместо этого лишь мучила его.

Один раз Элизабет сказала, что готова раскрыть всю правду и ничего кроме правды, а в итоге сочинила самую безумную историю: есть некий мужчина из городка под названием Хинкли. Он был помешан на женщине, и его одержимость ничуть не угасла, когда Элизабет вышла замуж за Риджуэя.

Мужчина из Хинкли стал ее преследовать и решил, будто единственный способ заполучить Элизабет – убить ее мужа.

Одним воскресным днем, пока Риджуэй был в церкви, негодяй пробрался в дом Элизабет и подсыпал яд в миску с похлебкой. Это произошло у Элизабет на глазах, но она не стала мешать. А потом без всяческих колебаний накормила Риджуэя отравленным супом.

Элизабет сообщила, что поклялась не раскрывать имя неизвестного из Хинкли. Однако, если Ньютон внимательно присмотрится к зрителям казни, он обязательно его увидит, «ибо лицо его выдаст вину». Ньютон, сама наивность, поверил этой дикой истории и был потрясен, что Элизабет поклялась не раскрывать личность убийцы собственного мужа. «Я открыл ей глаза на порочность подобной клятвы, – писал он, – и объяснил, что она никоим образом не обязывает ее к этому дьявольскому укрывательству». Однако Элизабет все равно отказалась назвать имя, и Ньютон в очередной раз ушел ни с чем.

Элизабет явно нравилось манипулировать людьми. Драматическая история с Джоном Кингом и Томасом Риджуэем служит прекрасным примером. Она искусно ориентировалась в лабиринте общественных норм своего времени. Двое мужчин так сильно увязли в ее сетях, что а) оба были уверены, будто Элизабет станет их женой, и б) оба в итоге погибли.

В ее манипуляциях присутствовала определенная жизнерадостность, взять усмешки над Ньютоном, воздушные поцелуи (или что там было модно в XVII веке) Риджуэю и Кингу.

Кажется, это несколько противоречит ее суицидальным мыслям и угрюмому характеру. Но, судя по всему, Элизабет упивалась властью над окружающими. Возможно, только от этого она получала настоящее удовольствие. Дергая за ниточки марионеток, Элизабет ощущала полную свободу.

Должно быть, именно это чувство помогало победить «мрачность и строптивость» и, конечно, «отчаяние», в которое она неизменно проваливалась.

Несколькими столетиями позже исследователи станут делить женщин-психопатов на две основные категории.

К одной отнесут тех, кому не хватает ярких ощущений, кто испытывает скуку, не обладает эмпатией и любит обманывать.

Данное описание чрезвычайно подходит Элизабет. Она часто испытывала уныние, отчаяние и даже клаустрофобию и в таком состоянии убивала людей, посягавших на ее жизнь. Мать указывала, что делать, критиковала характер. Слуга, с которым она работала, спорил, посягал на ее трудовые привычки. Джон Кинг сильно мешал скверной привычкой верить каждому ее слову. А больше всего головной боли оказалось от Томаса Риджуэя. Этот мужчина внезапно появился в ее доме, лежал в ее постели, указывал, что делать, и ждал, что по возвращении из церкви его будет ждать горячий суп.

Если бы Элизабет жила в другую эпоху, она могла бы направить скуку и жажду острых ощущений в карьерный рост.

Однако в крошечном городке, где она сперва заработала репутацию «набожной старой девы», а затем – неисправимой кокетки, спастись от уныния было не так-то просто. Хотя одно средство Элизабет нашла. Просто не самое привлекательное.

Затем наступило воскресенье, и Элизабет вместе с другими преступниками отвезли в церковь. Проповедь читал Ньютон. Он тешил себя надеждой, что наставления о послушании подействуют и Элизабет наконец честно во всем признается. Увы, женщина по-прежнему не желала говорить правду, хотя на следующий день ее должны были казнить. В ту ночь она отказалась видеть Ньютона. Вместо этого поболтала с отцом и со смехом рассказала, что история про мужчину из Хинкли – выдумка, от начала и до конца! Должно быть, тот был в ужасе от рассказов бессердечной дочери. У него могли зародиться вопросы. А не убила ли она собственную мать? И как она может так насмехаться над смертью?

Только утром в день казни – в понедельник, 24 марта 1684 года, – Элизабет во всем созналась. Возможно, до нее наконец дошло, что «ее ждет смерть, а отрицание ничем не поможет».

Ньютон был доволен, что хитрая подопечная наконец образумилась. Когда он пришел в камеру, та рыдала и «размышляла о приближении Смерти и Суда». Элизабет призналась, что убила мужа из-за неспособности любить его и из-за потрясения, которое у нее вызвали его долги. Она рассказала о суицидальных наклонностях: три года назад, примерно в то время, когда скончалась мать, она купила яд с намерением покончить с собой. Позже планировала отравиться мышьяком, купленным на рынке в Эшби-де-ла-Зуш, но в итоге подсыпала его мужу.

В лондонской брошюре «о самых жестоких и бесчеловечных убийствах», совершенных Элизабет Риджуэй, приводится куда более пикантная версия последнего признания.

Согласно авторам, Элизабет призналась другому исповеднику, что последние восемь лет «возлегала с близким духом». Сперва этот демон искушал ее саму выпить яд, а впоследствии – отравить «всех, кто причинил ей зло». Элизабет призналась, что у нее в прическе всегда спрятан пузырек с ядом и она пополняла запасы каждый раз, когда бывала на рынке. Еще призналась в убийстве матери, слуги и Джона Кинга, а также подтвердила, что хотела отравить учеников мужа.

Несмотря на красивую деталь с ядом в волосах и намеки на связь с дьяволом, общественность не особенно обрадовалась признанию. Люди полагали, что «в своей исповеди Элизабет рассказала далеко не все и упомянула только тех, в чьих смертях ее и так обвиняли». Многие подозревали, что за восемь лет тесной связи с духом-искусителем она оставила куда больше жертв.

Элизабет сама идея исповеди не особенно волновала, так что, если даже у нее на душе и лежал тяжкий груз иных преступлений, мы уже никогда об этом не узнаем.

Скорбная дева

Ньютон наконец понял, что не добьется безукоризненного покаяния. Она попросту не собиралась падать на колени и рвать на себе волосы, мучимая чувством вины. Рассказывая пастве об Элизабет Риджуэй, священник извинился за «скорбные форму и содержание» своей истории. Тема была неприятной – «ужасное отравление», – и пастору отчаянно хотелось, чтобы в конце прихожане услышали об искуплении. Он изо всех сил пытался создать картинку, будто Элизабет по-настоящему раскаялась. Он говорил, что во время последней исповеди она плакала и «искренне умоляла меня увидеть в [ее признании] Истину». На этом катарсис заканчивался.

К сожалению, созданный Ньютоном портрет вроде бы раскаявшейся Элизабет идет вразрез с ее предсмертным поведением. Ее продержали в тюрьме почти весь день, надеясь услышать признание еще в каких-нибудь убийствах, но тщетно. Может, она и боялась смерти, однако этот страх не заставил ее замолчать. Когда Ньютон вместе с другим священнослужителем предложили проводить ее на костер, она резко ответила, что не нуждается в их заступничестве перед Господом, поскольку «читать и молиться умеет не хуже их самих».

Взглянуть на ее сожжение собралась огромная разъяренная толпа.

Люди надеялись услышать новые откровения в самый последний момент, но их постигло разочарование. Элизабет заявила, что дала признание в тюрьме и не собирается ничего повторять или добавлять к уже сказанному.

Перед смертью ей пришлось смотреть на казнь двух преступников-братьев. Это была последняя попытка ее запугать и заставить признаться в других убийствах. Одному из братьев предложили жуткий способ получить помилование: он мог выйти на свободу при условии, что станет палачом для собственного брата и для Элизабет. Мужчина отказался, и обоих повесили на глазах у женщины.

В источниках той эпохи утверждалось, что она – худшая, самая злая. (Ничего не напоминает?) Через несколько столетий ее преступления кажутся почти притягательными. Прекрасный пример того, как история стирает память. Проходит время, и нас тревожат ужасы настоящего, а прошлое теряет власть над нами, становится живописной сказкой.

Если же попробуем как-то классифицировать зло, станет ясно: Элизабет ни в чем не была «самой-самой». Да, она была злой, угрюмой, бессердечной, а еще обладала суицидальными наклонностями. Быстро вступала в отношения и столь же быстро их заканчивала.

Но ее точно нельзя назвать самой «варварской» убийцей своего века, что бы ни утверждали современники. Она даже не выглядит особенно кровожадной. Скорее, производит впечатление бесчувственного человека, невосприимчивого к смерти и по крайней мере дважды испытывавшего желание покончить с собой. Это особенно заметно в потрясающем безразличии к Джону Ньютону.

Вероятно, он жутко ее раздражал постоянными приходами и попытками выбить признание. А священник отчаянно стремился принести ей хоть толику покоя. Женщина, которая смеется над тем, как солгала пастору в ночь перед казнью, вряд ли боится смерти. Может, она и правда носила в волосах яд.

Перед смертью Элизабет заговорила. Она просила, чтобы ее сперва повесили и только потом бросили в огонь, но получила отказ.

Ее привязали к столбу и подожгли хворост в ногах. Когда женщину лизнули языки пламени, та пронзительно закричала и попыталась отскочить – однако шея была обвязана веревкой. Дым начал заполнять легкие, и она задохнулась. Пожалуй, ее смерть оказалась милосердной. Элизабет Риджуэй сгорела, уже потеряв сознание.

Гадюки

Райя и Сакина

В самом бедном районе египетской Александрии когда-то жила женщина, которая жгла слишком много благовоний. День стоял или ночь, не имело значения; дом Райи всегда был окутан густым сладким дымом. Соседям это казалось странным, но хватало своих забот. Нужно было заниматься закусочными, задабривать местных бандитов, прятаться от властей.

Хотя Александрия славилась красотой и изяществом, встреча с Райей и ее младшей сестрой Сакиной, скорее всего, означала, что вы оказались в обители порока. Они жили в преступном мире: среди улиц, забитых дезертирами и проститутками, и комнат, пропахших смолистым гашишем.

В районе аль-Лаббан было полно сомнительных дельцов, обслуживавших оккупационные британские войска, а александрийская элита по большей части закрывала глаза на неблаговидные дела. Полиции обычно тоже не было до этого дела. В конце концов, шел 1919 год, и все были заняты революцией.

Вот в чем дело. Египтяне поверили, что их страна обретет независимость после окончания Первой мировой войны. Когда этого не произошло, египетские националисты восстали против британской оккупации. По всей стране прокатились забастовки, беспорядки и демонстрации, и довольно долгое время полицию куда больше интересовали политическая обстановка и бастующие, чем хозяйки борделей и торговцы наркотиками.

«Где полиция? – сокрушался журналист по имени Фикри Абаза. – Правительство слишком сильно занято подготовкой целых полчищ тайной полиции, а потому совсем не заботится об обеспечении внутренней и личной безопасности граждан».

Было совершенно очевидно (по крайней мере, для тех, кто видел кипящую прямо под носом властей незаконную деятельность), что Райя и Сакина в чем-то замешаны. Однако все были слишком заняты и не обращали внимания. Пусть даже постоянный дым благовоний и казался немного странным. Пусть даже иногда из жилища одной из сестер доносились крики.

Жемчужина Средиземноморья

Райя родилась примерно в 1875 году, а маленькая Сакина появилась десятью годами позже. С семьей они жили в отрезанной от всего мира деревне в Верхнем Египте. С одной стороны, сестер практически не контролировали, а с другой – их детство было наполнено непосильными взрослыми обязанностями. Это часто происходит в семьях, где родители не участвуют в воспитании или жестоко обращаются с детьми. В случае Райи и Сакины присутствовало и то и другое. Отец ушел, а мать была нарциссом, которая не особенно (если вообще) проявляла любовь к ним. У девочек был старший брат, но он ни на одном рабочем месте не задерживался надолго. С деньгами всегда было туго, поэтому Райя и Сакина взвалили заботу о семье на свои хрупкие плечи. Стоит ли говорить, что девочкам пришлось рано повзрослеть.

Семья переезжала с места на место по всему Верхнему Египту, и девочки то продавали жареные овощи, то работали официантками в закусочных.

В конце концов Сакина занялась проституцией. Она спала с клиентами в обмен на еду. Время от времени мать-эгоистка снисходила до того, чтобы тоже как-то пополнить семейный доход. Тогда она могла совершить парочку ограблений. В этом ей часто помогали дочери.

Такое существование продолжалось, пока Сакина не устала жить впроголодь. Сперва она вышла замуж, потом развелась, а дальше завела любовника и сбежала с ним. Они оказались в городе Танта, вскоре расстались, и Сакина вернулась к проституции. В 1913 году она лежала в больнице и лечилась от венерического заболевания. Там и познакомилась со вторым мужем, Ахмадом Рагебом. После ее выздоровления пара бежала в Александрию.

Вскоре весь земной шар потрясла Первая мировая война, и Рагеб присоединился к строительному подразделению.

Пару раз бывал дома, но в его визитах оказалось мало приятного. В первый раз он застал жену за проституцией. А во второй узнал, что она переехала к другому мужчине и хочет развода. Рагеб уступил. К 1916 году Сакина вышла замуж в третий раз. Ее избранником стал Мухаммад Абд аль-Ал, трудившийся на прядильных фабриках.

Ясно, что Сакина была смелой женщиной, не боялась общественного резонанса и негативных последствий. (Рагеб вполне мог подать на нее в суд за супружескую измену, но не сделал этого. Возможно, он был слишком мягок или попросту боялся ее.) Сакина всегда открыто говорила о своей сексуальной жизни.

Этот факт в сочетании с чередой разводов, романов и повторных браков (не говоря о подработке в качестве проститутки) впоследствии способствовал распространению мнения, что она, на свою беду, была слишком сексуально раскрепощенной. Развратной. Похотливой.

В какой-то момент женщина пристрастилась к алкоголю, и эта привычка только закрепила за ней репутацию совершенно бесконтрольного создания.

Владелец любимого бара отмечал: Сакина за час могла выпить от десяти до пятнадцати бокалов вина и все равно стояла на ногах.

Пока она кочевала с места на место, Райя оставалась дома. Она тоже вышла замуж, а когда супруг умер, вышла за его брата Хасаба Аллаха. В те времена это было обычной практикой. Хасаб Аллах не был мужем мечты. Он пользовался определенной репутацией из-за воровства и контрабанды гашиша, и его уже как-то выслали из одного города. Однако преступная жизнь Райе была не чужда, так что пара осталась вместе, и у них родилась дочь. Очевидно, жизнь Сакины с ее скитаниями и новыми мужьями была не по душе младшей сестре. Только в 1916 году Райя и Хасаб Аллах решили присоединиться к Сакине в Александрии. Он сможет работать в порту поденщиком. А уж она как-нибудь найдет занятие. Всегда находила.

Александрия, жемчужина Средиземноморья, была городом хаоса, космополитизма и интеллектуалов. Его все еще терзал призрак сгоревшей библиотеки. Но для Райи и Сакины все пляжи, парки, отели и музеи были безразличны. Девушки, как и другие выходцы из Верхнего Египта, являлись саидами[15], а их положение в городе было незавидным. Как правило, они зарабатывали меньше, чем уроженцы Александрии, им было трудно полностью ассимилироваться из-за более темного цвета кожи и сильного акцента. Еще их обвиняли во всевозможных грехах из-за распространенных стереотипов, будто саиды «слабоумные, похотливые, вспыльчивые и мстительные».

Пусть даже в Райе и Сакине было нетрудно определить чужаков, они, по крайней мере, были не одни. Александрия стала городом возможностей для тысяч таких, как сестры: практически для трети населения город не был родным. Исследовательница по имени Нефертити Такла пишет, что город был «пористый». Да, существовали определенные ограничения, однако их легко обойти. По железной дороге прибывали рабочие со всего Египта, а в порту наблюдался наплыв европейских моряков. От него начиналась главная улица – настоящая центральная артерия. Она вела прямо в густонаселенное сердце аль-Лаббана, где и местные, и приезжие могли отдаться любым грехам.

Золотые браслеты

Сестры поселились в аль-Лаббане, внимательно изучили социально-экономическую обстановку и заключили: лучше всего открыть бордель. В конце концов, Первая мировая война еще бушевала. Неподалеку стоял военный лагерь, битком набитый британскими солдатами-оккупантами, им позарез были нужны три вещи: выпивка, наркотики и девочки. Сестры успешно открыли заведение рядом с этим самым военным лагерем и назвали его… Как бы вы думали? «Лагерь». Благодаря похотливым, рьяным солдатам деньги лились рекой. Сестры процветали. Позднее Райя скажет, что во время войны у нее всегда были деньги. Сакина зарабатывала еще и тем, что продавала золото на черном рынке и пыталась открыть кафе. В какой-то момент она даже продавала ничего не подозревающим поварихам тухлую конину, за что пришлось отсидеть небольшой срок в тюрьме.

Как и многие женщины-убийцы до них, сестры были очень энергичными: они заметили спрос и тут же создали предложение.

В течение первых трех лет совместной деятельности в Александрии бизнес процветал, и все благодаря им, поскольку мужья сестер трудились чернорабочими на подхвате у британской армии.

Нам мало известно о характерах этих мужчин, но задумайтесь вот о чем.

Одной из задач во время войны было уносить трупы солдат с поля боя, продираясь через настоящую мясорубку, вопли и кровь.

С войны к женам они наверняка вернулись травмированными этим опытом. Райя точно больше радовалась тем годам, когда муж отсутствовал, хотя она это объясняла финансовыми причинами. Когда супруг вернулся, денег у нее уже не было, потому что он все забирал себе.

«Лагерь», хотя и пользовался популярностью, технически был подпольным заведением. Хотя проституция в Египте регулировалась еще с 1882 года, открытие легального публичного дома являлось настоящей головной болью. Нужно было оформлять документы, платить налоги, организовывать работницам еженедельные медицинские осмотры. К тому же пришлось бы открыто признать, что вы владеете борделем, а это, в свою очередь, означало, что вы, по сути, теряете шанс стать членом буржуазного общества. Поэтому большинство владельцев и секс-работников предпочитали работать подпольно.

Сохраняя бизнес в тайне, сестры смогли набрать секс-работниц классом чуть выше: они занимались проституцией секретно, потому что так могли создавать приличный образ на публике. По сути, эти женщины были подрядчиками: пользуясь принадлежащими сестрам комнатами, они отдавали Райе и Сакине половину заработанного.

Хотя мы привыкли считать, будто в проституцию приходят по принуждению, в те времена эта «халтурка» хорошо оплачивалась. Более того, это была одна из самых высокооплачиваемых профессий для женщин, и даже представительницы среднего класса не брезговали подобным видом дохода.

О прибыльности явно свидетельствовали золотые украшения, которыми секс-работницы обвешивались на публике.

Зарабатывая все больше и больше денег, они покупали все более и более толстые браслеты. Таким образом, словно оберегая деньги, держа их ближе к телу, а также демонстрируя ценность этих самых тел. По этой причине посетители жаждали переспать с той девушкой, на запястьях которой было столько браслетов, что она «звенела» при передвижениях.

Конечно, весь мир ликовал, когда в конце 1918 года Первая мировая война закончилась. Сестры данной радости не разделяли. Меньше британских солдат – значит, меньше клиентов. А с уменьшением числа клиентов проституткам пришлось искать более высокооплачиваемую работу. С войны вернулись мужья сестер и взяли бордель на себя. Наверняка их такой расклад не устраивал, ведь они здорово поднаторели в том, чтобы извлекать из заведения как можно большую прибыль.

Затем полиция закрыла «Лагерь», и сестры объединились с хозяйкой квартиры, Аминой бинт Мансур. Та занималась гашиш-баром на первом этаже здания, а Райя и Сакина выполняли привычную работу на втором, заманивая туда посетителей. Когда полиция прикрыла и эту лавочку, сестры принялись работать на дому, что вызывало определенные трудности с организацией пространства. Приходилось составлять расписание для пользования комнатами, из-за чего возникали споры, и всем это быстро надоело.

Во время войны работницы сестер часто сами могли покупать себе золотые украшения, потому что дела шли хорошо. Однако после войны с деньгами у всех стало туго, и теперь украшения девушкам покупали сестры. Так проститутки оказались у них в долгу. Райя и Сакина теперь относились к ним не как к подрядчикам, а скорее как к прислуге и время от времени наряду с непосредственной работой принуждали заниматься физическим трудом.

Сестры и Амина иногда продавали девочек в другие бордели, отрывая их тем самым от семей и любовников, чтобы подзаработать.

Само собой, обстановка все больше накалялась. Положение дел усугубляли местные бандиты, так называемые фитивва, каждый из которых представлял собой нечто среднее между гангстером и Робин Гудом. Они защищали постоялиц и разрешали споры. Так, Райя и Сакина прибегали к их услугам, чтобы охранять клиентов и затыкать рты соседям, способным вызвать в бордель полицию. Однако фитивва третировали и наиболее уязвимых. Все знали: эти мужчины насилуют девочек. А еще они не боялись заткнуть Райю, если та выражала несогласие с их действиями.

Во время войны Райя сполна ощутила вкус свободы и независимости, и новая коммерческая модель, в которой доминировали мужчины, наверняка казалась ей крайне оскорбительной, даже невыносимой.

В общем, все менялось, и все были на взводе. Александрию потрясла революция 1919 года, и рабочие, от дворников до почтовых служащих, объявили забастовку, в результате чего экономика страны была временно парализована.

Старый уклад, действовавший во время Первой мировой войны (публичные дома бок о бок с военными лагерями, черный рынок для продажи гнилой конины, отсутствующие мужья), менялся на новый порядок. Это неизбежно влекло за собой конфликты. Но, даже разочаровавшись в переменах, Райя и Сакина были преисполнены решимости. Они не хуже других чувствовали изменения в экономическом климате. Требовался новый план.

Семнадцать мертвых девушек

Ближе к концу 1920 года в полицию начали поступать жалобы на ужасный запах, исходящий от дома Райи. Соседей всегда несколько удивляло, что здание постоянно окутано тяжелым облаком дыма от благовоний, однако у Райи находилось объяснение. Она утверждала, будто клиенты пили и курили, – приходилось прибегать к благовониям, чтобы замаскировать ароматы буйного веселья. Поначалу соседи верили. Но в конце концов почувствовали запах, который не могли скрыть даже благовония. Сладковатый, тяжелый смрад гниения.

Неподалеку, на улице Макориса, в это время происходили события, казалось бы, никак не связанные с Райей. В одном доме нужно было обновить канализационную систему. Его владельцы попросили племянника по имени Ахмад заняться строительством. У того были серьезные проблемы со зрением, но он решительно приступил к работе и стал копать землю под полом одной из комнат. И вскоре наткнулся лопатой на что-то твердое с отвратительным запахом.

Поскольку Ахмад плохо видел, он просто нагнулся, чтобы убрать торчащее из земли препятствие, однако, к своему ужасу, понял, что ухватился за человеческую руку.

Примчалась полиция. (Хотя мы теперь знаем, что из себя представляли эти полицейские, и, возможно, правильнее будет сказать «прибрела».) Ахмад сообщил, что последней обитательницей комнаты была женщина по имени Сакина. Ее выселили примерно с месяц назад. В это же время другие полицейские пытались выяснить, с чем связано исходящее от дома Райи зловоние. Когда они нашли наконец источник запаха (множество трупов, закопанных прямо под полом), сестры внезапно стали объектами пристального внимания.

Райю и Сакину увозили в полицейский участок на допрос не впервые. За последний год произошло немало случаев исчезновения женщин, которых перед этим видели в компании сестер. Однако каждый раз, когда сестры оказывались в участке, им удавалось убедить полицейских, что они не имеют к происходящему никакого отношения. Особенно убедительными всегда были заявления Сакины. И теперь, когда ее спрашивали о телах, обнаруженных под полом ее старой комнаты, она тоже заявляла о невиновности. Когда Райе сообщили, что трупы нашли и в ее доме, старшая не выдержала и во всем призналась. Обеих взяли под арест.

Всего им в вину вменяли семнадцать женских трупов, включая те, что нашлись в комнате бывшей арендаторши. В газетах даже опубликовали фотографии тел, выглядывавших из-под земли. Они почти превратились в мумии, но никто бы не усомнился, что когда-то они были живыми людьми. На некоторых фотографиях можно было разглядеть волосы. И вновь журналисты сетовали на халатность полиции. «Где была полиция, когда совершались эти преступления? От некоторых тел остались одни скелеты, а значит, жертвы убиты очень давно». Разложившиеся трупы стали настоящим потрясением для людей, уверенных, что полиция печется об их безопасности. Женщины были мертвы так долго, что тела превратились в это. Разве не доказательство, что властям абсолютно безразлично, кто живет и умирает на улицах аль-Лаббана?

Удушение

Двумя годами ранее у одной из девушек, работавших на сестер, появился набор новых золотых браслетов. Возможно, сама она не обратила внимания, что Райя не сводит глаз с ее украшений, зато Райя не могла не заметить золото. Она впала в паранойю, уверенная, что проститутка берет больше денег, чем положено. Через месяц девушка оказалась мертва.

Сегодня преступления сестер связывают с погоней за золотом, и только. Люди рассказывают, как Райя и Сакина зловеще бродили по близлежащим рынкам, выискивая женщин, звенящих дорогими украшениями. Как заманивали жертв к себе домой и накачивали вином со снотворным, а затем убивали и снимали с тел драгоценные камни, браслеты и все изысканные побрякушки до единой.

В действительности не всех убивали ради наживы. Более того, многие были знакомы сестрам. Чуть ли не большинство оказались мертвы после того, как перешли Райе дорогу. Именно за ней, скорее всего, было последнее слово: она решала, кого убить и когда. Райю часто мучили подозрения. Женщина была уверена: ее обманывают направо и налево. Так, одной из немногих жертв, не занимавшихся проституцией, была Заннуба, торговка птицей и подруга сестер. Она пришла с просьбой вернуть долг и в тот же день умерла. Столь же безжалостно Райя относилась к секс-работницам, которые нарушали договоренности. Когда кто-то из подрядчиц на время исчезал без веских на то причин, был шанс, что сразу по возвращении девушку убьют. Такое происходило как минимум дважды.

Готовясь к убийству, сестры предлагали несчастной бокал вина, напичканный ядом. Когда у жертвы начинала кружиться голова, а тело переставало подчиняться, сестры с мужьями (и/или фитивва) принимались за работу.

По слухам, они разработали очень эффективную систему убийства в восемь рук, которая позволяла все провернуть без лишнего шума и с минимальным кровопролитием.

Один человек запихивал жертве в рот мокрую тряпку, двое других держали за руки и ноги, а четвертый душил. Но кто именно присутствовал при убийствах? Хотя допрашивали многих из окружения сестер, в том числе бывшую арендаторшу и многочисленных фитивва, в конечном счете суд постановил, что преступная шайка состояла из шести человек: сами сестры, их мужья и двое фитивва – Ураби Хасан и Абд аль-Разик Юсуф.

Результаты вскрытий в какой-то степени подтверждают эту версию. Патологоанатом установил, что все жертвы были а) женщинами, б) в возрасте от двадцати до пятидесяти лет и в) умерли от удушья. Он не нашел никаких следов порезов и избиений и предположил, что перед удушением жертв напоили. В пользу этого говорят и показания дочери Райи. Девушка заявила, что видела, как отец Хасаб Аллах подсыпал в бокалы какой-то белый порошок, – несчастные корчились от боли и хватались за животы, после чего теряли сознание. Даже сам Хасаб Аллах в итоге подтвердил, что так все и было.

Однако он и другие обвиняемые мужчины быстро отошли на второй план. Внимание потрясенной и до смерти перепуганной страны было приковано к Райе и Сакине, самым страшным сестрам в истории. В глазах представителей египетского среднего класса они являлись не просто преступницами. Они стали явным символом всех грехов общества, в котором женщины ходят по улицам с непокрытой головой.

Весть об их деяниях разлетелась повсюду

Вскоре о Райе и Сакине узнала вся страна. До этого момента египетская пресса почти никогда не освещала преступления, касавшиеся низшего класса. Однако редакторы понимали, какой резонанс может вызвать данная история, и изо всех сил старались придать ей огласку. Сестры-убийцы, погрязшие в распутстве и насилии? Для заголовков не нужно ничего придумывать.

Даже неграмотным египтянам стало известно о Райе и Сакине. Причем это произошло не только благодаря тому, что в закусочных газетные статьи часто зачитывали вслух. Газеты напечатали фотографии сестер.

Вполне возможно, в египетской печатной прессе впервые появились снимки преступников. «На каждой улице надрываются мальчишки-газетчики: “Райя и Сакина, Райя и Сакина за один пиастр!” – писали в каирском еженедельнике «Аль-Хакаик». – И так весть об их деяниях разлетелась повсюду. Она попала в каждый дом, каждый класс, на каждую фабрику, и в каждом районе теперь знали об их преступлениях. Сердца людей откликнулись плачем, и его эхо услышали даже покойницы в своих могилах».

Да, дело было скандальным, совершенно чудовищным, а потому будоражило воображение. Но это не единственная причина столь широкой огласки. В результате арестов Райи и Сакины, а также осознания, что их жертвами были женщины (многие из них – проститутки), возросла уже имеющаяся тревога по поводу эрозии моральных ценностей в Египте, особенно в отношении меняющейся роли женщин.

Видите ли, в чем вопрос. К 1920 году женщины начали активно посещать места, традиционно считавшиеся исключительно мужскими: рынки, бары и кофейни. Некоторые полагали, что они заслуживали быть убитыми. Пресса обвиняла жертв в их собственной смерти и заявляла: если бы те не разгуливали столь бесстыдно по улицам и/или не занимались проституцией, то никогда бы не столкнулись с ужасными сестрами. «Что заставило этих женщин ступить в бордель и сподвигнуть преступниц на убийство? – вопрошал автор одной статьи. – Ответ прост… Виновата утрата благопристойности со стороны мужчин и женщин». Другая статья настаивала на отсутствии у жертв моральных ценностей: «Райя… находила тех, кто слаб душой».

«Утрата благопристойности» – ужасно нелепое объяснение серийных убийств.

Жертвы находились в новом, «пористом» обществе, где женщинам приходилось работать, чтобы выжить. Часто проституция могла обеспечить самым большим куском хлеба, а полиция не обращала на эту сферу особого внимания. Отчасти именно попытка проявить гибкость и удержаться в нестабильном обществе привела несчастных женщин к гибели. Райя и Сакина и сами довольно долго варились в таком культурном бульоне. Их с детства обучали воровству, они привыкли ускользать из поля зрения полиции и были вынуждены сотрудничать с очень жестокими и опасными людьми для выживания. Таков был их мир. Именно он привел к тому, что сестры совершили страшные преступления, которые, по словам многих, «очернили зарю XX века».

На фоне всеобщего беспокойства по поводу мрачных перспектив, которые сулила растущая раскрепощенность женщин, средства массовой информации уделяли куда больше внимания порочному поведению сестер, чем убийствам как таковым.

Утверждалось, будто «жадность и погоня за удовольствиями – это исключительно женские черты, которые из-за отсутствия мужского надзора вышли из-под контроля». В суде всех потрясли ругательства, которыми густо сыпала Райя, и дерзкие рассказы Сакины о ее сексуальной жизни.

Широко распространились опасения: если сестер освободить, они будут развращать других женщин. Призрак выворачивающих наизнанку мораль сестер распростер щупальца даже за рубежом. В газетах американских штатов Арканзас и Висконсин сообщалось: некоторые жертвы были туристками, которых «заманили приглашением на экскурсии». Это означало, что сестрам удалось как бы пересечь Атлантический океан и начать охоту на ни в чем не повинных американок.

Создавалось впечатление, будто убийство заразно. Будто девочки могли подхватить его от сверстниц, как простуду или любовь к мини-юбкам.

Когда в прессе не говорилось об «исключительно женских» отклонениях, сестер сравнивали с животными: гадюками, тигрицами, змеями и волчицами.

В газете «Аль-Рашид» опубликовали иллюстрацию Райи в виде жуткого зверя с когтями. Она нависла над дрожащей от страха девушкой и шипела: «Нет тебе спасения от моих когтей». Одна статья буквально кричала: «Райя, ты не человек… Ты зверь в пустыне, погрязшая во лжи лиса, коварная волчица».

Подобные речи оказались на удивление эффективны. В какой-то момент по Александрии распространились слухи, будто Райю и Сакину показывают в зоопарке. Все бросились смотреть на бесславный дуэт, однако в клетках обнаружились только животные.

«Дела женщин-преступниц обычно требуют элемента милосердия»

Сестры предстали перед судом в мае 1921 года. Вокруг здания александрийского суда столпились зеваки, надеявшиеся увидеть хотя бы кусочек заседания, а газета «Аль-Ахрам» каждый день публиковала для читателей полные стенограммы судебного процесса.

Полиция следила за толпой, опасаясь беспорядков, но на неделе суда все зеваки были единодушны. «Ни один человек не просит даже капли милосердия для Райи, Сакины и остальных членов банды», – писали в газете «Аль-Мукаттам».

Однако появились разногласия по поводу наказания за преступления сестер. Никогда смертный приговор не выносился женщине, хотя прокурор Сулейман Бек Эззат был готов за него побороться. Он вкратце обрисовал историю жизни двух преступниц, чтобы продемонстрировать, что Райя и Сакина были случаем исключительным: «Во-первых, дела женщин-преступниц обычно требуют элемента милосердия и сострадания. Например, если женщины убивают вторых жен своих мужей или отравляют кого-то, кто причинил им вред. Во-вторых, смертная казнь [раньше] была событием публичным». То есть тот факт, что убийство женщины представляло собой особенно страшное зрелище, уже было достаточным аргументом в пользу того, чтобы казни избежать. Но никому не казалось, что Райя и Сакина заслужили милосердия и сострадания.

Если говорить о мотивах убийства, оппортунизм вызывал куда меньше сочувствия, чем ревность или самооборона. К тому же смертные приговоры теперь приводили в исполнение в стенах тюрьмы. Поэтому Эззат утверждал: сомнения относительно того, можно ли казнить женщину, уже не актуальны.

Суд отличался расплывчатыми и противоречивыми заявлениями и явной ложью.

Во время дачи показаний Сакина проглотила предложенную ей огромную порцию обеда. Возможно, в тюрьме ее лишали еды, рассчитывая добиться признания. Двое фитивва прямо сказали: их морили голодом и осыпали оскорблениями. Показания преступников были совершенно непоследовательными.

Райя и Сакина утверждали, что не присутствовали при совершении убийств; фитивва заявляли о своей невиновности; Райя и Сакина обвиняли их; а мужья твердили, что фитивва ничего не сделали. Стороне защиты не на что было опереться, и в основном адвокаты просто пытались переложить вину с одного подсудимого на другого: виновата не Райя, а Сакина; не Сакина, а Хасаб Аллах; и так далее.

Затем выступили с леденящими душу показаниями свидетели. Одна соседка сказала, будто видела, как мужья привели Заннубу – несчастную торговку птицей – в дом Сакины. Несколько часов продолжалась попойка, но на рассвете женщина услышала страшный вопль. «Утром я спросила об этом Сакину, а та сказала, что это все ерунда», – объяснила она. Другой свидетель заявил, что Заннуба «слишком много знала об их делишках… Они убили ее, чтобы раз и навсегда заткнуть ей рот».

Хотя в итоге судьи заключили, что Райя и Сакина были лишь соучастницами преступлений, приговоры не стали менее суровыми. Эззат вроде бы как услышал, будто Сакина говорит, что ее освободят через пятнадцать – двадцать лет, и тогда она снова пойдет работать проституткой. Передав информацию суду, Эззат потребовал, чтобы судья «избавил нацию от этих двух прогнивших элементов».

Что суд и сделал. Когда вынесли шесть смертных приговоров – Райе, Сакине, их мужьям и двум фитивва, – в зале суда раздался страшный шум.

Был создан новый прецедент: беспощадные женщины не заслуживают пощады.

То, что не под силу даже мужчинам

Утром 21 декабря 1921 года охрана вывела Сакину из камеры. Руки у нее были скованы наручниками.

«Крепитесь, – сказал один из охранников. – Вам нужно быть сильной».

Услышав эти слова, Сакина разъярилась.

«Я сильная женщина, – прорычала она. – Если я могу справиться с сотней, то справлюсь и с тысячей».

Можно говорить о Сакине что угодно, однако она определенно хорошо себя знала. «Нужно быть сильной»? Разве Сакина и так не была сильной? С самого детства ей приходилось заниматься грязной работой. Она уехала из дома за много лет до того, как ее сестра набралась смелости это сделать. Потребовала у мужа развода. Продавала тухлую конину, чтобы выжить. В полицейском участке держала язык за зубами, в то время как старшая не смогла выдержать давления.

Наверное, что-то в ней сломалось, когда охранник попытался читать наставления, поскольку в последние минуты жизни все говорила и говорила. «Я убивала, – воскликнула она, когда зачитали смертный приговор. – Я убивала, но это нормально, потому что мне удалось обдурить власти аль-Лаббана!»

По другой версии, она сказала: «Мне удалось обдурить полицию». Когда ее передали в руки палачу, женщина громовым голосом объявила: «На этом месте стоят сильные люди. Я сильная женщина, и я делала то, что не под силу даже мужчинам».

Последние слова, полные страсти и пренебрежения к властям, стали легендарными. Когда их опубликовали в прессе, Сакина – шлюха, алкоголичка, развратительница приличных женщин – внезапно превратилась в героиню, противницу господствующих классов.

В конце концов, она и правда обдурила бездействующую полицию. Ее множество раз таскали в участок на допрос, но каждый раз она убеждала полицию отпустить ее. Если бы не Райя, кто знает: может, ей бы и в этот раз все сошло с рук. Теперь пресса была вынуждена взглянуть на Сакину с восхищением. Газета «Аль-Ахрам» воспевала ее как «одну из самых безумных и смелых людей, оказавшихся на эшафоте».

После повешения сестры сразу же вошли в общенародную мифологию.

Через полгода после смерти странствующая труппа артистов представила спектакль о сестрах. Они заявили, что одна из главных тем постановки – «женский гнев». После этого к истории сестер не раз обращались разные виды искусства. Выходили статьи известных современных писателей, книги, фильмы, телепередача 2005 года. В фильме 1953 года «Райя и Сакина» между бравыми полицейскими и злобными сестрами разворачивается битва. В кино их схватили прямо перед совершением очередного убийства. Эта история совсем не походила на реальность, резко обнажившую непривлекательную сущность александрийской полиции. «Где была полиция? Как это могло произойти в XX веке?» – сетовал один журналист, продолжая скорбный рефрен, звучавший с самого начала и до конца этого дела.

На самом деле история повторилась все в том же XX веке, всего через двенадцать лет после того, как на шеях Райи и Сакины затянулись веревки.

В 1933 году появилась еще одна пара сестер-убийц. Сестры Папен происходили из низших слоев населения Франции. И у них были тяжелое детство и жестокая мать.

Безжалостно лишив жизни двух жертв из среднего класса, они превратились в причудливый символ протеста против буржуазии. Увы, бедный журналист. Дальше в XX веке все станет только хуже.

Сегодня нас отделяет от Райи и Сакины целое столетие насилия. Может возникнуть соблазн внимательно изучить их фотографии и найти проблески характера, сокровенных мыслей или даже беспощадных сердец. После смерти сестер поэт и литературный критик Аббас Махмуд аль-Аккад предостерег общество от подобных попыток. По его словам, в лицах Райи и Сакины не было ничего действительно варварского. Ничто не кричало: «убийца». Если вы и замечали в их лицах зло, это лишь проекция.

Но даже сам поэт стал жертвой когнитивной ошибки, от которой пытался предостеречь публику. Он признал: в их лицах читалась некоторая «бесчувственность», хотя «по самой своей природе бесчувственность обычно не бросается в глаза». Понимаете? Невозможно не смотреть на их фотографии. И мы будем видеть на них то, что хотим. Сестры всегда будут смотреть с этих снимков в ответ – потерянные, напуганные, непокорные.

Лица двух сестер – и все, что мы проецируем на них, – до сих пор пугают людей.

Даже имена больше не в ходу у молодых родителей-египтян. Райя, Сакина. Теперь это фонетика зла. Туристы бродят по аль-Лаббану, чтобы поглазеть на дом, который мог им принадлежать, а мог и не принадлежать. Так что история продолжает жить, цепляясь за улицы, где они искали клиентов, паря за спинами прохожих и маня приличных женщин, которые выходят из дома и поневоле пытаются рассмотреть что-то в тенях. Даже после смерти сестры обладают властью. То и дело мать, разозлившись на дочь, говорит девочке: если та будет себя плохо вести, за ней придут Райя и Сакина.

Черная вдова

Мэри Энн Коттон

Некоторые полагают, что первым серийным убийцей в Англии был Джек-Потрошитель. Но так происходит лишь потому, что остальных уже забыли.

Примерно за сорок лет до его появления Англия переживала кошмарный наплыв убийц. Правда, этим персонажам не хватало скользкого, кровавого шарма (Потрошитель убивал проституток, а потом издевался над полицией, отправляя посылки с одной-двумя почками), и поэтому они не смогли достичь того же уровня бессмертия. Они были бедными и неприкаянными, отчаявшимися. Они убивали, чтобы получить деньги по страховке или убрать хотя бы один голодный рот. Они оступались, и их ловила полиция. Они были женщинами.

В Англии XIX века наступили печально известные «голодные сороковые», на короткое время внимание всей страны приковала женская преступность. В 1839 году производство шелка, хлопка и шерсти пришло в упадок, что привело к серьезному экономическому кризису, и горстка отчаянных дам начала убивать, пытаясь выжить в суровых условиях новой реальности. Среди них была Сара Дэйзли, «Синяя Борода в женском обличье», убившая несколько мужей. Мэри Мильнер, отравившая сватов. Хотя шло время, экономическая ситуация со скрипом улучшалась – женщины продолжали убивать. Так, медсестра Кэтрин Уилсон давала пациентам вместо лекарств серную кислоту. А к началу 1860-х годов к жуткой сестринской общине присоединилась хорошенькая девушка по имени Мэри Энн Коттон, не выносившая, когда кто-то стоял у нее на пути.

Тот факт, что подобное происходило раньше, никак не спасает. К тому же эта красотка была еще хуже.

Прекрасные темные глаза

Мэри Энн Коттон, урожденная Робсон, родилась в 1832 году в семье бедных и совсем еще юных родителей. Семья часто переезжала, чтобы отец-шахтер мог найти работу. Мэри Энн была совершенно очаровательным ребенком, и даже почти столетие спустя старый сосед вспоминал ее «прекрасные темные глаза». Отец упал в шахту и погиб, когда ей было девять лет, а младшая сестра умерла еще маленькой, но впоследствии Мэри Энн называла детство «отрадными днями». Это дни, свободные от обязательств, которые будут преследовать ее всю оставшуюся жизнь: брак, материнство и деньги.

Отрадные дни закончились после смерти отца, когда пришлось помогать матери обеспечивать семью. Она была трудолюбивой и умелой работницей. Подростком успела поработать учительницей в воскресной школе, портнихой и горничной в богатой семье. Именно на последнем месте Мэри Энн своими глазами увидела, какую роскошь могут подарить деньги, и все изменилось. Во взрослой жизни она так и не стала богатой, но всегда тратила уйму денег на уборщиц.

В мире крайней нищеты, антисанитарии и бушующих болезней для Мэри Энн было большим утешением знать: время от времени в доме появлялась служанка, которая опускалась на колени и мыла полы.

В возрасте девятнадцати лет Мэри Энн вышла замуж за Уильяма Моубрэя. Церемония состоялась в тридцати километрах от дома, возможно, по той причине, что невеста была беременна и хотела избежать скандала. На свадьбе не присутствовали ни друзья, ни близкие. Это первый из нескольких случаев, когда Мэри Энн шла под алтарь в положении и в полном, если не считать возлюбленного, одиночестве.

Брак казался выходом из нищеты, однако с Уильямом Моубрэем девушку все так же ждали лишения. Он привез юную жену в нищий поселок на юго-западе Англии, где Мэри Энн родила четырех или пятерых детей. (К концу жизни она не могла вспомнить точное количество детей, родившихся у нее в тот период времени.) Все умерли, и смерти не были зарегистрированы. Когда семейство наконец вернулось на север страны, у Мэри Энн и Уильяма оставалась одна дочь, Маргарет Джейн, которая также умерла вскоре после переезда от «пурпурной лихорадки и истощения».

Нетрудно представить, какой психологический урон нанесли Мэри Энн суровая среда, на первый взгляд неизбежная бедность и смерти детей. Первая попытка материнства завершилась так же быстро, как и началась: она завела любовника, а в итоге осталась с пятью или шестью крошечными могилками. Может, из-за этого возникло ощущение, будто дети вполне заменяемы. Они были плохо приспособлены к этому миру, о них даже не стоило вспоминать.

Пара продолжала кочевать с места на место, и Моубрэй каждый раз находил тяжелую, плохо оплачиваемую работу. В конце концов он устроился на пароход, и супруги поселились в городке недалеко от побережья, где родилось еще трое детей: Изабелла, вторая Маргарет Джейн и малыш Джон Роберт, через год погибший от «диареи». Об отношении Мэри Энн к детям свидетельствует и повторное использование одних и тех же имен. Первая Маргарет Джейн умерла в 1860 году. Вторая появилась на свет в 1861-м. Такое вот удивительное возрождение.

Моубрэй уходил в море на несколько месяцев. Вскоре Мэри Энн познакомилась с Джозефом Наттрассом, рыжеволосым шахтером из соседнего городка. Возможно, Наттрасс был любовью всей ее безумной жизни. Или просто максимальной роскошью, на которую приходилось рассчитывать в этом захолустье. Как бы то ни было, она сильно влюбилась, и они поддерживали связь долгие годы. Появление Наттрасса в жизни Мэри Энн совпало с любопытными изменениями в характере. До него женщина слепо следовала за мужем из одной дыры в другую. После встречи с ним начала брать дело в свои руки.

Однако как именно Мэри Энн превратилась из женщины, наблюдавшей за тем, как умирают близкие, в женщину, которая сама несла смерть? Может, авантюра с убийствами была попыткой приблизиться к Наттрассу и отказаться от прежнего образа чьей-то жены. Или она больше не могла выносить долгие уходы Моубрэя в море и в конечном счете из-за тяжкого бремени матери-одиночки потеряла контроль над собой. А может, просто искренне ненавидела людей и однажды решила: хватит терпеть.

С чем бы ни были связаны столь радикальные перемены, теперь Мэри Энн была верна новым принципам. Она быстро поняла, как мышьяк влияет на человеческий организм и как легко его можно растворить в кружке горячего чая.

Лихорадка

Моубрэй умер в 1865 году. Может, смерть была естественной, а может, и нет. Причинами стали «сыпной тиф и диарея», что не совсем соответствует симптомам отравления мышьяком, если только врач, оформлявший свидетельство о смерти, не перепутал сыпной тиф с брюшным. Симптомы брюшного тифа и отравления мышьяком в самом деле очень схожи, а врачи того времени часто использовали термины «сыпной тиф» и «брюшной тиф» как взаимозаменяемые. Как бы то ни было, смерть мужа для Мэри Энн оказалась очень удачной. Она получила солидную сумму денег по страховке, взяла в охапку двух маленьких дочерей и переехала в город, где жил Наттрасс. Немногим позже вторая Маргарет Джейн умерла от «сыпного тифа», как и отец, а другую, Изабеллу, Мэри Энн отправила жить к бабушке. Она доживет до девяти лет и станет самой старшей из погибших детей Мэри Энн.

Теперь женщина была бездетной и жила в том же городе, что и рыжеволосый возлюбленный. Только обнаружилось кое-что куда более неприятное, чем смерть: Наттрасс уже был женат. Это нарушало планы, однако Мэри Энн подошла к вопросу практично, как ей и было свойственно. Она отстала от Наттрасса, немедленно вернулась в прежний город и занялась сестринским делом.

Она была чудесной медсестрой, и пациенты-мужчины чувствовали себя с ней необычайно комфортно.

Одним из пациентов был «хорошо сложенный и мускулистый» Джордж Уорд. Мужчину совершенно очаровала новая симпатичная медсестра. Еще с минуту назад он стонал от боли на больничной койке, а теперь его лечил настоящий ангел. Он почти сразу сделал Мэри Энн предложение. И вновь на свадьбе не было никого из родственников. Служба была быстрой и несколько удручающей. «Свидетелем» в свидетельстве о браке записали жениха со свадьбы, которая состоялась прямо перед этим.

За время недолгого брака Мэри Энн ни разу не забеременела. Для нее это было необычно, и некоторые биографы задаются вопросом, не разочаровал ли Уорд супругу в постели. Подобные спекуляции – не редкость в отношении женщин-убийц. Они как бы намекают, что мрачная потребность убивать связана со зверским сексуальным аппетитом и одно заменяет другое (то есть если Мэри Энн не получала кайфа от Уорда на супружеском ложе, то наверняка нашла удовольствие в его отравлении). В любом случае Мэри Энн почему-то разочаровалась в Уорде, поскольку он умер всего через пятнадцать месяцев брака, намучившись от классических для отравления мышьяком симптомов: диареи, боли в животе и покалывания в ладонях и ступнях.

Теперь второй муж не мешал, большинство детей умерли, и Мэри Энн могла продолжать энергичную губительную деятельность. Она снова переехала и нанялась домработницей к богатому отцу пятерых детей. Его звали Джеймс Робинсон, молодая жена недавно скончалась, и для Мэри Энн он был идеалом мужчины. Она поселилась в доме Робинсонов незадолго до Рождества 1866 года. Уже через неделю после ее появления младший ребенок Робинсонов умер. Между первыми признаками болезни и предсмертными судорогами прошли сутки.

Мэри Энн уже положила глаз на отца семейства и теперь избавлялась от всех, кто мог встать на пути.

Впрочем, смерть ребенка не охладила пыла Джеймса Робинсона, и к началу марта Мэри Энн забеременела. Но потом заболела ее мать, надо было ехать и ухаживать за ней. Возможно, женщина рассердилась на то, что ее отвлекают, поскольку через девять дней – несмотря на то что Мэри Энн «обладала навыками» медсестры – мать уже лежала на глубине двух метров под землей. Соседи начали что-то подозревать. Мало того что Мэри Энн во всеуслышанье объявила о грядущей смерти матери за несколько дней до ее кончины, так еще и стала рыться в вещах покойницы. Соседи сочли это совершенной бестактностью и жадностью со стороны дочери. Но Мэри Энн перешептывания ничуть не волновали. Она забрала дочь, Изабеллу, и помчалась обратно к Робинсону.

Апрель 1867 года оказался для этой семьи крайне неудачным. На протяжении десяти дней трое детей катались по кровати с пеной у рта и бесконтрольной рвотой. Девятилетняя Изабелла, последний ребенок Моубрэя, умерла от «желудочной лихорадки»; шестилетний Джеймс Робинсон – от «продолжительной лихорадки»; его восьмилетняя сестра, Элизабет, – от «желудочной лихорадки». Все «естественные причины» служили отличным прикрытием для отравления мышьяком.

Тот факт, что смерти последовали одна за другой, демонстрирует, насколько жестокой могла быть Мэри Энн и насколько ей претила роль мачехи. Помимо прочего, это прекрасное свидетельство, как часто в те времена умирали дети. Даже тройная смерть не вызвала ни у кого особенных подозрений. Жизнь ковыляла вперед.

Джеймс Робинсон женился на убийце собственных детей на очередной уединенной церемонии где-то в августе 1867 года.

Их первая дочь родилась в ноябре того же года и умерла от «конвульсий» всего через несколько месяцев. (Мэри Энн беременность нужна была как гарантия брака, – воспитание детей ее не особенно интересовало.) В тот момент Робинсон решительно отказывался признавать очевидное. Позднее он говорил, что «тогда не позволял себе думать о некоторых вещах: попросту не смел этого делать».

К 1869 году родился еще один ребенок, малыш Джордж, а еще они начали ужасно ссориться из-за денег. Робинсон узнал, что Мэри Энн повадилась его обманывать в небольших финансовых делах. У нее были долги, она хранила деньги, которые якобы давно потратила, а еще привлекла к своим аферам последнего оставшегося в живых сына Робинсона, чтобы тот за нее закладывал одежду. Из-за последнего пункта они страшно поругались, и Мэри Энн так расстроилась, что убежала из дома, забрав маленького Джорджа. Пока ее не было, Робинсон заколотил двери дома досками и переехал к сестре.

Позднее в одном слезном письме Мэри Энн назвала этот поступок «предательством с его стороны»: «Я ушла из дома лишь на несколько дней, я не хотела с ним расставаться… Когда вернулась, у меня больше не было дома».

Через несколько месяцев Мэри Энн вернулась в город с малышом Джорджем. Она попросила подругу присмотреть за сыном, чтобы сбегать «отправить письмо». За ребенком так и не вернулась. В конце концов Джордж воссоединился с отцом. Мэри Энн, судя по всему, понимала: с Робинсоном они уже никогда не будут вместе (к этому моменту он уже должен был заподозрить, что взял в жены ненасытную убийцу), так что нужна была полная свобода действий для следующего проекта.

У меня не лихорадка

Мэри Энн было тридцать семь лет. Она не работала и постоянно переезжала с места на место. В третий раз в жизни она оказалась свободна от обузы в виде мужа и детей, и ходили слухи, будто она съехалась с похотливым моряком, а потом украла все его деньги, пока тот был в море. Прошло совсем немного времени, как она снова бросилась в домашние баталии. В конце концов, дом был для нее полем битвы, бойцовским рингом – словом, тем местом, где можно заниматься своей самой успешной и кровавой деятельностью. Мэри Энн олицетворяла собой темную изнанку женского идеала Викторианской эпохи: убеждения, что женщина-домохозяйка – это самое прекрасное и чистое создание.

Она завязала переписку с Маргарет Коттон, богатой старой девой, которую знала еще в юности. У той был брат Фредерик Коттон, вдовец с двумя сыновьями. Как и Робинсон до него, он отчаянно нуждался в домработнице. Бедная Маргарет, должно быть, думала, что помогает брату, советуя взять на работу способную и столь очаровательную Мэри Энн. Женщина понятия не имела, какой кошмар собиралась обрушить на всю семью Коттонов.

В начале 1870 года Мэри Энн начала работать на Фредерика Коттона, а через месяц его любящая сестра Маргарет уже была мертва. Ее деньги оказались в руках Фредерика, а Фредерик – в руках Мэри Энн, которая вскоре забеременела.

Осенью Мэри Энн вышла замуж за своего работодателя, хотя технически брак с предыдущим мужем даже не был расторгнут, – позднее это будет единственное преступление, в котором она сознается: двоемужие.

В 1871 году новая семья из пяти человек переехала в Западный Окленд: Мэри Энн, Фредерик Коттон, его сыновья Фредерик-младший и Чарльз Эдвард, а также новорожденный Роберт Робсон. В Западном Окленде Коттон устроился рудокопом в угольную шахту, но переезд оказался на руку и Мэри Энн. По счастливому стечению обстоятельств они поселились на той же улице, где жил рыжеволосый шахтер из ее прошлого. Джозеф Наттрасс теперь был не женат, Мэри Энн могла без всяких угрызений совести избавиться от последнего мужа. Ей уже доводилось отправлять мужчин в могилу.

Мэри Энн всегда убивала легко. Она рассчитывала, что обстоятельства жизни в маленьких британских городках (плохая гигиена, распространенность ошибочных диагнозов и высокий уровень детской смерти) без труда объяснят тот факт, что, куда бы она ни отправилась, за ней всюду шла смерть. Но теперь она становилась еще более безрассудной. Женщина торопилась. Она не могла терпеть несколько лет брака или даже позволить детям отпраздновать последний день рождения перед смертью. Совсем скоро Фредерик Коттон скончался. Наттрасс почти сразу переехал к Мэри Энн и детям, якобы как квартирант.

Очевидно, Мэри Энн намеревалась, избавившись от Коттона, выйти замуж за Наттрасса. В конце концов, она всегда действовала по такому сценарию: сперва убийство, затем свадьба. Наверное, даже верила, что новый брак станет последним шагом в сторону той жизни, к которой она всегда стремилась. Наттрасс будоражил ее. Он был олицетворением любви и безрассудства, и, возможно, именно он, пусть и неосознанно, вдохновил ее встать на путь убийства. Однако Мэри Энн хотела не просто любви. Она жаждала денег. Не успев выйти замуж за Наттрасса, женщина встретила нового мужчину, богаче возлюбленного. А для Мэри Энн на том этапе жизни не было ничего важнее.

Квик-Мэннинг являлся налоговым инспектором. Он познакомился с Мэри Энн, когда болел оспой. Она все еще подрабатывала медсестрой и, как это часто бывало, совершенно очаровала пациента. Вот только в городе к Мэри Энн заметно охладели. Местные жители за нее переживали, когда она только приехала в город и почти тут же осталась вдовой с тремя маленькими детьми на руках. Но, когда к ней переехал Наттрасс, у соседей начали зарождаться подозрения. А когда она соблазнила Квик-Мэннинга, возмущению окружающих не было предела.

Хуже того, соседям было совершенно ясно: Мэри Энн плохо обращается с детьми Коттона. Бедняги выглядели так, словно их морят голодом. Когда одна из соседок осторожно высказала свои опасения Мэри Энн, та ответила, что у детей Коттона «слабый желудок», а еще они не отличаются аппетитом.

В действительности Мэри Энн в принципе терпеть не могла детей, вне зависимости от того, были они родными или нет.

К тому же надо было подготовить почву для окучивания Квик-Мэннинга. Так что она убила Фредерика Коттона-младшего («желудочная лихорадка»), отравила малыша Роберта Робсона («судороги и прорезывание зубов») и начала потихоньку травить Наттрасса («брюшной тиф»), и все это с разницей в двадцать дней. Соседская девочка помогала ухаживать за больными детьми. Она заметила, что малыш едва дышит и смотрит в пространство остекленевшими, неподвижными глазами. «Он умирает, – сказала девочка. – Кого позвать?» Мэри Энн ответила: «Никого».

Когда Джозеф Наттрасс понял, что возлюбленная пытается его убить, было поздно. Он оказался слишком близко к смерти. Время от времени тело били судороги. Он сжимал кулаки, стискивал зубы и подтягивал ноги к груди, а глаза закатывались так сильно, что видны были одни лишь белки. Еще одна соседка, которая пришла помочь, заметила, что в его болезни что-то неестественное. «Я видела, как у него случались припадки. Он весь скручивался и, судя по всему, ужасно мучился, – рассказывала она. – И сказал: “У меня не лихорадка”».

Пока Наттрасс бился в конвульсиях, рядом все это время лежал трупик Роберта Робсона. Ребенок умер четырьмя днями ранее, однако Мэри Энн ждала смерти Наттрасса, чтобы похоронить их одновременно. Ей хотелось немного сэкономить на погребении.

Последний ребенок

Когда с неприятными хлопотами было покончено, Мэри Энн забеременела. Отцом стал Квик-Мэннинг, и она уже готова была выскочить за него замуж. Оставалась лишь одна проблема: пасынок Чарльз Эдвард, последний оставшийся в живых ребенок Коттона. Мэри Энн искренне его презирала и, должно быть, проклинала себя за то, что оставила мальчика в этом мире так надолго. Соседи видели, как жестоко она обходилась с маленьким Чарльзом: била его по ушам, дергала за волосы, а на Пасху бросила в огонь апельсин – единственное положенное ему угощение.

Однажды днем местный торговец и аптекарь по имени Томас Райли заглянул к Мэри Энн и попросил помочь с еще одним больным оспой пациентом. Во время разговора Мэри Энн постоянно возвращалась к Чарльзу. Она заявляла, что он – ужасная обуза, что на нее навалился неподъемный груз ответственности. Чарльз Эдвард съежился в углу комнаты и все это слушал. Мэри Энн захлопала ресницами и спросила Райли, не может ли тот поместить ребенка в работный дом. Тот сказал, что нет.

Ничуть не смутившись, Мэри Энн ответила: «Может, это и неважно. Мне недолго осталось с ним мучиться. Он уйдет так же, как и все Коттоны».

Шесть дней спустя Райли проходил мимо дома Мэри Энн и заметил, что она стоит в дверях, убитая горем. Та сообщила, что Чарльз Эдвард умер, и стала умолять торговца зайти в дом и взглянуть на тело.

Это была одна из фирменных уловок Мэри Энн – приглашать людей посмотреть на трупы жертв.

Врачи ее совершенно не пугали, и она настойчиво убеждала их пройти в дом и посоветовать какие-нибудь лекарства от «брюшного тифа» и «судорог», которые неизменно поражали ее пациентов. Для нее это был один из способов избежать разоблачения – изобразить из себя скорбящую медсестру, мать, жену. Приглашая Райли войти и посмотреть на труп, она была уверена: мужчина сочтет смерть постоянно болеющего, вечно голодного ребенка вполне естественной – даже неизбежной – и не станет обвинять рыдающую мачеху.

Но на этот раз Мэри Энн зашла слишком далеко, особенно с небрежным замечанием об «остальных Коттонах». Райли был уверен – ребенка убила она. Поэтому отказался смотреть на тело и вместо этого сразу обратился в полицию.

Провели дознание, тельце несчастного Чарльза Эдварда легло на стол патологоанатома. Вскрытие было небрежным, поскольку смерть мальчика сочли «естественной». Тем не менее у доктора, возможно, были какие-то подозрения, потому что он сохранил часть внутренностей Чарльза и закопал в банках у себя во дворе.

Мэри Энн могла и дальше идти своей дорогой, но дни ее свободы были сочтены. В городе начали шептаться, а опасения Райли появились в местных газетах, и в конце концов врача убедили еще раз осмотреть тело Чарльза Эдварда. Он раскопал банки, изучил содержимое более тщательно и обнаружил во всех органах несчастного мальчика следы мышьяка. В полночь он ворвался в полицейский участок, и на следующий день Мэри Энн арестовали.

Короткое падение

Изначально женщину обвиняли только в убийстве Чарльза Эдварда, но довольно быстро против нее выдвинули обвинение в убийстве Джозефа Наттрасса, Фредерика Коттона – младшего и малютки Роберта Робсона. Их тела эксгумировали и изучили. В каждом обнаружилось огромное количество мышьяка. Полиция хотела эксгумировать и Фредерика Коттона – старшего, но по странному совпадению его тело нигде не смогли найти, хотя во время поисков раскопали несколько могил.

Ребенок от Квик-Мэннинга родился в тюрьме. Во время суда женщина отказывалась говорить и кормила ребенка грудью. Этот хитрый ход позволил Мэри Энн воспользоваться викторианскими идеалами женственности и тем самым очаровать присяжных. (Идеальная викторианская женщина во всем своем удушающем великолепии воплотилась в поэме 1854 года под названием «Домашний ангел», где присутствовали такие строки: «Ибо она нежна столь незатейливо и робко, что мой немой восторг ей что страшнейший грех»[16].) Разве могла эта тихая кормящая мать совершить убийство? Журналисты внимательно наблюдали за ее поведением в зале суда и отмечали «утонченную и приятную глазу» красоту, которой совсем не раскрывали ее портреты в газетах.

Сторона защиты с энтузиазмом ухватилась за тот факт, что после смерти Чарльза Эдварда в доме не обнаружили мышьяк.

Адвокаты утверждали, будто мальчик отравился мышьячными парами, исходящими от зеленых обоев в его спальне, и мыльными хлопьями, которые Мэри Энн использовала для уборки. Чтобы опровергнуть эту теорию, сторона обвинения привлекла к делу престижного врача. Тот заявил, что в трупах слишком много яда. Так, например, в теле Джозефа Наттрасса обнаружили столько мышьяка, что хватило бы убить четверых.

Мэри Энн лишь однажды проявила эмоции. Адвокаты толкали мелодраматичную речь, что мать не могла убить собственное дитя. «Представьте, что мать кормит [ребенка] грудью… видит его светлую улыбку, зная, что скормила ему мышьяк! – голосили они. – Его ручки и ножки бьются в судорогах, а он заглядывает ей в лицо, ища поддержки и защиты!» Как можно обвинять в таких ужасах «незатейливо и робко нежную» мать? В этот момент Мэри Энн заплакала. Наверное, сочувствующие истолковали ее слезы как согласие: «Да, именно, я бы никогда так не поступила с ребенком». Вот только в действительности сторона защиты описывала именно то, что Мэри Энн делала много раз с разными детьми. Она прекрасно знала, как «светлые улыбки» сменяются гримасой боли, рвотой и пеной на губах.

В конечном счете Мэри Энн признали виновной в «жестоком убийстве» Чарльза Эдварда. «Кажется, вы оказались во власти самого губительного из заблуждений, – провозгласил судья. – …Что вы можете осуществлять свои коварные замыслы и избегать наказания».

Мэри Энн побледнела, услышав приговор: смерть через повешение.

Палач, которого назначили на казнь Мэри Энн Коттон, являлся неоднозначным персонажем. У него за плечами было несколько не самых удачных казней. Он предпочитал обращаться к «короткому падению» с платформы, но у этого метода один неприятный побочный эффект: у заключенного могла не сломаться шея. В таком случае палачу приходилось давить на плечи умирающему, пока тот медленно задыхался, вращаясь в петле.

Последние дни Мэри Энн провела за написанием писем. Она в отчаянии обращалась к родным и друзьям и умоляла подать прошение об отсрочке исполнения приговора. Она понятия не имела о ходе судебного процесса и в какой-то момент написала, что адвокат обвинения будет «готов ее защитить». Женщина продолжала настаивать на своей невиновности, в письмах сквозила мученическая, изумленная интонация, когда она жаловалась на «ложь, которую обо мне наговорили». А также умоляла единственного оставшегося в живых мужа, Джеймса Робинсона, навестить ее и привести с собой малютку Джорджа. Естественно, тот отказался.

Она все-таки сделала последний материнский жест, договорившись об усыновлении последнего ребенка.

Хотя даже это не обошлось без злого умысла. Судя по всему, за несколько дней до этого ее поймали за тем, как она «натирала десны младенца мылом». Женщина думала, если ребенок заболеет, «ей сохранят жизнь хотя бы до тех пор, пока тот не поправится».

Мэри Энн ровно половину жизни была матерью. Нравилось ей это или нет, все ее существование до последнего момента во многом было подчинено именно ему: была ли она тайно или открыто беременна, забеременела ли недавно или вне брака. Обольщение мужчин и последующая беременность являлись одним из самых верных ее орудий (вторым был страшный белый порошок, который можно купить в любой аптеке). Мэри Энн использовала репродуктивную способность для контроля взлетов и падений своей жизни. Отдать последнего ребенка для нее значило признать конец всему: обольщениям, бракам, деторождению и отравлениям.

Кем же была Мэри Энн? Социопаткой, пристрастившейся к убийствам невинных жертв? Капиталисткой, карабкающейся по социальной лестнице из мужей в отчаянной попытке обрести хоть какую-то автономию? Она явно к чему-то стремилась, но неясно, чего хотела больше всего. Денег? Свободы? Страданий других людей? С одной стороны, замужество и материнство для нее были равносильны тюремному заключению, из которого она отчаянно желала вырваться на свободу. С другой – это как форма спасения, и потому ее действия цикличны до безумия. Она убивала одного мужа, чтобы выйти замуж за другого. Расправлялась с одним ребенком и вскоре беременела новым. Что, по ее мнению, должно было произойти с ними? Неужели она ожидала, что глубоко внутри у нее что-то шевельнется? Долгожданное чувство удовлетворения, покоя? Материнский инстинкт? Любовь? Сколько бы боли женщина ни причинила окружающим, для нее ничего по-настоящему не менялось. И потому она оставалась в своей зеркальной галерее, вынужденная раз за разом проживать собственную грязную историю.

Невыразимая злодейка

24 марта 1873 года Мэри Энн прошла четырехминутный путь от камеры до эшафота. Ей было сорок лет. На плечи она накинула шаль в черно-белую клетку, чтобы скрыть тот факт, что руки связаны по бокам ремнем. Подобные шали в этой местности были на пике моды, однако после того, как газеты напечатали фотографию Мэри Энн в одной из них, они быстро утратили популярность. У тюрьмы собралась целая толпа зевак, желавших взглянуть на преступницу. Журналисты писали, что она выглядела как «обреченная негодяйка» и истерически рыдала, волоча ноги к эшафоту. Когда на шею накинули петлю, Мэри Энн вздрогнула. Женщина успела лишь сказать: «Господи, помилуй мою душу…» – и земля ушла у нее из-под ног.

Она умирала три минуты, палач собственными руками удерживал ее дергающееся тело.

«Новость о казни может развеять популярное и слишком давно бытующее представление, будто женщина-убийца, сколь бы ни были ужасны ее деяния, обычно может рассчитывать на отсрочку исполнения приговора из-за принадлежности к определенному полу, – написала через несколько дней газета «Бернли Адвертайзер». – Но кровавые преступления Мэри Энн Коттон выводят ее за рамки милосердия, поскольку, если только ее жестоко не оклеветали, на Земле никогда еще не существовало столь безобразного чудовища». Разумеется, англичане даже не подозревали, что через пятнадцать лет самый знаменитый серийный убийца страны начнет потрошить проституток в беднейших районах Лондона. Тогда именно он станет самым безобразным чудовищем на Земле и привлечет внимание прессы так, как Мэри Энн Коттон даже не снилось.

Примерно через неделю после ее смерти поставили нравоучительный спектакль под названием «Жизни и смерть Мэри Энн Коттон». Какое-то время дети на улице пели о ней песенки: «Мэри Энн лежит в земле под нашими ногами, Мэри Энн лежит в гробу с открытыми глазами». Но вскоре о ней забыли. В английских городках рождения и смерти шли своим чередом.

Салтычиха

Дарья Николаевна Салтыкова

Дарье Николаевне Салтыковой нравились церковные обряды: литургии, процесс уплаты десятины, регулярное паломничество. В каком-то смысле она была человеком привычки. Совершенно предсказуемой. Проживающей жизнь как по часам. Например, раз в год она отправлялась за город, чтобы посетить святыни и соборы Русской православной церкви. Дома регулярно обращалась к почти медитативной практике пыток, часами избивая своих слуг и убивая самых неугодных. Даже в пытках она была предсказуема и избивала тех, кто не справлялся с уборкой дома. Тик. Ток.

Возможно, кто-то в ее поведении увидит страшнейшее религиозное лицемерие: на словах она прославляла добро, а вместе с тем поклонялась злу. Однако сама Дарья не видела в собственном поведении никакого противоречия. Она лишь действовала исходя из усвоенного: у нее полное право считать себя лучше других, а потому можно действовать так, как заблагорассудится. С чего бы заламывать окровавленные руки и молить о прощении?

Это она решала, кого прощать, а кого нет… Она считала себя неприкосновенной. Богиней.

Молодая вдова

Жизнь Дарьи была полна привилегий. Она обеспеченная русская дворянка и состояла в родстве с именитыми сановниками и князьями. В ее распоряжении – целая армия слуг, а закон твердо на ее стороне. Можно рассчитывать на то, что с ней будут обращаться в соответствии с высоким положением и в отношении любых ее действий работает презумпция невиновности. Даже в случае формально незаконной деятельности остальные русские дворяне наверняка оказали бы ей поддержку.

Аристократия не была заинтересована в создании определенных прецедентов, например практики привлечения дворян к ответственности. О нет. Им нравилась та жизнь, что у них была: безопасная для них и представляющая угрозу для всех остальных.

Дарья родилась в марте 1730 года и стала третьей из пяти дочерей. Она удачно вышла замуж: супруг, Глеб Александрович Салтыков, являлся ротмистром Лейб-гвардейского конного полка Русской императорской гвардии.

Род Салтыковых был знаменит и занимал высокое положение в обществе. В родстве с династией состояли самые влиятельные представители других дворянских родов: Строгановых, Толстых, Татищевых, Шаховских, Мусиных-Пушкиных, Голицыных и Нарышкиных. Само собой, в результате этого брака Дарья ощущала немалое социальное давление и даже стресс, ведь приходилось общаться с будущими государственными деятелями и внуками прежних цариц. А она не получила никакого образования и до конца жизни так и не научилась читать.

У супругов родилось двое сыновей, Федор и Николай, однако брак продлился недолго: в 1756 году Глеб Салтыков умер. В возрасте двадцати пяти лет Дарья внезапно стала вдовой. Можно предположить, что в какой-то степени она была потрясена и чувствовала себя покинутой. Ее внимания требовали двое маленьких сыновей, а еще она неожиданно оказалась владелицей двух весьма внушительных поместий. Покойному Салтыкову принадлежали особняк на Кузнецкой улице в Москве и усадьба в Троицком селе. И оба поместья перешли в руки Дарьи.

Хотя женщина занималась управлением новыми имениями, она не забывала о ежегодном паломничестве к той или иной православной святыне. Ей нравился Киев, который славился религиозной архитектурой, а иногда она ездила взглянуть на любимую Казанскую икону Божией Матери – одну из самых почитаемых реликвий во всей стране. На позолоченном портрете крупным планом изображена Дева Мария. Ее взгляд задумчив, а маленький Иисус торжественно стоит у нее на коленях.

Возможно, Дарье нравилось вглядываться в серьезные, почти пугающие глаза Богородицы. Или в лицо Иисуса, который никогда не улыбался. По крайней мере, она, скорее всего, наслаждалась временем вдали от дома, поскольку по возвращении на нее снова ложились тяжким грузом серьезные обязанности. И в московском, и в троицком имении были души. Сотни. И все принадлежали Дарье.

Души

Дарья жила в то время, когда богатство и влияние дворянина измерялись не количеством земли или денег, а количеством крепостных. Это крестьяне, которые жили и работали на земельных наделах хозяина. Помещики распоряжались их трудом и имуществом, но технически крепостные не являлись рабами, поскольку гипотетически могли накопить денег и купить свободу. Ну, знаете, как Сизиф мог гипотетически соорудить какую-нибудь конструкцию, чтобы его валун каждый раз не скатывался с горы вниз. Крепостное право существовало в России веками, а в середине восемнадцатого столетия страна приближалась к пику крепостничества, если можно так выразиться.

Владение людьми превратилось в форму показного потребления и полностью вышло из-под контроля.

Так, во времена правления Екатерины Великой богатейшие дворяне хвалились крепостными оркестрами и балетами.

Однако время для столь бесстыдного унижения человеческого достоинства было не самое удачное. На престол вот-вот должна была вступить Екатерина Великая, желавшая продемонстрировать, что Россия – просвещенная страна, а она сама – гуманная и современная правительница. И вот на тебе, крепостные! Но почему-то данная проблема не вызывала у Екатерины особого интереса при продвижении концепции идеальной, европеизированной страны. Даже в самой либеральной среде крепостные в садах и на пашнях служили бы постоянным напоминанием: каким бы современным ни стал наш мир, полностью избавиться от человеческой жестокости попросту невозможно.

Крепостных называли душами, власть дворянина над ними была практически ничем не ограничена.

За несколько лет до рождения Дарьи в одном императорском указе отмечалось: дворяне не обязаны обращаться с душами как с людьми, а «хозяева продают крестьян и домашних слуг даже не семьями, а поодиночке, как скот».

Крепостных постоянно подвергали физическим наказаниям, для которых использовался толстый кожаный кнут. Это считалось совершенно приемлемым, однако убивать их не разрешалось. В своих мемуарах Екатерина Великая отмечала, что во многих домах Москвы хранился целый набор «железных ошейников, цепей и других пыточных орудий для наказания за малейшие проступки». Ее поразил один особенно странный случай. Стареющая дворянка держала парикмахера в клетке у себя в спальне, поскольку не хотела, чтобы кто-то узнал, что она носит парик, а несчастный был единственным, кто мог ее разоблачить.

В довершение всего закон не обеспечивал крепостным никакой защиты.

Власти страшно опасались кровавого восстания. Они были убеждены: защита прав крепостных приведет к развитию чувства защищенности, а оно, в свою очередь, приведет к неповиновению. Мало того что хозяин мог без суда и следствия сослать крепостного в Сибирь или на рудники до конца жизни, так те еще и не могли на это пожаловаться, ведь жалобы на хозяина сами по себе являлись достаточным поводом для наказания. Даже Екатерина Великая, гордившаяся своим гуманизмом, подписала указ, гласивший: если крепостной попытается подать жалобу на хозяина, его высекут кнутом и пожизненно сошлют на Нерчинские рудники.

Выходит, качество жизни крепостного целиком и полностью зависело от прихотей хозяина или хозяйки, которые были испорчены богатством и никому не доверяли. Нужно отдать должное: в России тех времен было немало благожелательных помещиков, чьи крепостные жили в мире и процветании, чувствовали поддержку и могли тратить долгие часы свободного времени на возделывание собственной земли. Однако Дарья была не такой. Стены и лестницы ее поместий были залиты кровью.

Я сама себе хозяйка

Дарья была одержима чистотой и, видимо, считала, что полы в доме должны быть столь же девственно чисты, как православные иконы. А еще славилась вспыльчивым нравом. Сочетание двух этих черт не предвещало ничего хорошего для служанок, ответственных за поддержание чистоты в ее имениях. Вид грязного пола или плохо выстиранного белья приводил Дарью в бешенство. Она хватала первое, что попадало под руку, – палку, скалку или кнут – и принималась избивать дрожащую от страха служанку, посмевшую столь недобросовестно выполнить работу.

По всей стране крепостных били кнутом за подобные мелочи, но Дарья никогда не могла остановиться. Вскоре до ее соседей в Москве долетели страшные слухи: Салтыкова заперла служанок в пустой избе и несколько дней морила голодом. Одежда девушек в ее услужении была заляпана кровью. Шептались и в Троицком селе. Поговаривали, что в усадьбе творится что-то неладное. Однажды соседи услышали, что оттуда на телеге вывозят тело одной служанки. Заглянув под навес, обнаружили, что у девушки содрана кожа и вырваны волосы.

Смерти или, во всяком случае, основная их часть, начались в том же году, когда Дарья овдовела, – 1756-м.

Первую официальную жалобу на помещицу подали в 1757 году, и касалась она убийства беременной женщины по имени Анисья Григорьева. По сути, это двойное убийство: Дарья лупила Григорьеву скалкой, пока у той не случился выкидыш. После набожная Дарья позвала ближайшего священника для соборования умирающей, но Григорьева скончалась до его появления. Священник, увидев тело, ужаснулся и отказался хоронить женщину без предварительного полицейского расследования.

Приехали полицейские, отвезли избитый труп в больницу для вскрытия и… ничего не стали предпринимать. В области сердца у погибшей зияла глубокая рана, а вся спина почернела от синяков и опухла. Было очевидно: ее смерть не естественная. Но что они сделают? Арестуют дворянку? Абсурд!

Когда обезумевший от горя муж Григорьевой пожаловался в полицию, Дарья сразу же об этом узнала. И подала встречное ходатайство, в котором призвала полицию не верить показаниям мужчины, а вместо этого наказать его и отправить обратно к ней. Возможно, Дарье пришлось отстегнуть кругленькую сумму. Как бы то ни было, полиция послушалась и не стала ничего предпринимать в ответ на жалобу мужа. Когда его вернули в имение, Дарья тут же отправила несчастного в ссылку, где тот вскоре и умер.

Дарью могли бы привлечь к ответственности. Она убила беременную женщину, была масса свидетелей как самого преступления, так и его последствий: муж покойной; крепостной, которого тоже заставляли избивать Григорьеву; еще один крепостной, который хоронил ребенка; священник; полицейские и врач, проводивший вскрытие. Если бы было начато нормальное расследование, можно было бы спасти десятки или даже сотни жизней. Но никто не стал себя утруждать. В конце концов, это лишь крепостные. Дворяне и так их продавали «как скот».

Поэтому Дарья убивала снова и снова. Она была уверена в собственной неуязвимости и обрушивала на крепостных свой гнев за каждую мелочь. За то, что мешаются у нее под ногами. За то, что приходится нести за них ответственность. За само их существование. Она – богиня, а крепостные – жалкие куклы в ее руках. Она заставляла их убирать, готовить, кричать от боли, истекая кровью, и молить о пощаде.

Как правило, жертву начинал бить кто-то из слуг по ее приказу, а потом она сама доводила дело до конца.

Иногда приказывала мужчинам-крепостным избивать жен или родственников у нее на глазах. В Троицком она облила крестьянку кипятком, а потом забила до смерти. Жители села видели тело: обожженная кожа начала отходить от костей.

В основном Дарья убивала женщин, но иногда обращала свой гнев и на мужчин. Одному крепостному, Хрисанфу Андрееву, поручили следить за многострадальными служанками. Когда Дарья поняла, что мужчина плохо справляется с работой, избила его и выгнала на улицу, где он должен был провести целую ночь на морозе. На следующее утро заледеневшего Андреева втащили в дом, и Дарья прижала к его ушам раскаленные щипцы. Потом с ног до головы облила кипятком, а когда тот упал на пол, принялась лупить кулаками и пинать. Когда ей наконец надоело, она попросила другого слугу убрать истекающего кровью мужчину прочь с глаз. Едва оказавшись за пределами ее поля зрения, Андреев умер.

Все эти ужасы продолжались бесконечной чередой. Одной женщине Дарья подожгла волосы, а 11-летнюю девочку спустила по каменной лестнице. Слуг она кормила раз в день, так что те были очень слабы. Поленья, которые лежали в каждой комнате и предназначались для топки каминов, Дарья использовала как импровизированные дубинки. Соседи слышали, как она кричала: «Бей еще!» Когда один из слуг осмелился ее оскорбить, Дарья сгребла мужчину за волосы и начала бить головой о стену.

Хотя конюхи и горничные неоднократно сбегали и пытались призвать на помощь полицию, их неизменно ловили и возвращали. Хозяйка их избивала, заковывала в кандалы, а то и отправляла в ссылку. «Вы мне ничего не сделаете! – насмехалась Дарья над конюхом, попытавшимся на нее донести. – Можете жаловаться, сколько угодно и говорить что угодно, власти мне ничего не сделают. Они не станут жертвовать мной ради таких, как ты».

Это не просто бравада. В ее словах было рациональное зерно. Как показала смерть Григорьевой, система оказалась на стороне жестокой помещицы. Дарья вот уже много лет фальсифицировала свидетельские показания и давала взятки правильным людям.

Если священники отказывались хоронить очередную жертву, ее приказчик, Марьян, подделывал документы, где утверждал: девушка умерла от внезапной болезни и не имела возможности исповедоваться, или священник опоздал, или несчастная была слишком больна и не могла говорить, из-за чего последняя исповедь оказалась невозможной.

Иногда в газетах утверждалось, будто жертва сбежала, хотя на самом деле она лежала на местном кладбище.

В одной газете упоминалась смерть той самой девочки, которую Дарья столкнула с лестницы. Утверждалось, что бедняжка просто… оступилась.

Если жалобы все-таки доходили до чиновников, Дарья давала взятку. Она методично записывала, что получали в подарок эти влиятельные люди: еду, деньги или даже крепостных. Более того, один чиновник был столь любезен, что даже наведывался к Дарье в гости и объяснял, как бороться с обвинениями, которые продолжали поступать в ее адрес. «Если бы не помощь заступников, избиений и смертей было бы куда меньше!» – пылал гневом один из конюхов Салтыковой. Он своими глазами видел, как зверства беспрепятственно продолжались долгие годы.

Однажды, наблюдая, как очередную несчастную забивают до смерти, Дарья закричала: «Я сама себе хозяйка! Я никого не боюсь!»

Она искренне верила в свое превосходство, неуязвимость и в то, что закон благоволит ее действиям. Данная убежденность являлась неотъемлемой частью ее «я».

Возможно, она убивала, просто чтобы доказать, что может.

Любовь и порох

Сегодня в темных уголках интернета можно найти аргументы тех, кто пытается связать многочисленные преступления Дарьи с разбитым сердцем: история печальная, благозвучная и понятная.

После смерти мужа у Дарьи завязался роман с красивым молодым соседом, капитаном Николаем Андреевичем Тютчевым. Их имения находились по соседству. Все крепостные знали об их связи. Однако счастье оказалось коротким. Пара рассталась накануне Великого поста 1762 года, когда Дарье исполнилось почти тридцать два года.

Капитан недолго оставался в одиночестве, и Дарью очень оскорбил этот факт. Потом она узнала еще кое-что. Мало того что новая избранница бывшего возлюбленного была моложе ее, так капитан еще и собирался жениться на этой смазливой выскочке. Такого унижения Дарья вынести не могла. Она долго размышляла, как отомстить, и наконец пришла к безумному решению: придется их взорвать.

Ослепленная жаждой мести, Дарья послала одного из людей закупить два килограмма пороха.

Затем смешала с серой и завернула в конопляную ткань. После велела своему крепостному спрятать горючую смесь у дома новой женщины бывшего возлюбленного и затаиться в ожидании капитана. Слуге приказали поджечь дом, когда влюбленные скроются внутри, и тем самым пустить их на воздух прямо в разгар «преступного» свидания.

Даже заматеревших слуг Салтыковой план поверг в ужас. Первый, которого послали на дело, попросту отказался, так что по возвращении был избит до полусмерти. После помещица отправила его обратно, на этот раз в компании второго, но те опять вернулись ни с чем, заявив, что попытки устроить пожар не увенчались успехом. Дарья с раздражением сменила тактику. Если с пожаром ничего не выходит, может, организовать разбойное нападение? Она приказала новой группе крепостных устроить засаду у дороги. Дождавшись нужной кареты, они должны выскочить и забить Тютчева и его даму до смерти.

Тут крепостные решили, что единственный способ положить конец безумным фантазиям – тайком сообщить капитану о замыслах Дарьи. Так они и поступили. Он немедленно обратился в полицию и предъявил обвинение бывшей возлюбленной.

Когда полицейские пришли к Дарье, чтобы задать пару вопросов, она не повела и бровью. «Я не приказывала крестьянам Иванову и Леонтьеву поджечь дом мадемуазель Панютиной, равно как не приказывала никому другому их избить», – холодно заявила она. Салтыкова утверждала, что в заявленное время вообще болела и находилась в московском имении в компании священника. Иными словами, была правильной, набожной женщиной, которой и в голову бы не пришло никому мстить, как бы сильно ее ни предали.

Очевидно, Дарью и впрямь несколько расстроило поведение капитана. Однако разбитое сердце не могло превратить ее в жестокую серийную убийцу. Она начала убивать крепостных задолго до этих событий. Просто это очень удобное объяснение. Словно для того, чтобы решиться на подобные преступления, сперва должно произойти событие, из-за которого она обезумела бы.

Собственно, именно безумием часто и объясняют поведение Дарьи.

Узнав о ее преступлениях, жители Москвы решили, что она сумасшедшая.

И до сих пор люди гадают, так ли это. (Наверняка каждого серийного убийцу в истории в тот или иной момент обвиняли в сумасшествии. Иначе как объяснить осознанные, бесчеловечные и многократные проявления насилия?) Дарья же создает впечатление не безумной, а до ужаса последовательной и рассудительной женщины. История с капитаном демонстрирует пугающюю изобретательность, способность к планированию и рациональность: она приобрела необходимые материалы, смогла пересмотреть первоначальный план и без малейших колебаний заявила о собственной невиновности. Если служанка плохо убирала дом, она заслуживала смерти. Если конюх жаловался властям, он заслуживал смерти. Крепостные были ее собственностью, и она вправе давать оценку их работе. Салтыковой это казалось совершенно логичным.

Как бы то ни было, безумие и логика всегда шли рука об руку. Писатель Гилберт Кит Честертон однажды упомянул «исчерпывающую логику теории сумасшедшего»[17]. Он сказал, что сумасшедшему «не мешают ни чувство юмора, ни милосердие»[18]. Дарье вот точно не мешало милосердие, впрочем, как и что бы то ни было другое. Если ей вдруг приходило в голову подорвать бывшего, она не желала слышать, что это «сумасшествие». Женщины лишь хотела знать, что нагие тела предавшего ее возлюбленного и подлой соперницы скворчат в огне, как свиньи на вертеле. Если она приказывала слугам что-то сделать, то ожидала, что приказы выполнят без лишних вопросов. Господь Всемогущий! Ее совсем, что ли, никто не слушает?

Побег мужей

Не было ни одного человека, кто знал бы больше о созданном Дарьей царстве террора, чем ее кучер Ермолай Ильин. Он был женат трижды. Каждая из жен была трудолюбива. Каждая имела несчастье оказаться на службе у Дарьи. У них были красивые имена: Катерина, Феодосия, Аксинья. Дарья безжалостно вырезала всех.

Салтыкова знала, что из-за убийства жен Ильин люто ее ненавидит, но предупредила кучера: если попытается донести, она своими руками забьет его до смерти. Ильин достаточно хорошо ее знал и понимал: это не пустые угрозы. Но есть предел той жестокости, которую способна выдержать человеческая психика. Наконец он, отчаявшийся и безрассудный, решил отдаться на милость системы, которой было все равно, жив крепостной или мертв.

В апреле 1762 года кучер и еще один мужчина, Савелий Мартынов, приехали в Петербург, чтобы заявить о преступлениях Дарьи. Они подготовили письмо с почти немыслимыми обвинениями. В нем утверждалось, что за последние шесть лет Дарья убила более ста человек. Двое мужчин были убеждены: если письмо попадет в руки новой императрицы, Екатерины, та сможет что-то предпринять.

Предприятие было практически самоубийственным, но план сработал. История была столь возмутительна, что тут же привлекла внимание петербургских властей, которые, в свою очередь, направили письмо в Юстиц-коллегию, сопроводив просьбой начать расследование и узнать как можно больше о жизни Дарьи Николаевны Салтыковой – дворянки, матери, вдовы прекрасного человека и уважаемой прихожанки.

Я ничего не знаю. Я ничего не сделала

Если уж Дарью приводили в ярость грязные полы и бывшие любовники, можно представить ее гнев, когда она узнала, что двое крепостных смогли настроить власти против нее. Только теперь она не могла воплотить угрозы в жизнь и забить мерзавцев до смерти, поскольку к ней оказалось приковано внимание самой императрицы, и жизнь Дарьи должна была измениться навсегда.

В каком-то смысле вся история всплыла весьма удачно для императрицы. Вот в чем дело. Екатерина пыталась показать всему миру, что в России наступила новая эра, гуманная и просвещенная, и дворянское происхождение больше не могло служить оправданием для беспредела. Нужен был живой пример, чтобы продемонстрировать: перед законом все равны.

Ну… почти. В действительности Екатерина находилась под сильным давлением. Необходимо разобраться максимально дипломатично. Поскольку Дарья происходила из престижного рода, другие аристократы были весьма заинтересованы в благоприятном развитии этой… скажем так, досадной ситуации. Они надеялись, что Екатерина не создаст нежелательных прецедентов. (Наверняка у них руки тоже были в крови, им были хорошо знакомы избиения крепостных до смерти, взятки и поспешные похороны.)

Однако обвинения, выдвинутые Дарье, оказались слишком серьезными. Екатерина не могла просто замять это дело в угоду благородным московским династиям. К этому времени Салтыковой в вину вменяли уже 138 смертей. Как ни крути, Юстиц-коллегия столкнулась с одной из самых страшных серийных убийц в истории – как мужчин, так и женщин.

В связи с личной заинтересованностью императрицы расследование носило невероятно методичный характер. Это вам не одиозный процесс над Эржебет Батори: следователи опросили сотни свидетелей как в Москве, так и в Троицком, тщательно и многократно проверяя каждое выдвинутое помещице обвинение. Свидетели были как на заказ: они знали многое и были максимально точны в показаниях. Помнили имена погибших крестьян и даты смерти и дополняли истории друг друга. Если возникала хотя бы тень сомнений в отношении какого-либо свидетеля (из-за противоречивых показаний, вопрос на тему искренности или невозможности доказать какие-то факты), Юстиц-коллегия выносила решение по этому конкретному делу в пользу Дарьи. Несколько дел закрыли за отсутствием доказательств.

Комментарий самой Дарьи по поводу всех 138 смертей был очаровательно кратким – она снова и снова повторяла: «Я ничего не знаю. Я ничего не сделала».

Несмотря на это коллегия все же признала ее виновной в тридцати восьми убийствах и подозреваемой еще в двадцати шести случаях. Тем не менее отказ признаться в преступлениях немало встревожил Екатерину. Это заметно по одному лишь количеству писем, которые императрица написала по данному поводу. Екатерина принципиально была против пыток. Вошли в историю ее слова: «Любые телесные истязания – это варварство». И все-таки она хотела, чтобы Дарья хоть в чем-нибудь призналась. В какой-то момент она написала в коллегию: «Объясните Салтыковой, что у вас достаточно доказательств и, если она не сознается в причастности к преступлениям, придется официально прибегнуть к пыткам. Так что пришлите ей священника, и пусть он месяц увещевает. А если так и не покается, готовьте к пыткам».

Екатерина не собиралась на самом деле пытать Дарью, она надеялась, что сама вероятность этого напугает помещицу и заставит во всем признаться. «Покажите ей пыточную, – писала императрица, – чтобы она знала, что ее ждет. Дайте последний шанс на признание и покаяние». В то же самое время она судорожно напоминала властям, что, вне зависимости от того, признается Дарья или нет, никто ее и пальцем не тронет.

Создание прецедента с пытками или казнями представителей аристократии было слишком рискованным делом и грозило императрице утратой расположения. «Делайте все, чтобы избежать ненужного кровопролития, – писала она. – И должным образом допросите всех причастных к преступлениям, соберите и зафиксируйте всю возможную информацию. После доложите обо всем мне».

Дарья так ни в чем и не призналась.

Совершенно богоотступная душа

«Указ нашему Сенату, – гласил приговор, подписанный Екатериной 2 октября 1768 года. – Рассмотрев поданный нам от Сената доклад об уголовных делах известной бесчеловечной вдовы Дарьи Николаевой дочери, нашли мы, что сей урод рода человеческого не мог воспричинствовать в столь разные времена и такого великого числа душегубства над своими собственными слугами обоего пола, одним первым движением ярости, свойственным развращенным сердцам, но надлежит полагать, хотя к горшему оскорблению человечества, что она, особливо пред многими другими убийцами в свете, имеет душу совершенно богоотступную и крайне мучительскую».

В указе было обозначено наказание. Сначала Дарью должны были отвести на эшафот на центральной площади Москвы, где зачитают приговор Юстиц-коллегии. Ее лишат дворянского звания и запретят именоваться родом отца и мужа, таким образом стирая ее принадлежность к социуму и навсегда разрывая родственные связи. После этого ей предстоит до конца жизни коротать дни в подземной тюрьме.

За годы следствия Дарья приобрела скандальную известность. По Москве ходили дикие слухи о том, будто она практиковала каннибализм, люди жаждали увидеть грозную преступницу воочию. Екатерина всячески раздувала всеобщую истерию. Она разослала приглашения во все дворянские дома, требуя прийти и посмотреть на уготовленное Дарье наказание. Помимо прочего, это была завуалированная угроза: императрица таким образом предупреждала дворян, что у злоупотребления властью есть реальные последствия. В конце концов, наступала эпоха Просвещения. Им больше не могло все сходить с рук.

18 октября было воскресенье, и в Москве выпал первый снег, однако это никого не остановило. Толпы людей пришли на Красную площадь поглазеть на «бесчеловечную вдову». В полдень Дарью вывели из камеры и привязали к столбу на эшафоте. На шее висела табличка: «Мучительница и душегубица». Пока зачитывали приговор, от нее ни на шаг не отходил охранник. По слухам, один потрясенный зритель сообщил, что глаза у Дарьи были «не от мира сего». Час спустя женщину увели в кандалах.

Приговор не был особенно кровожадным, только отбывать наказание было суждено долго и в ужасном одиночестве.

Женщину поместили в подземную тюремную камеру, названную покаянной, куда допускались только монахиня и смотритель. Света совсем не было, и только во время приема пищи разрешалось зажигать свечу. Так она и просидела в полной темноте одиннадцать лет. Помимо обедов было лишь одно занятие: каждое воскресенье ее отводили к небольшому окошку храма послушать литургию.

О чем она думала, каждое воскресенье слушая молитву проповедника: «Господи Боже, приведший все из ничего в бытие и сотворивший человека по образу и подобию Своему. Благослови нас и Твои дары, коими Ты одарил род людской»? Испытывала ли хоть что-нибудь к людям, созданным «по образу и подобию Божиему», чьи судьбы поломала? Когда в литургии пелось о грехе и зле, об очищении от грехов, думала ли она о себе? Или просто стояла в темноте, мыслями далеко, с расширенными от постоянного мрака зрачками?

Ужасная Дарья. Она настолько впитала крепостнический порядок, что, возможно, искренне считала себя в глазах Господа благодетельной, расправляясь с чудовищными, презренными, второсортными душами. Весь ее мир кричал о превосходстве: она слушала выступления крепостных оркестров, вздыхала на балетах крепостного театра и видела, как крепостных наказывают даже за попытку осудить хозяина. Даже любимая церковь, судя по всему, не считала, что с крепостным правом что-то не так. Трактат об обязанностях пастыря от 1776 года «фактически игнорировал существование крепостничества».

Историк Ричард Пайпс, говоря о русской церкви, обрисовал проблему еще более наглядно: «Ни одна ветвь христианства не относилась с таким равнодушием к проявлениям социальной и политической несправедливости»[19]. Молчание духовенства говорило само за себя: крепостные для нас ничего не значат, ничего не значат для Господа. Они ничто.

Так что Дарья просто развила установки до логического предела. Если крепостные ничего из себя не представляют, если они низшая форма жизни, если это она имеет ценность (а еще поддержку со стороны закона и любовь церкви), выходит, можно делать с ними, что пожелает. Ей казалось, будто она имеет полное право на их труд, их кровь и, возможно, даже их души.

Но, конечно, она не убила всех. Она не была богиней.

Пока она чахла под землей, пережившие ее гнев крестьяне прозвали ее Салтычихой.

Это прозвище стало своего рода маленьким социолингвистическим бунтом. Аристократы никогда бы не стали называть друг друга такими пренебрежительными словами, поэтому само существование прозвища указывает на то, что оно дано крепостными. Салтычиха – подходящее имя для простой деревенской женщины, грубоватой и неотесанной. Дарья пришла бы в ужас, узнав, во что превратили ее благородное имя. Тот факт, что прозвище прижилось (а столетие спустя даже появилось во введении к роману «Война и мир»), можно считать маленькой победой душ.

В 1779 году Дарью перевели в каменную келью с небольшим зарешеченным окном. Ходили слухи, будто она родила ребенка от караульного солдата, хотя к тому времени ей уже было под пятьдесят. Москва про нее не забыла. Ее звали «уродом рода человеческого», «совершенно богоотступной душой», а особенно любопытные дети пытались заглянуть в окошко и хотя бы мельком увидеть гнусную Салтычиху. Когда они это делали, та рычала и плевалась в них, тем самым подтверждая слухи о зверской жестокости и лишний раз доказывая: женщина до сих пор не раскаялась в преступлениях. Насколько нам известно, раскаяния не последовало и после.

В общей сложности Дарья Николаевна Салтыкова провела в заключении тридцать три года, вплоть до своей смерти 27 ноября 1801 года.

Однажды, когда она уже была в преклонном возрасте, ее посетил статский советник. Возможно, ему было любопытно, сохраняют ли представители дворянства благородство после десятилетий в заточении. Он отметил, что Дарья располнела и «каждое движение теперь выдавало ее безумие». После долгих лет блуждания во тьме она уже не была хозяйкой самой себе.

Ледышка Анна

Анна Мари Хан

Одним летним днем 1937 года в поезд, направлявшийся на запад, в Колорадо-Спрингс, сели представители трех разных поколений: симпатичная блондинка тридцати одного года, подросток с лицом херувима и очень больной старик. Мальчик сновал туда-сюда по проходу, таская старику стаканы с холодной водой. Тот явно страдал от жажды, недовольно брюзжал и периодически проваливался в беспокойный сон.

Затем мальчишка решил заняться чем-то поинтереснее. Он завалился на свое место и начал рисовать. Какое-то время он работал, а по завершении показал старику готовый рисунок: изображение черепа.

Больной старик уставился на картинку с выражением ужаса в глазах. «Ведьмы! – закричал он, схватив листок и вздернув его над головой. – Ведьмы!» Мальчик прыснул, и вскоре весь вагон смеялся над перепуганным мужчиной. Осознав, что никто не собирается ему помогать, тот сложил листок с рисунком и сунул в карман. Он засыпал, и просыпался, и снова засыпал, будто изо всех сил пытаясь сбежать из мучившего его кошмара.

Любовь с первого взгляда

У Анны Мари Хан было сказочное, беззаботное детство, но сказка резко оборвалась, когда слишком быстро навалилась взрослая жизнь. Когда таинственный возлюбленный разбил ей сердце. Во всяком случае, в этом всех пыталась убедить сама Анна. Она родилась в 1906 году в идиллическом баварском городке Фюссен, притулившемся у подножия Альп и славившемся мастерами по изготовлению скрипок. Ее отец, Георг Фильзер, мастерил мебель. Семья была набожной и уважаемой, жили они в достатке. Анна была младшей из двенадцати детей, хотя пятеро из них умерли. Скорее всего, ее обожала и баловала вся семья. Мать, Кати, всегда признавала, что Анна была ее любимицей.

Однажды в этом причудливом немецком городке появился некий Макс Мачеки. Он был известным венским врачом и работал над лекарством от рака – «один из величайших докторов во всем мире». А еще был красив, как кинозвезда. Он красиво ухаживал за 19-летней Анной; они кружились в танце, а он нашептывал ей в уши романтические обещания. «Это была любовь, о которой мечтает каждая девушка. Любовь с первого взгляда, – рассказывала Анна. – Я была с ним счастлива». Мачеки божился, что женится, и в конце концов девушка, поверив в эту идеалистическую сказку, оказалась в его постели. А почему бы и нет? Она была уверена в его чувствах и с восторгом рисовала картины совместного будущего. Однако, узнав о беременности Анны, Макс Мачеки неожиданно передумал. Он сказал, что у него есть другая женщина – в Вене его ждет жена. «На меня будто небо упало, – говорила Анна. – Я не умерла, но оно погребло меня под собой и сломало на части».

История была откровенной и поэтичной. Вот только есть нюанс. В Вене никогда не существовало врача по имени Макс Мачеки.

Этот доктор оказался плодом воображения, призраком, прикрытием для обычного человека. Однако ребенок был более чем реальным. Узнав, что Анна в положении, ее консервативные родители готовы были сгореть от стыда. В их маленьком набожном городке скрыть подростковую беременность было невозможно. Как только родился сын, Оскар, семья решила, что дочери лучше убраться с их глаз долой – и уехать в Америку.

Анна даже рада была их покинуть: ей девять долгих месяцев приходилось терпеть сплетни. «Я больше не могла слушать, что говорят о моем горе», – вспоминала она. Два года ушло на получение визы, и в возрасте двадцати двух лет она уехала. Сына оставила с родителями: сперва нужно закрепиться за границей. Наверное, расставание с Оскаром оказалось мучительным. Женщина признавалась: «Единственной радостью в моей жизни был мой мальчик».

Анна до конца своих дней отзывалась о докторе Максе Мачеки с большой нежностью. Возможно, ей нравилось, какой образ она создала себе данной историей: мечтательная, невинная, сексуально привлекательная девушка в пучине страстной любви с иностранцем. Жертва. Сказка об отце Оскара – один из самых кинематографичных ее обманов (секс и лекарство от рака, только представьте!). В то же время это и самая невинная ложь. Из-за нее, по крайней мере, никто не умер.

Америка!

Родители профинансировать поездку не могли, поэтому Анна написала своему дяде Максу Дёшелю, жившему в Цинциннати, и попросила дать денег в долг. Не сказать чтобы дядя с племянницей оказались близки. До этого она ни разу ему не писала. Тем не менее тот отправил ей 236 долларов и стал ждать приезда, хотя ничего о ней не знал. Впоследствии Анна хвалилась: он отправил ей 16 тысяч долларов – совершенно запредельную сумму. Впрочем, она всегда лукавила в вопросах денег.

Анна приехала в Цинциннати в феврале 1929 года – «красивая блондинка», неплохо владевшая английским. Почти сразу она слегла со скарлатиной и проболела несколько месяцев, но к апрелю поправилась и вышла на работу в отеле. Стоило начать зарабатывать, как ее поведение резко изменилось. Доходы совершенно сбивали чету Дёшелей с толку. «Она вполне была способна удовлетворить любые финансовые потребности», однако отдавать долг не торопилась. Женщина покупала дорогие вещи, но особенно про них не распространялась, будто хотела скрыть тот факт, что «для гувернантки они слишком роскошные». Даже заявила Дёшелям, что занялась строительством дома, хотя это было просто безумием. Откуда деньги на это? Но к черту логику: Анна хотела создать образ человека, способного построить себе дом, если захочет.

В отеле, где она работала, Анна встретила кроткого, тихого мужчину по имени Филип Хан. Конечно, это не прекрасный венский врач, однако Анну привлекло то, что с ним можно рассчитывать на безопасную гавань. «Он был добр ко мне и говорил, что любит меня и хочет на мне жениться, – вспоминала она. А потом добавляла: – Я сначала испугалась, когда он заговорил о браке». Когда Хан согласился взять на себя роль отца Оскара, Анна наконец уступила, и год спустя они поженились. В июле 1930 года женщина отправилась в Германию и забрала сына.

Дядя с тетей были ошеломлены, когда Анна вернулась в Цинциннати с маленьким белокурым мальчиком на руках. Они ничего про него не знали. Дёшели были сыты выходками и враньем по горло. В конце концов они решили разорвать с ней все связи, как и родители, оставшиеся в Германии.

В Соединенных Штатах Америки уже начался страшный спад экономики, вылившийся в Великую депрессию. Анна все больше думала о деньгах. Она пристрастилась к ставкам на скачках и при проигрыше часто выписывала фальшивые чеки. Вместе с мужем она открыла ресторан, а потом пыталась его сжечь, чтобы получить страховые выплаты. С той же самой целью Анна пыталась поджечь и собственный дом. Возможно, из-за денег она еще больше проваливалась в мир фантастических иллюзий – мир, в котором дядя послал ей 16 тысяч долларов на поездку в Америку. Эта сказочная сумма подразумевала, что у нее есть щедрые родственники, а путешествие через Атлантику было максимально роскошным. Как бы то ни было, ставки и поджоги в какой-то момент ее не удовлетворяли. Необходима рыба покрупнее.

Некоторые эволюционные психологи современности придерживаются теории, что серийные убийцы – мужчины по своей природе «охотники», а женщины – всего лишь «собирательницы».

Женщины рассудительно забирают у жертв ресурсы. Ими не движет неутолимая жажда крови. Технически Анна, может, и получала в результате преступлений финансовую выгоду, и все же она была охотницей до мозга костей. Выбирая жертв, она словно смотрела в оптический прицел, а затем преследовала их с бессердечной целеустремленностью. А еще, как настоящий хищник, охотилась на слабых. Собственно говоря, она была не особенно осторожна в своих преступлениях, однако жертвы всегда были одинокими, наивными и доверчивыми. Они думали, будто весь мир о них позабыл. Так что им отчаянно хотелось верить: эта светловолосая женщина – их ангел.

Моя девочка

Одним из первых любовников Анны стал 60-летний Эрнест Колер. У него в собственности был большой красивый дом. В 1932 году он сдал две комнаты семейству Ханов и еще одну – врачу, который никогда не запирал кабинет на ключ. Иногда Анна тайком пробиралась туда и подделывала лекарственные рецепты на пустых бланках. Но в основном она занималась заигрываниями с Колером.

Он неожиданно скончался 6 мая 1933 года. Эта смерть оказалась для Анны огромной удачей. Эрнест оставил ей свой прекрасный старый дом стоимостью в 12 тысяч долларов, машину, 1167 долларов на сберегательном счете и уйму дорогущих антикварных вещиц. Да, было немножко неловко, когда коронеру начали поступать звонки. Анонимные осведомители утверждали, будто Колера отравили, однако Анна старательно объяснила: нет же, он умер от рака пищевода. Коронер не побоялся проверить пищевод покойного. Яда не нашел и с легким сердцем отправил труп в крематорий.

Таков был для Анны идеал отношений. Ей нравились пожилые и одинокие мужчины, желательно немцы, чтобы можно было с ними сблизиться на почве общей культуры.

Обычно они были на пенсии (что потенциально означало солидные сбережения) и общество не интересовали (что делало их особенно уязвимыми перед ее чарами). Анна предлагала помощь по дому и дружбу, охотно ухаживала, готовила обеды и кокетничала.

Наверное, этим пенсионерам то и дело хотелось себя ущипнуть, чтобы убедиться в реальности происходящего. Вот они сидели в одиночестве в своих холостяцких квартирах, и вдруг на пороге появилось это очаровательное создание с золотистым нимбом волос. Девушка смеялась над их шутками и потрясающе готовила блюда из детства. Иногда даже позволяла себя поцеловать, и довольно быстро жертвы заводили разговоры о помолвке и медовом месяце. Она была настоящим чудом, давая им шанс прожить еще одну жизнь. И на нее было приятно смотреть: жизнерадостная, с огромными карими глазами. Обладательница нежной и тонкой красоты, которую трудно запечатлеть на пленке.

Следующим другом Анны стал торговец углем Георг Э. Хайс 63 лет. Он называл ее «моя девочка» и с удовольствием поглощал баварские блинчики, которые женщина пекла специально для него. Когда Анна с напускной скромностью сообщила, что развелась с мужем (ложь!), влюбленный в нее по уши мужчина начал намекать на свадьбу.

А что в это время делал Филип Хан? Для Анны он стал совершенно второстепенным персонажем. Супруг не одобрял ее близости с пожилыми пенсионерами, однако Анна не обращала на недовольство никакого внимания. Однажды она подсыпала ему в еду яд, но попытка была настолько вялой, что можно предположить: Хан не представлял для нее совершенно никакого интереса – даже убивать незачем. Он не был важен (или богат). Хан отведал отравленное блюдо, ему стало очень плохо. Мужчина заподозрил, что жена пыталась его убить, и по понятным причинам отношения стали весьма прохладными. Но Хан остался с ней, возможно ради Оскара.

Приходя в гости к Хайсу, Анна частенько подлизывалась к стареющему другу с просьбами дать немного денег в долг. Он охотно соглашался – когда из собственного кармана, когда из бюджета своей угольной фирмы «Консолидейтед Коул Кампани». Когда ее долги перевалили за две тысячи долларов, на сцене появился кредитный распорядитель компании и потребовал объяснений. Хайсу пришлось признаться: у него появилась хорошенькая подружка, и он просто не мог отказать. Кредитный распорядитель, глухой к безумствам любви, принялся давить на Анну, требуя погасить долг.

У Хайса словно спала пелена с глаз. Он посмотрел на «ангела» более рассудительным и спокойным взглядом и кое-что понял. Мало того что женщина постоянно клянчила деньги, так еще из-за ее стряпни ему нередко становилось плохо. Порой он даже был не в силах встать с постели. Хайс поделился подозрениями с кредитным распорядителем. Неужели возлюбленная хотела его отравить? Когда женщина вновь пришла в гости со своим фирменным блюдом (шпинатом, посыпанным белыми гранулами, которые выглядели как соль), Хайс потребовал, чтобы она погасила долг, и заявил, что больше не желает ее видеть.

Георг Хайс понятия не имел, что фактически подписал смертные приговоры другим стареющим холостякам Цинциннати, однако его требования заставили Анну ускорить охоту.

В конце 1936 года она встретила 72-летнего Альберта Палмера, их сблизила общая любовь к ставкам. Как и Хайс, Палмер называл Анну «своей девочкой» и за обе щеки уплетал ее стряпню. Они планировали вместе отправиться во Флориду. Анна оставляла слащавые записки, которые, вероятно, сводили его с ума. «Мой дорогой, милый папочка, – гласила одна записка. – Завтра мы встретимся, и я искупаю тебя в любви и поцелуях. Твоя Анна». Она заговорила ему зубы и выпросила две тысячи долларов. Часть суммы вернула Хайсу.

Однако Палмер со временем тоже образумился. Он стал спрашивать Анну, не хочет ли она начать возвращать долг. В ответ та кормила его обедами, которые гробили здоровье мужчины. Может, до него дошли сплетни о недавнем романе Анны с Хайсом. В бешенстве Палмер поставил Анне ультиматум: либо она возвращает две тысячи долларов, либо навсегда становится его сожительницей и прекращает общаться с другими мужчинами. Впрочем, Анне не пришлось выбирать. 26 марта 1937 года Палмер скончался – якобы от сердечного приступа.

Дальнейшего благодетеля она откопала следующим образом: просто вошла в первый попавшийся многоквартирный дом и без обиняков спросила местную жительницу, «не живет ли здесь какой-нибудь пожилой мужчина». Узнав, что одну из квартир снимает немецкий иммигрант Якоб Вагнер, она заявила что-то заподозрившей женщине, что все сходится, Вагнер – ее дядя. Хотя пару минут назад даже не знала его имени. Анна подсунула ему под дверь записку, договорилась о встрече и мгновенно нашла с мужчиной общий язык. Тот похвастался приятелю: «У меня появилась барышня!» Его возлюбленная часто просила дать денег в долг и уверяла, что легко сможет расплатиться, показывая фальшивую банковскую книжку, в которой утверждалось, будто у нее на банковском счете хранится 15 тысяч долларов. Интересно, связана ли эта сумма с теми воображаемыми 16 тысяч долларов от дяди? Может, для нее это число было символичным и ассоциировалось со стабильностью и сказочным счастьем.

Анна действовала со все меньшей осторожностью. Она встречалась сразу с несколькими мужчинами, причем некоторые вращались в одних и тех же кругах. Ее просьбы о деньгах становились все более нелепыми: если у нее и в самом деле на счету столько денег, зачем вообще занимать? В своей охоте она стала совсем дерзкой и открыто спрашивала у людей, где найти «пожилых мужчин».

В этом и был талант: она выбирала жертв среди самых замкнутых и необщительных.

Разумеется, Анна вызывала некоторые подозрения (так, соседка Вагнера по дому навсегда запомнила ее странные расспросы), но по большей части никому просто не было дела до этих стариков.

Пока Анна окучивала Вагнера, она успела убить снова, да еще и за совсем смехотворную сумму в размере 80 долларов и за шубу из кроличьего меха. Она подружилась с пожилой вдовой, нарядившись в костюм медсестры и предложив свои услуги. Затем украла ценные вещи, которые вдова хранила под кроватью. («Просто мне нравилось помогать старикам», – говорила Анна.) На вырученные средства она купила красивую шубу и сказала ничего не подозревающей вдове, что за 80 долларов поможет ей найти «вора». А после прикончила бедную женщину, скормив ей отравленное мороженое.

У Вагнера дела обстояли хуже некуда. Когда пропала банковская книжка, он заподозрил что-то неладное, однако Анна заверила, что ничего дурного не делала, и утихомирила его щедро «посоленной» едой. Вскоре он оказался в больнице. «В бреду и состоянии шока он умирал, страдая от мучительной рвоты». Ужасающее зрелище. Мышьяк часто вызывает сильную жажду. Незадолго до смерти Вагнер умолял медсестру дать ему воды и шептал: «Ich könnte ein Fass voll Wasser trinken!» («Я мог бы выпить бочку воды!»)

После его смерти Анна появилась в суде по делу о наследстве – ну прямо вышколенная актриса, готовая сыграть леди Макбет. Она выжала из себя скупую, но жутко трогательную слезу, а затем предложила сотрудникам суда обыскать квартиру Вагнера: просто на всякий случай, вдруг там окажутся какие-то важные документы? И действительно, на каминной полке обнаружилось написанное от руки завещание:

«Настоящим я составляю свою последнюю волю и завещание, находясь в здравом уме и трезвой памяти. У меня есть счет в банке “5/3”. Я хочу, чтобы оставшиеся после оплаты всех счетов и погашения расходов на мои похороны деньги достались моей родственнице Анне Хан. Исполнителем завещания я также назначаю миссис Хан. Мне не нужны никакие венки, и я не хочу, чтобы люди приходили смотреть на мое тело».

Это завещание написала сама Анна (вот так сюрприз!), и уровень хладнокровной уверенности, с которым миссис Хан привела власти прямо к сфальсифицированному ею документу, весьма впечатляет.

Она была неосмотрительной преступницей, и отчасти ее неосмотрительность можно объяснить полным отсутствием эмпатии.

Подделать завещание? Пожалуйста! Забрать последние 80 долларов у старушки? Да легко! Для нее не было ничего святого, и ничто не могло вывести ее из равновесия. Эта афера, равно как и многие другие, сработала. На тот момент у властей не было никаких причин в чем-то подозревать очаровательную, убитую горем белокурую женщину. И, судя по всему, у Вагнера не было никого, кто мог бы опровергнуть наличие родственных связей с Анной.

А бесчинства продолжались. Через несколько недель она подружилась с Георгом Гзельманом, немецкоязычным иммигрантом из Венгрии. Ему было 67 лет, и он считал себя эдаким дамским угодником. После знакомства с Анной он хвастался одной из бывших: «Ты не хотела выходить за меня замуж, а вот я взял и нашел молоденькую учительницу-блондинку из Германии». Анне удалось вытрясти из него только сто долларов, но для Гзельмана это были большие деньги. Более того, его банкир отмечал, что Гзельман раньше вообще не снимал таких серьезных сумм.

Однажды вечером возбужденный Гзельман заявил соседям, что на следующий день у него свадьба! А к утру на кровати лежало окоченевшее тело жениха. На плите стоял недоеденный ужин, приправленный восемнадцатью крупинками мышьяка. Этим количеством можно было убить сразу нескольких, но кого это волновало? Точно не Анну.

Ведьмы

Говорят, к ядам обращаются самые слабые. Английский поэт Финеас Флетчер (1582–1650), возможно, был первым, кто назвал яд «орудием труса», однако данная идея не развеялась и в последующие столетия. Даже персонаж вселенной «Игры престолов» Джорджа Мартина отмечал: яд – для тех, у кого кишка тонка. Он действует коварно и медленно. Отравить человека можно, не пролив и капли крови, и даже не придется смотреть жертве в глаза, вонзая в сердце нож. Получается, яд будто не так уж страшен. Людей куда больше пугают потрошители, нежели отравители.

Однако это несправедливо, ведь отравление требует предварительного планирования и определенной любви к долгим и мучительным смертям. Нужно день за днем смотреть в доверчивые глаза жертвы, пока вы медленно забираете у нее жизнь. Нужно играть роль медсестры, родителя или любовника, одновременно с этим не забывая об убийственном намерении: для многих, кому приходилось стрелять из пистолета или размахивать мечом, это было бы невыносимо. Нужно вытирать рот жертвы после рвоты и проявлять сочувствие, когда горемыка просит воды. Пока человек кричит, что у него внутри все горит, надо невозмутимо наблюдать за приближением смерти и помогать ему сделать еще один глоток смертоносного напитка. Орудие труса? Едва ли.

Яд – это орудие бесчувственных, поистине жестоких социопатов.

Анна Хан не была трусихой. Она знала, как вызвать смерть, как причинить адскую боль. Ее последняя жертва во многом была похожа на остальных, но по какой-то причине Анна была особенно безжалостна по отношению к этому человеку. Она травила его, пока тот не начал корчиться в собственных испражнениях. Последние дни его жизни превратились в сущий кошмар, полный боли и бреда, и она убила его в сотнях километров от дома.

Йохан Георг Обендёрфер вышел на пенсию, но работал сапожником на полставки. Он был вдовцом и гордым дедушкой одиннадцати внуков. Однажды в его магазин зашла очаровательная блондинка. Она говорила по-немецки и спрашивала, не может ли он починить каблук на туфле. Возможно, Анна (которая в то время еще встречалась с Гзельманом) уже знала, что за человек там работает, и сломанный каблук стал лишь предлогом для знакомства. Как бы то ни было, Обендёрфер без памяти влюбился.

За несколько недель свиданий он, казалось, стал совсем другим человеком: сбрил усы, чтобы выглядеть моложе, и начал намекать на помолвку. Анна кокетливо сказала, что сперва следует вместе съездить в отпуск, прежде чем она возьмет на себя какие-то обязательства. Женщина заявила: у нее есть чудесный дом на ферме в Колорадо, и предложила взять с собой Оскара. Она пообещала Обендёрферу, что, если им там понравится, они могут переехать навсегда. Мужчина был в восторге от этой идеи, так что Анна быстренько убила Гзельмана и принялась планировать поездку.

Обендёрфер был счастлив как никогда. Жизнь словно давала второй шанс: невеста, свадьба, несколько акров целинной американской земли, которые могли стать его собственностью, и даже ребенок. 20 июля 1937 года он собрал чемодан и направился к дому Анны, по дороге захватив пиво, чтобы отпраздновать радостное событие. Анна приготовила вкусный ужин. Блюдо было щедро приправлено белыми гранулами, которые она так любила использовать в готовке. К утру Обендёрферу стало так плохо, что Анне и Оскару пришлось помогать ему сесть в такси.

И все-таки троица продолжала путь. На поезде они доехали из Цинциннати в Чикаго. Анна вместе с Оскаром заселилась в роскошный отель, а Обендёрфера оставила в дешевом мотеле неподалеку. После этого они отправились в Денвер, где остановились на несколько дней. В первое утро в Денвере Анна с Оскаром пошли проведать Обендёрфера. Тот скорчился в постели посреди экскрементов и рвотных масс. Анна сделала вид, что хочет помочь снять боль, и прямо на глазах у Оскара скормила ему несколько кусочков холодного арбуза. Однако в желудке у мужчины ничего не задерживалось.

В итоге Анна оставила мужчину страдать в одиночестве, а сама занялась непростым делом – нужно было заполучить его сбережения.

Анна написала письмо банкиру в Цинциннати, утверждая, что Обендёрфер хочет переехать в Денвер. Он якобы собирался перевести деньги в Национальный банк Денвера, и сейчас ему нужна тысяча долларов на текущие расходы. Всю следующую неделю она исправно ходила в Национальный банк Денвера узнать, не пришли ли деньги, и с каждым днем разочарование росло.

Тем временем гостиничный номер Обендёрфера приобрел настолько омерзительный вид, что уборщики отказывались заходить. Когда к нему заглянул владелец отеля и увидел, что постоялец лежит в позе эмбриона в окружении собственных испражнений и стонет от боли, он настоятельно попросил Анну отвезти несчастного в больницу. Та фыркнула, заявив, что едва знает этого человека. Затем погрузила Обендёрфера на поезд до Колорадо-Спрингс.

К этому моменту мужчина наверняка понял, что его отравили, но разум затмила пелена страшной агонии. Он мог лишь просить воды и тупо смотреть в окно поезда. Когда Оскар показал ему рисунок черепа, Обендёрфер собрал остатки сил в кулак и попытался обвинить этих двоих («ведьмы, ведьмы!»), но над его искренним ужасом все только смеялись. Должно быть, мужчина просто прислонился к окну, положив рисунок с черепом в карман прямо у сердца, и смутно думал, как же он мог принять этих ведьм за ангелов.

Тот факт, что Оскар долгое время находился рядом с умирающим, – один из самых страшных моментов в истории Анны. Мальчик, вероятно, не осознавал до конца, что происходит, но все это видел. Он чувствовал запах рвоты, видел мучения старика и смотрел, как мать кормила Обендёрфера отравленным арбузом. (Анна всегда с собой носила солонку, полную мышьяка, и щедро «солила» еду несчастного сапожника.) Оскар со своими мягкими кудрями, кукольным личиком и внимательными, умными глазами, безусловно, придавал матери максимально невинный вид. Она почти казалась Мадонной. Кто-то из знавших его людей говорил, что Оскар был «скверным мальчишкой», убивал животных ради забавы, а однажды даже выстрелил в друга из пневматического пистолета. Ну и что с того? Может, мать ценила его за то, что хорошо выглядела на его фоне.

В Колорадо-Спрингс Анна и Оскар отправились осматривать достопримечательности, предоставив Обендёрфера самому себе. Вернувшись в отель, Анна заметила, что дверь в комнаты владельца слегка приоткрыта. Заглянув внутрь, она увидела на комоде два сверкающих кольца с бриллиантами. Она сунула их в карман, но в дверях столкнулась лицом к лицу с женой владельца отеля, которой, разумеется, поведение гостьи показалось подозрительным. Анна объяснила, что ей просто было интересно взглянуть на интерьер комнат. Кража колец средь бела дня была глупой, неосторожной ошибкой с ее стороны. И она оказалась фатальной.

Кольца так и болтались в кармане, когда она наконец положила Обендёрфера в больницу, зарегистрировав как бездомного. В больнице тот и умер, не дождавшись обещанного рая.

Самая опасная преступница Цинциннати

В начале августа 1937 года полиция Цинциннати начала секретное расследование по факту смерти Якоба Вагнера. Наводку дал один из друзей мужчины. Он видел, что у дома Вагнера за несколько дней до его смерти ошивалась странная женщина. В то же самое время Анну Мари Хан навестили детективы, предъявив обвинение в, казалось бы, никак не связанном со смертью Вагнера преступлении – краже двух колец с бриллиантами, которые Анна заложила в ломбарде за 7,5 тысяч долларов на обратном пути в Цинциннати.

Когда полиция пришла ее арестовать, Анна громко возмущалась. Сперва ее задержали по обвинению в краже в особо крупном размере, но с ее арестом неожиданно начал распутываться весь клубок преступлений. Полицейские выяснили, что она ухаживала за Якобом Вагнером прямо перед его смертью; что была в Колорадо-Спрингс в то же самое время, когда там при подозрительных обстоятельствах скончался мужчина из Цинциннати по фамилии Обендёрфер; что в балках под потолком квартиры были запрятаны пузырьки с ядом. Всплыло и множество других вещей. Кажется, эта хорошенькая воровка была самой страшной преступницей за всю историю Цинциннати.

На следующий день после задержания женщины детектив Уолтер Харт выписал ордер на ее арест по обвинению в «убийстве и воровстве». В ответ на это Анна расчесала волосы, улыбнулась и заявила журналистам: они могут сделать ее фотографии. «Вот она я, мальчики, – с ледяным спокойствием заявила кареглазая блондинка. – Только я должна хорошо получиться». Пугал ли Анну факт, что с каждым днем появлялось все больше доказательств ее вины? Нет. «Как они смеют предъявлять подобные обвинения? – вопрошала она. – Впрочем, я со всем справлюсь».

Молитвы матери

Что-то в деле Анны привлекало жительниц Цинциннати. Нельзя сказать, что они ей сочувствовали, но все-таки им было жутко любопытно увидеть, как она поведет себя в суде. А еще их глубоко тронул тот факт, что она являлась матерью. В день официального предъявления обвинения в зале суда было пятнадцать женщин на одного мужчину. Они часами стояли под дверьми, чтобы успеть занять места. Анна не проявила никаких эмоций во время слушания, однако это не имело никакого значения. Когда к ней подбежал Оскар и прошептал что-то на ухо, несколько женщин в зале суда промокнули выступившие слезы, а одна из присяжных открыто зарыдала.

Среди присяжных заседателей процент женщин был примерно таким же, как среди зрителей. В состав коллегии вошли одиннадцать женщин и один очень красивый мужчина. Пресса мгновенно окрестила их братию «присяжными в юбках».

Журналисты по понятным причинам были взбудоражены, понимая: это дело должно стать фееричным и сенсационным, и ему можно посвятить не одну статью.

По сути, единственными, кого это дело совершенно не волновало, были братья и сестры Анны, оставшиеся в Германии. Когда им сообщили об аресте Анны, они ответили, что исход дела их «не интересует» и стареющей матери они ничего не будут рассказывать, чтобы не расстраивать. Однако Анна была убеждена: одна из сестер обязательно объявится в Цинциннати с официальным началом судебного процесса. «Меня бы подбодрило присутствие кого-то из родных», – мечтательно говорила она.

В тюрьме Анна много думала о семье, особенно о матери. Она отправила ей телеграмму: «Просто помолись за меня». Мать так никогда и не увидела этого послания. Однажды, во время воскресной службы в тюрьме, Анна попросила исполнить церковный гимн «Молитвы матери моей». Ирония в том, что ее мать понятия не имела, где Анна находится и что делает.

Никто из родственников, кроме Оскара и Филипа Хана, так и не пришел ее поддержать. Они давно вычеркнули ее из своей жизни. Она официально их «не интересовала». Родственники не испытывали шока, потрясения, горя или праведного возмущения. Им просто было все равно. Означает ли это, что такой поворот в судьбе Анны их не удивил? Неужели они всегда замечали в ней тьму? И даже в маленькой Анне чувствовали жестокость и отсутствие эмпатии, а потому отстранились, как только нашли подходящее оправдание?

«Эта женщина мучила меня пытками дьявола!»

Суд назначили на 11 октября. Разбирательство проходило по делу об убийстве Якоба Вагнера, поскольку сторона обвинения считала, что его доказать легче всего. У них на руках было рукописное завещание и эксперт, который мог доказать, что документ сфальсифицирован. А еще результаты эксгумации, подтверждавшие: в теле Вагнера обнаружили достаточно мышьяка, чтобы убить его дважды.

Прокурор Дадли Миллер Ауткальт был лучшим в своем деле. Блестящий оратор, он любил устраивать в зале суда настоящее представление. Пресса была в восторге от его пламенной вступительной речи, когда он пообещал доказать, что Анна Хан «убила столько людей, что на всей Земле никто не сравнится с ней в жестокости». Сидевшие через проход адвокаты Анны содрогнулись. Они никогда не занимались серьезными уголовными делами и уж тем более крупными делами об убийстве. Кроме того, один из адвокатов, Джозеф Худин, сильно простудился. В итоге защита оказалась жалким зрелищем. В какой-то момент адвокат заявил, что планирует вызвать пятьдесят три свидетеля, которые могут доказать невиновность Анны, а достал только двоих. В результате он сказал, что задача перед ним стояла «непосильная».

И если защита демонстрировала энергичность и эмоциональность, то Анна заработала репутацию снежной королевы.

Каждый раз, появляясь в суде, она выглядела безупречно (сокамерницы, в восторге от знаменитости в своих рядах, делали ей прически). На шее висел золотой крест, глаза были пусты и бесстрастны. В тюрьме она с удивлением читала газетные статьи, авторы которых пытались разрешить «флегматическую загадку» ее личности. Она спокойно, последовательно и неустанно отрицала вину. «Они никогда не добьются от меня признания, ведь я не могу признаться в том, чего не совершала, – говорила она журналисту. – Но, судя по всему, сейчас на меня свалят смерти всех граждан этой страны старше шестидесяти лет».

Ее спокойствие может объясняться иллюзиями, поскольку для Анны Хан дело принимало скверный оборот. Мышьяк нашли не только в теле Вагнера, но и в телах Палмера, Гзельмана и Обендёрфера. 22 октября судья объявил, что теперь сторона обвинения может использовать в качестве доказательств и эти другие отравления. Против нее давали показания всё новые и новые свидетели. Женщина, которая помнила, как Анна спрашивала, не «живут ли здесь пожилые мужчины». Соседи, заявлявшие о ее необычайно спокойном отношении к смерти. Банковские служащие с документами, свидетельствовавшими о подозрительном финансовом поведении (странные чеки и все в этом духе). Графологи установили: завещание Вагнера написала сама Анна. Токсиколог изучил любимую летнюю сумочку Анны и обнаружил на подкладке обильные следы мышьяка. Врачи продемонстрировали шокированным присяжным банки с законсервированными мозгами, печенью и почками убитых.

Главным свидетелем обвинения стал Георг Хайс, которого кормили отравленным шпинатом и вынудили влезть в долги перед своей компанией.

Он приобрел славу «выжившего свидетеля», и показания изобиловали леденящими душу и обличительными подробностями. Пожалуй, сложно было найти более инкриминирующие доказательства, чем худой как скелет Георг Хайс, прикованный к инвалидной коляске. Он трясущимися руками указывал на Анну и говорил присяжным, что эта женщина пыталась хладнокровно его убить.

Наконец для дачи показаний перед судом предстали Оскар и Анна. Мальчика подготовили к вопросам, он осторожно отвечал: да, приносил Обендёрферу воду; нет, не осознавал, что старик умирает. Мальчик сболтнул лишнее лишь однажды, признавшись, что сначала мать просила его солгать и заявить, будто с Обендёрфером они познакомились в поезде. Анна была еще спокойнее сына. Сторона обвинения изо всех сил пыталась выбить признание, но та все отрицала. Если у нее и была совесть, она скрывалась где-то глубоко внутри, недосягаемая для раскаяния, словесного давления и надвигающейся угрозы обвинительного приговора.

Заключительные слова Ауткальта тоже произвели фурор. «Анна Хан – единственный человек на белом свете, способный на такие убийства! – взывал он к присяжным. – Вот она сидит с лицом Мадонны и нежным голосом, но за этим фасадом скрываются безжалостные, страшные амбиции, каких этот штат никогда не знал!» Реакция Худина была невнятной: да, Анна не была идеальной, но кто из нас идеален? Затем он заявил, что сторона обвинения не могла с точностью доказать, как именно мышьяк попал в тело Вагнера. Этот аргумент никого не убедил. Единственной по-настоящему гениальной идеей, посетившей Худина, было напомнить присяжным: Анна – мать. Пока зал рыдал, Худин призывал ее пощадить, чтобы она могла вернуться к сыну. Даже Анна выжала из себя пару слезинок.

Однако оказалось слишком поздно ее очеловечивать. Ауткальт снова поднялся на ноги, чтобы завершить речь. Он назвал Анну хитрой, алчной и бессердечной. А затем поставил жирную точку. «В углах этого зала стоят четверо мертвецов! – вскричал он, указывая в каждый угол и называя имена. – Якоб Вагнер! Георг Гзельман! Георг Обендёрфер! Альберт Палмер!»

Присяжные затаили дыхание. Громовым голосом Ауткальт продолжал: «Из четырех углов этого зала к ней тянутся костлявые пальцы, и мертвецы обращаются к вам: “Эта женщина меня отравила! Эта женщина превратила последние минуты моей жизни в муку! Эта женщина мучила меня пытками дьявола!”»

Блестящий жест – вернуть мертвецов к жизни, создав резкий контраст с обвиняемой. Бледная, она неподвижно сидела на своем месте и казалась вырезанной из воска.

Ошеломленные присяжные вынесли самый суровый вердикт: обвиняемая виновна и лишена возможности подать ходатайство на помилование. По закону это означало обязательную смертную казнь.

Когда решение суда зачитали вслух, у многих присяжных в глазах стояли слезы. У Анны слез не было.

Настоящая Анна

В декабре 1937 года, пока адвокаты пытались найти способ изменить меру наказания, Анну перевели в тюрьму штата Огайо в Колумбусе, где для нее соорудили специальную камеру отдельно от других заключенных. Она была единственной женщиной в этой тюрьме. Поначалу надзирательниц впечатлила миниатюрная блондинка. «Я никогда не встречала столь храбрых женщин», – заявила жена начальника тюрьмы. Анне писали одержимые незнакомцы: предлагали сесть в тюрьму за нее и спрашивали, можно ли забрать ее одежду после казни.

Тогда-то Анна и решила написать «признание». В ее тексте было множество бредовых оправданий. Психиатр мог бы заметить свидетельства классических психопатических черт, включая так называемую экстернализацию вины: так, она пыталась списать преступления на самые разные перенесенные в детстве болезни, несчастные случаи и операции.

Анна демонстрировала полное замешательство в отношении причин для убийств, будто не несла ни малейшей ответственности за свои действия.

«Я там сидела и будто слушала пересказ книги, историю совсем другого человека, – писала она. – Я никак не могла поверить, что речь обо мне, Анне Мари Хан, которая так сильно любила людей и со всеми хотела стать друзьями. Наверху Господь расскажет, что заставило меня творить столь кошмарные вещи. Должно быть, я была не в своем уме. Я ведь так любила людей».

Адвокаты продолжали отчаянную борьбу за жизнь Анны. Они утверждали, что ее «судили как затравленного зверя», поскольку привлечение к делу других убийств слишком сильно повлияло на решение присяжных.

Дата казни неумолимо приближалась – адвокаты направили протесты губернатору Огайо. Они лелеяли надежду, что тот может сменить смертный приговор на пожизненное заключение. Анна была уверена: так и произойдет. 1 декабря Оскар предстал перед ответственным секретарем губернатора и попросил не убивать мать – сделать ему подарок на Рождество.

Сентиментальная сцена не сработала. Когда Анна узнала, что последняя попытка избежать смерти провалилась, она рухнула на пол и закричала: «О боже! Я не думала, что он так со мной поступит! Он должен был позволить мне жить ради моего мальчика!»

Женщина всегда умела перевоплощаться. Она обладала обаянием психопата и с точностью лазера направляла его на жертв. И тогда те ничуть не сомневались, что Анна – добрая, заботливая и жизнерадостная. Если она не утруждала себя тем, чтобы кого-то очаровать (скажем, родственников или подозрительных соседей), то в их глазах становилась скрытной и коварной, «странной женщиной», которая носила ненастоящий костюм медсестры и была удивительно равнодушна к смертям пожилых друзей. А теперь, когда все надежды рухнули, появилась новая Анна – дикая, отчаявшаяся, совершенно потерявшая самообладание. Она бродила по камере среди ночи, выкуривая одну сигарету за другой и рыдая. Иногда кричала: «Господи! А как же Оскар?»

«В последние двадцать четыре часа своей жизни, – рассказывала одна из надзирательниц, – Анна Хан превратилась из хладнокровной, уверенной, гордой и даже тщеславной женщины, какой была с момента ареста, в маленькую ведьму. В демоницу с диким взглядом. Осознав, что песенка спета, она стала настоящей Анной».

Под маской

В день перед казнью Анна провела несколько часов с Оскаром. К обеду она не притронулась. Когда часы посещения подошли к концу и надзирательницы стали намекать, что Оскару пора уходить, Анна бросилась целовать сына.

Надзирательницы еще раз сказали, что мальчик должен уйти. Анна пропустила это замечание мимо ушей и продолжала осыпать того поцелуями. В конце концов одной из женщин пришлось силой вырывать Оскара из ее объятий. «Не забирайте его у меня!» – пронзительно кричала Анна. Оскар плакал, когда его выводили из камеры матери, а Анна с такой яростью бросалась на надзирательниц, что пришлось вколоть успокоительное.

Оскар много лет был ее маленьким белокурым сообщником. Он был рядом в моменты самых мерзких авантюр. Он был единственным из семьи, кто не оставил ее. (Вечно бездействующего и неприметного Хана еще во время суда постепенно перестали упоминать в газетах.) Говорят, психопатам неведома любовь, но прощание Анны с сыном свидетельствовало если не о любви, то о зависимости или даже одержимости. Возможно, Анна видела в Оскаре продолжение себя; собственное маленькое отражение, появившееся на свет благодаря ее таинственному любовнику; даже спасение. Однако в конечном счете она потеряла маленького актера, который упорно умолял ее пощадить, и осталась совсем одна. Оскара впоследствии усыновила другая семья, и ему сменили имя.

7 декабря 1938 года Анна шла по коридору мимо камер смертников, а вслед ей неслись слова осужденных мужчин: «удачи» и «благослови тебя Господь». «До свидания, мальчики», – сказала она в ответ. Волосы у нее были растрепаны, лицо посерело, а на шее больше не было золотого крестика, который она носила во время суда.

Когда открылась дверь в комнату казни и Анна увидела старушку Искру (так шуточно называли электрический стул), ноги у нее подкосились. На этом стуле еще никогда не сидела женщина. «Пожалуйста, не надо. О мой мальчик. Подумайте о моем мальчике. Неужели никто, совсем никто не придет и не поможет мне?» – кричала она, оглядывая присутствующих, которые явно ничего не могли сделать. В комнате присутствовали священник, трое врачей и охваченные ужасом журналисты. «Неужели никто мне не поможет? Кто-нибудь, ну хоть кто-нибудь. Никто меня не спасет?»

Перед лицом смерти Анна Хан всегда проявляла крайнее хладнокровие. Она смотрела на обессилевшего старика, лежащего в собственной блевотине и отравленного ее собственной рукой, и спокойно заявляла, что едва его знает.

Она относилась к смерти так легко, словно это лишь очередная мелкая афера вроде подделанных документов, фальшивых чеков или украденных колец.

Но теперь, когда смерть смотрела прямо ей в глаза, Анна не могла этого вынести. Пришлось силой усаживать женщину на электрический стул, пока та вырывалась и кричала.

Охранник прикрепил один электрод к выбритому участку кожи на ее голове, а второй – к обнаженной икре. Когда Анна встретилась взглядом со священником, охранник надел ей на лицо черную кожаную маску. Священник попросил ее повторять за ним слова молитвы «Отче наш», и она со слезами повиновалась. Некоторые из журналистов повторяли молитву вместе с ней. Она запнулась на строке «Не введи нас во искушение, но избави нас…», Трое охранников нажали на три кнопки, и по ее телу пробежал электрический ток. Со слов одного из журналистов, звук напомнил «бенгальские огни четвертого июля»[20]. Ее тело слегка приподнялось, а большие пальцы рук развернулись.

После врачи удостоверились, что сердце больше не бьется. «Я удивлен, что она сломалась, – сказал начальник тюрьмы. В глазах у него стояли слезы. – Я думал, она сохранит хладнокровие».

Анна много лет оставалась хладнокровной, но со смертью в хладнокровии тягаться не могла.

Начальник тюрьмы отметил: за всю историю тюрьмы не было ни одного заключенного, кто испытывал бы перед электрическим стулом такой же ужас, как Анна Хан.

Соловей

Оум эль-Хассен

Марокканская танцовщица Оум эль-Хассен в какой-то момент пошла по скользкой дорожке и стала плохой девочкой. Плохой – не в смысле дерзкой, чарующей и бесстыдной. А по-настоящему плохой: злой, бессердечной и непостижимой. Она начинала красавицей-артисткой, но в конце ее ждало публичное унижение, а некогда привлекательное лицо теперь скрывала белая вуаль. О ее суде в Фесе сообщали даже самые крошечные американские газеты вроде «Сан-Антонио Лайт» и «Ошкош Дэйли Нортвестерн», которые с придыханием писали: известная североафриканская красавица – самая жестокая женщина в мире. Вот только проверять факты на достоверность не спешили. Она была красавицей и чудовищем в одном флаконе, поистине непостижимой загадкой. Только ее историю всегда рассказывали другие.

Оум эль-Хассен, выступавшая и прославившаяся под псевдонимом Мулай, родилась в 1890 году в «белоснежном и ослепительном» Алжире, прибрежной столице одноименной страны. Она росла неземной красавицей и талантливой танцовщицей, а в двенадцать лет стала проституткой. Прошло совсем немного времени, и ее начали превозносить как «самую красивую танцовщицу кабаре в Северной Африке».

Хотя социальная роль была заведомо уязвимой, Мулай смогла обернуть ее в свою пользу. Она замечала тех, кто стоял у власти, и охотилась за расположением этих людей. На рубеже веков Алжир являлся частью Французской Северной Африки, и потому Мулай боготворила французов, в особенности французских солдат. Впоследствии кто-то из журналистов напишет: «Французскую и ее собственную кровь связывали узы дикой дружбы», а Мулай, судя по всему, дала себе клятву ложиться в постель только с членами французской армии. Солдаты, конечно, ценили ее преданность, однако не просили о ней. Женщина могла быть предана армии, но армия редко выказывает преданность женщинам.

Спустя годы французская писательница Колетт мрачно заметила, что, не будь Мулай такой умной и проницательной, ее жизнь развивалась бы по старому печальному сценарию, в конце которого миловидную проститутку находят мертвой в канаве. Однако Мулай не суждено было стать одной из «неясного и страшного числа» мертвых девушек. Она знала: в ее работе насилие неизбежно, а потому сама встала на сторону насильников.

Тысяча французов

Мулай обладала железной деловой хваткой и к двадцати годам уже управляла популярным борделем в Фесе. Здесь она занимала французских офицеров и важных городских чиновников «весельем, роскошью, юными танцовщицами, прекрасными берберскими женщинами с упругой кожей, непостижимыми шлю[21], покорными дочерями Юга». (Это описание составлено французским журналистом и, пожалуй, позволяет понять, как офицеры взаимодействовали с танцовщицами Мулай: выбирали самых приглянувшихся из обезличенного и лишенного человеческого достоинства ассортимента.)

Хотя ее личная жизнь по большей части остается загадкой, нам известно, что однажды она была влюблена.

Пять лет она прожила с французским полковником и в какой-то момент родила ему дочь, которую, впрочем, отправила к сестре в Алжир. В целом ее жизнь складывалась неплохо. Она была богата и пользовалась уважением. И это лишь начало.

30 марта 1912 года марокканский султан Абд эль-Хафид в тайне от жителей Феса подписал Фесский договор. Согласно этому документу, над Марокко устанавливался французский протекторат, и марокканские националисты были возмущены подобным предательством. Пару недель они молча варились в своем негодовании, и, по воспоминаниям очевидцев, воздух в эти дни был «тяжелым от нависшей угрозы». 17 апреля марокканские войска восстали против французских командиров, а затем «высыпали на улицы Феса, готовые расправиться со всеми европейцами, что встретятся им на пути».

Это была настоящая кровавая бойня. Когда бунтовщики заполонили улицы, Мулай отвернулась от соотечественников и спрятала у себя в борделе тридцать французских офицеров. Когда протестующие принялись колотить в ее дверь, намереваясь обыскать здание, Мулай встретила их с пистолетом. За попытку сопротивления она получила пулю в руку, но в отместку застрелила одного из бунтовщиков. В тот день, пока французские офицеры дрожали от страха в задних комнатах борделя, на улицах было убито более семисот человек – в основном марокканцев.

А за океаном американская пресса с театральным пафосом рассказывала более живописную версию истории. В газетах Штатов утверждалось, будто Мулай замаскировала офицеров под проституток: сбрила им усы, покрасила кожу в цвет потемнее, нанесла макияж, надела на них парики, тюрбаны и шелковые халаты и сунула в руки веера, за которыми они могли спрятать свои мужественные лица. Затем рассадила их в соблазнительных позах, а на первый план выставила настоящих работниц.

И вот что якобы произошло дальше. Когда разъяренные бунтовщики выломали дверь, то невольно отвлеклись на заманчивую картину, а потом, к своему удивлению, обнаружили Мулай, которая целилась в них из пистолета и угрожала расправой. Она потребовала, чтобы они оставили ее в покое, а затем, уже мягче, предложила вернуться и вдоволь позабавиться с ее девочками в другой день, когда все более или менее успокоится. Большинство согласились, но один с подозрением рассматривал раскрашенное лицо французского офицера, так что Мулай выстрелила марокканцу прямо в сердце.

Вне зависимости от того, приходилось ли французам и в самом деле наряжаться в женщин, они были бесконечно благодарны Мулай за оказанную услугу. «Ей платят много денег, ее любят, ей восхищаются!» – кричали газеты. Офицеры наградили ее одиннадцатью тысячами франков, и пошла молва, будто ее нужно удостоить ордена Почетного легиона[22]. Сама Мулай жутко гордилась своим поступком и впоследствии рассказывала, что спасла не тридцать, а целых шестьдесят офицеров.

Столь уважаемая страна, как Франция, не могла себе позволить вручить высшую награду проститутке, управлявшей кабаре, и в конечном счете ее оставили без внимания.

Такое неприятие «разбило ей сердце», сообщала газета «Сан-Антонио Лайт», «поскольку давало приличным женщинам право относиться к ней с пренебрежением». В этом была вся Мулай: она хотела, чтобы ее боготворили, но выбирала людей, которые не хотели или не могли публично дарить ей свою любовь.

И даже несмотря на то что ее грубо поставили на место, страстная преданность иностранной армии ничуть не угасла – в 1925 году она снова спасала жизни французов. Высокопоставленный марокканский чиновник планировал уничтожить гарнизон французских солдат, организовав религиозное восстание во время ежегодного фестиваля. О заговоре стало известно Мулай. Она направилась прямо к французскому генералу, чтобы предупредить, а тот, в свою очередь, сумел подавить восстание. В численном отношении она оказала французам еще большую услугу, чем во время беспорядков в Фесе в 1912 году. Позднее, впав в немилость, она частенько напоминала окружающим, что спасла жизни «тысячи французов».

Пока же она все еще была знаменита, пользовалась расположением французской армии и оставалась настоящей королевой подпольного мира Феса. Пусть она и содержала публичный дом, ее престижу и респектабельности позавидовала бы любая другая женщина в ее положении.

А потом Мулай исчезла.

Тело в корзине

Никто точно не знает, почему Мулай вдруг решила уйти в тень и чем она занималась. Возможно, она потеряла серьезные деньги. Или полковник все-таки разбил ей сердце. Ходили и куда более мрачные слухи: будто она связалась с торговцами наркотиками, или вляпалась в историю с «белым рабством», или начала курить гашиш и постепенно погрязла в тумане зависимости. В конце концов она лишилась разрешения на содержание публичного дома, уехала из Феса и поселилась в неблагополучном районе Мекнеса – города, расположенного в восьмидесяти километрах от Феса. Там она занялась новым борделем, заручившись помощью «гнусного и вонючего» старика-слуги по имени Мохаммед Бен Али, который быстро стал ее правой рукой во всем.

Этот бордель был совсем не похож на то шикарное кабаре, где Мулай занимала французских офицеров «весельем, роскошью и юными танцовщицами». Гостями нового заведения были куда более жестокие мужчины, не требовавшие роскоши или даже чистоты. Мулай это все как будто больше не волновало.

«Мужчины, которые к ней приходят, очень требовательны; женщины, которых она им предлагает, чахнут», – сообщалось в «Пари Суар». Бордель прославился «жуткой грязью и избиениями», а также «одиозными» оргиями. В результате там работали тощие девушки, сплошь покрытые синяками. Мулай сильно, до паранойи боялась, что ее работницы могут втайне просить посетителей о помощи во время «любовных бесед», и потому иногда шпионила за ними, прячась за занавеской.

Возможно, Мулай испытывала иррациональный гнев, глядя на этих девушек. Они совсем не были похожи на «прекрасных женщин с упругой кожей», которых женщина с гордостью демонстрировала французским солдатам много лет назад. Эти новые проститутки, щуплые и травмированные, были наглядным свидетельством падения Мулай. Так что она стала всячески над ними издеваться, а Мохаммед Бен Али помогал. Девушек морили голодом и запирали под замок, чтобы те не могли сбежать, а еще били по поводу и без. По крайней мере семь работниц остались калеками в результате частых и жестокий избиений.

Осенью 1936 года Мулай было около сорока шести лет. Она потеряла гибкость и юность, а красота «потонула в жире зрелого возраста».

Дни роскоши и превосходства остались позади. Теперь в ее жизни царствовали насилие и… одна особенно страшная тайна.

На улице у борделя Мулай порой играли дети. Однажды группа ребят наткнулась на кое-что интригующее – тяжеленную корзину, перевязанную веревкой. Они толкались и пихались, каждый хотел открыть ее первым. Однако дети и не подозревали, что обнаружат внутри. Оттуда выглядывали «ноги, руки, голова, волосы, искалеченное туловище и юные груди». Кто-то, руководствуясь больной фантазией, набил корзину отрезанными частями человеческого тела. Изувеченную плоть окружали пучки мяты, фенхеля и тимьяна, которые помогали замаскировать запах разложения.

Вскоре к Мулай пришла полиция и потребовала объяснений. Та разговаривала с полицейскими очень высокомерно и пренебрежительно. Она подтвердила: мертвая девушка была одной из ее бывших «постоялиц» (стандартный эвфемизм для проститутки), но хозяйка борделя якобы понятия не имела, как Шерифа оказалась в корзине. Затем напомнила полицейским, что, если они вдруг забыли, она вообще-то спасла жизни тысячи французов.

Мохаммед Бен Али под натиском полиции оказался не столь хладнокровен и сразу стал что-то лепетать о мести, побоях и удушениях. Мулай мгновенно заткнула ему рот. «Мохаммед – дурень, – заявила она. – Он не знает, о чем говорит».

Полицейские отнеслись к ее словам скептически и все равно обыскали дом. В комнате Мохаммеда Бен Али нашли оружие и заметили подозрительные пятна крови. Во время обыска они услышали странные звуки, доносившиеся из-за одной стены, – слабое царапанье и жалобное мяуканье.

Мулай заявила, что это кот. По ее словам, одну из стен ремонтировали, и животное случайно оказалось внутри. Полицейские хотели было сломать стену, но Мулай спокойно их переубедила, заметив, что уже наняла специалиста, который должен освободить несчастного зверя. Она убедительно ворковала, что профессионал справится с этой работой лучше.

Полицейские в итоге поверили и собрались уходить, однако из-за стены послышался детский голос: «Помогите! Нас четверо, и мы умираем!»

Колетт на судебном заседании

Слухи о сенсационном преступлении быстро распространились по городу, Мулай вновь стала знаменитостью. Вот только на этот раз в ее славе не было ничего приятного. Появилось множество аферистов. Они продавали тем, кто отличался болезненным любопытством, какие-то украшения и божились, что «вырвали их из пасти» самой Мулай. Французские газеты направили лучших журналистов в Фес для освещения суда: чувствовали, что в этом деле будет множество драматичных, кровавых подробностей и общего трагизма.

Знаменитая французская писательница Колетт тоже приехала в Марокко. Однако ее интересовали не столько судебные прения, сколько возможность понять непостижимую Оум эль-Хассен. В зале суда Колетт села очень близко к Мулай – так близко, что могла дотянуться рукой, – и пристально наблюдала за теперь уже сорокавосьмилетней женщиной. На той было безупречно белое облачение. Рот она прикрывала белым платком, так что на виду оставались лишь нос с горбинкой и «очень темные каре-зеленые глаза, щедро подведенные синей краской». Стоило ей убрать платок и заговорить, как от изящества не оставалось и следа: не хватало зубов, рот был «большим, некрасивым и будто созданным для сплетен, брани и, возможно, жестокости».

В передней части зала суда выставили ужасающие улики – получился целый алтарь из предметов домашнего обихода, предположительно использованных для убийства и расчленения бедной Шерифы. Там были пресловутая корзина, в которой нашли несчастную; горшок, в котором, по мнению следствия, ее сварили; а также нож, револьвер, железная удавка и «пестик для дробления черепов вместо миндаля». Печальнее всего выглядели бело-розовые кусочки ткани, которыми обернули отрезанные конечности. По словам Мохаммеда Бен Али, на материи не было следов крови, поскольку Шерифа была настолько худой, что крови в ней почти не осталось.

Убийство танцовщицы выглядело лишь синекдохой[23] для «комнаты ужасов» Мулай. Все были уверены: в Мекнесе Мулай совершила далеко не одно убийство. В конце концов, из всех «постоялиц» осталась половина. Прокурор М. Жюлен заявил: «Нам известно о четырнадцати девушках, которые проживали в этом доме в течение года. Из них три исчезли, четыре умерли, а семь подверглись таким жестоким пыткам, что остались инвалидами до конца жизни. Стоило какой-то девушке оказаться в этом вертепе, на улице ее больше не видели».

Удалось опознать еще одну из погибших. Ее звали Айша, и она была танцовщицей в доме ужасов Мулай задолго до Шерифы, но «подорвала здоровье и потеряла привлекательность в результате постоянного насилия и в конце концов перестала представлять интерес для гостей». По всей вероятности, когда Айша уже ни на что не годилась, Мулай убила ее, подсунув девушке буханку хлеба, напичканную стрихнином.

Имена Айши и Шерифы по крайней мере назвали в прессе. Остальным жертвам Мулай было суждено остаться безымянными навеки. Ее заведение стало царством настоящего мрака, зловонной сточной канавой, куда стекались самые бедные и юные красавицы. Там они какое-то время вращались, а потом исчезали. Подробности других двух смертей, а также истории трех пропавших девушек так и не всплыли, и некому было их оплакивать.

Танец с горячим чаем

Ни Колетт, ни французский репортер Поль Буэ, который работал на «Пари Суар» и докладывал начальству о происходящем по телефону, не давали подробного описания ночи, когда умерла Шерифа. (Хотя нам известна дата: 21 ноября 1936 года.) Тем не менее в американской прессе появился драматический рассказ о той роковой ночи. Он примечателен скорее спекулятивными подробностями, чем точностью (журналист, написавший статью, будто бы пытался впихнуть в историю как можно больше экзотических клише). В результате текст куда больше говорил о восприятии Мулай западной прессой, чем о самой преступнице. Это одновременно интригует и печалит.

Мы хотим узнать, что произошло, но вместо этого нам пытаются скормить плоскую историю с экзотическим и эротическим флером.

Историю о танцовщице, которую заперли в страшном замке как принцессу, и о женщине с жестокостью и бессердечием злой колдуньи.

Вот что мы узнаем из этой истории. Шерифа была настолько талантливой танцовщицей, что ее часто заставляли исполнять для клиентов сложный обряд под названием «Танец с горячим чаем», придуманный Мулай. Во время представления Шерифа раздевалась донага, а Мулай помещала на голову девушки поднос, уставленный чашками обжигающе горячего мятного чая. С этим подносом Шерифа должна была танцевать и выполнять акробатические трюки и при этом не обжечься. Она успешно выполняла задачу примерно один раз из четырех – чаще всего все-таки обжигалась.

Однажды вечером к Мулай заглянул особенно важный гость. Он накурился гашиша и был невероятно агрессивен. Даже драматический «Танец с горячим чаем» его не удовлетворил, поэтому он придумал собственное развлечение: втыкал булавки в обнаженную спину Шерифы, нагревал их зажигалкой и смотрел, как девушка извивается от боли.

Шерифа в конце концов не выдержала. Пока мужчина возился с одной из булавок, она развернулась и с акробатической ловкостью ударила его кулаком в живот. Тот согнулся пополам, и тогда Шерифа так сильно пнула его по челюсти, что чуть не сломала ему шею. Однако прикончить мужчину не успела: Мулай с Мохаммедом бросились на бунтарку. Это было начало конца.

Эта история, вероятно, выдуманная, в ней можно найти огромное количество истин, спрятавшихся между строк о мятном чае и обнаженных танцах.

Мы знаем, что над Шерифой и в самом деле жестоко издевались, ее морили голодом и заставляли спать с ужасными мужчинами. Мы знаем, Мулай и в самом деле была преступным гением и использовала свои творческие и интеллектуальные способности, чтобы удовлетворить клиентов. Поднос с чаем и булавки – весьма живописная деталь, но суть истории далеко не в них. Важно то, что Мулай в очередной раз встала на сторону обидчика, а не жертвы.

И кстати о журналистике. Что насчет марокканской прессы? Где арабоязычные истории об убийстве Шерифы и гнусном борделе Мулай? По правде сказать, в Марокко той эпохи практически не существовало крупных печатных изданий на арабском языке. Поскольку Марокко был под протекторатом Франции, в стране публиковались французские газеты, но их целевой аудиторией были, в общем-то, французы.

Попытки националистов выпускать газеты на арабском зачастую подавлялись французскими колониальными властями, которые таким образом следили, чтобы идею о прекрасной жизни под протекторатом никто не подвергал сомнению.

Все наши сведения о Мулай основаны на франко- и англоязычных источниках. Ничего лучше записей Колетт (на французском языке) у нас нет. Хотя в ее тексте временами проскальзывает сочувствие, пусть она и принимает во внимание разрушительные последствия колониализма, Колетт – не землячка Мулай. Поэтому у нас на руках лишь несовершенный портрет странной, жестокой женщины, так и не вырвавшейся из щупалец страны, которую она любила (или притворялась, что любила; или была вынуждена любить), – даже на бумаге, не говоря о реальной жизни.

Мохаммед Бен Али, уже пытавшийся во всем признаться полиции, на суде молчать не собирался. Он даже вышел в переднюю часть зала суда и разыграл сцену убийства на глазах возмущенной и заинтригованной публики. По словам Бен Али, когда ему и Мулай надоело пинать и бить Шерифу, они надели на шею девушке гарроту[24]. Затем взялись за противоположные концы шнура и стали медленно, терпеливо тянуть. После расчленили ее, «варили останки двадцать четыре часа, чтобы сделать их неузнаваемыми», а затем положили в корзину с пахучими травами. Но все-таки с телом они поступили крайне неосмотрительно. Мало того что им не удалось изменить вид останков до «неузнаваемости», так они еще и не удосужились спрятать корзину как следует. Изувеченное тело больше не могло приносить им деньги, а потому ровно ничего для них не значило.

Надлежащим образом

Свидетелей обвинения было предостаточно, но больше всего жалости вызывали истощенные дети, которых вытащили из заточения за стеной. Публика в зале суда была поражена их худобой и животным страхом (одна из девочек, заметив в зале Мулай, разразилась жутким криком). Вот только никто не ожидал, что этим детям, которые могли наблюдать за всеми зверствами через трещину в стене, оказалось совершенно нечего сказать. Их так морили голодом, над ними так сильно издевались, а они едва могли формировать воспоминания, не говоря уже о том, чтобы по команде возвращаться к ним и обрабатывать. «Совсем ослабшие, они еле шепчут, тихо воют», – писала Колетт. Когда несчастных спросили, почему они не попытались бежать, те отвечали: «Мы об этом не думали» или «Это было невозможно, мы были слишком слабы». Колетт довольно черство заметила, что воспринимает их как «милую скотину, но такую, чья непроницаемая и сокрушительная глупость совершенно омерзительна».

Пока читаешь материалы судебного разбирательства, создается ощущение, что дети были словно чистые листы. Месяцы пыток их «стерли» до нуля. После спасения самые тяжелые из них весили не более тридцати килограммов. «Жертва ли он? Разумеется, – писала Колетт о единственном в этой компании мальчике, тринадцатилетнем Дриссе, который на трибуне свидетеля задыхался и дрожал как осиновый лист. – Однако жертва без памяти. Он позабыл темницу, вшей, зуд, голод и пытки».

Было совершенно очевидно: Мулай презирает этих юных свидетелей, когда-то работавших на нее.

Колетт внимательно наблюдала и заметила: Мулай совершенно не тяготило чувство вины за то, как она с ними обошлась. Для женщины насилие было естественной частью знакомого ей мира. Только так можно управлять борделем. «Какими словами или образами можно объяснить Оум эль-Хассен, что именно мы подразумеваем под жестокостью? И как могла эта женщина, обвиняемая в убийствах и пытках, убежденно твердить о собственной невиновности?» – вопрошала Колетт. Судя по всему, Мулай полагала, будто проститутки, появляясь на публике, должны знать свое место. Ее до глубины души потрясли дрожь и стенания бывших постоялиц. «Поручите эту визжащую девицу Оум эль-Хассен, и уж она-то сможет воспитать ее надлежащим образом, – писала Колетт, пытаясь представить мысли Мулай. – Методика включает пытки, голодание и периодическую изоляцию».

Поведение Мулай свидетельствует о том, что она до безумия серьезно относилась к соблюдению правил. При этом не каких-нибудь, а французских. Она прилежно сообщила о восстании, как малолетняя ябеда. Она подслушивала разговоры работниц и следила, чтобы те следовали простым инструкциям: удовлетворять клиентов и не пытаться сбежать. Но упование на правила обрекало ее на неудачу, поскольку игра, в которую она играла, была жульнической.

Исследовательница Марния Лазрег пишет: «Колониальные взгляды на проституцию отличались не только преднамеренным пренебрежением тем фактом, что колониализм способствует процветанию, а в иных случаях даже прямо поощряет эту деятельность, но и постоянным стремлением объявить проституцию признаком низких моральных стандартов среди местного населения». Да, французские солдаты какое-то время обеспечивали Мулай деньгами, однако никогда бы не признали ее полностью своей. Она была слишком грязной.

С чем связана эта одержимость правилами? Неужели Мулай искренне верила в систему колониализма? Или ее преданность была холодной и расчетливой? Ну, знаете, как ставка на победителя. Кажется, она поставила на французов, руководствуясь дальновидными соображениями: она поможет им сейчас, а потом они помогут ей. Но какая все-таки рискованная затея – рассчитывать на лояльность нации-колонизатора.

Всю жизнь положение Мулай поносили как сверху, так и снизу. Она была колонизирована и в то же время являлась колонизатором. В 1933 году, через несколько лет после того, как Мулай предупредила своих французов о восстании, один журналист сетовал на положение среднестатистической марокканской женщины, «застрявшей в средневековой рутине» и, «не умея ни читать, ни писать, сидевшей взаперти в своем доме». Сравните это с историей Мулай. Она не сидела взаперти. Она сама была тюремщицей. Она получила свободу от дома, но приняла – слишком безоговорочно – иную систему угнетения. Хотя сама не попала в это «неясное и страшное число» мертвых девушек, женщина все-таки внесла свой вклад в это число.

В экономике плоти, где все живут друг за счет друга, невольно возникает жуткий вопрос: неужели жизнь относительной свободы (Мулай) можно купить только за счет жизни кого-то другого (Шерифа)? В таком случае насилие кажется неизбежным в математическом смысле: устрашающее уравнивание сил.

Несколько человек дали показания по поводу характера Мулай, или, если точнее, степени ее благопристойности. И это отлично работало в ее пользу. Если бы она была приличной женщиной и хозяйкой приличного дома, разве ее осмелились бы хулить? Ведь приличную женщину никто не станет казнить, разве нет? Самое жестокое разочарование Мулай испытала, когда поняла: никто из любимых офицеров не пришел высказаться в ее защиту. Некоторых вызывали в суд, но ни один из бывших клиентов или любовников не торопился рассказать, какая она хорошая и как для них важна. Вполне возможно, это было величайшее предательство в ее жизни, и, осознав это, она зарыдала в свой белый шелковый платок.

Белые шелка

На протяжении всего судебного процесса Мулай критиковали в прессе. Все обсуждали жестокое увядание ее красоты, подчеркивая, что раньше она была красивой, талантливой и популярной, а теперь злоба разъедала ее изнутри и «некогда эффектная» куртизанка совсем испортилась. Выдвигались даже предположения, что упадок красоты связан со все растущей жестокостью. «Утратив очарование, она открыла публичный дом», – несколько надменно заявляли в газете «Ошкош Дейли Нортвестерн».

Наиболее полное представление о внутреннем мире Мулай дает холодный, но прекрасно написанный репортаж Колетт. Только нужно помнить: хотя она много часов просидела рядом с убийцей и наблюдала за сложной игрой эмоций в ее глазах, это все равно лишь личные предположения.

Рассказывая об этом деле, Колетт выдвигает гипотезу в отношении жестокости Мулай. Она заявляет: Мулай видела в жестокости что-то вроде обряда посвящения для молодых красивых женщин, вставших на пути у мужчин. «То, что мы называем жестокостью, для нее с самого детства было обычным кровавым и радостным течением жизни: побои; веревка, стянувшая тонкие запястья; агрессивные мужские объятия; страсть к… нашим первым французским военным, – писала Колетт. – Все, что убивает, ранит, лишает сил, неутомимая авантюристка испытала на себе».

Мир, в котором жила Мулай, дал ей понять: женщины – это «создания, которые, строго говоря, не имеют никакой ценности». Она хорошо усвоила данную мысль и обращалась с работницами в полном соответствии с ней. «Откуда она должна была узнать о том, что у издевательства над женщинами… есть предел?» – размышляла Колетт. Свою жестокость она, возможно, взрастила благодаря французским солдатам, которые вышагивали по ее улицам и платили за то, чтобы провести ночь с североафриканскими девочками.

Но французы все-таки отдали должное ее преданности: она смогла избежать гильотины и была приговорена всего к пятнадцати годам тюремного заключения. (Мохаммед и вовсе отделался десятью.) Когда история долетела до Соединенных Штатов Америки, ее раздули до немыслимых масштабов: число приписываемых преступнице жертв колебалось в районе сотни. По крайней мере в одной газете утверждалось, что ее все-таки казнили на гильотине. Та же газета сообщала: на казни присутствовал ее любимый поклонник, который «утирал платком слезы».

Все эти ложные сведения лишь усиливали флер загадочности и экзотичности вокруг Мулай. Даже Колетт не смогла удержаться и сравнила судебный процесс со сказками из «Тысячи и одной ночи». По сей день Марокко предстает в воображении Запада коварной и диковинной страной. Описания Феса не особенно изменились с тех пор, как по его улицам бродила с широко раскрытыми глазами Колетт – истинное дитя своей колонизаторской родины. (В 2007 году газета «Нью-Йорк Таймс» рассказывала о Фесе, затаив дыхание от изумления. Автор статьи писал, что «окутанные тайной фигуры и заброшенные переулки кажутся непостижимыми, но в то же время не лишены волшебного очарования».) Рассказывая историю Мулай, западные СМИ неизменно обращались к культу экзотической женщины, действующей на фоне очень сильной, мужественной и очень европейской армии. Сюда отлично вписывались живописные детали вроде гашишного дыма, гибких танцовщиц и обжигающе горячего мятного чая. В конце концов, кем была Мулай для «Ошкош Дейли Нортвестерн», если не «окутанной тайной фигурой» из сказки?

Однако настоящая загадка Мулай никак не связана с ее экзотичностью.

Мы никогда не раскроем тайны ее мотивов. Кого она рассчитывала удовлетворить, убивая? Клиентов? Собственные темные желания? Французов? И почему? Мы можем только догадываться о силах, побудивших ее принять пулю в руку ради спасения офицеров оккупационной армии. Мы не знаем, что произошло между Мулай и ее возлюбленным, французским полковником. Можно лишь предположить, что она чувствовала себя сломанной и брошенной, что ее преследовали воспоминания о золотых днях жизни, когда она была прекрасна и все солдаты желали ей обладать. Однако в предположениях мы можем опереться лишь на образ Мулай в зале суда, когда она рыдала в белые шелка в окружении собственных орудий пыток.

Так, Мулай посадили в тюрьму, и весь мир гадал, почему она избежала смертной казни. Кто-то подозревал, что она знала куда больше, чем можно предположить (может, была посвящена в какую-то серьезную политическую тайну?). Кто-то полагал, что у нее все еще были друзья в высших кругах, которые могли отомстить французам, если бы те ее казнили. Но помилование ей никто не обеспечил, поэтому женщина отправилась отбывать наказание в тюрьму, и больше о ней никто не слышал. Во всяком случае, в «приличном» обществе.

Может, за ней в конце концов явился полковник, разрушил стены тюрьмы и вызволил ее из заточения на теплый ночной воздух. Если же этого не случилось, Мулай вышла из тюрьмы по окончании срока и во второй раз ушла в подполье, исчезнув во мраке мира, который ее породил и уничтожил.

Верховная жрица банды Синей Бороды

Тилли Климек

В 1920-х годах Чикаго был идеальным местом для женщин, желавших убить мужа. Достаточно пустить грязному изменщику пулю в лоб, а затем явиться в суд, благоухая парфюмом и закусив губу от раскаяния. Адвокаты могли попросить вас сделать красивую прическу, вдохновленную образами симпатичных убийц, избежавших наказания до вас, скажем, «Стильной Белвы» Гертнер и «Красотки Бьюлы» Эннан – женщин, благодаря которым родилась пьеса «Чикаго»[25]. Присяжная коллегия, сплошь состоящая из мужчин, будет одобрительно поглядывать на ваши шелковистые лодыжки, когда вы, вся дрожа, закинете ногу на ногу. Давайте-давайте, можно пустить одинокую слезинку, чтобы она скатилась вдоль изящного носика. Вы сможете гулять на свободе… но только если очень, очень красивы.

Тилли Климек красивой не была. К 45 годам ее совершенно измотали роды, домашнее хозяйство и четыре удивительно несчастных брака. Господь наградил ее «грузной фигурой» и «жирной кожей». Она была злопамятна. Казалось, женщина знает кое-что об оккультизме. А еще у нее хватило смелости сыграть в игру «убей мужа», хотя она даже не знала правил.

Продается гроб, цена 30 долларов

Тилли оказалась в США в возрасте примерно одного года. Ее семья переехала в рамках первой волны польской эмиграции в Чикаго. Эта первая волна, проходившая с 1850-х по начало 1920-х годов под лозунгом za chlebem (с польск. «за хлебом»), в основном состояла из представителей низших классов. Тилли так и не научилась в совершенстве говорить по-английски, и позднее женщину и ее семью упрекали в «деревенских манерах».

Тилли повзрослела, и жизнь казалась ничем не примечательной, особенно на фоне головокружительного Чикаго. Процветала нелегальная торговля спиртными напитками, в городе господствовал Аль Капоне, конкурирующие газетчики стреляли друг в друга прямо в автобусах, а количество убийств, совершенных женщинами, за последние сорок лет выросло на 400 %. Поэтому, когда в 1914 году умер первый муж Тилли, никто не стал поднимать панику. Когда она через месяц вышла замуж, а еще через три потеряла и второго мужа, никто ничего не сказал. В городе бушевало насилие, а потому никто не обращал особенного внимания на полячку, которая только что разбогатела на три тысячи долларов благодаря покрытию страховки и сбережениям мертвецов.

Тилли подобная незаметность устраивала, тем более у нее никогда не было проблем с привлечением внимания людей, которые ее интересовали больше всего: неженатых мужчин. Хотя позднее ее внешность раскритикуют в пух и прах, она определенно обладала некоторым шармом, поскольку у нее не было недостатка в мужьях и любовниках. Особенно выделялись невероятно красивые глаза (хотя это может быть просто предубеждением ретроспективного взгляда или, если использовать еще более яркий термин, ошибочностью ретроспективного детерминизма: поскольку теперь, заглядывая ей в глаза, мы знаем, что смотрим на убийцу). Она забрала деньги мертвых мужей и часть потратила на романтическое путешествие в Милуоки с новым любовником, Джозефом Гусковски. Она надеялась, что Джозеф вскоре станет третьим мужем.

Но увы, прелести Милуоки на Гусковски не подействовали. Он так и не делал предложения. Тилли начала злиться. Она спустила на отпуск такие деньжищи, а кольца все нет?! Так что на обратном пути в Чикаго попыталась запугать Гусковски и сообщила, что ее первые два мужа умерли не своей смертью. Она. Их. Отравила.

Тот запаниковал. Он и раньше-то не особенно хотел делать предложение, а сейчас жениться на Тилли точно не собирался. Осознав ошибку, та пригрозила судебным преследованием по закону Манна, который был призван спасать женщин от проституции, но по факту позволял привлекать людей к ответственности за самые разные формы «аморальности», включая сексуальные контакты взрослых по обоюдному согласию. «Ах вот как?» – воскликнул Гусковски. Да если она посмеет подать на него в суд, он отвезет ее прямо в полицию и расскажет об убийствах, которые она…

Судя по всему, Гусковски не приходила в голову мысль, что злить Тилли – плохая идея, поскольку уже через несколько дней он внезапно умер и спору навсегда был положен конец.

В 1919 году Тилли снова оказалась замужем. Вместе с третьим мужем, Франком Купезыком, она переехала в дом номер 924 по Норт-Винчестер-авеню в Чикаго. Это здание до сих пор известно как «Проклятый дом старухи Тилли Климек». Их брак был не особенно счастливым, и вскоре Тилли завела любовника по имени Джон, который забегал чмокнуть Тилли на крыльце, когда Купезык уходил на работу. (Соседи заметили.) Жизнь – если и не идеальная, то вполне нормальная – продолжалась. Однако через два года после свадьбы Купезык тяжело заболел.

Однажды днем, пока муж лежал в постели, Тилли выбежала из квартиры, размахивая газетой. Она показала ее домовладелице. Та с ужасом поняла, что Тилли тыкает пальцем в объявление о продаже гроба за 30 долларов. Цена за гроб была очень выгодная, и Тилли заявила, что собирается его купить. «Мой муж, он в двух шагах от смерти», – сообщила она перепуганной женщине. Еще она приобрела пару метров дорогой черной ткани и уселась подле умирающего мужа. Тихонько напевая что-то под нос, она сшила себе красивую шляпку для похорон.

Купезык умер 25 апреля 1921 года, и, пока его окоченевшее тело в лучшем костюме лежало в гостиной, Тилли врубила на проигрывателе громкую танцевальную музыку. В какой-то момент она даже схватила мужа за ухо и прокричала: «Ты, дьявол, больше не встанешь!» Как только тот оказался под землей, Тилли забрала 675 долларов по страховке и отправилась на поиски нового мужчины.

Но среди соседей начали распространяться слухи. Откуда она знала, что муж так близок к смерти? Люди начали шептаться, что она обладала экстрасенсорными способностями и увидела грядущую смерть как раз вовремя, чтобы купить гроб задешево.

Разумеется, Тилли знала, что Купезык «в двух шагах» от смерти, по одной простой причине: она исправно кормила его отравленной едой.

Доверчивые соседи считали женщину всеведущей.

Опасно для крыс

На похоронах Купезыка присутствовал тихий, трудолюбивый 50-летний вдовец по имени Джозеф Климек. Кто-то называл его алкоголиком, но мужчина категорически отвергал эти обвинения. Климек не особенно стремился проститься с покойным. Он пришел взглянуть на овдовевшую Тилли. Друзья подначивали Климека с ней познакомиться, и после многих лет холостяцкой жизни его грела мысль о новой жене.

После службы Тилли не стала задерживаться, чтобы пофлиртовать. «Ей было слишком плохо, чтобы с кем-то общаться», – впоследствии объяснял Климек. Однако уже через несколько дней аккуратных ухаживаний Тилли согласилась выйти за него замуж. Климек был вне себя от радости. Дни одиночества навсегда остались позади. «Я женился на Тилли, чтобы обрести дом», – говорил он. И какой же это был уютный дом! Климек ценил ее умение вязать крючком и обожал ее стряпню.

Да, у Тилли было темное прошлое, однако Климека бывшие любовники не волновали. Она полностью исправилась. Он был уверен. «Как только мы поженились, она сожгла все фотографии бывших мужей и друзей-мужчин, – сообщил мужчина. – И порвала все письма. У нее на каминной полке стояла только моя фотография, и все».

Романтически настроенный Климек даже не подозревал, что Тилли не так уж и рада маленькому кусочку домашнего счастья. Она начала жаловаться кузине Нелли Кулик, у которой тоже как-то умер муж. Когда Нелли предложила развестись, Тилли ответила: «Нет, я избавлюсь от него каким-нибудь другим способом». Нелли прекрасно понимала, что Тилли имеет в виду, так что перед уходом кузины сунула ей баночку порошка с этикеткой: «Опасно для крыс». Это бытовой яд на основе мышьяка, окрашенный углем в черный цвет. Его легко купить в любой аптеке у дома, а еще у него был эффектный логотип: мертвая крыса, лежащая на спине, а поверх надпись – «Не смей умирать в доме». Нелли всегда хранила порошок под рукой.

«Непревзойденный истребитель, – гласил текст под логотипом. – Надежное средство, которое не подводит».

Тилли пошла домой и тут же принялась готовить Климеку потрясающие домашние блюда. Каждое щедро приправляла порошком «опасно для крыс». Тот ел и ел, и ему становилось все хуже и хуже. У него окоченели ноги, изо рта пахло чесноком – это два самых безобидных симптома отравления мышьяком. Примерно в то же время внезапно умерли две его собаки.

Деньги по страховке были почти у Тилли в кармане, однако все испортил его брат Джон, заподозривший неладное. Несмотря на громкие протесты Тилли, которая утверждала, что сама может прекрасно ухаживать за Климеком, Джон все-таки привел своего врача. Тот сразу же опознал симптомы отравления мышьяком и увез Джозефа в больницу, не забыв уведомить полицию.

26 октября 1922 года Тилли арестовали за покушение на убийство Джозефа Климека. На следующий день задержали ее двоюродную сестру Нелли за то, что та передала отраву. Когда Тилли увозили в патрульной машине, она повернулась к сидящему рядом офицеру. «Следующий, кому я хочу приготовить ужин, – это ты, – заявила она. – Ты создал мне проблемы».

Эксгумации

Вскоре стало ясно: отравление Джозефа – не единичный случай. В полицию приходили анонимные письма с просьбой выкопать тела третьего мужа Тилли, Франка Купезыка, и первого мужа Нелли. И вот, какое совпадение, их тела оказались напичканы мышьяком. Очевидно, у Тилли были враги, давно подозревавшие, что ее «экстрасенсорные» способности связаны с убийствами. («Не смей умирать в доме!») Заголовки газет напоминали описания готических романов: «Поступило распоряжение выкопать тела мужей двух сестер», «По делу Климек будут эксгумированы еще три тела», «Эксгумация ждет и других родственников».

Тилли тем временем отвезли в больницу на встречу с последним живым мужем. Испытывала ли она чувство вины за то, что пыталась его убить? Нет. Он забрасывал ее яростными вопросами, а она только отмахнулась: «Не знаю. Отстань уже от меня». Услышав, как он просит у медсестры стакан воды, Тилли закричала: «Если он будет вам докучать, возьмите деревяшку побольше и тресните его по башке!» И даже несмотря на это, она поцеловала мужчину перед уходом, совершенно озадачив наблюдателей.

Вскоре выяснилось, что жертвами стали не только мужья. Пока полиция усердно занималась эксгумацией тел, в участке появились двое двоюродных братьев Тилли и велели копать глубже. Они утверждали, что Тилли убила четырех братьев и сестер. Все они умерли после жуткого ужина, который устроила Тилли. Она поссорилась с их матерью (своей тетей) и выместила ярость на детях, подав им отравленную еду.

У многочисленных преступлений Тилли появилась общая черта: мелкая месть.

Она убила Джозефа Гусковски, потому что ее оскорбило отсутствие обручального кольца. Из-за мелких разногласий и обид она приходила в такую ярость, что рядом было опасно находиться, если она пребывала в дурном расположении духа. Две соседки сообщили в полицию, что почувствовали себя скверно после того, как Тилли угостила их отравленными конфетами. Одна женщина сказала, что это случилось после ссоры, а другая заявила, что Тилли увидела, как та разговаривает с Климеком, и ей это не понравилось.

Тилли и Нелли официально предъявили обвинения в убийстве (Тилли – Франка Купезыка, а Нелли – первого мужа). А ситуация с эксгумациями принимала все более тревожный оборот. Идя по «следу таинственных отравлений», детективы обнаружили три крошечные могилки: грудных близняшек и внучки Нелли. Она родила близнецов в браке с первым мужем, однако тот отказался признавать их своими. (В то время Нелли крутила бурный роман с Альбертом Куликом, впоследствии ставшим ее вторым мужем.) Один из близнецов умер в возрасте восьми месяцев, второй – месяцем позже. Внучка предположительно была отравлена после того, как дочь Нелли осудила ее «образ жизни». Как и кровожадная кузина, Нелли быстро заводилась и обладала низкой терпимостью к тем, кто был с ней не согласен.

Полиция едва поспевала за хлынувшим потоком обвинений. Складывалось впечатление, будто в окружении Тилли прорвало плотину и люди наконец могли свободно озвучить самые серьезные и жуткие подозрения в отношении соседки-экстрасенса и ее кузины-детоубийцы. Все были уверены: их угощали отравленной едой. Один из сыновей Нелли подозревал, что мать медленно его травила. Одна из дочерей Нелли считала, что ее отравляла Тилли. Даже родную сестру Нелли, Корнелию, взяли под арест, потому что ее зять был убежден: та поила его отравленным самогоном. Яд, яд, повсюду яд!

Общее число предполагаемых жертв колебалось в районе двадцати: двенадцать погибших, семь живых, но с подорванным здоровьем, и один пропавший без вести (загадочный Майерс, вероятно, очередной муж или любовник Тилли).

И это если считать только людей! Кто-то из соседей пожаловался, что их собака неожиданно скончалась вскоре после того, как Тилли «высказала недовольство» по поводу ее назойливого лая.

Местное сообщество словно помешалось на ядах, полиции казалось, ситуация выходит из-под контроля. Начали распространяться слухи о заколдованном «отравленном поясе», который простирался по территории всей маленькой Польши в Чикаго, а Тилли господствовала над ним как «верховная жрица шайки Синей Бороды». Тилли и Нелли теперь грозила виселица.

Они просто умерли – так же, как умирают другие люди

В тюрьме женщины продемонстрировали совершенно разное поведение. Нелли больше улыбалась, говорила по-английски и была склонна впадать в истерику. Она разрешала себя фотографировать, но только после того, как зачесывала волосы назад. Когда ее спрашивали о деле, она настаивала: сын просто отпустил «шутку», которую «важные дяди» восприняли слишком серьезно. Тилли, напротив, по большей части молчала, была сдержанной и несговорчивой, эдаким «безэмоциональным роботом». Единственный раз она проявила эмоции, когда закричала в свою защиту: «Я никого не грабила! Я ни в кого не стреляла, никого не травила, никого не убивала. Не убивала! Все ко мне прицепились. Смотрят на меня так, словно я их сейчас съем. Чего они на меня пялятся? Я правду говорю. Если я и делала что-то плохое, то с собой. И только».

Помощник прокурора штата Уильям Маклафлин, которого назначили обвинителем по этому делу, жаждал крови Тилли. Он был склонен к преувеличениям и, казалось, полон решимости с помощью этого процесса вписать свое имя в историю. Он кормил журналистов мелодраматическими заявлениями, которые те жаждали услышать, и называл дело «самым поразительным делом о массовом отравлении, которое когда-либо раскрывала полиция» и «самой удивительной серией убийств в новейшей криминальной истории». Он утверждал: кузины устраивали «ядовитые приемы», на которых угощали многочисленных родственников закусками с мышьяком. Более того, мужчина был убежден, что в маленькой Польше скрывается целая сеть Синих Бород в женском обличье, а Тилли и Нелли лишь (неказистая и малопривлекательная) верхушка айсберга. Еще его не удовлетворило бы пожизненное заключение. Он хотел, чтобы Тилли непременно повесили.

За дверями зала суда по горячим следам этого дела шли сразу несколько «девушек-репортеров» Чикаго, в том числе потрясающая Женевьева Форбс, занимавшаяся расследованием преступлений в эпоху, когда женщины вообще этим не занимались. Форбс взяла ряд очень личных интервью: поговорила с Джозефом Климеком в больнице, нашла обезумевших от горя родителей Тилли и, наконец, добилась аудиенции с самой Тилли.

Благодаря цепкому и безжалостному журналистскому взгляду Форбс разглядела в преступнице нечто такое, что больше никто даже не пытался.

Она видела в Тилли опасную, мстительную женщину, для которой яд был средством заглушить уязвленную гордость и которая не спешила раскрывать свои секреты. Она раскритиковала внешность Тилли («толстая, коренастая польская крестьянка сорока пяти лет, которая выглядит на десять лет старше, с грузной фигурой, большими руками и ступнями и тусклыми русыми волосами, собранными в узел на затылке»), однако с неохотой признала скрытый в ней интеллект. «Тилли Климек – зрительница собственной драмы», – написала журналистка.

В суде Тилли не ставили интеллект в заслугу, и судебный процесс принял неприятный оборот, когда судья потребовал предоставить «отчет о психопатическом состоянии» двух обвиняемых. По словам врача, проводившего осмотр, обе были «умственно неполноценны и страдали ранним слабоумием», а их интеллект оказался на уровне одиннадцатилетнего ребенка. Судья не остановился и приплел излюбленную тему той эпохи – евгенику. Его раздражал тот факт, что одного из сыновей Нелли еще несколькими годами ранее объявили «слабоумным». Он был убежден: преступные наклонности заложены в генах этой семьи. «Если бы на момент обнаружения одного дебила там был профессионал, специалист по евгенике, он мог бы проверить историю всей семейки и предупредил бы полицию, что за этой женщиной нужно следить, – сообщил он. – Когда всплывает один случай, нужно хорошенько поискать и, возможно, найти целое осиное гнездо».

Обратите внимание на тот факт, что ни одна из женщин свободно не говорила по-английски. Если медицинское освидетельствование проводилось именно на английском языке, вполне возможно, они просто не могли успешно с ним справиться. Действительно, кажется, будто Нелли была куда наивнее, чем ее кузина, а вот Тилли точно дурой не была, и врачи заметно ее недооценили. «У нее есть мозги, – отмечала Форбс, – и они служат мерилом ее эмоций». Хотя ей сложно объясняться на английском, да и вообще она не желала никому ничего объяснять, в результате суд настоял: преступления стали плодом детского ума – или же результатом неряшливой, грубой крестьянской работы.

В 1920-х годах Чикаго погрузился в полный хаос. Неудивительно, что суд над Тилли превратился в настоящий цирк. Судье неоднократно приходилось орать: «Вам тут не театр!» Вот только это как раз и был самый настоящий театр. Показания против Тилли давали соседки-сплетницы, трое могильщиков и «дама-гробовщица», – публика была без ума от этих свидетелей. Один из могильщиков шокировал присутствующих на суде рассказом о Джоне, любовнике Тилли, который частенько навещал женщину, пока Франк Купезык был на работе. «Однажды я видел, как он ее целовал», – заявил могильщик. Когда прокурор спросил, что произошло дальше, мужчина ответил: «Ну, потом Тилли прикрыла окно газетами, чтобы я не подсматривал». На этом все разразились смехом, даже Тилли.

Однако ближе к окончанию разбирательства уже было не до смеха, и даже спокойствие Тилли начало давать слабину. Когда лаборант коронера поклялся, что нашел мышьяк в телах всех троих ее мужей, она наконец начала проявлять признаки беспокойства. И при этом все равно твердо заявляла о своей невиновности. На ней была судьбоносная черная шляпа, которую она сшила у смертного одра Купезыка. Тилли утверждала: тот скончался от алкогольного отравления, – и отрицала свою вину в смерти всех мужей. «Я их любила, а они любили меня. Они просто умерли – так же, как умирают другие люди, – сказала она. – Я за это ответственности не несу. Если они хотели умереть, что мне было делать».

Маклафлин практически умолял присяжных вынести смертный приговор. Он был по горло сыт тем, что убийства сходят женщинам с рук. «Господа, в этом штате еще ни одной женщине не выносили смертный приговор, – воскликнул он. – В этом городе есть множество таких, как подсудимая. Она думает, ей все сойдет с рук. Господа, вашего вердикта по этому делу ждет вовсе не одна женщина. Я считаю, в этом случае смертная казнь необходима, и я говорю это от чистого сердца».

Маклафлин был прав: «в этом городе было множество таких», как Тилли.

В том смысле, что она являлась мужеубийцей.

Помните про 400 %? Но в отличие от историй многих других женщин, рыдавших и кокетничавших во время судебных заседаний, Тилли убийства не «сошли с рук». Присяжные вынесли вердикт о ее виновности в убийстве Франка Купезыка и приговорили к пожизненному заключению. На тот момент это был самый суровый приговор, когда-либо вынесенный женщине в округе Кук.

Не красавица

Суд над Нелли превратился в полный бардак. Возможно, на фоне снежной королевы Тилли ее попросту не воспринимали всерьез, поскольку даже несмотря на то, что показания против дали ее собственные дети, Нелли осталась на свободе. Когда с нее сняли обвинения в попытке отравить Тилли, утомившийся Маклафлин отказался и от остальных обвинений. Бесспорно, тело первого мужа было напичкано мышьяком, но никому уже не хотелось копаться в делах «шайки Синей Бороды» теперь, когда верховная жрица оказалась за решеткой.

В здание суда входили другие женщины-убийцы, и они куда больше радовали глаз. Всего через два года «Стильная Белва» Гертнер и «Красотка Бьюла» Эннан окажутся в камерах той же самой тюрьмы. Ради выхода на свободу они будут позировать репортерам в тюремных робах и обращаться ко всевозможным женским уловкам, описанным в этой книге (включая, помимо прочего, слезы, модные шляпки и платья, подогнанные по фигуре).

За приговором скрывалась суровая правда: возможно, Тилли не посадили бы за решетку на всю жизнь, если бы она была более привлекательной. Да, она однозначно была виновна, но в Чикаго и до нее встречались однозначно виновные мужеубийцы, и красотки неизменно выходили на свободу.

Только в округе Кук в тот период времени аж двадцать восемь женщин оправдали по обвинению в убийстве, и все были хороши собой.

Последней стала Кора Ортвайн, «дерзкая и элегантная северная красавица». До дела Тилли лишь четырех женщин признали виновными: Хильду Экслунд («не красавица»), Веру Трепаннье («довольно пожилая»), Эмму Симпсон («признана невменяемой») и Дору Уотерман («не красавица»).

Хотя формально Тилли предстала перед судом за убийство Франка Купезыка, большинство людей ничуть не сомневались в том, что она была серийной убийцей. Более того, многие верили: она была еще и лидером целой «банды отравителей». Даже при этом и пресса, и зрители находили огромное удовольствие в историях необузданного насилия со стороны женщин, убивавших мужей и любовников, а ведь именно этим занималась Тилли. Ортвайн, например, застрелила возлюбленного после долгой ночи пьянства и ожесточенной ругани.

Как знать, может, будь Тилли юной и робкой, ее история сложилась бы иначе, несмотря на более высокий уровень насилия? Ее могли представить хрупкой натурой в поисках идеального мужа, которую постоянно обижали грубые крестьянские любовники. Серийная искательница любви, которая по случайному стечению обстоятельств еще и убивала.

Работники судов и журналисты прекрасно осознавали собственную предвзятость, но, похоже, сами же ею упивались.

Было что-то невероятно сексуальное в том, чтобы выпустить плохую женщину на свободу.

Праведное возмущение общества предназначалось для таких, как Тилли, – для женщин, которым зло было не к лицу. В газете «Трибьюн» выходила колонка под названием «Пара линотипных строк». В ней была опубликована язвительная телеграмма, где Чикаго высмеивали за уродство последней убийцы: «Попытка Чикаго прославиться за счет Тилли Климек не увенчается успехом, – заявлял автор. – Советую не допускать новых убийств, пока в городе не откроются курсы профпригодности, где женщин будут обучать красоте, тонкостям социального положения и прочим важным моментам».

После одного особенно анекдотического процесса, где двух эффектных сестер-блондинок оправдали в убийстве, раздраженный прокурор отметил: «Светлые кудри и темные глаза, судя по всему, заставляют присяжных закрыть глаза даже на самые убедительные доказательства».

Женевьева Форбс высказалась очень резко: «Тилли Климек попала в тюрьму, потому что никогда не ходила в салон красоты».

Дьявол больше не встанет

Помимо прочего, в суде, кажется, не поднимался вопрос о жестоком обращении. Большинство доказательств свидетельствовали: мотивом преступлений Тилли были деньги, поскольку после смерти каждого мужа она получала кругленькие суммы. Возможно, именно поэтому никто не счел нужным глубже изучить особенности ее психики. Хотя присяжные в то время проявляли невероятное сочувствие к любому намеку на домашнее насилие в делах о мужеубийстве, так что довольно странно, почему сторона защиты ничего об этом не упомянула. В конце концов, и сама Тилли, и ее родители заявляли: Климек и Купезык были непутевыми алкоголиками, плюс история о том, как Тилли кричала в ухо мертвому Купезыку: «Ты, дьявол, больше не встанешь!» Убивала ли она исключительно из мести и ради денег или пыталась сбежать от одного-двух дьяволов?

Вне всякого сомнения, деньги не являлись единственной мотивацией, поскольку Тилли неоднократно убивала, не рассчитывая на страховые выплаты. Она страшно обижалась и ядом затыкала любого, кто действовал ей на нервы, будь то флиртующая с ее мужем соседка или непрестанно лающая собака. Женевьева Форбс точно считала: тайна Тилли еще не разгадана. Однако город уже был готов сосредоточиться на более симпатичных преступницах. На время они обратили внимание на Тилли и ее внешность, но демоны женщины никого особенно не волновали. Так что ее заклеймили как «приземистую» и «уродливую» и заперли в тюрьме до конца жизни.

Тилли вела там мирную жизнь. Через несколько лет после заключения рассказала Форбс, что ее совершенно увлекло шитье и нравилась местная еда. Она провела в тюрьме тринадцать лет, пока общественность пристально следила за более крупными и возбуждающими делами об убийствах. 20 ноября 1936 года Тилли умерла. В газетах ее сделали на четыре года старше, чем на самом деле. Как и при жизни, после ее смерти никого не волновало, насколько хорошо она выглядит.

Несмотря на кроткий домашний быт, который Тилли вела в тюрьме, она все-таки сохранила за собой пару секретов.

Так, ее предполагаемого любовника «Майерса» так и не нашли. А через несколько лет после окончания судебного процесса наконец скончался последний муж. Сперва врачи сообщили, что он умер от тонзиллита. Но, проведя вскрытие и осмотрев внутренние органы, они обнаружили: в ослабшем теле Джозефа Климека было полным-полно мышьяка.

Колдунья Килкенни

Алиса Кителер

Как в Европе уничтожали женщин до наступления эпохи Просвещения? Было несколько удобных вариантов. Обвинить в сексуальных домогательствах – эта тактика всегда оказывалась эффективной. Можно заявить, будто она убила своего ребенка. Или же сгрести все обвинения в один эффектный комплект из секса и суеверий и назвать ее ведьмой. Можно отдать на растерзание разъяренной толпе и спокойно заняться своими делами – например, полакомиться теплой похлебкой из овечьих голов.

Вполне возможно, женщина, оказавшаяся в эпицентре первого суда ведьм, на самом деле была первой в Европе серийной убийцей, чьи преступления задокументировали. Однако обвинения против нее были выдвинуты куда более экстравагантные: она спит с демонами и варит мозги некрещеных детей! Эти заявления мгновенно затмили ее настоящие преступления. Дама Алиса Кителер была очаровательной женой (четырежды), бесстрашной карьеристкой и опасным врагом. Обаятельная, влиятельная, предприимчивая и умело обращавшаяся с деньгами. Если внимательно присмотреться к истории ее жизни, можно заметить определенные закономерности. Так, например, она оставила после себя нескольких мертвых мужей. Но эти закономерности исчезли из анналов истории. Когда люди вспоминают об Алисе (если это вообще происходит), они в первую очередь думают о том, что она, возможно, летала на промасленной метле.

Сегодня, спустя столетия после того, как даму Алису обвинили в том, что она была «матерью и любовницей» в ведьминском шабаше, нас могут позабавить материалы ее дела.

Мы можем с самодовольной уверенностью заявить: нет, эта женщина не приносила в жертву некоему злому духу по имени Робин Артиссон[26] девять павлиньих глаз. Ее оклеветали, поскольку у нее было слишком много денег, общество пугали и/или раздражали влиятельные женщины, а еще потому что ее земли были лакомым кусочком. При этом подобная реакция общества не нова. Еще за тысячу лет до этого римский писатель-сатирик Децим Юний Ювенал ворчал: «Что может быть несноснее, чем… богатая баба?»[27]

Возмутительно, да? Хотя, с другой стороны, все эти мертвые мужья…

Малефиция

XIII век подходил к концу, ирландский город Килкенни был прекрасным местом для жизни. Местность плодородная и зеленая. Неподалеку возвышался красивый замок, излучающий могущество и обещающий безопасность и порядок. А город кишел завидными холостяками.

По улицам этого чудесного места ходила Алиса Кителер, гордая дочь рода фламандских купцов.

Уже в юности она обладала значительным влиянием в обществе, поскольку имела обширные земли, состояла в родстве с местным шерифом и могла похвастать друзьями на высоких постах.

Ее капитал вырос еще больше, когда она вышла замуж за богатого банкира Уильяма Аутло примерно в 1280 году. Среди его родственников были такие шишки, как лорд-канцлер Ирландии. У пары родился сын, Уильям-младший, и Алиса окружила мальчика вниманием и заботой. Он всегда будет ее любимцем.

Где-то через двадцать лет брака Аутло скончался. Получилось очень удачно, что Уильям-младший к этому времени стал достаточно взрослым, чтобы взять на себя контроль за землями отца и продолжать семейное банковское дело. А благодаря щедрому завещанию Алиса с сыном не должны были ни в чем нуждаться. Более того, они вдруг стали богаче и влиятельнее, чем до смерти отца семейства. Будто уход любимого папы не был чем-то плохим, а скорее наоборот.

Алиса быстро нашла нового мужчину – Адама ле Блона, происходившего из влиятельной семьи землевладельцев. Молодожены стали весьма грозной парой. У них были связи в высших кругах, и однажды они даже одолжили королю Эдварду I пятьсот фунтов на финансирование шотландских войн. Ле Блон, судя по всему, был очарован пасынком, поскольку без проблем дал Уильяму-младшему в долг три тысячи фунтов, которые молодой человек закопал в землю для сохранности. По тем временам это целое состояние. Для сравнения: мужчины зарабатывали один пенс (а 240 пенсов образовывали один фунт) за целый день каторжного труда. Женщинам платили вдвое меньше.

Такой фаворитизм начал порождать в Килкенни недовольство. Местным жителям казалось, что Уильяма-младшего слишком избаловали, а еще им не нравился тот факт, что Алиса извлекла заметную выгоду из обоих браков. Даже шериф, состоявший с ней в родстве, завидовал привилегированному положению.

Однажды в 1302 году он явился к дому Уильяма-младшего с группой горожан и без всякого смущения выкопал те самые три тысячи фунтов.

Хитрецы утверждали, что нашли деньги в земле, а значит, их можно считать «сокровищем», то есть спрятанными ценностями, у которых нет владельца. В таком случае они принадлежали королю. Алиса с мужем пытались это опротестовать, но вместо того, чтобы вернуть им деньги, шериф обвинил пару в убийстве и бросил их в тюрьму.

Убийство? Кажется, будто обвинение взялось из воздуха. И в каком-то смысле так и было: шериф просто рассчитывал избежать неприятностей за кражу. Однако в Килкенни давно шептались об Алисе. Ходили слухи, будто она что-то замышляет.

Чету ле Блон вскоре отпустили, поскольку они были богаты и влиятельны, да и реальных улик против них не оказалось. Однако в городе росла неприязнь к Алисе и Уильяму-младшему. Ле Блон неожиданно переписал завещание, сделав сына жены единственным наследником и в то же время аннулировав все долги молодого человека, включая те самые три тысячи фунтов. Подобное решение казалось особенно возмутительным по той причине, что у ле Блона были биологические дети, которых наверняка потрясла новость о потере наследства.

Приведя все дела в порядок, Адам ле Блон умер. Очередная удобная кончина – как раз в наиболее выгодный Алисе и ее сыну момент.

К 1309 году женщина нашла весьма привлекательного третьего мужа: богатого рыцаря Ришара де Валле. Как и его предшественники, де Валле, по-видимому, влюбился в невесту без оглядки, поскольку тоже вдруг сделал Уильяма-младшего любимчиком, несмотря на наличие детей от предыдущего брака. Де Валле начал осыпать пасынка деньгами и поручал ему различные важные дела. Так, например, Уильяма-младшего назначили поверенным за взыскание долгов перед семьей де Валле.

Когда и он умер, Алиса должна была получить треть его обширных земель – вдовья часть наследства, но один из сыновей покойного заявил о своих претензиях на эту часть. Возможно, он это сделал от обиды на мачеху, которая и так владела огромными территориями. Очевидно, парень не понимал, что с ней шутки плохи. У Алисы был стальной характер и, скажем так, довольно толстая записная книжка. Вместо того чтобы уступить пасынку, та привела его прямиком в суд – и выиграла дело.

Мало того что она теперь была богата как никогда, так еще и в глазах недавно осиротевших детей де Валле официально стала злой мачехой.

Алиса наверняка тайком подначивала мужей передать накопленные богатства ей и ее любимому сыну. Возможно, дело не в расчетливых и злонамеренных манипуляциях. Может, она просто была столь обаятельна, что мужчины делали это добровольно. Мы не знаем в точности, как она заставляла мужчин переписывать завещание в ее пользу и не подмешивала ли при этом какой-то гадости им в похлебку.

Все, что нам остается, – признать существование определенной закономерности: Алиса стабильно становилась богаче после смерти каждого из мужей, после чего быстро находила нового обеспеченного мужчину.

Закономерности нередко на что-то указывают: истину, источник, тайну. А конкретно эту закономерность ждет долгий период полураспада. Вероятно, люди продолжат убивать близких ради собственной выгоды до конца времен. Когда это делает женщина, ее называют черной вдовой. Прозвище основано на по большому счету ошибочной идее, будто все самки пауков вида черная вдова после спаривания съедают самца. Если когда-то и существовали судебные доказательства причастности Алисы к смерти мужей, они давным-давно превратились в прах вместе с телами мужчин.

Однако следующая партия приемных детей наверняка подозревала: их мачеха – черная вдова, хотя они еще не знали этого термина. Вместо этого они давали происходящему знакомое название. Колдовство.

Четвертый муж выжил, но приобрел неприятные последствия. Его звали сэр Джон ле Поэр, и за время брака с дамой Алисой его здоровье начало подозрительным образом ухудшаться. Он сильно похудел. На теле выпали волосы. Ногти на руках и ногах стали отваливаться. Сведущие в аптекарском искусстве могли узнать в проблемах ле Поэра со здоровьем симптомы медленного, постепенного отравления мышьяком. Однако все остальные связывали болезнь с колдовством.

Ле Поэр, по-видимому, невесту ни в чем не подозревал, поскольку с готовностью внес изменения в завещание. Новая версия документа щедро обеспечивала Алису и Уильяма-младшего средствами к существованию и гарантировала: они ни в чем не будут нуждаться еще очень долго после того, как дух ле Поэра покинет его истощенное безволосое тело.

Пересмотренное завещание привело в ярость детей ле Поэра – новых приемных детей Алисы. Сперва они стали свидетелями, как отец женился на богатенькой и высокомерной вдове, а теперь еще должны наблюдать, как он отказывает им в наследстве? В 1324 году они отправились к ближайшему епископу и рассказали, что Алиса околдовала и одурачила их отца, а еще отравила трех предыдущих мужей. Обвинения основывались на широко распространенной вере в малефицию – злые деяния, совершаемые ведьмами против общества. Этой идеей часто объясняли разные болезни, смерти и стихийные бедствия.

Сделайте же что-нибудь, заявили дети ле Поэра. Арестуйте ведьму.

О, им попался самый участливый слушатель. Его звали Ричард де Ледред. Он был англичанином и епископом Оссори. Ведьмы для него в первую очередь еретики, а их он ненавидел больше всего на свете.

Ересь

Ричард де Ледред в Ирландии был иностранцем. Он приехал из Англии, был строгим блюстителем морали и не очень хорошо разбирался в межличностных отношениях. Вероятно, он был блестящим ученым. У него отсутствовали политические связи (не говоря о социальных), которые могли бы помочь получить епископство в Оссори в 1317 году. Но он все-таки стал епископом, его превозносили за довольно скучные добродетели вроде «благопристойности» и «порядочности». Вот только никто не упоминал его религиозного рвения, упертой страсти к правилам и умения наживать врагов.

Образование Ледред получал как раз в тот момент, когда по Франции прокатилась волна истерии на фоне охоты на ведьм. Эта истерия нашла выход в сенсационных процессах ордена тамплиеров. Католическая церковь только начинала формулировать свою изменившуюся позицию по вопросам ворожбы, колдовства и святотатства. Колдовство больше не сводилось к одной лишь магии и злодеяниям. Теперь в нем видели прямое противопоставление церкви, то есть ересь.

Тогдашний папа римский, Иоанн XXII, был склонен к паранойе. Он внушил себе, что враги желали ему смерти и постоянно прибегали к темным, колдовским средствам: посылали перстень с заточенным внутри дьяволом, плавили восковые фигурки по его образу и все в этом духе. 27 февраля 1318 года он издал первую значимую папскую буллу против колдовства.

В документе не было прямого заявления, что ведьмы – еретики, но ко времени его написания в сознании духовенства прочно закрепилась связь между ними. Данная булла и паранойя папы фактически подготовили почву для будущих событий, охвативших всю Европу: инквизиции, охоты на ведьм и сожжения на костре.

Это была питательная среда для формирования особого отношения Ледреда к еретикам в целом и к ведьмам в частности. Он начал карьеру, «вооруженный религиозным рвением, из-за которого [его] быстро невзлюбили» ирландские прихожане. Им хотелось петь похабные песни; он хотел, чтобы они пели латинские гимны. Они гордились святыми и учеными своей земли; он же видел в Ирландии одно лишь зло. Его прихожане привыкли подчиняться как своему ирландскому королю, так и правилам церкви, и талантливые епископы дипломатично придерживались золотой середины, а Ледреду это было не под силу.

Он был «совершенно лишен дипломатического чутья» и, ничуть не колеблясь, отменил бы все постановления короля, если бы того потребовала церковь. А еще построил себе в Килкенни «роскошный дворец», что тоже не помогало получить расположение местного населения.

Епархия Ледреда скоро его возненавидела и делала все возможное, чтобы отравить ему существование.

К 1320 году папа неоднократно возмещал епископу нанесенный ущерб: его держали взаперти собственные прихожане, ложно обвиняли во всевозможных преступлениях, его слуг оскорбляли, ему не выплачивали десятину, а кто-то и вовсе жестоко напал на него и украл сто шиллингов.

Хотя дама Алиса и Ледред друг друга ненавидели, на самом деле у них было много общего: оба амбициозны и упрямы. Оба совершенно не желали идти на попятную. Их презирали многие современники, но подобное отношение ничуть не мешало им делать все, что душе угодно. Оба, казалось, нездорово одержимы какой-то целью: Ледред всю жизнь стоял на страже церковных законов; Алиса накапливала богатства для себя и сына. В какой-нибудь параллельной вселенной они могли бы быть сообщниками, но в этом мире им мешало множество несокрушимых дихотомий: женщина против мужчины, Ирландия против Англии, гибкость социальных связей против неподатливости закона.

Фи, фи, фи, аминь

Когда до Ледреда дошли слухи, как богатая дама держит в страхе Килкенни, убивая мужей направо и налево, он решил, что это прекрасная возможность дать выход своему религиозному пылу. А еще угодить папе римскому. Поэтому, хотя дети ле Поэра лишь выдвинули старое доброе обвинение в колдовстве против злой мачехи, Ледред пришел к выводу: он имеет дело с целым «дьявольским рассадником» еретиков. Он поспешил в Килкенни, чтобы во всем разобраться, и довольно быстро «раскрыл» настоящую секту из одиннадцати ведьм под предводительством престрашной дамы Алисы Кителер.

С появлением Ледреда обвинений против Алисы внезапно стало еще больше. Изначально дети ле Поэра заявляли, что Алиса околдовала и убила трех мужей, а теперь пыталась убить и четвертого. Однако новые пункты обвинения имели уже еретическую подоплеку.

По заявлениям горожан, женщина отрицала христианскую веру, приносила в жертву животных, обращалась за советом к демонам, а церковные таинства в ее исполнении превращались в бесовские пародии (в частности, она зажигала свечи и отлучала от церкви мужей, сопровождая это действо пронзительным криком: «Фи! Фи! Фи! Аминь!»).

Ее также обвиняли в том, что она сварила в черепе обезглавленного воришки омерзительное варево из следующих ингредиентов: петушиные кишки, «некие мерзкие личинки», мозги некрещеных детей и ногти мертвецов. Наконец, ей было предъявлено обвинение в том, что она состояла в половой связи с демоном по имени Робин Артиссон или Робин, сын Артиса, который якобы и был источником всех ее богатств. Он являлся ей в виде кота, черного пса или темнокожего мужчины с двумя спутниками. А чтобы никто не счел соитие с духом за деяние бесплотное, утверждалось, будто их занятия любовью были настолько физическими и грязными, что служанке Алисы по имени Петронилла приходилось наводить после них чистоту.

За этими обвинениями, сколь бы они ни были нелепыми, скрывается множество интересных нюансов. Учитывая заявления об отлучении мужей от церкви и кипящих в котелке младенческих мозгах, они указывают не только на подрыв католической церкви, но и на подрыв супружеских добродетелей и материнства. Связь с Робином, пожалуй, можно назвать самым вопиющим из всех приписываемых даме Алисе пороков. Во-первых, она занималась сексом (вне брака) с демоном-оборотнем (так себе кандидат в мужья); во-вторых, раз Петронилле приходилось после этого делать уборку, значит, имело место «пролитие семени», а это, с точки зрения католической церкви, страшный грех, поскольку такой секс не подразумевал последующей беременности.

Как ни парадоксально, фантастические наветы стали отличным прикрытием и отвлекли всеобщее внимание от изначальных обвинений в адрес Алисы.

Если она и впрямь убила предыдущих мужей и теперь потчевала ядом сэра Джона ле Поэра, как божились приемные дети, получается, она и так подрывала роль жены и матери (или, во всяком случае, мачехи). То есть по-настоящему подрывала, сознательно делая себя вдовой и разрушая будущее приемных детей. Но, кроме самих детей, никто даже не рассматривал этот (куда более реалистичный) вариант. Ведь кому-то нужно было обсуждать демонов и сжигать женщин!

Хотя фанатичное стремление Ледреда уничтожить Алису проистекало из его отвращения к ереси, настроения местного сообщества объяснялись куда более прозаически. Алиса, попросту говоря, была для них занозой в заднице. И довольно долго. Все в ней представляло угрозу патриархальному укладу Килкенни: она была богатой продолжательницей знатного рода, волевой, независимой (хотя технически она еще была замужем, вряд ли ее свободу как-то ограничивал тяжело больной ле Поэр), а еще успешно вела эту игру по меньшей мере лет сорок. Что может быть несноснее, чем богатая баба?!

И дело не в том, что она являлась угрозой мужскому эго. Эта угроза была куда более материальная. Алиса представляла экономическую опасность для приемных детей и всех, кто был заинтересован в наследстве Аутло, или ле Блона, или де Валле, или де Поэра. Она стала живым примером опасности, которую таили женщины, вступающие в наследство. А в те времена ирландцев очень тяготила данная тема. Выдвинутые против Алисы обвинения в колдовстве отражали данный страх и негодование по поводу ее богатства. Как утверждал историк Норман Кон, обвинения были созданы, «чтобы продемонстрировать: богатство Алисы не принадлежало ей по праву, его отняли у законных владельцев поистине дьявольскими методами, это были грязные деньги». Хотя богатство и навлекло на нее беду, именно оно помогло из нее выпутаться.

Епископ мог сколько угодно обвинять ее в неповиновении католической церкви, поскольку Алиса была под защитой светских богов: денег и власти.

Страсть Ледреда

Пока Ледред плел вокруг женщины сеть обвинений, дама сама дернула за пару-тройку ниточек. Старый приятель, лорд-канцлер Ирландии, прознал о переполохе в Килкенни и попытался убедить Ледреда снять обвинения. Но тот продолжал плести козни, и тогда лорд-канцлер сообщил ему: Алису попросту нельзя пока арестовать, поскольку объявления даже не были предъявлены должным образом. На это Ледред «с негодованием» заявил: «Служение церкви стоит выше правовых форм страны».

Это совершенно в духе Ледреда. Законы страны ему лишь мешали, так что он решил действовать самостоятельно: приказал Алисе явиться в суд. А она сбежала в Дублин. Разъяренный Ледред пошел дальше и отлучил ее от церкви, а затем потребовал, чтобы в суд вместо нее явился Уильям-младший.

Один из важных местных чиновников по имени Арнальд ле Поэр (возможно, родственник Алисы по браку) решил попытать счастья и утихомирить Ледреда. Он лично встретился с неистовствующим епископом и попытался отговорить от задуманного. Ледред же был настолько упрям, что Арнальд сам от него ушел в бешенстве. На следующий день Арнальд бросил Ледреда в тюрьму, пока не пройдет день назначенного суда по делу Уильяма-младшего. Это не совсем законно, но епископ ничего не мог с этим поделать. Сколько бы Ледред ни кричал о превосходстве церковных устоев над законами страны, обычно и церковь, и закон все-таки подчинялись людям вроде Арнальда, в чьем распоряжении деньги и солдаты.

Сидя в тюрьме, Ледред орал, что в покинутой господом Ирландии колдуны и еретики находятся под защитой, в то время как религиозные люди сидят за решеткой. Его вопли только усиливали неприязнь к иностранцам, которую сам Арнальд питал по отношению к «чужеземцу из Англии». Когда к тюрьме подошла группка жалостливых прихожан, которые принесли Ледреду еду, Арнальд объявил: епископу не разрешается принимать посетителей. В ответ тот наложил на всю епархию интердикт (то есть всем прихожанам на время запрещалось участвовать в таинствах и других церковных обрядах), хотя формально он не обладал такими полномочиями. Их противостояние вылилось в дивные выпады с переходом на личности. Пока Ледред брызгал слюной в тюремной камере, Арнальд призывал всех членов сообщества не молчать и выразить недовольство епископом. Те охотно откликнулись на зов и поставили Ледреда в неловкое положение, обвинив того в «тяжких преступлениях».

Когда его наконец освободили, Ледред устроил настоящее представление и вышел из ворот тюрьмы «торжественно, облаченный в епископскую мантию». Его решимость наказать Алису только удвоилась, и он немедленно назначил новую дату суда по делу Уильяма-младшего, раз уж его мать все еще скрывалась в Дублине. Однако не успел Ледред затащить ее сына в суд, как над ним самим был назначен суд.

О беспорядках в Килкенни стало известно самому королю, и он требовал объяснить, с чем связан незаконный интердикт. Ледред попытался вывернуться из неприятного положения, заявив, что поездка в суд для него представляла огромную опасность, поскольку путь пролегал через земли «его врага» Арнальда, но его оправдания никто не воспринял всерьез.

И даже теперь, когда к делу подключился король, Ледред, судя по всему, не готов был признать, что ведет безнадежную борьбу. Более того, он был чрезмерно, до абсурда самоуверен.

Даже сейчас, когда в дело вовлекли короля, Ледред, похоже, не осознавал, что ведет проигрышную битву.

Он заявился на одно из обычных заседаний Арнальда в суде в полном епископском облачении в сопровождении целого отряда набожных прихожан. Перед собой держал хлеб для причастия в золотом сосуде – пресуществленное тело Христово, если верить учениям католической церкви! Он рассчитывал устрашить Арнальда, чтобы тот помог ему арестовать Алису. Только все золотые сосуды мира не могли защитить Ледреда от поругания. Арнальд разразился гневом: назвал епископа «гнусным, примитивным монахом, который сует нос не в свои дела и распространяет грязные сплетни», а затем заставил его сесть на скамью, отведенную для преступников. Униженный и оскорбленный, Ледред возопил, что «с Христом так не обращались с тех самых пор, как тот был судим перед Понтием Пилатом».

Хотя война Ледреда с Алисой была приостановлена из-за его анекдотической стычки с Арнальдом, женщина внимательно следила за развитием событий и в конце концов решила, что пришло время вступить в борьбу. Она смогла предать Ледреда светскому суду по обвинению в клевете и отлучении ее от церкви «без всяких предупреждений и доказательств совершения ею колдовских преступлений». Тот факт, что Алисе удалось обратить закон против обвинителя на фоне надвигающегося суда за колдовство, в очередной раз демонстрирует, насколько эта женщина была предприимчива и влиятельна, не говоря уже о невероятной смелости.

К тому времени, когда Ледред смог преодолеть последнее препятствие у себя на пути и получил наконец разрешение подвергнуть Алису суду за колдовство, было слишком поздно. Та всегда была дальновидной в вопросах социального маневрирования. Она заключила, что судебное разбирательство не отвечает ее интересам, и бежала в Англию.

Человечность

Предполагаемые сообщники Алисы, рассказывавшие о демонах, павлиньих глазах и ногтях мертвецов, не обладали ни достаточным богатством, ни связями, которые могли бы им помочь уехать из города. После исчезновения Алисы нескольких людей арестовали и бросили в тюрьму. Под пытками они сознались во всех вменяемых им преступлениях и заявили: Алиса была их устрашающей предводительницей, «матерью и любовницей их всех».

Петронилле де Мит (той самой женщине, которая, по слухам, наводила чистоту после любовных игрищ Алисы с Робином) настолько не повезло, что ее сделали козлом отпущения за все преступления Алисы: как реальные, так и вымышленные. После того как ее шесть раз исхлестали розгами, Петронилла призналась, что была посредником между Алисой и ее любовником-демоном. Она также сказала, что Алиса летала на заколдованной метле и напускала на местных женщин злые чары, в результате чего казалось, будто у несчастных растут козлиные рога. В вопросах черной магии, заявила Петронилла, во всем мире не было никого более могущественного, чем дама Алиса.

Беднягу сожгли заживо 3 ноября 1324 года. Такой приговор впервые в истории Ирландии был вынесен за ересь.

Но память о ней продолжала жить в виде образа невинной и угнетенной женщины. (В 1979 года художница Джуди Чикаго вновь напомнила миру о Петронилле, увековечив ее образ в масштабной феминистской арт-инсталляции под названием «Званый ужин».) Членам «тлетворного общества имени Робина, сына Артиса» были уготованы разнообразные наказания, включая порку, изгнание, отлучение от церкви, вновь сожжение на костре. Алису так и не тронули.

Сложно сказать, кто из главных героев истории смеялся последним. Алиса оставила Ледреда ни с чем, но остаток жизни пришлось провести в изгнании. В конечном счете Ледреду удалось затащить Уильяма-младшего в суд, но тот явился в ярости и был «вооружен до зубов». Скрепя сердце они все-таки пришли к соглашению: епископ простит Уильяму-младшему его преступления, если Уильям, в свою очередь, пообещает публично продемонстрировать раскаяние, посещая церковь, раздавая еду беднякам и профинансировав установку новой, красивой свинцовой крыши для собора.

Еще Ледред все-таки умудрился отомстить своему заклятому врагу Арнальду. Он обвинил его в ереси, отлучил от церкви и бросил в тюрьму, где тот в конечном счете и умер. Однако месть была не особенно сладкой. Теперь Ледред был убежден: его епархия кишмя кишит ведьмами и богоотступниками. В последующие несколько лет любой, кому не повезло перейти епископу дорогу, мог получить клеймо еретика. Ледред стал еще менее популярным среди народа, если такое вообще возможно, и сумел оттолкнуть всех: от прихожан до самого короля. В 1329 году его заставили покинуть Ирландию, и он, как и Алиса, был вынужден жить в изгнании. Несколько лет спустя красивая свинцовая крыша – единственное убедительное свидетельство его победы – была уничтожена, когда обрушилась колокольня собора.

Сегодня о Ледреде почти забыли, как и о первоначальных обвинениях, предъявленных Алисе: в совершении серийных убийств.

Хотя нас разделяет слишком много веков, чтобы без тени сомнения объявить женщину убийцей, более поздние случаи мужеубийства будут до ужаса напоминать этот. Потерявшие голову от любви мужья, которые вдруг начинают стремительно чахнуть; жены, получающие материальную выгоду после каждой смерти; методичная череда браков. Архетип черной вдовы настолько закрепился в человеческом сознании, что зафиксирован даже на сайте ФБР. Среди указанных признаков есть много идеально подходящих к описанию Алисы: черная вдова умна, склонна к манипуляциям, обычно среднего возраста и очень организована; она получает прибыль от каждого убийства, терпеливо работает в течение длительного периода времени и без колебаний убивает тех, кто ей доверяет.

Возможно, самым убедительным подтверждением ее вины является тот факт, что ее оставшийся в живых муж, сэр Джон ле Поэр, никогда не оспаривал выдвинутые против супруги обвинения. Напротив, у него наконец зародились подозрения – он рылся в вещах возлюбленной, пока не нашел «полный мешок жутких и омерзительных вещей», который передал Ледреду. Тем же летом епископ развел на главной площади Килкенни огромный костер и сжег этот мешок, заявив зрителям, что в нем находились порошки, которыми Алиса травила сэра Джона ле Поэра, а также «человеческие ногти и волосы, травы, личинки и прочие мерзости».

Удивительно, насколько выпукло проявляется в данной истории человеческое несовершенство, хотя все герои уже много веков как мертвы. Ледред хотел доказать: Алиса при всей ее жестокости и алчности не просто была виновна, но и человеком не являлась. По его мнению, она – колдунья, которая возлежала с демоном и охотилась на мужчин. И поэтому он предъявил ей совершенно фантастические обвинения, вместо того чтобы посмотреть в глаза реальности. Да и разве можно его винить? На протяжении веков люди поступали точно так же, связывая преступления с магией, истерией, полуночными свиданиями со сверхъестественными существами и безумием. Они делали это в попытке убедить самих себя: действия в духе Алисы нам чужды и выходят за рамки нормального человеческого поведения. Но это не так. В конце концов, эта история многовековой давности лишь подчеркивает человеческую природу всех, кто бесновался, лгал и ловко дергал за ниточки в городе Килкенни: упрямого, лицемерного фанатика Ледреда; бесстыдной, меркантильной Алисы с развитым чувством самосохранения; избалованного мальчишки Уильяма-младшего и даже Арнальда с его жалкой потребностью ввязываться в чужие драмы.

Алиса вошла в анналы истории как женщина, оказавшаяся в самом центре дела о колдовстве в Килкенни, и с тех пор ее помнят как ведьму, а не как убийцу.

Шесть столетий спустя У. Б. Йейтс завершил одну из самых печальных поэм образом отчаявшейся Алисы, которая подносит своему «прельстивому и наглому демону» павлиньи перья и петушиные гребни[28]. А еще через столетие гостиница «Кителер» в Килкенни привлекает туристов живой музыкой, призраками и бронзовой статуей Алисы. В одной руке она держит жабу, в другой – метлу, а вид у нее совсем изможденный.

Кровожадная красотка

Кейт Бендер

В конце 1870 года на юго-востоке Канзаса появилась таинственная четверка. Двоих мужчин звали Джон. Двух женщин звали Кейт. Джон и Кейт постарше были женаты; младшие Джон и Кейт были братом и сестрой. Все четверо носили фамилию Бендер, а больше никто о них ничего не знал.

В тот период времени в Канзас приезжали, чтобы начать новую жизнь. Всего девять лет как он стал штатом, и среди местных жителей было полно бандитов, приехавших с севера и востока страны в надежде затеряться на просторах диких прерий. Конечно, были и порядочные, богобоязненные люди, которые цепко держались за свои клочки земли, но они жили в километрах друг от друга, в окружении безлесных равнин, где горестно завывал ветер.

Бендеры точно были из немцев, о чем явно свидетельствовал акцент, однако все остальные факты их жизни вызывали сомнения, включая имена и даже родство. Поговаривали, будто младшие Бендеры выдавали себя за брата и сестру, а на самом деле являлись супругами либо же действительно были братом и сестрой, но при этом состояли в любовной связи.

Ходили слухи, что семейку изгнали из немецкого поселения в Пенсильвании, поскольку две женщины оказались ведьмами: танцевали в полночь нагими на кладбище, совокуплялись с «темными духами», бросали одежду на «могилы безбожников» и читали молитву Господню задом наперед.

Тем не менее, поскольку в этих краях никто в точности не знал всей правды о прошлом любого из соседей, никто и глазом не моргнул, когда Бендеры оказались на Великих равнинах – настоящий кошмар крайнего Запада во плоти.

Приехав в Канзас, Бендеры поселились на маленькой ферме километрах в одиннадцати к северо-востоку от городка Черривейл. Ферма стояла прямо у дороги, соединявшей города покрупнее – Форт-Скотт и Индепенденс. Расположение чрезвычайно выгодное, и Бендеры ловко использовали этот факт в своих интересах: накинули занавески на окна, сделали вывеску и открыли трактир.

Обитатели фронтира, истинные американцы, придавали большое значение «добрососедству», которое для них было сродни благочестию. Хорошие отношения с соседом – это не просто способ заработать социальные очки; они были попросту необходимы для выживания, особенно на пустынных землях, заселенных чужаками. Открытие трактира (с его смутным намеком на рождение Иисуса и глубинным смыслом потрескивающего огня и теплых постелей) было самым добрососедским жестом из всех возможных.

Однако этому трактиру можно было поставить в лучшем случае одну звезду. По сути, это просто крошечная однокомнатная лачуга, разделенная пополам брезентовой занавеской. В передней «комнате» Бендеры устроили миниатюрную лавку и закусочную. Здесь путники могли купить табак, крекеры, сардины, конфеты, порох и пули, а также поесть домашней еды. За грязной занавеской скрывалась задняя «комната», служившая спальней: гостям приходилось устраиваться на ночлег бок о бок с Бендерами. В полу был люк, который вел в небольшой погреб. За домом приютился маленький огород, сад с фруктовыми деревьями и конюшня с парочкой тощих кобыл. В остальном земли вокруг были пусты.

При должном внимании можно было заметить в хозяйстве Бендеров одну любопытную деталь: земля на территории фруктового сада всегда была свежевспахана. Это могло показаться бесполезной растратой сельскохозяйственных ресурсов, но соседи списали это на немецкие заскоки и в течение последующих двух лет не обращали на эту мелочь внимания.

Джон-младший решил, что для рекламы нужна вывеска. Он нашел деревянную доску, на которой с трудом вывел: «ПРДУКТЫ». Кейт, которая была в семье самой мозговитой, исправила ошибки. Вывеску закрепили над входной дверью, и вот трактир был готов к открытию.

Прекрасный дикий зверь

Старшие Бендеры казались соседям странными и даже неприятными. Папаша, которому было лет шестьдесят, отличался невысоким ростом и небольшой сутулостью. По словам одного из соседей, он «никогда не смотрел в глаза». Мужчина утверждал, что родился в Нидерландах и до приезда в Америку владел пекарней в Германии, а других языков, кроме немецкого, не знал (если не считать парочки отборных английских ругательств). Мамаша говорила на ломаном английском. По виду ей было лет пятьдесят, невысокая и полная, с голубыми глазами и каштановыми волосами. Однажды ее назвали точной копией леди Макбет. Иными словами, она была безжалостной и совсем не женственной.

Джону Бендеру – младшему было около двадцати пяти лет, он свободно говорил по-английски и выглядел намного привлекательнее родителей: носил усики и щегольски одевался, но при этом часто улыбался без причины, так что некоторые соседи считали его слабоумным. Вообще-то ни Джон-младший, ни его родители особенно никого не интересовали, поскольку самой юной из Бендеров была Кейт. А зачем говорить о ком-то еще, если можно говорить о Кейт?

Исторически сложилось, что при описании самых ужасных женщин много внимания уделяется их внешности.

Кейт в этом смысле не является исключением. Она была настоящей красавицей, особенно на фоне непривлекательного семейства. Все, кто писал о ней в конце XIX века, неизменно упоминали ее очарование. Девушке было чуть за двадцать. Она была высокой. Лицо «как у юной орлицы», глаза сверкали, рыжие волосы сияли. А тело? «Красивая, чувственная фигура, молочно-белая кожа, нежный румянец». Она околдовывала своей «тигриной грацией» и «животной притягательностью» – «прекрасный дикий зверь». Ее красоту портил лишь небольшой то ли шрам, то ли ожог под левым глазом. (Ладно, не все ею восторгались. В газете «Нью-Йорк Таймс» ее назвали «краснолицей и неказистой девахой», при этом в той же газете утверждалось, что Джон-младший и папаша Бендер были братьями по имени Томас и Уильям.)

Кейт была дерзкой и умной и гипнотизировала кокетством. Она жаждала скандальной славы и испытывала ненасытную, безнравственную жажду жизни. В отличие от своих якобы родителей, она без труда могла поддержать беседу и легко интегрировалась в общество. Она ходила на танцы (хорошо танцевала), каталась на лошадях (была отличной наездницей), а еще посещала воскресную школу и городские собрания (и была отличной кокеткой). В 1871 году она даже какое-то время работала официанткой в ресторане отеля «Черривейл», и можно предположить, что там она получала неплохие чаевые.

Ее чары чаще всего преследовали корыстные цели. Увлечения у нее были специфичные: например, она истово верила в спиритуализм – идеалистическое мистическое учение о самостоятельном существовании души, духа независимо от материи. Оно было на пике популярности в Соединенных Штатах Америки во второй половине XIX века и складывалось из услуг медиумов, спиритических сеансов и восхитительного шарлатанства. Кейт превратила увлечение в способ заработка и торговала пустячным колдовством для местных жителей. Читала мистические лекции, предлагала вернуть хозяевам утерянные вещи, лечила разные болезни травами и кореньями и продавала слова заклинаний за пятьдесят центов. В 1872 году в окрестностях даже циркулировала листовка, рекламировавшая ее услуги:

Профессор Кэти Бендер

Исцелю любую болезнь. Могу вылечить слепоту, припадки, глухоту и все подобные болезни, а также глухонемоту.

Место жительства: в 23 километрах к востоку от Индепенденса по дороге из города к миссии осейджей, или в двух с половиной километрах к юго-востоку от станции Норахед.

Многие современники Бендеров довольно грубо отзывались об остальных членах семьи (например, «Вы только посмотрите на этих черствых, неотесанных немцев. Они не говорят на нашем языке, не ходят на наши танцы и не понимают ничего, кроме изнурительного труда и грубой физической силы»). Тем не менее все сходились во мнении, что Кейт – особенная.

И какая восхитительная ирония: именно самая молодая и красивая оказалась еще и самой злой – по сути, сердцем всей шайки.

Соседи называли ее совершенной дьяволицей.

Странные ночи

В те дни через Канзас пролегала дорога многих путников, но при этом на территории процветало насилие. Так что, когда по Черривейлу начали распространяться слухи о пропавших без вести, никого это особенно не встревожило. В то время постоянно кто-то пропадал. Это цена, которую приходилось платить за освоение диких земель.

Как бы то ни было, в 1872 году дело Бендеров процветало. Многие из тех, кто проезжал через таверну, истосковались по горячей еде и теплой постели, а Кейт была прекрасной продажницей. Она не только торговала продуктами и убеждала странников остаться на ужин, но и старалась обнажать тело посильнее и «случайно» прижиматься к посетителям, обходя крошечную таверну с подносом. Своих гостей она всегда усаживала на лучшие места – прямо у брезентовой занавески, – чтобы те могли наблюдать, как она работает.

Пара-тройка человек упоминали о некоторых странностях в трактире Бендеров, однако никто не воспринимал их истории всерьез. Один мужчина, которого все знали как Счастливчика Джека Рида, проезжал мимо и заметил Кейт, разгуливавшую в намеренно откровенном наряде. Он заехал поздороваться, а Кейт заманила его в дом и усадила за стол, прямо перед занавеской. Пока они беседовали, снаружи послышался странный звук – что-то вроде резкого кашля, – и Джек почувствовал, как за занавеской что-то шевельнулось. Через пару секунд в трактир вошли еще двое путников. Остаток ужина прошел без происшествий.

Когда Счастливчик Джек заглянул к Бендерам на обратном пути, Кейт была очень рада его видеть. Они уселись поболтать, но их снова оборвали новоприбывшие путешественники. Оказалось, они едут прямо в родной город Счастливчика.

Мужчины спешили оказаться дома тем же вечером, так что Джек попросил их передать весточку семье: он ночует в трактире Бендеров, а дома будет на следующий день. Тут настроение у Кейт резко переменилось. Она пыталась отговорить его посылать письмо, но он стоял на своем, и вскоре Кейт так рассердилась, что отказалась с ним разговаривать. Флиртовать больше было не с кем, и Счастливчик Джек отправился спать.

Посреди ночи его разбудил пронзительный крик. В ужасе он навострил уши. Послышалось несколько глухих ударов, и воцарилась тишина. Вдруг Джек заметил, что у его кровати стоит Кейт Бендер и проверяет, спит ли он. Мужчина зажмурился и постарался дышать ровно.

Он был не единственным гостем Бендеров, заметившим подозрительный шум с наступлением ночи. Мужчина по имени Корлью услышал стоны и шорохи, доносящиеся из погреба, но Кейт, которая прекрасно умела заговаривать зубы, заверила его, что под дом просто забрался боров. Некоторых ждал еще более жуткий опыт. Так, одна торговка согласилась переночевать в трактире, но испугалась и сбежала, когда Джон-младший начал точить жуткого вида нож.

Стоит отметить: многие из этих людей не особенно задумывались о пережитом и вспомнили о тех событиях уже после того, как Бендеры исчезли из города, оставив за собой целый ворох подозрений и реки крови.

В момент активной работы трактира семейка просто казалась несколько угрюмой и странной. Однако, когда вскрылась вся правда о преступлениях Бендеров, эти случаи по-настоящему стали притчей во языцех. История человека, проведшего ночь рядом с Кейт Бендер, превращалась в историю легендарного героя, которому удалось вырваться из цепких когтей самой смерти.

Трактирщики из ада

Все элементы «трактира» – постели, домашняя еда, табак, крекеры, сардины, конфеты, порох и пули – являлись лишь прикрытием. В действительности Бендеры заведовали весьма успешным забойным цехом.

Разумеется, Кейт выполняла роль приманки. Она заговаривала гостю зубы и усаживала его спиной к брезентовой занавеске – засаленной и сплошь покрытой пятнами неизвестного происхождения. По другую ее сторону с молотком в руках молча ждали папаша Бендер или Джон-младший. Снаружи дежурила мамаша. Если во дворе показывался другой путник, она издавала резкий кашель (именно его однажды слышал Счастливчик Джек), и тогда усаженному за стол гостю удавалось выжить. Но если мамаша молчала, начиналась игра. Стоило гостю рассмеяться, заерзать или откинуться назад, тем самым коснувшись затылком занавески, как один из мужчин тут же обрушивал на него молоток, чтобы размозжить череп. После этого Кейт бросалась вперед с ножом наперевес и перерезала несчастному горло.

Затем открывался люк, и тело бросали в погреб. Даже если жертва была еще жива, смерть настигала ее там (отсюда и стон, на который обратил внимание Корлью), либо ее приканчивали чуть позднее. Посреди ночи Бендеры тащили тело в сад с фруктовыми деревьями и закапывали в неглубокой могиле. На следующее утро папаша обязательно рыхлил почву, чтобы скрыть бросающийся в глаза прямоугольник свежей земли.

Система работала омерзительно гладко. Бендеры убивали только незнакомцев, останавливавшихся проездом, а те обычно путешествовали в одиночестве.

Никто из жителей Черривейла ни о чем не подозревал, ведь никто в округе не знал и не хотел знать этих людей. А к тому времени, как весть об исчезновении доходила до их семей, было сложно сказать, что случилось: в дальней дороге путников всегда подстерегало множество опасностей. На фоне радужных надежд, связанных с успешным освоением американских земель, Бендеры упорно добивались собственных целей и стали трагичным олицетворением опасностей, поджидавших одиноких путешественников.

Как все хорошие американские предприниматели, они безжалостно хватались за любую удобную возможность. Бендеры метили на самых богатых гостей: тех, кто приезжал на справных лошадях, добротных повозках или с толстыми сумами. Поскольку многие из путешественников отправлялись на крайний Запад с надеждой приобрести свой участок земли, часто у них с собой были крупные суммы денег.

В каких-то случаях это были все сбережения. Один мужчина, Джон Грири, болел. Он остановился в трактире Бендеров на ночлег в надежде, что ночь в теплой постели поможет ему восстановить силы. Почему-то у семейства сложилось впечатление, будто он богат. Может, он просто пытался произвести впечатление на Кейт. Как бы то ни было, Бендеры пришли в ярость, когда после убийства Грири обнаружили: с собой у него лишь сорок центов. И все-таки обычно Бендерам доставались сотни или даже тысячи долларов с каждой жертвы, не говоря о лошадях и повозках (это они сбывали соседям, которые, по всей видимости, вопросов не задавали) и даже предметах одежды. Большинство жертв хоронили без рубашек.

Хотя идея использовать в качестве прикрытия образ трактира была практичной, в конце концов, они владели собственностью прямо у главной дороги, заведение Бендеров стало классическим клише из жанра ужасов.

Гостиница, которая должна дать странникам приют и защитить от снующих на дорогах демонов, сама кишит чертями изнутри. (Понятно, что Бендеры не пытались с помощью забойного цеха заявить о себе в литературном смысле, однако данное клише помогает понять, почему их история так быстро обросла мифами и домыслами.) Сегодня идея подобного «адского отеля» или «гостиницы смерти» очень узнаваема и знакома нам по книгам вроде «Сияния» и фильмам типа «Психо». Однако она была распространена еще до появления Бендеров в 1870-х годах и фигурировала в таких рассказах, как «Красный кабачок»[29] или «Дьявольское ложе»[30]. Последний рассказ был опубликован в журнале под редакцией Чарльза Диккенса.

Если посмотреть на это шире, образ тепла и уюта, обернувшийся вдруг злом, является очень древним. Как думаете, почему во многих сказках фигурирует злая мачеха – совершенно извращенный образ матери? И почему домик ведьмы в сказке о Гензеле и Гретель сложен из ароматных пряников?

Грязный, неказистый трактир, где потрескивает огонь, создающий чувство дома, где сидит красавица Кейт Бендер, олицетворяющая образ жены… Измученным путешественникам это место казалось мерцающим на горизонте миражом. Здесь они могли отдохнуть и хотя бы на краткий миг оказаться в безопасности. Больше всего они боялись именно дороги, которая вела к великим и неизведанным просторам Запада. Они никак не могли ожидать, что Кейт, улыбавшаяся им весь вечер, вдруг выхватит замызганный нож и бросится на них. Они жаждали прикосновений, но совсем иных.

Пожалуй, печальнее всего стала история убийства отца и его маленькой дочери. Это был немецкий вдовец по имени Г. В. Лонгкор (бывший сосед Чарльза Инглза, отца из книги «Маленький домик в прериях»). Он вез дочь в Айову, где она должна была остаться у бабушки и дедушки. В Индепенденсе Лонгкор купил повозку и упряжку лошадей у некоего доктора Уильяма Йорка. Наверное, когда Лонгкор с дочерью отправились в дальнейший путь, он осторожно объяснил девочке: теперь та будет жить не с ним, во всяком случае какое-то время. Когда опустились сумерки и пришла пора задуматься о ночлеге, на горизонте замаячил крохотный деревенский трактир с уютно светящимися окнами.

Я вижу могилы

Бендеры могли продолжать свою деятельность еще долго, если бы не убили не того человека. По правде говоря, они совершили классическую ошибку: им хотелось узнать, сколько может сойти с рук, но переоценили свои силы.

Доктор Уильям Йорк был уважаемым человеком с мягким сердцем и двумя очень влиятельными братьями. Александр М. Йорк – канзасский сенатор, а полковник Эд Йорк – ветеран Гражданской войны. В 1873 году, узнав, что Лонгкор с маленькой дочерью без вести пропали вскоре после приобретения у него повозки, доктор Йорк решил разобраться. Примерно 9 или 10 марта он отправился в путь верхом на красивой рыже-чалой кобыле, прихватив почти тысячу долларов наличными. А затем вдруг исчез.

В отличие от случаев с другими жертвами, его исчезновение заметили сразу. В конце концов, он исчез неподалеку от дома, а еще его судьба была небезразлична большому количеству важных людей. Новость о происшествии появилась в газетах по всей стране, и поисковые группы тут же начали прочесывать окрестности.

Разразился настоящий скандал, никто не мог остаться в стороне. Братья доктора дотошно пытались найти его следы и не жалели средств на расследование. Они даже изучили дно местных рек. Довольно быстро выяснилось, что доктор Йорк заглядывал в маленькую лавку на обочине дороги, чтобы купить сигар, и в разговоре с торговцем мимоходом обронил, будто собирается провести ночь в трактире Бендеров.

В начале апреля полковник Йорк прихватил своих людей и поехал задать Бендерам пару вопросов. Джон-младший переводил ответы на английский. Да, доктор Йорк как-то заходил пообедать, а потом отправился своей дорогой. Тут же крутилась и Кейт, обаятельная и отзывчивая. Она заявила полковнику, что с радостью поможет найти доктора Йорка с помощью спиритуалистических способностей. Однако при условии, что полковник вернется один на следующий день, чтобы она успела немного подготовиться к трансу и сеансу ясновидения.

«Я найду вашего брата, даже если он в аду», – утверждала она. Полковник так и не вернулся. Возможно, подумал, что она сумасшедшая.

Примерно в это же время в Черривейле состоялось собрание местных жителей, которые сетовали на то, что оказались под подозрением. Исчезновение доктора Йорка заметно подсветило тот факт, что за последние два года в окрестностях Черривейла пропало много других людей. Некоторые фермеры немедленно предложили провести на их землях обыск, а кто-то настаивал, что виновных по обнаружении нужно сжечь заживо. На собрании присутствовали папаша Бендер и Джон Бендер – младший. Оба напускали на себя непринужденный и скучающий вид, но прекрасно понимали, что поставлено на карту.

Вскоре после собрания Бендеры прихватили деньги жертв, погрузили вещи в повозку и – в сопровождении одной лишь своей собачки – скрылись.

Примерно 9 апреля в 26 километрах от Черривейла, в лесу рядом с городком Тайер, где находилась железнодорожная станция, кто-то обнаружил заброшенную повозку. Она была изрешечена пулями, и к ней все еще были привязаны изголодавшиеся лошади. Рядом бродила маленькая собачка. Сама повозка была кустарной, сложенной из случайных досок, на одной из которых было выведено слово «продукты».

Несколько недель спустя соседи оказались неподалеку от хозяйства Бендеров и услышали жалобный плач теленка из загона. Оказалось, тот умирал от голода, а его мать, привязанная поблизости, отчаянно пыталась до него дотянуться. Вымя у нее было полно молока. Освободив животных, мужчины заглянули в дом. Там царил страшный беспорядок: повсюду валялись тарелки и продукты, печь была набита сожженными бумагами, в углу валялась немецкая Библия. Бендеры явно уехали из города.

Слухи о подозрительном исчезновении семьи вскоре дошли до полковника Йорка, и он с ватагой помощников поехал осматривать владения Бендеров. К расследованию присоединились фермеры из окрестных деревень, которым было любопытно узнать что-нибудь о судьбе пропавших соседей. Поначалу никаких веских доказательств не обнаружилось, однако мужчины якобы наткнулись на целый ряд жутких улик: три молотка разных размеров; жуткий нож; любопытные рисунки, нацарапанные на полу и символизирующие двенадцать знаков зодиака; наполовину сгоревших маленьких «ритуальных кукол» в камине.

Довольно быстро мужчины обнаружили в полу спальни люк.

Открыв его, они отшатнулись от исходившего изнутри зловония. Когда несколько смельчаков смогли протиснуться внутрь, руки стали липкими: весь погреб был покрыт густым слоем зловонной, скопившейся за два года крови.

Но ни в погребе, ни в доме не было тел. Мужчины даже сдвинули дом с фундамента, но тщетно. В конце концов полковник Йорк вернулся в повозку, чтобы немного передохнуть и справиться с нарастающим отчаянием. Неужели они ошиблись насчет Бендеров? То, что те были нелюдимыми и угрюмыми, еще не делало из них убийц.

С повозки полковнику было отлично видно все владения. Совсем упав духом, он глядел по сторонам и вдруг заметил кое-что любопытное: в саду с фруктовыми деревьями виднелся ряд длинных узких углублений в земле. Он поднялся на ноги.

«Парни, – позвал он. – Я вижу там могилы».

Мужчины ринулись в сад и стали втыкать в землю тонкий железный стержень, который легко проходил в углубления. В некоторых источниках утверждается, что, когда стержень вытащили из первой могилы, к нему прилипли человеческие волосы. Мужчины начали копать. Первое тело, которое они достали из земли, было похоронено лицом вниз. У трупа был раздроблен череп и перерезано горло. Когда его перевернули, худшие опасения полковника подтвердились. Это его брат.

В официальных протоколах число тел, обнаруженных на ферме Бендеров, обычно колеблется от восьми до одиннадцати, хотя в некоторых источниках достигает тридцати пяти. Большинство жертв погибли от ударов тупыми твердыми предметами по голове и после перерезания горла. На двух трупах присутствовали следы множественных ножевых ранений, в том числе на теле больного мужчины с сорока центами в кармане. Возможно, Кейт изувечила его тело, разгневавшись за то, что он оказался небогат. Обнаружился и труп молодой женщины, которую никто не смог опознать. Под телом Георга Лонгкора нашли его маленькую дочь с обрезком шелковой ткани, обвязанным вокруг горла. Никто не мог понять, как она умерла. Возможно, ее задушили, но у мужчин были опасения, что ее могли похоронить заживо под мертвым отцом.

Исчезновение

Бендерам не составило труда сбежать: у них была серьезная фора во времени, а с собой они везли толстые пачки денег, отнятые у мертвецов (всего, возможно, около 50 тысяч долларов). Четверо человек, по описанию похожие на членов семейства, сели на поезд, который следовал на север, в Тайере. Именно там нашли изрешеченную пулями повозку. У пассажиров с собой был чемодан из собачьей шкуры и куль из простыни, битком набитый таинственными пожитками четверки. Сев на поезд, они фактически испарились.

Жителей юго-восточного Канзаса глубоко потрясла мысль о том, что столь жуткие преступления происходили прямо у них под носом. Особенно пугали несколько факторов: намек на оккультизм, смерть ребенка, а еще тот факт, что местные знали Бендеров целых два года.

Оказалось, четверка все это время кровожадно насмехалась над «добрососедством». Теперь газеты в панике кричали о «гиенах в человеческом обличье, затаившихся в кругах спиритуалистов», а в регионе начали плодиться детективы-любители, которые в компании товарищей стремились устроить самосуд над дьявольской семейкой, руководствуясь скорее неподдельным любопытством и жаждой крови, нежели желанием восстановить справедливость.

Многие были убеждены: Бендеры работали заодно с цыганскими и афроамериканскими поселенцами из ближайших лагерей, поэтому налеты на эти места совершались с впечатляющей частотой – возможно, налетчики только и ждали предлога. Тем временем слухи множились, как грибы после дождя: Бендеры уехали на юг; Бендеры уехали на север; Бендеров убили в кровавой перестрелке и похоронили глубоко под землей. Власти Канзаса объявили награду в две тысячи долларов тому, кто отдаст беглецов в руки правосудия, но поимке это никак не способствовало.

Внезапно тени Бендеров заполонили все вокруг. Снискав дурную славу, они начали появляться перед алчущими взорами публики подобно миражам в пустыне. Особенно Кейт. Люди божились, что видели ее в Новом Орлеане, Мехико, Нью-Йорке, Гаване и даже Париже. Поговаривали, будто она вышла замуж (возможно, повторно), сменила имя и теперь продолжает совершать убийства на юге. Кто-то утверждал, что она начала одеваться в мужскую одежду и стала ковбоем.

Паранойя достигла уровня шоу уродов: в какой-то момент одну пару (якобы мамашу и папашу Бендер) показывали во время дневных представлений в канзасском театре. Владелец театра просил за показ по двадцать пять центов с человека и в итоге получил «солидную прибыль». Но никто из всех этих несчастных не был настоящим Бендером. После внезапного исчезновения лицо этой семьи стало столь же переменчивым и непостоянным, как ветер над Великими равнинами.

Даже карающей руке правосудия было не под силу узнать, кем же на самом деле являлись Бендеры и куда пропали. Через шестнадцать лет после обнаружения могил в Мичигане арестовали двух женщин по подозрению в том, что они мамаша и Кейт. Их привезли в Канзас и устроили над ними смехотворную пародию на суд. Никто не мог решить, настоящие они или нет.

Общественное мнение резко разделилось: на каждого свидетеля, опознавшего в задержанных Кейт и мамашу Бендер, приходился другой, утверждавший, что это не они.

Без фотографий было сложно опознать людей спустя столько трудных лет. Даже один из предполагаемых любовников Кейт не мог сказать наверняка, действительно ли перед ним та самая Кейт Бендер. В конце концов прокурор пришел к выводу, что это все-таки не те, кто им нужен, и отпустил их на дикие просторы Америки.

Вперед, на Запад

Одна из причин, по которой общественное мнение по поводу этих двух женщин разделилось, заключалась вот в чем. Многие жители Канзаса истово верили: Бендеров убили еще в 1873 году, когда обнаружили их изрешеченную пулями повозку. И пусть у каждого своя версия как. Некоторые нутром чуяли, что Бендеров больше нет в живых. А многие стремились присвоить славу карателя дьявольской семейки.

В 1908 году в газете «Нью-Йорк Таймс» опубликовали «предсмертное признание» человека, заявлявшего, будто он сам и его «комиссия по бдительности» убили жестокую семью. В своем рассказе мужчина щедро использует образы и эстетику приграничных мифов:

«Ночь была темна, и мы боялись, что они от нас ускользнут, но нам повезло. Мы увидели их. Они мчались на всех парах по прерии, мы кричали им вслед. Взошла луна, но ее то и дело закрывали тяжелые тучи… Мы гнали лошадей с головокружительной скоростью, воздух в обоих направлениях рассекали пули».

Вошедшая в историю таким образом, сказка о кровавых Бендерах является хрестоматийно американской. Она щедро приправлена элементами американской готики и гротеска. Начинается с освоения дикой пограничной территории, а заканчивается тем, как злодеи навсегда уходят в закат. Это классическая легенда о незнакомце в городе: сатанинские чужаки появились невесть откуда и поубивали благочестивых американских граждан, но в конечном счете правосудие настигло их в лице отважных всадников на быстрых скакунах, под призрачной луной и под градом пуль.

Это признание, скорее всего, не имеет никакого отношения к действительности – хотя бы потому, что в последующие за исчезновением Бендеров годы и десятилетия ходило очень много подобных «признаний». Однако несложно понять, почему столь большое число людей уверяли, будто сами убили Бендеров (даже если не считать того факта, что это сулило славу, да и вообще история чертовски хорошая).

Задумайтесь на минутку, насколько Бендеры устрашали других переселенцев.

Эта семья (которая, может, и семьей-то не была) извратила все представления жителей фронтира о себе. Они с пугающей легкостью влились в окружающую среду, и потому можно было решить, словно их зверства – лишь плод коллективного воображения первых поселенцев, вот только этому противоречили фотографии сада с вырытыми могилами.

Запад, несмотря на все его вполне материальные проблемы, отличался глубокой верой в совершенно нематериальный идеал – простите за тавтологию – идеализма. По словам историка Фредерика Джексона Тернера (который выдвинул теорию, получившую название «тезис фронтира»), это был «регион идеалов, пусть даже и ошибочных»: новых открытий, инноваций, демократии и индивидуализма. Запад казался величественным, огромным и (ошибочно) необитаемым, и данный факт как бы подразумевал: «Его ресурсы были почти безграничны, а обитатели будто бы могли избавиться от всех пороков благодаря одному лишь присутствию огромных неизведанных просторов». Только подумайте, как помпезно мы привыкли говорить обо всех связанных с фронтиром вещах: необъятное небо, неукротимый американский дух, непреложный призыв: «Вперед, на Запад, молодежь!»[31] Это все так замечательно, наивно и идеалистично, что на фоне почти слышится нарастающий драматизм струнной группы: «Прекрасна, в вольности небес!»[32] (На всякий случай отмечу, эти строки были написаны всего через двадцать два года после того, как Бендеры исчезли с лица земли.)

И вот посреди этого расцветающего оптимизма появились Бендеры, буквально убив надежды американских идеалистов. Они были разрушителями мечты. Они отбирали все сбережения и новенькие фургоны у людей, которые надеялись стать обладателями новых земель.

Однако Бендеры и сами оказались заложниками этой мечты, как и все их несчастные жертвы. В конце концов, Запад представлял собой кучку энергичных иммигрантов, которые завладевали новыми территориями, подчиняли их себе плугом и в этом начинании проявляли ожесточенную предприимчивость. Бендеры, в общем-то, занимались точно тем же. Они отправились на Запад, чтобы похоронить грязное прошлое. Они открыли свое дело, загребая прибыль лопатой. А затем, когда ситуация приняла дурной оборот, бесследно сгинули в диких землях, которые, с одной стороны, дарили большие надежды, а с другой – сулили нескончаемый ужас.

Разумеется, вся эта история была чрезвычайно оскорбительна для тех, кто впоследствии формировали «комиссии по бдительности». Ну, конечно, многие хотели приписать себе поимку преступников после долгого преследования по прерии, когда их лошади неслись со всех ног, а луна скрывалась за тучами.

Говорю тебе, дружище, она была нечистой!

Все эти байки о гибели Бендеров связаны не только с попыткой возродить американский идеализм. В центре множества из них – убийство Кейт, самой главной из Бендеров, самой жуткой. И как же Кейт достается в этих историях, боже мой. В большинстве она дольше всех сопротивляется, больше всех страдает и умирает последней. «Горе мне, как она защищалась, – рассказывал один мужчина корреспонденту «Нью-Йорк Таймс». – Она сопротивлялась изо всех сил, аки тигрица, и пришлось ее усмирять, как необъезженную кобылу». В другом источнике упоминается, что Кейт прорычала преследователям: «Стреляйте, черт побери!»

Вымышленные насильственные смерти – это цена, которую Кейт пришлось заплатить за то, что она была самой порочной из всех Бендеров. С точки зрения жителей Черривейла, мамаша и папаша – закоренелые преступники, едва говорившие на местном языке, а Джон-младший – недалекий идиот. Кейт была не такой. Она была молода, хороша собой, соблазнительна… Ради всего святого, она даже умела танцевать! Она была единственной из семьи, кто создавал впечатление нормального человека. Девушка ходила на коллективные мероприятия, раздавала лекарства от головной боли, заигрывала с чужими мужьями, работала официанткой при отеле. Она обманула соседей, заставив их поверить в благие намерения, и таким образом предала их больше всех. Так что во всех последующих историях о ее смерти она за это поплатилась.

В третьей версии событий мамашу, папашу и Джона-младшего линчевали, но Кейт так отчаянно сопротивлялась, что самопровозглашенные вершители справедливости никак не могли накинуть веревку ей на шею. «Говорю тебе, дружище, она была нечистой! – рассказывал один из мужчин, якобы присутствовавших при расправе. – Она кричала, кусалась, бранилась и пиналась… Так что один из нас проломил ей череп палкой, а другой всадил в лоб пару пуль».

Есть и четвертая версия. Согласно ей, другая группа народных мстителей загнала Бендеров на кукурузное поле неподалеку от границы с Оклахомой. Папашу и Джона-младшего убили быстро.

Мамашу пытались взять живой, но она выхватила небольшой револьвер, и ее тоже застрелили. Последняя из Бендеров, Кейт, бросилась в гущу кукурузных стеблей. Она упорно отстреливалась от мужчины, который последовал за ней. Она попала ему в ногу; тот пошатнулся, но сумел сделать ответный выстрел. Кейт рухнула на землю. Пуля ранила ее, однако девушка еще была жива. Мужчина, хромая, побрел к ней. Он продолжал стрелять. Скоро к нему присоединился один из товарищей, и вдвоем они изрешетили ее тело пулями. Как и в случае с другими историями, в одиночку никто с ней справиться не мог.

Жестокость по отношению к Кейт в этих историях вызывает тревогу, и тут не так важно, насколько жестока была сама Кейт в реальной жизни. Местами эти истории приобретают зловещий эротизм, когда мужчины описывают, как Кейт металась («как необъезженная кобыла»), как ее пытались обуздать. Создается впечатление, будто авторы получали удовольствие, фантазируя о смерти Кейт. Более того, они растягивают его, пытаются причинить ей как можно больше боли. Для них это социально одобряемая возможность предаться мечтам о насилии над женщиной. Мужчина не станет ничего такого говорить в приличном обществе – в «Нью-Йорк Таймс», например! – если только героиня рассказа не является по-настоящему плохой. И, конечно, Кейт была именно такой.

Так, изувеченная воображаемым насилием, Кейт Бендер превратилась в практически мифическое существо. И вместе с тем она стала сильнее, а ее история продолжала жить. Кейт восстала из пепла реальной жизни прекраснее и опаснее, чем когда-либо.

Кровожадная красотка навеки превратилась в символ опасности, поджидающей путешественников, осмелившихся заигрывать с рыжеволосой девицей.

Отравительницы из Надьрева

Однажды в 1929 году в июньском номере небольшой венгерской газеты городка Сольнока опубликовали анонимное письмо. В нем утверждалось, что в соседней деревне Надьрев что-то неладно: там происходят убийства. Вот уже два десятилетия медленных, тщательно спланированных и без конца повторяющихся убийств. «Власти ничего не делают, а отравительницы спокойно продолжают свое дело, – гласило письмо. – Это моя последняя попытка. Если и она провалится, значит, справедливости нет».

Полиция наводнила Надьрев и несколько окрестных деревень и быстро арестовала десятки подозреваемых. Некогда сонная деревушка погрузилась в хаос. Соседи принялись обвинять друг друга в убийствах, пока полиция раскапывала могилу за могилой на местном кладбище, следя за тем, чтобы местным жителям были хорошо видны разлагающиеся тела.

Через две недели после публикации анонимного письма новости разошлись по всей Венгрии. К концу лета история об убийствах в Надьреве вышла на международный уровень. Люди не могли поверить своим глазам, когда читали газеты: почти все подозреваемые были женщинами, которым перевалило за 55 лет. Что это за сговор с массовыми убийствами? В Венгрии обнаружился ведьминский шабаш, застрявший в мрачном Средневековье? Или у нас появилось доказательство, что женщины по своей природе склонны ко злу? Никто не мог не понять, как в небольшой деревне могли десятилетиями беспрепятственно совершаться убийства. Никто не мог понять, как подобное могли сотворить женщины.

В ловушке

Жизнь в Надьреве была суровой и жестокой. В лучших традициях маленького поселения эта деревня, «окруженная, как железным поясом, огромными поместьями», пропиталась гнетущим чувством безысходности. Жителям Надьрева некуда было расти: нет дополнительных земель, которые можно посулить молодежи, нет никаких возможностей занять более заметное место в обществе.

Начало XX века стало, мягко говоря, временем грандиозных мировых конфликтов и перемен, и в Надьреве хорошо ощущалось напряжение от меняющегося социального климата. Деревенские мужчины возвращались с Первой мировой войны изувеченные, озлобленные и изнывающие от посттравматического стрессового расстройства. Сельскохозяйственный кризис в Европе, ставший следствием Великой депрессии, означал: крестьяне-фермеры едва ли могли жить за счет своих огородов. Контакты с внешним миром были ограничены в связи с плохим качеством дорог и отсутствием в деревне железнодорожных и автобусных остановок. Не было в поселении и врача. Усиливалось напряжение между крестьянским населением и крошечным средним классом, а из-за высокомерия местного пастора, учителей и других авторитетов в деревне воцарилась атмосфера, в которой бедняки попросту не могли поделиться страхами и сомнениями с власть имущими.

Брак тоже ничего не менял. Многие местные мужчины страдали от алкоголизма и регулярно подвергали жен физическому насилию. Их поведение называли скотским. Молодожены были часто вынуждены жить с родственниками, из-за чего неизменно возникали ссоры. Из-за жестких гендерных ролей отношения между мужчинами и женщинами частенько были натянутыми. Последним приходилось мириться с домашним насилием; первые параноидально боялись, что жены изменяли им с заезжими солдатами, пока они сами были на войне. Развод не был чем-то неслыханным, однако в обществе порицался, так что многие женщины предпочитали остаться в абьюзивных отношениях (и пользоваться ограниченными преимуществами скудных мужниных доходов), вместо того чтобы уйти в свободное плавание.

В этом бедном, уединенном мирке детей часто воспринимали как бремя: еще один рот, который нужно кормить; ребенок, который вырастет таким же безнадежным, как его мать.

Крестьянки нередко прибегали к примитивным и даже опасным формам контрацепции.

Такой была, например, фатига – по сути, деревянная пробка, которую вставляли в шейку матки. Кто-то не чурался и рискованных абортов в домашних условиях, проводившихся с помощью таких методов, как прокол матки вязальной спицей, введение в шейку матки ядовитых трав и даже попытка проткнуть сам плод гусиным пером. Если ничто не предотвращало появление младенца, у матери оставался последний, беспроигрышный вариант: детоубийство. Способы были многочисленными и совершенно варварскими: уморить голодом, отравить, скормить свиньям, задушить подушками, искупать в горячей воде и затем выставить на холод в ожидании пневмонии. Подобные преступления были настолько распространены, что никто не доносил на родителей, подозреваемых в убийстве детей. Это просто часть сурового жизненного цикла.

В 2001 году венгерский социолог Ференц Моксонь изучил шестьсот сельских общин Венгрии и обнаружил: показатели самоубийств выше в традиционных, изолированных деревнях. Ученый Бела Бодо пошел дальше и заявил: «Чем более маргинализирован населенный пункт и чем больше его жители разочарованы своей изоляцией и бедностью, тем больше вероятность того, что они обратятся к девиантному поведению».

Именно это и произошло в Надьреве.

Они отправили меня в могилу – те, кого я любил больше всего

Двадцать лет женщины Надьрева убивали мужчин Надьрева, и никто никак не реагировал.

Трудно определить точку начала убийств. Казалось, они просто выросли из свежего воздуха венгерской деревушки, словно всегда там были. Нам известно, что некоторые из первых преступлений были совершены в начале 1910-х годов, когда женщина по имени Юлианна Липка переехала в дом пожилой пары – больной и обеспеченной – якобы ухаживать за стариками. Муж скончался от старости, а вот жена оказалась настоящей обузой – сварливой, да еще и с отвратительной привычкой сплевывать прямо на пол. Юлианна на такое не подписывалась.

Когда она пожаловалась на это группе пожилых женщин, те открыли секрет: если купить клейкую ленту от мух и растворить ее в воде, на поверхности образуется пленка яда. Ее можно снять и подмешать в еду или питье. Результат будет фатальным, а истинная причина смерти – неопределимой.

Юлианна прислушалась и последовала совету. Сперва убила старушку. Следом отравила противную сводную сестру, а затем и надоедливого мужа.

Поняв, как легко сделать жизнь лучше с помощью такой мелочи, как липучка для мух, остановиться сложно.

Одной из этих мудрых пожилых женщин была Жужанна Фазекаш, местная акушерка. Никто не знал всех нюансов жизни и смерти столь же досконально.

За один рабочий день она успевала принять роды, снять мышечное напряжение в ноге у фермера и отравить чьего-нибудь мужа.

Поскольку врача в деревне не было, Жужанна обладала огромной властью, и местные жители трепетали как перед ее невиданными знаниями, так и перед скандальными подвигами. В кармане она носила пузырек с мышьяком. Женщина была разведена. Она заходила покурить и выпить в местную таверну, куда большинство женщин ни за что бы не пошли добровольно. А еще хорошо знала свое дело: к 1929 году она жила в одном из лучших домов деревни.

Жужанна без малейших колебаний прописывала отчаявшимся клиенткам убийство и раздавала яд направо и налево, как средство от головной боли. Иногда даже сама убивала. Например, принесла лекарства, чтобы «успокоить» сложного мужа одной женщины – бывшего военнопленного, который никак не мог смириться с тем фактом, что на войне потерял зрение. Между двумя женщинами существовало негласное соглашение, что в лекарстве был яд, и Жужанна скормила его слепому мужчине, пока жена стояла рядом. Иногда акушерка предлагала и другие способы. Однажды объяснила очень бедной женщине, как именно заморить голодом нежеланного младенца.

Другая пожилая женщина – массажистка Розалия Такач – также принимала активное участие во многих убийствах. Эти преступления для нее стали личным делом после отравления собственного мужа – «скотины и алкоголика» – мышьяковой кислотой. Она обучала одну молодую мать изящному искусству убийства, чтобы та могла расправиться с деспотичным тестем, увещевая девушку: «Тебе не придется больше с ним мучиться, я принесу старику кое-что такое, что его уничтожит».

Таким образом, и сама идея убийства, и средства для него распространялись по Надьреву подобно пагубному туману. Ни одна женщина не убивала в одиночку. Вместо этого она шла к подругам за советом, а те поддерживали, одобряли и дарили нужные знания – и материалы. По оценкам, в Надьреве это происходило сорок два раза. Сорок два убийства. Тридцать четыре убийцы. Такая вот изнанка сестринства, дающая повод для гордости всем, кто уверен: если одна женщина несет в себе истинное зло, то группа женщин – это зло в квадрате.

Тесная связь убийств становится очевидной в случае Марии Кардош, одной из самых колоритных жительниц деревни.

Она была богаче остальных, лучше одевалась и была дважды разведена, что для Надьрева являлось необычным. После второго развода она завела любовника, бывшего председателя деревни.

Между тем ее взрослый сын от предыдущего брака, болезненный 23-летний юноша, становился все большей обузой. Марии казалось, что она перегружена заботой о нем, а ведь хотелось тратить энергию на новые отношения. Возможно, ей в целом надоели прелести материнства, и она думала, что к этому времени все обязательства как матери будут выполнены. Как бы то ни было, она купила у Жужанны мышьяк и стала подсыпать яд в еду сына. Его здоровье стремительно ухудшалось.

Незадолго до смерти сына Мария вынесла его кровать на улицу, чтобы юноша увидел последние лучи солнца. Он лежал и смотрел на небо, а Мария вспомнила, что всегда любила в своем мальчике: прекрасный голос.

«Я подумала, что с радостью послушала бы его еще раз, – рассказала она позднее полиции. – Так что я сказала: “Пой, мой мальчик. Спой мою любимую песню”. И он запел своим чудесным чистым голосом». Ей было грустно расставаться с ним, но после смерти сына она обрела свободу и теперь снова могла выйти замуж.

К несчастью для Марии, бывший председатель оказался заядлым бабником, и мысль о женитьбе совершенно не вызывала у него энтузиазма. В 1920 году Мария все-таки уговорила его; местные сплетницы сообщали, что его «пришлось силком тащить в ратушу, как свинью на скотобойню». Однако брак не привнес в жизнь женщины никакой романтики. Муж продолжал выпивать и ходить налево, и вскоре они уже спали в разных комнатах.

Так уж получилось, что Жужанна тоже ненавидела бывшего председателя – по своим неясным причинам, хотя сама объясняла эту ненависть тем, что он задолжал ей несколько мешков пшеницы. Так что, узнав о проблемах Марии, акушерка была только рада помочь. Обе медленно, в течение целого месяца, травили мужчину, и он умер в апреле 1922 года. Позднее в газетах смаковали призрачный гнев надьревских жертв вроде этого незадачливого третьего мужа и больного сына. Они подчеркивали полнейшую неожиданность и предательскую натуру убийств: «Они убили меня, они отправили меня в могилу – те, кого я любил больше всего». Но пока убийцам ничего не угрожало. В качестве благодарности Мария одарила Жужанну солидной суммой, на которую можно было купить маленького теленка.

Как и в случае со многими другими убийствами в Надьреве, мотивы этих кажутся не просто мелочными, но и психопатически бессердечными: долг в несколько мешков пшеницы, некстати больной сын. Однако это лишь причины, которыми женщины оправдывали отравления друг перед другом. Да она на пол плевала. А он жаловался на слепоту. Меня это раздражало. Я была на пределе. В действительности за незначительными неудобствами скрывалась зияющая пустота неудовлетворенных потребностей.

Это поколение женщин, которые ничего не получали за свой труд и ни на что не могли рассчитывать в этой жизни.

Поколение женщин, чьих мужей отняла война, а затем вернула искалеченными, разочарованными, жестокими, контужеными и полными подозрений. Яд не был идеальным решением, но способствовал хоть каким-то изменениям. Некоторые убивали из отчаяния. Так, одну женщину муж избивал двойной цепью. Она вызывающе заявила в суде: «Я вообще не чувствую себя виновной; мой муж был очень плохим человеком… После его смерти я наконец обрела покой». Кто-то убивал, чтобы найти счастье с другим. Например, одна отравила мужа и вышла замуж за его лучшего друга. Кто-то убивал из мести – как та женщина, которая отравила пристававшего к ней тестя. А кто-то обращался к яду ради финансовой выгоды – как дочь, убившая мать ради наследства.

Мотивы разные, а методы – нет. Идея, что с помощью яда можно сделать жизнь лучше, распространялась среди женщин Надьрева подобно неукротимому лесному пожару. А из-за того что отравительницы сильно зависели друг от друга в получении информации и необходимых средств, деревню теперь оплетала паутина вины. Любая могла выдать подруг. Но вместе с тем, открыв рот, она обрекла бы и саму себя.

Паника в деревне

В конце 1920-х годов власти соседнего городка Сольнока начали получать анонимные письма, в которых утверждалось: в Надьреве происходит что-то ужасное. Поначалу на бессвязные истерические послания никто не обращал внимания. От них легко было отмахнуться, списав на деревенские сплетни, учитывая пространные списки имен и неприятное содержание:

«Много тех… кто кормил ядом других… Дядю Миси Беке [убила] Роза Кисс, которая [уничтожила] своего мужа и старую госпожу Янош Папай, а также пыталась [убить] престарелого Шандора Сзенди и госпожу Писту Валки, но не преуспела в этом, и бог знает сколько еще пострадало».

Как только в 1929 году одно из писем опубликовали в газете «Сольнок» («Власти ничего не делают, а отравительницы спокойно продолжают свое дело…»), чиновники вынуждены были вмешаться, и дальше все развивалось очень быстро, поскольку газеты и таблоиды довели венгерское общество до скандального помешательства. Теперь вдруг и СМИ, и правительство начали давить на местную полицию, рассчитывая получить ответы – и как можно скорее.

После двадцати лет неспешных и никем не замеченных убийств Надьрев был ввергнут в хаос.

Подозреваемых арестовали и подвергли жестким допросам в доме местного кладбищенского сторожа. Женщин вызывали на допросы по несколько раз за ночь, а когда они не участвовали в перекрестных допросах, их заставляли стоять лицом к стене и запрещали разговаривать друг с другом. Юлианне Липке – к тому времени одной из самых старых и немощных подозреваемых – угрожали поркой. Если полицейские не могли добиться признания, они прибегали к причудливой тактике запугивания. Один офицер прятался под кроватью в комнате, где содержали двух подозреваемых, и пугал их до полусмерти, хватая за ноги. Суеверные женщины (убежденные, что замешана какая-то сверхъестественная сила) тут же во всем сознавались.

Эксгумация трупов предоставила еще одну возможность для запугивания. Да, тела нужно изучить на предмет присутствия яда, но полиция при этом старалась превратить процесс в как можно более публичное действо. Тошнотворные результаты эксгумаций никак не пытались скрыть от местной детворы – даже «блестящие коричневые» мозги, покрытые «короткокрылыми коричневыми трупными жуками».

Деревню охватила настоящая истерия, и все стали тыкать друг в друга пальцами. Жители старались дистанцироваться от женщин, которые казались наиболее виновными, и больше всех враждебность ощутила Жужанна. С ней были связаны многие убийства, а потому акушерка стала одной из первых подозреваемых, кого подвергли допросу. Наверное, она была в ужасе, хорошо понимая, как много деревенских жителей может ее подставить.

Полиция выпустила ее под залог на один день, рассчитывая, что она поможет им выйти на других отравителей. Вместо этого Жужанна в панике ходила по деревне и просила у друзей и бывших клиентов денег на адвоката. Однако даже преуспевающей акушерке спасение оказалось не по карману. Она умоляла и умоляла, но напуганные селяне отворачивались от нее один за другим. Никто не мог рисковать наличием хоть какой-то связи с Жужанной, сколько бы услуг она ни оказала в прошлом.

Безуспешное хождение по деревне совсем лишило акушерку присутствия духа. Придя домой, женщина принялась громогласно клясться, что отомстит каждому из неблагодарных клиентов. Она не спала всю ночь, расхаживая по двору. Стены ее жизни, казалось, смыкались вокруг. Утром Жужанна увидела, что по улице за ней идут полицейские, вытащила из платья пузырек с ядом и выпила целиком.

В некоторых рассказах об отравительницах Надьрева она предстает инициатором всех убийств – сумасшедшая акушерка, вообразившая, будто обладает даром решать, кому жить, а кому умирать, или даже сверхъестественным даром. Корреспондент «Нью-Йорк Таймс» из Будапешта сравнил ее с «фигурой, в высшей степени подходящей, чтобы порхать вокруг кипящего котла в “Макбете” или выполнять обязанности африканской ведуньи». Другой журналист назвал ее «бестолковым восточным божеством, что постоянно рвет чью-то плоть окровавленными зубами».

Жужанна действительно играла центральную роль в убийствах, но в ней было куда меньше от ведьмы и куда больше от успешного дельца, чем писали в газетах.

Она была настоящей предпринимательницей, боссом преступного мира, если угодно: снабжала ядом женщин, которые хотели убивать. Сама приносила яд, если женщины слишком сомневались. Предлагала решать убийством любое напряжение, несчастье, насилие и раздражение, тем самым ненавязчиво легитимизируя его в умах односельчан.

Наречение Жужанны ведьмой – это попытка связать убийства с одним-единственным первоисточником. Источником зла. Это куда проще, чем признать надьревские убийства страшным феноменом, порожденным и вскормленным на плодородной почве социальных проблем.

У этих убийств не было одного виновника, и невозможно списать их все на Жужанну или, раз уж на то пошло, какую-либо другую женщину. Источник был столь же неуловим и всеобъемлющ, как и сам яд. В Надьреве сплелись в мудреную паутину экономические и культурные факторы, а также человеческие невзгоды, и атмосферу, сложившуюся в деревне, характеризовало не безумие одной акушерки, а тихое и долгое женское отчаяние.

Полицейские увидели, как Жужанна скорчилась на земле. Они пытались заставить ее проглотить молоко и извергнуть яд, однако женщина плотно стиснула зубы. Полицейские понимали, что вот-вот лишатся самого важного свидетеля, и бросились искать транспорт, на котором Жужанну можно было доставить в ближайшую больницу, находившуюся в другом городе. Только выбраться из Надьрева было не так-то просто, а соседи отказывались помогать. Они больше не хотели иметь с этой ведьмой ничего общего. К моменту, как нашелся извозчик, Жужанна уже скончалась.

Деревенские мистерии

Адвокат Янош Кронберг, назначенный следователем по делу, с самого начала возненавидел обитательниц Надьрева. Он задержал столько женщин, сколько смог, и отвез всех в соседний Сольнок, где их ждала толпа зевак. В таблоиде «Киш Уйшаг» отмечался печальный контраст между обвиняемыми (в основном бедными пожилыми женщинами в черном с понурым взглядом и платками у лица) и хорошо одетыми представителями среднего класса, которые осыпали их проклятиями.

Суд по этому делу предоставил среднему и высшему классам отличную возможность насладиться социальным превосходством. Эти люди и без того относились к крестьянам с предубеждением, а журналисты этим нагло пользовались, щедро приправляя репортажи большим количеством предрассудков. Заголовки подчеркивали старомодную, даже примитивную природу убийц. «Здесь полтора десятка лет не слышали голоса совести. Надьрев, деревня смерти на берегу Тисы». «Дети умерщвляли родителей средневековыми методами, чтобы заполучить их земли».

В тюрьме Сольнока надьревские крестьянки изо всех сил пытались приспособиться к одиночеству, кишащим крысами камерам и непрерывным допросам.

Все это было совершенно не похоже на привычную жизнь в деревенской общине. Чтобы определить уровень их интеллектуальных способностей, женщин заставляли проходить тесты, в которых использовались маркеры среднеклассовой жизни. Им задавали вопросы о налогообложении, национальных праздниках и армии. Психиатр, обследовавший женщин, заключил, что все убийства были так или иначе связаны с сексом: убийцы были либо фригидными, либо распущенными, а их якобы извращенные сексуальные желания «проистекали из деревенских мистерий и неадекватного образа жизни, искалечившего психику обвиняемых и спровоцировавшего непредсказуемость их поведения».

Две женщины, униженные и растерянные, привязали косынки к решеткам тюремных окон и повесились. Пресса сочла этот жест за признание вины.

Нигилизм

Жительницы Надьрева никогда не думали, что до этого дойдет.

Да, конечно, они убивали людей, но многие даже не считали содеянное убийством. С их точки зрения, убийство подразумевало кровь, сопротивление, физическую силу. Они же просто усыпляли людей. «Мы не убийцы, – заявили они в суде. – Мы не резали и не топили мужей. Они просто умерли от яда. Для них это была легкая смерть. Не было никакого убийства».

Возможно, эти женщины считали отравление «легкой смертью», поскольку их чувствительность к умиранию притупилась. Они своими глазами видели, сколь тяжелой бывает жизнь. Они видели, как люди уходили на войну, а затем возвращались физически и психически искалеченными; как не хватало еды; как дети умирали как мухи, вне зависимости от того, хотели их убить или нет. (В 1930-х годах почти треть всех крестьянских детей в Венгрии погибала, не достигнув школьного возраста.) Возможно, они убеждали себя, будто просто ускоряют естественный ход развития событий, в результате которого в любом случае лишились бы раненых мужей, враждебно настроенных родственников и горланящих детей.

В газете «Пешти Напло» обсуждалось «странное сочетание причин», приведшее к столь фамильярным отношениям со смертью и готовности ее причинить. «Да, это деньги; да, это алчное желание заполучить участок земли; да, это любовь и ненависть, – утверждалось в статье. – Но был в этом замешан и культурный нигилизм, жизнь наравне с животными, примитивность душ».

Культурный нигилизм? Определенно да. А что насчет жизни наравне с животными? Или примитивности душ?

Эти убийства порождены самыми что ни на есть человеческими эмоциями – конечно, неприятными, уродливыми и все равно человеческими, вроде отчаяния, похоти, гнева, раздражения.

Женщины убивали, чтобы снизить степень отчаяния и добиться для себя лучшей участи. В одних случаях для этого нужно было что-то получить (деньги, землю, нового любовника), в других – от чего-то избавиться (мужа, сына, родителя). «Если их мужчины были жестоки, – говорилось в «Нью-Йорк Таймс», – эти женщины, судя по всему, отличаются стойкостью и живостью своих страстей. Средний возраст тех, кто уже пошел под суд, выше 55 лет, однако похоть сыграла даже более важную роль в их преступлениях, чем жадность». Данный заключительный пассаж не совсем соответствовал действительности, зато отлично подогревал интерес к чтению газеты.

Тот факт, что женщины столь явно – столь по-человечески – хотели для себя лучшей жизни, был попросту неприятен куда более преуспевающим в жизни наблюдателям. Последние убеждали себя в том, что женщины Надьрева просто были… старомодны. Иными словами, в их-то кругах все вполне способны отличить добро от зла, но подобные взгляды еще не успели добраться до Надьрева. В действительности же обстановка в Надьреве была не чем иным, как побочным продуктом окружающего мира, – и сторона защиты довольно быстро ухватилась за эту истину. Она не оправдывала убийц. Однако и зверей из этих женщин не делала.

Похоронный плач

К концу года были допрошены сотни людей, вскрыто более пятидесяти могил, в сорока эксгумированных телах обнаружили мышьяк, а власти готовы были предъявить обвинения тридцати четырем женщинам и одному мужчине. Взбешенная публика наводнила зал суда, надеясь взглянуть на этих маньяков, а если им особенно не нравился кто-то из подсудимых, начинали свистеть, улюлюкать и с громкими воплями требовать вынесения самых суровых приговоров.

Учитывая столь страшную ненависть, в лучших интересах надьревских женщин было бы предстать в образе скромных, простых и добродетельных бабушек. Их единственный шанс на помилование – создать образ добрых деревенских жительниц, которые либо были ни в чем не повинны, либо действовали в порядке самозащиты.

Но судебный процесс расколол сестринство отравительниц на части. Обвиняемые давали показания друг против друга; друзья и родственники покойных мужчин давали показания против обвиняемых; некоторые из жителей деревни даже обличали членов собственной семьи.

Если обвиняемая убила мужа-мучителя, свидетели из Надьрева, как правило, были снисходительнее, однако коршуном налетали на тех, кому, по их мнению, не чужды пагубные пороки.

Янош Кронберг считал, будто виновны все задержанные, и хотел, чтобы каждую повесили. Его аргументация была нелогичной, но эффективной: если была причина для убийства, произошло именно убийство, а не что иное, и совершить его мог только обвиняемый. Когда Кронбергу не хватало неопровержимых фактов, он прибегал к очернению характера женщин: называл их показания сказками и утверждал, что отравление является типично женским преступлением, поскольку требует хитрости, секретности и долгих размышлений.

Защита мало что могла сделать. Адвокаты пытались полностью возложить вину за убийства на Жужанну, которую после смерти было очень удобно сделать козлом отпущения. Они даже пытались доказать, что преступления совершены в результате нищеты, и заявляли, что венгерские власти могли бы улучшить уровень жизни в Надьреве. Конечно, здесь адвокаты были правы, однако это никак не помогало доказать невиновность женщин.

Неоднократно разведенная Мария Кардош оказалась одной из тех, на кого в зале суда вылилось больше всего ненависти. Она привела зрителей в ярость своим самодовольным видом без намека на раскаяние, а затем оттолкнула от себя всех присутствующих, раскритиковав мертвого сына и покойного третьего мужа. Помимо прочего, она повязала вокруг головы дорогой платок, и это страшно раздражало богатых горожанок, которые считали, что это ей не по статусу.

Во время допросов Мария призналась полицейским в своих преступлениях, рассказав обо всем в невыносимых подробностях. Судя по всему, она была весьма горда собой. А теперь пыталась подставить как можно больше односельчанок.

«Все мы, жительницы Надьрева, знали, чем занималась Жужанна Фазекаш. Ее поступки нам были так же привычны, как стаи гусей, каждое утро уходящие из деревни на луга… Среди женщин, задержанных за отравления, нет невиновных».

Кронберг пытался вызвать у Марии раскаяние. Он упрекал ее в отсутствии материнских навыков, напоминая, что птицы кормят птенцов, коровы вылизывают новорожденных телят, а собака прыгнет за тонущими щенками, даже если поставит тем самым под угрозу собственную жизнь. В конце концов Мария не выдержала. «Отчаявшаяся женщина способна на многое», – призналась она. Когда допрос был завершен, из зала кто-то громко выкрикнул: «Повесить!»

Наконец приговоры были вынесены.

Семь женщин приговорили к смертной казни, в том числе Марию и массажистку Розалию Такач, которая была замешана в большом числе убийств.

Почти всех остальных обвиняемых приговорили к пожизненному заключению или дали большие сроки. Несколько человек отпустили на свободу, поскольку для их осуждения не хватало веских улик.

После вынесения приговора крестьянки начали странно пронзительно завывать: «Йай, Йай, Иштенем, Иштенем». Это традиционная погребальная песнь, которую они исполняли на похоронах («увы, увы, Боже мой»), и богатым зрителям в зале суда сделалось крайне неуютно. Горе надьревских крестьянок было слишком нагим, слишком осязаемым. Присутствующие, конечно, подписались на яркое зрелище, но не желали иметь дело с невыносимой глубиной человеческого отчаяния. Тем более отчаяния крестьянского.

Однако вскоре вмешался Верховный суд и смягчил многие приговоры, поставив тем самым местные власти в неловкое положение. Суд обнаружил некоторые нарушения в ходе судебного процесса и вынесения приговоров, а еще посчитал, что большинство приговоров в любом случае слишком суровы. Смертной казни в итоге избежали три женщины из семи, в том числе Розалия Такач. Мария Кардош такого снисхождения не получила. Суд пересмотрел ее дело и заключил, что она заслуживает смерти по причине расчетливой и хладнокровной жестокости. Ее повесили ранним утром 13 января 1931 года.

«Они стали страшным разочарованием, – писали в газете «Сольнок» во время судебных разбирательств. – Вместо ведьм, демонов и коварных убийц на скамье подсудимых мы видим лишь добрых, бедных, старых и сломленных женщин… В их жизни почти не было радости. Однако лучшего они не заслужили».

Королева ядов

Мари-Мадлен, маркиза де Бренвилье

Яд неизменно орудие женщин. Его легко спрятать в доме. Это изящное, незаметное и аккуратное решение. Он не оставляет следов крови на полу и дыр в стене. Добавить пару капель бесцветной жидкости в бульон или вино – нет ничего проще. А кто, по традиции, сидит дома, варит бульон и подает вино? Ну, конечно, женщины.

Париж второй половины XVII века буквально сочился ядом, страхом перед ядом и, как следствие, страхом перед женщинами-прорицательницами, что промышляли мышьяком, заклинаниями и абортами, и богатыми молодыми женщинами, которые частенько их посещали. Двор «короля-солнца» погрузился в такую паранойю, что, если у кого-то начинал болеть живот, человек сразу же впадал в панику, уверенный, будто кто-то пытается его прикончить. Крупные достижения в фармакологии в сочетании со вполне реальным ужасом перед черной магией способствовали созданию идеальной атмосферы для кампании по охоте на ведьм, которая сегодня известна как «дело о ядах». Многие из обвиняемых были женщинами.

«Как могут… те, что так чувствительны к несчастьям других… совершить столь тяжкое преступление? – писал ошеломленный обозреватель, которого повергло в шок количество женщин-отравительниц, наводнивших городские тюрьмы. – Они чудовища. Их нельзя ставить в один ряд с другими, скорее можно сравнить с самыми гнусными мужчинами».

Разумеется, мысль о том, что отравительницы больше походили на мужчин, чем на женщин, могла странным образом успокаивать. Вот только в действительности все обстояло иначе. Эти «чудовища» были французскими дворянками. Они часами наводили красоту; ходили на балы; пили ледяное шампанское, столь милое сердцу короля. А началась эта роковая история с миниатюрной дерзкой маркизы по имени Мари-Мадлен.

Ла Бренвилье

Мари-Мадлен д'Обрэ родилась в 1630 году в семье парижского лейтенанта на гражданской службе (должность весьма влиятельная и хлебная). У нее были двое младших братьев и маленькая сестра, которая, судя по всему, была не такой крутой, как сама Мари-Мадлен: девушка ушла в монастырь, а Мари… Мари была из таких дерзких, привлекательных и горячих девчонок, понимаете? Горделивая, чувственная, вспыльчивая. С огромными голубыми глазами, каштановыми волосами и «невысокой, но чрезвычайно складной» фигуркой. А еще Мари была умна. Один историк, изучавший ее письма, отмечал: она писала исключительно грамотно, «что в те времена было редкостью для женщины», да и почерк был «исключительный – четкий и твердый, будто мужской».

Однако это не единственное свидетельство, что Мари была развита не по летам. Десятилетиями позже она будет утверждать, что потеряла девственность в возрасте семи лет с пятилетним братом. Впоследствии она опровергла это заявление. Однако слухи добрались до парижских сплетников, лишь усилив ореол запретного эротизма, окружавший Мари на протяжении большей части ее жизни.

В молодости она вступила в круг высшего парижского общества, тесно связанный с безнравственным двором Людовика XIV и отличавшийся невероятным свободомыслием.

Это фантастический мир «совершенной бессердечности и полного отсутствия моральных устоев», мир строящих козни скучающих аристократов, которые днями и ночами играли в карты, пускали друг о друге гадкие сплетни, бесстыдно вмешивались в политику, распивали ледяное шампанское бокал за бокалом и замышляли крах своих врагов.

Несмотря на разврат, пронизывавший весь королевский двор подобно кровеносным сосудам, в парижском обществе существовало мнение, будто аристократы попросту лучше других людей. Дворяне были убеждены: богатство и власть напрямую коррелируют с добротой, аристократизм придает их характеру некоторое благородство.

Несколько десятилетий спустя адвокат Мари будет утверждать: она не могла совершить никаких преступлений в связи с «преимуществами ее статуса, рода и богатства».

Аристократы могут быть несколько озорными (ночи без сна! любовники! карты и снова карты!), но не преступниками. Это просто немыслимо.

В двадцать один год Мари еще больше закрепилась в высшем обществе, выйдя замуж за богача Антуана Гобелена, который сделал состояние на производстве красителей – ужасно популярной в то время индустрии.

Деньги Гобелена вкупе с приданым Мари сделали супругов весьма преуспевающей парой с солидным весом в обществе. Им они успешно пользовались. Более того, Гобелен владел землями под названием Брунвилье, которым в итоге был присвоен статус маркизата. Маленькое изменение в орфографии, и Мари превратилась в маркизу де Бренвилье – или просто «ла Бренвилье», как ее называли в письмах парижские сплетники.

Были ли они влюблены? В те времена вообще хоть кто-то любил супруга? Ближе к закату жизни Мари писала о глубокой привязанности к Гобелену, но вскоре после свадьбы оба открыто завели любовников. Вопиющее поведение, хотя и не сказать, что сильно необычное. По правде говоря, для молодой, красивой и богатой замужней женщины было вполне закономерно наличие парочки любовников. Во Франции XVII века их наличие не вызывало осуждения. Наоборот, данный факт привлекал к вам внимание. К тому же Гобелен был мужчиной слабовольным, его будто не особенно волновало, что делает Мари, покуда она не мешает ему заниматься его собственными посредственными делами. Мари же, напротив, «была полна кипучей жизненной силы» и довольно скоро по уши влюбилась в человека, куда лучше справлявшегося с удовлетворением ее потребностей, чем муж.

К сожалению, выбор пал на плохого парня. Ее любовником стал дьявольски красивый военный офицер по имени Годен де Сент-Круа – ловелас с темными секретами, гениальный паршивец, способный ловко поддержать любую тему от теологии до химии.

Для Мари он оказался «демоном, что навлек бурю и поставил под угрозу безопасность семьи». Однако женщине подобная буря была по душе. Вскоре парочка стала предметом восхитительно скандальных толков.

Муж Мари был занят своими делами, и его совершенно не заботило, что у нее происходит с Сент-Круа. Но влиятельного отца и братьев отвлечь было не так просто. Они видели, как Мари открыто хвастается романом, и не могли терпеть такого унижения. Остальные дворянские семьи, может, и смаковали эротические похождения Мари с веселым восторгом, но родственники-мужчины не считали это поведение ни вдохновляющим, ни забавным. Для них это стало настоящим позором.

В то время, если кто-то навлекал позор на важную французскую семью, нужно было просто запросить небольшой документ, скрепленный королевской печатью, который давал право арестовать врага. Эта бумага называлась letter de cachet, что в буквальном переводе означает «письмо с печатью». Так вот, однажды днем, пока влюбленные катались по Парижу в своей дорогой карете, их перехватили гвардейцы и вручили Сент-Круа письмо от отца Мари. Затем незадачливого любовника мгновенно уволокли в Бастилию.

Нетрудно представить гнев, который испытала Мари, когда отец публично забрал у нее возлюбленного. По пути домой она «рвала и метала со слепой яростью дикого зверя». С этого и началась главная история Мари. Позднее она зловеще отмечала: «Нельзя никого злить; если бы Сент-Круа не заточили в Бастилию, может, ничего бы и не произошло».

Хорошие люди

Сент-Круа провел в тюрьме шесть недель и за это время, возможно, повстречался с другим заключенным, загадочным итальянским экспертом по отравлениям по имени Эдиджио Эксили. Настоящая истерия по поводу отравлений еще не успела охватить Париж, и яды на тот момент считались областью более хитрых итальянцев. (В то время ходила французская брошюра, в которой утверждалось: в Италии яд был «самым надежным и наиболее распространенным средством реализации ненависти и мести». То есть яд описывали так, словно это просто какое-то лекарство от желудочно-кишечных расстройств.)

Мари позднее говорила, что Эксили научил Сент-Круа всем нюансам сокровенного искусства отравления. Затем изменила эту версию и заявила, что на самом деле Сент-Круа узнал о ядах от швейцарского химика Кристофа Глазера, знаменитого ученого и личного аптекаря короля.

Глазер славился не только ученостью, но и совершенно дикими рецептами, включающими ингредиенты вроде «черепа человека, умершего насильственной смертью».

Разумеется, яды можно было приобрести в ближайшей аптеке – Мари в любой момент могла спокойно купить пузырек мышьяка или сурьмы. Но все эти истории свидетельствуют о желании любовников связать преступления с чем-то бо́льшим. Они не хотели быть обычными, скромными отравителями. Они жаждали, чтобы в сообщниках у них ходили величайшие умы; чтобы отравления были возведены в ранг макабрического искусства.

Пока Сент-Круа находился в заточении, Мари коротала время, лелея растущий гнев из-за временной утраты возлюбленного. Однако арест Сент-Круа был не единственным источником стресса. Мари нужны были деньги. Ее муж совершенно не умел распоряжаться ими, у семьи росли карточные долги, а Сент-Круа был дорогостоящим бойфрендом. Он тратил ее сбережения так, будто они были его собственными. Само собой, деньги отца казались Мари все более заманчивыми.

2 мая 1663 года Сент-Круа освободили. Он сразу же арендовал лабораторию и начал утверждать, что является алхимиком. Во всяком случае, вот-вот должен им стать. Будучи в курсе своей репутации плохого парня, он всячески намекал, что уже очень близок к настоящему прорыву. Но параллельно занялся делом куда более зловещим – экспериментами с ядами.

Отравление казалось любовникам совершенно логичным. Им нужны были деньги, к отцу Мари оба питали ненависть, а если удачно подобрать формулу, можно создать впечатление, будто лейтенант д’Обрэ умер от подагры, заболевания желудка или страшной лихорадки. Чтобы довести рецепт до совершенства, Мари решила испытать средство на пациентах «Отель Дье», знаменитой государственной больницы неподалеку от Нотр-Дама. Она навещала больных, раздавая любимчикам отравленные сладости и варенье, а после неизбежной кончины безутешно рыдала.

«Кто бы мог подумать, что женщина из порядочной семьи… станет развлекать себя походами в больницы и отравлением пациентов?» – писал Николя де ла Рейни, тогдашний начальник полиции. Мари с ее большими глазами и точеной фигуркой создавала впечатление добропорядочной аристократки. Она и вела себя как добропорядочная аристократка, снизошедшая до того, чтобы утешительно гладить горячие лбы умирающих бедняков. Ла Рейни, как и другим представителям власти, было непросто сопоставить всю эту показную доброту и благородство с тем фактом, что на самом деле добрым сердцем Мари не обладала. (Даже в те моменты, когда она должна была исполнять роль хорошей жены и вести домашнее хозяйство, женщина умудрялась нести зло. Она ставила эксперименты на одной из служанок сразу по двум фронтам: угощала девушку отравленным крыжовником и отравленной ветчиной, из-за чего бедняжка мучилась страшным жжением в животе и потом три года не могла восстановить здоровье.)

Убедившись, что яды незаметны и очень эффективны, влюбленные начали наступление на отца Мари. Та внедрила в штат его прислуги человека, который начал потихоньку давать старику мышьяк. Шел 1666 год. Папочке пришло время умереть.

Ядовитые воды

Следующие восемь месяцев Мари наблюдала за постепенным угасанием отца. Когда здоровье его было достаточно подорвано, Мари переехала к умирающему отцу в его загородное поместье и взяла дело в свои руки, безжалостно подсыпая мышьяк в еду и питье. Мучительно медленная смерть столь близкого родственника ее ничуть не трогала; всего она давала ему яд почти тридцать раз. Ее старший брат как-то заглянул проведать отца, после чего потрясенно писал начальнику: «Он действительно в плачевном состоянии, как мне и рассказывали, почти без всякой надежды на выздоровление… в крайней опасности». После долгих месяцев рвоты, сильнейших болей в желудке и ощущения жжения во всех внутренних органах, 10 сентября 1666 года, господин д’Обрэ скончался. Что же, по мнению врачей, послужило причиной смерти? Подагра.

Наследство четверо детей д’Обрэ разделили поровну. Мари и Сент-Круа свою долю довольно быстро пустили на ветер. К 1670 году они вернулись к тому, с чего начинали. Влюбленные отчаянно нуждались в деньгах, пытались скрыться от вездесущих кредиторов и лелеяли страшную обиду на всех, кто пытался препятствовать их отношениям.

Братья Мари жили вместе, что было маркизе на руку, однако старший был женат на женщине, которая ее ненавидела. То есть на кухне Мари были не рады, следовательно, у нее не было «доступа» (намек, намек) к десертам, пирогам и вину. Так что она снова внедрила туда слугу.

Мужчину звали ла Шозе, и он прекрасно подходил для этой работы: он уже трудился у Сент-Круа, имел судимость, а еще, как и Мари, проявлял зловещее спокойствие, наблюдая за умирающими людьми. Ла Шозе сразу приступил к работе, вооружившись набором «ядовитых вод» (в его распоряжении были прозрачная и красноватая жидкости). Он добавлял их в напитки и щедро пропитывал изысканный мясной пирог, который оба брата всегда уплетали за обе щеки. Не прошло много времени, как мужчины начали жаловаться на жжение в животе.

Братья Мари умирали медленно и в страшных мучениях. Речь о месяцах страданий: рвота, отказ от еды, судороги, потеря зрения, кровавый стул, отеки, потеря веса и разъедающий желудок огонь. Их тела стали настолько «вонючими и грязными», что трудно было находиться с ними в одной комнате. Сложно представить человека, который мог бы спокойно наблюдать за столь долгой и мучительной смертью родных братьев, но в этом вся Мари. Она была страшна в гневе.

Среди наполнявших ее жизнь «бурных страстей» были не только похоть и жадность, но и неутолимая жажда мести.

Братья и отец олицетворяли патриархальную тюрьму, внутри которой она металась всю жизнь. Они спихнули ее слабому, скучному мужу, а затем наказали, когда она попыталась от него сбежать. Они требовали подобающего поведения, но не столько из-за заботы о ней, сколько из страха за репутацию. Она отплатила страшной местью.

Старший брат скончался в июне, а младший дожил до сентября. Вскрытие показало: у обоих братьев одинаковое повреждение внутренних органов – желудок и печень почернели и были поражены гангреной, а кишечник буквально распадался на части. После смерти младшего врачи заподозрили, что мужчин могли отравить, но настаивать на расследовании не стали.

Никто не имел ни малейшего представления, кто мог совершить такое преступление, поскольку ла Шозе искусно исполнял роль верного слуги, а Мари во время смерти братьев и вовсе была за много километров от их дома.

В награду за верную службу ла Шозе получил от маркизы кругленькую премию размером в сто экю.

Теперь, когда ближайшие родственники мужского пола ликвидированы, Мари начала планировать убийство сестры, набожной одинокой девушки с огромным состоянием. Она также хотела отравить невестку, которая только что унаследовала часть богатства д’Обрэ, а это особенно раздражало. И даже подумывала отравить мужа и выйти замуж за Сент-Круа, хотя тот, судя по всему, не был в восторге от этой идеи. Одна из главных сплетниц того времени, мадам де Севинье, отмечала: пока Мари потчевала мужа ядом, Сент-Круа подсовывал бедняге лекарства, «не особенно горя желанием взять в жены столь жестокую женщину». Что в результате? «Маятник качался из стороны в сторону раз пять или шесть: то он был отравлен, то излечен, и все по новой. Но в итоге мужчина умирать не собирался».

Стоит ли говорить, что золотые деньки в отношениях Сент-Круа и Мари закончились. В ярости она написала любовнику письмо, утверждая, что не хочет больше жить и потому только что выпила изготовленный им яд, который купила у него по столь высокой цене. В действительности Мария завела нового любовника сразу после смерти братьев. Этот мужчина окажется для нее столь же губительным, как и Сент-Круа, но несколько иначе. В то время как Сент-Круа поощрял ее преступления, новый из-за них обратится против нее. Пока Мари и не думала, что ее когда-нибудь предадут. Она знала лишь то, что новый избранник добрый, молодой и замечательный.

Горстка прелюбопытных секретов

Жан-Батиста Брианкура приняли на должность домашнего учителя для детей Мари осенью 1670 года. Вскоре он стал ее любовником. Как и муж, Брианкур был человеком слабым и трусливым, однако было преимущество: он настолько не походил на Сент-Круа, что Мари это нравилось, поскольку в то время ее очень глубоко ранил разлад в отношениях (отсюда и попытки завлечь его под венец, и угроза самоубийства). Если Сент-Круа был беспринципным и бесстрашным, Брианкур отличался высокой нравственностью и осторожностью. Он совершенно потерял голову от маркизы, но вместе с тем она его пугала. Мари беспрестанно говорила о ядах и призналась ему во всех преступлениях. Он видел, как жестоко женщина обращается с дочерью, и подозревал, что она хотела отравить девочку.

В конце концов Брианкур начал опасаться, не замышляет ли маркиза и его убийство. Худшие опасения подтвердились, когда Мари попросила его прийти к ней в постель в полночь. Брианкур случайно оказался у ее комнаты чуть раньше запланированного. Он увидел, как Мари прячет в шкафу Сент-Круа.

Итоговая сцена получилась почти водевильной. Брианкур явился в полночь, уязвленный и молчаливый; Мари попыталась заманить его в постель; тот внезапно бросился к шкафу; Мари с визгом прыгнула ему на спину, не давая открыть дверцу; он все равно ее открыл, лицом к лицу столкнулся с затаившимся Сент-Круа и закричал: «О, злодей! Ты пришел вонзить мне в спину нож!» На этих словах Сент-Круа спешно ретировался, а Мари каталась по полу, громко рыдая и угрожая покончить с собой. В конце концов Брианкур смог ее успокоить, заявив, что прощает, но вместе с тем уже планировал утренний побег.

Мари оказалась на грани отчаяния. Может, к убийству родственников она и относилась совершенно спокойно, но бурные отношения с Сент-Круа начали действовать ей на нервы.

Она осознала: этот мужчина в каком-то смысле украл ее жизнь. Ведь Мари отдавала ему деньги, время и любовь, связала себя с ним самыми страшными тайнами.

Он же, в свою очередь, только забирал и забирал, не испытывая ни малейших угрызений совести. А теперь, когда дело принимало неприятный оборот, начал отстраняться. Ну и, наконец, Сент-Круа страшно предал Мари в последний раз, умерев до того, как его преступления раскрылись, и тем самым оставив ее отвечать за обоих.

Легенда гласит, что 30 июля 1672 года Сент-Круа готовил яды в своей секретной лаборатории. На лице у него была стеклянная маска, которая не давала вдыхать опасные пары. Когда он склонился над огнем, чтобы помешать содержимого очередного адского котла, маска разбилась, и Сент-Круа немедленно погиб от собственного яда. В действительности его смерть была лишена столь поэтичной справедливости. Он попросту умер после продолжительной болезни, и при этом власти не заподозрили его ни в каких преступлениях.

По сути, в глазах церкви он умер как благочестивый человек: смог произнести последние молитвы и был похоронен с соблюдением всех обрядов.

Однако Сент-Круа погряз в огромных долгах, а потому парижский суд назначил комиссара, который должен был привести его дела в порядок. (По иронии судьбы, комиссар прибыл из того же здания, где раньше работал отец Мари.) Сперва мужчина обнаружил загадочный свиток под названием «Мое признание», но, поскольку Сент-Круа на тот момент ни в чем не обвинялся, решил, что это просто своего рода исповедь покойного перед Господом, не предназначенная для чужих глаз. Так что бросил этот свиток в огонь.

А еще нашел небольшую коробку, забитую загадочными флаконами и порошками. Среди них были сурьма, очищенный купорос, порошок двухлористой ртути и опиум. Еще удивительнее была приложенная к коробочке записка, где говорилось, что в случае смерти Сент-Круа содержимое должно быть немедленно передано в руки маркизы де Бренвилье. «Все, что в этой коробке, касается только ее и принадлежит одной ей, – гласила записка. – Если она умрет раньше меня… сожгите коробку со всем ее содержимым». Обнаружилось множество документов и конвертов с отметкой «в случае смерти сжечь», а один биограф даже утверждал, что Сент-Круа осмелился написать на одном: «Горстка прелюбопытных секретов». Как можно было ожидать, комиссар передал коробку полиции.

Вся эта история стала выглядеть еще более подозрительной, когда Мари посреди ночи бросилась в полицию и стала требовать, чтобы ей отдали коробку с яд… ой, то есть с «прелюбопытными секретами». Ей нужно было быть сдержаннее, притвориться, будто эти вещи нужны ей, чтобы заглушить тоску по умершему возлюбленному, но вместо этого она «необычайно рьяно требовала ее у полицейских», так что те насторожились. Вместо того чтобы отдать коробку, они решили проанализировать содержимое и скормили два самых таинственных на вид пузырька разным животным. Все звери умерли в течение нескольких часов.

Услышав о загадочной коробке с ядами, невестка Мари пришла в ярость. Она требовала от властей отомстить за убийство ее мужа. Женщина выдвинула обвинения против ла Шозе, которого тут же бросили в тюрьму, и велела властям немедленно схватить маркизу де Бренвилье.

Мари бежала из страны.

Обычные и необычные вопросы

Пока французские власти прочесывали континент в поисках маркизы, ла Шозе предстал перед судом. Он происходил из самых низов общества, имел за плечами уголовное прошлое, а против него выступала разъяренная аристократка. Шансов не было. Его признали виновным, не дожидаясь, пока он сам в чем-то признается, и исходя исключительно из «домыслов и предположений». 24 марта 1673 года судьи приговорили его к смертной казни с предварительной пыткой, носившей название «обычных и необычных вопросов».

Это вариация пытки питьем. Жертве зажимали нос, тело растягивали на дыбе, а в горло заливали обильное количество воды – для необычных вопросов вдвое больше, чем для обычных. После ла Шозе ждала ужасная пытка так называемым испанским сапогом. Между двух досок помещалась нога допрашиваемого. Эти доски были внутренней частью станка, давящего на них по мере погружения в него деревянных кольев, которые вбивал в специальные гнезда палач. Пластины «сапога» сжимались, дробили плоть и кости.

Во время пыток ла Шозе отказался говорить, но, как только его вытащили из «сапога», признания полились рекой. (Судя по всему, при пытках это обычная история: само облегчение приводило к настоящему потоку признаний.) Затем мужчину привязали к колесу, избили железными прутьями и оставили в страшных мучениях истекать кровью. Такой вид смертной казни известен как колесование.

Колесо с привязанной к нему жертвой устанавливали на шест, который напоминал что-то вроде креста, и приговоренный умирал, обратив лицо к небу.

Мари удавалось избегать правосудия еще ровно три года и один день после того, как ла Шозе приговорили к смерти. Маркиза колесила по всей Европе, вынужденная жить на скромные суммы, которые ей присылала сестра – та самая, которую Мари когда-то планировала убить. В 1675 году она скончалась, и Мари пришлось самостоятельно бороться за выживание. В конечном счете она сняла комнату при женском монастыре в Льеже, который был забит французскими солдатами. Чудовищная ошибка! Вскоре до парижских властей дошел слух, что печально известная ла Бренвилье скрывается в монастыре, и к ней нагрянули гости.

Пока Мари волокли обратно в Париж, где ее ждал суд, она несколько раз пыталась покончить с собой, глотая булавки и битое стекло. Если в безмятежные дни ее любви с Сент-Круа о ней говорил весь город, теперь она стала еще более знаменитой. Начали распространяться слухи, будто женщина пыталась сесть на кол, засунув между ног острую палку. Вот что писал мадам де Севинье один из друзей: «Она палку засунула – угадайте куда! Не в глаз, не в рот, не в ухо и не в нос, и даже не в турецкой манере [анально]. Угадайте же куда!» Ла Бренвилье столько лет крутила роман у всех на виду, что теперь даже слухи о попытках самоубийства рисовали ее в гиперсексуализированном свете. Но дикое дитя распутного Парижа осталось в прошлом. Мари было сорок шесть лет, на ней было клеймо, и она совершенно выбилась из сил.

Когда маркизу арестовали, в комнате обнаружилась кипа бумаг – письменное признание. Как и возлюбленный, Мари отчаянно пыталась облегчить муки совести.

В этом письме она обвиняет себя в «аномальных и чудовищных преступлениях». Она убила отца, братьев, позволила ла Шозе погибнуть на колесе за ее преступления, пыталась отравить одного из детей, думала о самоубийстве, сожгла амбар, замышляла убийство сестры и пыталась отравить мужа. В какой-то степени она публично кается во всей своей грешной жизни. «Я обвиняю себя в том, что стала причиной скандала, – пишет она. – Я обвиняю себя в том, что не чествовала отца и не оказывала ему должного уважения».

Она признается, что родила от Сент-Круа двоих детей, а еще одного – от двоюродного брата, что лишилась девственности в возрасте семи лет с братом, что совершала инцест «трижды в неделю, а всего, возможно, триста раз».

Она также заявляет, что, отдавшись Сент-Круа, сама себя погубила.

Вот так, одним махом Мари пытается отвлечь нас от своих преступлений беспрецедентными заявлениями об инцесте. По крайней мере один историк предположил, что за ними скрывалась история о жестоком обращении в детстве. В то время эти заявления лишь укрепили репутацию ненасытной и похотливой женщины.

Однако, читая признание сегодня, мы сталкиваемся с портретом отчаявшейся, безутешной женщины, потонувшей в раскаянии и обстоятельно роющей себе могилу: от неуважения к отцу она переходит к его убийству, от убийства братьев к интимным отношениям с ними, от создания «скандала» к провоцированию пыток и смерти злосчастного мелкого преступника. В суде она все отрицала, заявив, что была не в своем уме, когда писала: в растрепанных чувствах, в лихорадке, совсем одна в чужой стране.

Поскольку Мари была женщиной, занимавшей в обществе высокое положение, суду нужны были веские доказательства, чтобы признать ее виновной, а компрометирующего «признания» оказалось недостаточно. Против нее дали показания множество свидетелей, и среди прочего многие говорили о ее одержимости ядами. Одна женщина заявила, что Мари как-то напилась на званом ужине и гордо хвасталась коробкой с ядами, хохоча: «Вот месть врагам; пусть эта коробка мала, но в ней скрыты настоящие сокровища!» Какой-то мужчина слышал, как Мари сказала Брианкуру (ох уж эта парижская машина сплетен!), что существуют «способы избавиться от неприятных ей людей». Однако показаний все равно недостаточно, чтобы вынести обвинение. А потом в суде появился человек, который знал о ее преступлениях все: сам Брианкур.

Бывший любовник Мари давал против нее показания в общей сложности восемнадцать часов. Он рассказал суду все: как вместе с Сент-Круа они убили ее отца и братьев, как она просила помочь с убийством сестры и невестки, как замышляла его убийство со спрятавшимся в шкафу Сент-Круа. Мари слушала с пугающей надменностью и твердила, что Брианкур – пьяница и лжец. Когда тот зарыдал: «Я ведь много раз вас предупреждал, мадам, о ваших выходках и о вашей жестокости, о том, что своими преступлениями вы себя погубите», Мари назвала его трусом. В зале суда все были глубоко поражены ее сверхъестественным, бездушным спокойствием, но показания Брианкура наконец позволили признать ее виновной.

Мари действительно представляла собой то еще зрелище: невозмутимая, хладнокровная, гордая. Она вновь и вновь все отрицала, хотя ее жизнь «безжалостно препарировали» прямо у нее на глазах.

Чудовищность преступлений вызвала у присутствующих бурю эмоций (в какой-то момент даже судьи плакали), но сама Мари сидела «с гордо поднятой головой, а голубые глаза сохраняли безжалостную ясность».

16 июля 1676 года судьи признали ее виновной и приговорили к пытке питьем в надежде, что она раскроет имена соучастников. После этого ее должны были обезглавить. В каком-то смысле приговор милосердный – могли бы сжечь заживо.

De Profundis

Мари назначили духовника. Священник-иезуит по имени Эдме Пиро был настолько же чувствительным и чутким, насколько Мари была гордой и хладнокровной. В сущности, он был столь нежным созданием, что, по его собственным словам, терял сознание при виде крови. Вид Мари, которая к тому времени очень исхудала и была совершенно обречена, сразу тронул его сердце.

Как и Брианкур до него, Пиро отчаянно хотел, чтобы Мари раскаялась. Удивительно, но Мари готова была это сделать. Проведя некоторое время за разговорами со священником, Мари заявила, что хочет дать суду полное признание. Там она во всеуслышанье наконец признала, что убила отца и братьев. Возможно, надеялась таким образом избежать пыток.

К сожалению, она не поведала суду ничего нового. Все надеялись, что убийца раскроет сообщников, какие-то мрачные тайны, важные имена.

По городу начала распространяться паранойя по поводу отравлений, и власти были в ужасе от неуловимости и коварства такого рода преступлений. Они опасались, что даже после смерти Мари ее яды продолжат убивать.

В конце концов, в письменном признании она упоминала, что продала флакон с ядом другой женщине, которая хотела убить мужа. Кто знал, где еще расцветет эта сеть женского зла?

И вот пытки начались. Мари раздели донага и уложили спиной на деревянную дыбу. Лодыжки привязали к полу, а руки – к стене позади. Палач начал заливать ей в горло воду. После каждой дозы она кашляла и задыхалась, а ей задавали вопросы.

«Господи! Вы меня убьете! – рыдала она. – А я ведь сказала правду». Ей в горло залили еще больше воды. «Вы меня убьете!» – снова взвыла она. Дыбу приподняли, ее тело растянулось еще больше: настала очередь необычного вопроса. «Господи, вы меня разорвете! – пронзительно кричала Мари. – Господи, помилуй! Господи, будь милосерден!» Лодыжки и запястья начали кровоточить, а вода продолжала поступать, но ла Бренвилье ни в чем больше не желала признаваться. Она хрипела, что не станет говорить ложь, «которая погубит ее душу».

После четырех с половиной часов пыток истязатели поняли: если у Мари и остались какие-то мрачные тайны, она унесет их в могилу.

Так что ей велели готовиться к смерти и отослали обратно к духовнику.

По-видимому, страшные и оскорбительные пытки пробудили частицу пламени в ее душе. Накануне вечером она была смиренна перед Пиро и полна раскаяния, а теперь была разгневана только что пережитым унижением и тем, что еще предстояло пережить. По пути на эшафот Мари ждал позор публичного покаяния, а затем, после смерти, ее прах развеют по ветру – немыслимый исход для горделивой маркизы. Пиро так старался вновь вызвать раскаяние, что разрыдался. Спустя час его увещеваний и слез Мари тоже заплакала.

Казнь скандальной ла Бренвилье стала весьма громким событием, и на ее бесславное шествие пришли посмотреть многие парижские аристократы. Подъехала крошечная замызганная повозка, которой предстояло доставить женщину на эшафот. На пути к повозке Мари прошла мимо кучки дворян, которые пробрались в тюрьму, чтобы хотя бы одним глазком взглянуть на одиозную маркизу. Им было любопытно, осталась ли она той самой девушкой, с которой они танцевали, играли в карты и пили ледяное шампанское. Теперь она была босиком, в грубой белой рубахе и с красноречиво висевшей на шее петлей.

Поездка через весь Париж, где на нее смотрело еще больше представителей аристократии, где все кричали, что она заслуживает смерти, была невероятно унизительным испытанием для женщины ее положения. Пиро, внимательно за ней наблюдавший, видел, как она буквально трясется от гнева и обиды. «Лицо у нее напряглось, брови сдвинулись, глаза сверкали, рот скривился, и весь вид ее говорил о крайней озлобленности». Слепок этого ужасного момента увековечен на портрете руки Шарля Лебрена и сегодня находится в Лувре. Это безжалостный, цикличный образ человеческой порочности – убийца, идущая на смерть.

Вся процессия двинулась к Нотр-Даму, где Мари пришлось выйти из повозки и совершить публичное покаяние. Она опустилась на колени, держа в руках зажженный факел, и провозгласила: «Я признаюсь в том, что из мести и злобы отравила отца и братьев, а также пыталась отравить сестру, чтобы завладеть их имуществом. И я прошу прощения у Господа, короля и своей страны». Позднее Пиро писал: «Некоторые говорят, будто она замялась перед тем, как произнести имя отца, но я ничего подобного не заметил».

На эшафоте палач сбрил Мари волосы и разорвал на ней рубаху, обнажая шею и плечи. Пиро пытался ее успокоить, нашептывая на ухо молитвы, а вокруг опускались и поднимались волны неистовствующего рева толпы. Палач закрыл маркизе глаза, и она стала послушно повторять слова молитвы вслед за Пиро, и тогда в воздухе сверкнул длинный меч. Мари замолчала.

Пиро почувствовал подступившую к горлу тошноту. Он подумал, что палач совсем промазал, потому что, хотя Мари и молчала, она все еще стояла на коленях прямо, склонив голову на плечи. Однако уже через пару мгновений голова соскользнула с шеи, а тело рухнуло вперед. Палач обратился к Пиро: «Отличный удар, да?» После этого он сразу сделал щедрый глоток вина. Пиро исполнил просьбу Мари и начал читать над ее кровоточащим телом католическую покаянную молитву de profundis: «Из глубин бездны взываю к тебе, Господи!»

Мы будем дышать ею

Ла Бренвилье мертва, Париж объят ужасом, шокирован и взволнован. «Случай с мадам де Бренвилье совершенно душераздирающий, я давно не слыхала о столь жестокой женщине, – писала одна парижская сплетница другой. – Источником всех ее преступлений стала любовь». Поскольку Мари ничуть не скрывала сексуального аппетита, выставляя роман с Сент-Круа напоказ, ее современники естественным образом зацепились за историю прекрасной маркизы, взявшейся за отравления во имя любви.

Любовь и ее родные сестры, похоть и одержимость, с незапамятных времен считаются «источником» женских преступлений в самых разных архетипах: ревнивая любовница, отвергнутая возлюбленная, безумная Офелия, сектантка из шайки Мэнсона. Любовь превращает историю не просто в романтичную, но даже приятную. В конце концов, это экологически чистое пламя. Любовь может вести к разрушениям, однако по своей сути должна быть истинной и благородной. Равно как и французские аристократы по своей сути считались хорошими. Если за источник преступлений Мари брать любовь, это будто бы сводит на нет самую страшную часть ее злодеяний или, по крайней мере, делает их более социально приемлемыми. Хорошей аристократке позволено немного съехать с катушек, когда дело касалось любви, особенно к человеку вроде Сент-Круа, кичившемуся псевдонаучными достижениями и пытавшемуся превратить неблагородное вещество в золото.

Сегодня мы понимаем: несмотря на распространенные сплетни, маркизу вела на преступления вовсе не любовь.

Она любила и была любима, и, возможно, любовь привела ее к падению, но, помимо этого, Мари была по-настоящему жестокой и мстительной. Она зациклилась на коробке с «сокровищами». («Нельзя никого злить!») Однако деньги были мотивом слишком прозаичным, а месть дворянке как-то не к лицу, так что прижилась именно история о любви.

Несмотря на романтический флер, эта история глубоко травмировала Париж и породила настоящую паранойю по поводу ядов. Если даже красивая и богатая женщина могла отравить самых дорогих сердцу людей, что и говорить об остальных? Если уж аристократы могли перейти на сторону зла, был ли хоть кто-то, кому не угрожала опасность?

«Что ж, все кончено, Бренвилье витает в воздухе, – писала мадам де Севинье подруге. – Ее несчастное хрупкое тело после казни бросили в огромный костер, а пепел развеяли по ветру, там что мы будем дышать ею и через контакт с неуловимыми энергиями взрастим в себе тягу к отравлениям, которая поразит нас всех… Никогда еще не было такой толкотни, и никогда не был Париж столь взволнован и внимателен».

Собственно говоря, некоторые жители Парижа были настолько внимательны, что наблюдали за горящим телом Мари до самого конца. Они хотели увидеть, куда упадет ее прах. Зеваки, стоявшие ближе к эшафоту, заявляли, что ее лицо перед самым обезглавливанием осветилось нимбом. Они утверждали: в своей смерти она обрела святость, и пытались найти в золе кусочки ее костей.

Заключение

Ужас

Период полураспада убийства бесконечен. Детективные романы обладают большой притягательностью. Так что у нас появляются миллионы вопросов о серийных убийцах, миллионы ракурсов для рассмотрения, миллионы тайн для разгадки. И этот факт сам по себе довольно жуткий.

Почему мы столь подробно изучаем этих людей? Разве не лучше умыть руки и отвернуться? Почему мы так одержимы? Почему одна из подруг отодвинулась от меня вместе со стулом, когда я сказала, что «могу понять, но не принять» каждую женщину, ставшую героиней данной книги?

Когда я говорю, что пишу о женщинах – серийных убийцах, у людей возникает одна из двух реакций: исступленное «как классно!» или ошалелое «какой ужас!». (Раскрою секрет, есть вариант номер три: нервный смешок, после чего собеседник тихонько отступает назад.) Я понимаю все эти варианты, но по отдельности каждый ошибочен.

Я считаю, мы должны быть способны посмеяться и содрогнуться, чтобы действительно понять нашу человеческую историю, которая отчасти является наследием смерти.

Абсолютно естественно испытывать омерзение перед преступлениями, но, отстраняясь слишком далеко, мы обманываем себя.

В психологии существует теория, что нам нравится отделять себя от «зла», поскольку это помогает с самооценкой: «Обнаружение зла в отдельных лицах или группах несет в себе так называемую социальную добродетельность, когда само общество не заслуживает никакого порицания». И, разумеется, непорочность видится чудесной. Но, как писал Александр Солженицын, пережив целый ряд страшных событий (тюрьма, исправительно-трудовой лагерь, ссылка), «если б это было так просто! – что где-то есть черные люди, злокозненно творящие черные дела, и надо только отличить их от остальных и уничтожить. Но линия, разделяющая добро и зло, пересекает сердце каждого человека. И кто уничтожит кусок своего сердца?»[33]. Еще мне нравится, как об этом говорит писательница Джойс Кэрол Оутс: «Исследовать разум серийного убийцы значит исследовать разум человека у последней черты, а разве что-то “человеческое” может быть нам чуждо? В сущности, переход “человеческого” в “чудовищное” – это лишь вопрос законов, теологии или эстетического вкуса».

Женщины

Да, действительно, женщины – серийные убийцы часто остаются в тени достаточно долго. Но, между прочим, существенная часть нарратива из серии «никто даже не осознает, что существуют серийные убийцы – женщины», может доходить до смешного. Они существуют, однако, если недооценивать важность данного факта, это еще не значит, что мы буквально рискуем жизнями каждый раз, заводя беседу с женщиной. В одной книге (которая во всех остальных отношениях просто замечательная) есть странная мысль, будто «симпатичная продавщица в кулинарии, нарезающая хлеб», может оказаться безжалостной убийцей. Чувак, просто закажи этот бутерброд, ничего с тобой не случится.

Тем не менее серийных убийц – женщин не особенно часто изучают, а если и изучают, эти исследования сложно назвать исчерпывающими: часто в центре внимания оказываются убийцы исключительно из США или женщины, совершившие преступления за последние сто лет, и так далее. По этой причине в моей книге вы найдете не очень много статистических данных; часто они кажутся ограниченными или ненадежными. Но вот вам приятная статистика: в США вероятность того, что вы станете жертвой серийной убийцы – женщины, составляет примерно один к девяноста миллионам.

Шанс стать жертвой одной из героинь книги, разумеется, равен нулю. Я приняла решение сосредоточиться на достаточно «винтажных» дамах (Нэнни Досс по времени ближе всех к нам, пик ее деятельности пришелся на 1950-е годы) в большой степени из эстетических соображений. Учитывая, что преступницы и их жертвы давно мертвы, я надеюсь, эти истории производят скорее жутковатое и завораживающее впечатление, нежели просто… удручающее.

Современные серийные убийцы, безусловно, тоже представляют собой достойный предмет для изучения, но в преступлениях сегодняшних есть особая тяжесть и печаль, которые в ходе истории, как правило, стираются, к худу или к добру.

Как бы то ни было, мы живем не в эпоху серийных убийц.

Сейчас они порода редкая, можно сказать, вымирающий вид, в отличие от 1970-х и 1980-х годов, когда они практически наводняли улицы городов. Если преступления отражают проблемы нашего времени, можно предположить, что сегодня скорее наступила эра массовых убийц, террористов. По-прежнему наших страстей конец бывает страшен[34], но по мере смены десятилетий он выглядит все время по-разному.

Есть при этом статистика, которую снова и снова подтверждают различные исследования. Согласно этим данным, большинство серийных убийц, как мужского, так и женского пола, – белые. (Стоит ли удивляться?) Разумеется, область статистики сопряжена с определенными предубеждениями. Я бы сказала, большинство серийных убийц, о которых говорят в средствах массовой информации и которые фигурируют в исторических документах, – белые. Когда речь заходит о «женщинах – серийных убийцах из небелого населения, действовавших до 1950-х годов», информация недоступна, или очень скудна, или вовсе не задокументирована. Кроме того, существует множество недостоверных сведений. Если вам даже удастся найти список серийных убийц – женщин с разбивкой по расам, вы заметите: многие цветные, указанные как ранние «серийные убийцы», на самом деле являются мифическими фигурами, разбойницами или злыми королевами. Мои исследования, конечно, тоже далеки от полноты и совершенства, но вот кого еще я надеялась включить в эту книгу: Клементину Барнабет, молодую чернокожую девушку из Нового Орлеана, и Миюки Исикаву, японскую акушерку. К сожалению, сохранилось мало сведений о них, не считая информации о самих преступлениях, даже (в случае с Миюки) на японском языке, и не удалось найти достаточно подробностей, чтобы они могли ожить в этой книге.

В целом мне интересно вот что. Может, серийных убийц – женщин недостаточно изучают просто потому, что в глубине души мы не считаем их достойными антагонистами? Пусть они и дальше режут хлеб и смотрят на нас из-за прилавка кулинарии. Мы просто их не боимся.

Душевная боль

Оказывается, быть женщиной-убийцей – занятие довольно одинокое. Судя по всему, ни у одной из героинь не было близких друзей. У Тилли была кузина Нелли, у Райи – сестра Сакина, у Анны и Алисы – любимые сыновья. Но на этом все. Брак и дети для многих не были источником утешения по понятным причинам. И, насколько я могу судить, единственными людьми, кто пытался пойти с ними на контакт и понять их, были пасторы, журналисты и эпизодические врачи с адвокатами – иными словами, люди, появлявшиеся в их жизни уже после ареста, когда поздно спасать их от самих себя.

К слову об одиночестве, термин mise en abyme (буквально «помещение в пропасть»), обозначающий рекурсивную художественную технику, теперь невольно напоминает мне о них. Это словосочетание порождает образ зеркальной комнаты: отражение отражения; нечто, умножающееся в бесконечность. Я слышу эти зеркала и вижу перед собой Эржебет Батори посреди пустынных залов замка, звенящую в бездне, и рядом нет никого, кто мог бы отбросить на нее отражение, есть только ее собственная искаженная реальность. Я вижу перед собой Мэри Энн Коттон, обреченную снова и снова повторять один и тот же путь, бесконечно разыгрывая мрачную пародию на брак и материнство. Я вижу перед собой крестьянок из Надьрева, и каждое из убийств – словно пьеса внутри пьесы «Гамлет», крошечная история, проливающая свет на нечто большее и свидетельствующая, что прошлое и будущее неизбежны.

Меня почему-то совсем не напрягает факт: мы все одержимы серийными убийцами. Хотя, возможно, должен. (Марк Зельцер, профессор Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, много писавший о насилии, называет эту одержимость культурой надрыва – наша склонность тянуться к травме, не в силах отвести взгляд.) Не думаю, что одержимость связана с тем, что в глубине души мы все жестоки и, обращаясь к серийным убийцам, воплощаем в жизнь самые мрачные фантазии.

Я думаю, она проистекает из нашей непреходящей любви к историям. Вместе с тем во время написания книги меня вновь и вновь посещало чувство моральной ответственности.

Я не хочу, чтобы у вас вдруг сложилось впечатление, будто убийство – пустячно и весело.

Я не хочу, чтобы серийные убийцы – женщины в моем изложении превратились в ярых феминисток.

Я не хочу вносить вклад в давнюю традицию представлять серийных убийц в привлекательном свете, хотя уверена: время от времени я на этом спотыкалась.

Однако я все равно верю в целительную и просвещающую силу повествования. И думаю, мы можем почерпнуть для себя что-то важное, глядя на зло, пытаясь его понять и спрашивая себя: возможно, мы все хотя бы немного за это ответственны? Разве что-то человеческое может быть нам чуждо? Это чудесный и в то же время пугающий вопрос.

Работая над книгой, я дважды плакала, оба раза на одном и том же моменте: в той части, где Анна Мари Хан полностью теряет самообладание по пути на электрический стул.

Анна – одна из самых бессердечных убийц в этой книге, но встречи со своей смертью она вынести не могла.

Мне кажется, это больно и грустно. Данная сцена свидетельствует о том, как отчаянно человеческое тело хочет жить, сколь бы злой и сумасбродной ни стала скрытая в нем душа. Даже отъявленная психопатка, взглянув смерти в глаза, может осознать, что всегда дорожила жизнью.

Благодарности

Спасибо Эмме Кармайкл за то, что приютила колонку «Женщины, которые убивают» сперва в журнале «Зе Хэйрпин», а затем в «Джезебел». Спасибо всем, кто читал колонку, а особенно тому читателю, который сказал, что мои тексты хорошо сочетаются с красным вином. Мне нравится твой настрой.

Спасибо команде суперкрутых, до смерти веселых женщин, которые работали над этой книгой: моему замечательному агенту Эрин Хозиер за ее любовь к психопатам и за то, что она мгновенно прониклась этой книгой; Дэйм Дарси, непревзойденному, культовому иллюстратору, за великолепные готические иллюстрации (часть которых родилась на свет исключительно благодаря силе ее воображения, поскольку у нас не сохранилось ни рисунков, ни фотографий некоторых из героинь); и миллион благодарностей редактору Джиллиан Веррильо за восхитительную редактуру, за ее поддержку, за то, что отвечала на мои параноидальные электронные письма, и за заботу, проявленную к рукописи в целом. Благодаря тебе эта книга стала намного лучше. Огромное спасибо моему выпускающему редактору Стефани Хичкок за бесстрашное доведение книги до естественного завершения, Саре Бибель из «Харпер Перенниал» за воплощение в жизнь моих фантазий о розовой обложке и всем остальным сотрудникам «Харпер Перенниал» за то, что подарили этой книге жизнь.

Я благодарна всем, кто помогал с исследованиями, проверкой фактов и демонстрировал потрясающие знания языков: спасибо Хибе Кришт за помощь с Мулай, Райей и Сакиной; спасибо Така Окубо за подробные изыскания в отношении Миюки Исикавы (пусть мы и не смогли найти достаточно сведений, чтобы в конце концов сделать ее героиней книги); а еще спасибо венгерскому Google, благодаря которому я узнала, что ошиблась, полагая, будто дневник Эржебет Батори хранится в национальном архиве Будапешта. (Но не переживайте, у меня были и другие поводы наведаться в Будапешт.) Я безмерно благодарна переводчикам с русского Ростиславу и Алене Ткаченко: без вас просто не было бы главы о Дарье Салтыковой, и точка. Спасибо Нефертити Такле за блестящую работу о Райе и Сакине. Бела Бодо, Диана Бритт Франклин, Дэвид Уилсон и Кимберли Л. Крафт – вы меня не знаете, но я тщательно изучила ваши книги, и они оказали мне неоценимую помощь в работе над моей собственной. И особая признательность всем трудолюбивым журналистам разных времен за потрясающие заголовки, дерзкие цитаты и крайне неточные, хотя очень живописные исторические байки. Нелли Блай, Женевьева Форбс, ваши храбрость и чуткость по сей день живут в сердцах журналистов со всего мира.

Я навеки признательна братьям и сестре. Джон (мой самый первый подельник в писательстве) и Дженни: спасибо, что выслушивали меня за завтраком в блинной и за то, что стали мне настоящей опорой в Лос-Анджелесе. Сэмми, ты с таким энтузиазмом и совершенно безусловно поддерживаешь меня во всех-всех начинаниях. Анна, моя лучшая подруга/злой гений/советчик, что бы я без тебя делала? Надеюсь, я случайно не разбудила в тебе скрытую злобу! Отдельная благодарность Сэмми и моему двоюродному брату Аарону за то, что прочитали главу об Алисе Кителер во время путешествия по Южной Америке.

Спасибо родителям, Чарльзу и Ронде Телфер, за то, что подарили мне любовь как к искупительным моментам истории, так и к ее самым таинственным и потаенным уголкам. Спасибо всем моим замечательным бабушкам и дедушкам, а еще суперклассным Крису и Лори (моим свекру и свекрови) за их любовь и поддержку.

Больше всего я благодарна Чарли Кирчену – моей второй половинке, единственной настоящей любви и человеку, которым я совершенно, до жути, одержима, – за то, что ты был рядом на каждом этапе работы над книгой (и вообще всегда был рядом). Спасибо, что слушал мои истории о смерти, за прекрасный кофе, за то, что стал Клайдом для моей Бонни (образно говоря, а не буквально!), за то, что позволил мне стянуть ту цитату из Ницше, за то, что поддерживал как в писательстве, так и в кейтеринге, за то, что вдохновлял меня своим упорным трудом, а еще подарил мне такую любовь, благодаря которой я чувствую, что способна на все. Жду не дождусь, когда ты все это прочитаешь!

Об авторе

От первого лица

В 2011 году я поступала в магистратуру. И вот как я описала приемной комиссии, «что побуждает меня писать»:

«Я не могу спать перед выключенным телевизором, потому что все время думаю, что из него вылезет девочка из “Звонка”, завесив лицо мокрыми черными волосами. Подобно Борхесу и По, я боюсь своего отражения в темноте. Когда мне было двенадцать, ко мне в постель залезла младшая сестра, и я проснулась посреди ночи, чувствуя рядом чье-то неподвижное тело. Я была совершенно уверена – по крайней мере, секунд сорок, – что у меня в постели затаился убийца. Он прижимал к груди нож и ждал».

Это слова человека, одновременно напуганного и одержимого этим страхом. Поэтому не так уж и удивительно, что в конечном счете я стала писать об убийцах. Хотя, если честно, эта книга берет начало задолго до 2011 года. Ее корни заложены в период моей учебы в старшей школе, когда я с ума сходила по Нерону (ну, знаете, худший император в истории Рима). У меня всегда было довольно мрачное чувство юмора (что иронично, поскольку я трусиха и неженка и не переношу фильмы ужасов), и в то время я без конца всем рассказывала байки о Нероне, которые никто не хотел слушать. Например, однажды во время гладиаторского боя ему стало так скучно, что он решил несколько «оживить обстановку» и бросил кирпич другому зрителю в голову, убив беднягу. Еще он, судя по всему, болтался ночами по улицам Рима в компании солдат и выискивал жертв, которых можно убить и бросить в канализацию. Так вот, однажды мне пришлось вслух зачитать свое эссе о Нероне перед небольшой группой одноклассников, и меня разобрал такой смех, что на глазах выступили слезы. Никто не пошевелился. Мне было ужасно неловко, и, разумеется, я себя ощутила каким-то психопатом. Но писать то эссе и правда было очень весело.

О книге

Вопросы и ответы

Это ваша первая книга. Удивило ли вас что-нибудь во время работы над ней?

Для меня было удивительно, насколько каждая глава оказалась похожа на отдельный рассказ. Сюжетная арка, развитие персонажей, непредсказуемый исход – все это создавало впечатление работы над художественным произведением, разве что мне не приходилось решать, чем закончится каждая история. Что очень неплохо.

Еще меня удивило, сколько эмоций у меня вызвали истории этих женщин. Многие стали жертвами вопиющей несправедливости и были вынуждены пережить всевозможные тяготы и лишения. Конечно, это не оправдывает их преступления, но определенно добавляет пафоса историям. И, наконец, я даже не подозревала, насколько страшно писать научно-популярную книгу. Ты имеешь дело с тысячами маленьких фактов, пытаешься не допустить неточностей и вместе с тем создать увлекательную историю. Надеешься, что твои источники надежные, и спрашиваешь себя, а что, если где-то хранится древний свиток с важнейшим первоисточником, просто нужно поискать получше… Все это переводит авторское беспокойство на совершенно иной уровень. При создании вымышленных миров ты с таким попросту не сталкиваешься.

Почему вы решили подойти к такой серьезной теме с юмором?

В какой-то степени это часть моей личности, так уж сложилось. Мне трудно оставаться сверхсерьезной слишком долго. К тому же у меня довольно мрачное чувство юмора (см. историю с римским императором Нероном). Но вообще, многие из персонажей книги и в самом деле похожи на литературных. Они сумасбродные, непредсказуемые, претенциозные, не ведают, что творят, а потому в некоторых моментах их истории прямо требуют внести нотку юмора или сарказма. Мне кажется, епископ Ледред до смешного мелодраматичен. Мне кажется довольно забавным факт, что Нэнни отравила самого занудного мужа вяленым черносливом. Ну серьезно, чернослив! Мне нравится представлять, как Мари и Сент-Круа в его лаборатории предавались фантазиям: как в предвкушении потирали ладошки и нарекали друг друга величайшими отравителями всех времен. Во всем этом есть место для смеха.

Еще я считаю, что иногда юмор помогает нам в чем-то разобраться. В определенных вещах, во всяком случае. Мы привыкли верить, что интеллектуальное богатство выглядит так: при обсуждении важных вещей мы должны сидеть смирно и поддерживать очень торжественный, приличный вид. Однако мой ограниченный опыт свидетельствует, что подобная интеллектуальная закостенелость – верный способ увидеть лишь пятьдесят процентов всей картины. Конечно, важно вести себя уместно и не проявлять неуважения; порой чрезвычайная серьезность – это единственный из доступных вариантов. Но, по моему мнению, нам гораздо проще проникнуть в разум этих женщин, если не строить из себя ханжей и цепляться за жемчужные нити вокруг нашей шеи так сильно, что еще чуть-чуть – и не сможем дышать.

Что вам больше всего понравилось в процессе написания книги?

Когда сталкиваешься с каким-то историческим фактом или эфемерной культурной особенностью, которые во много раз превосходят все, что ты мог бы придумать сам. Скажем, тот факт, что русских крепостных во времена Дарьи Салтыковой называли душами, играет совершенно новыми красками на фоне ее маниакальной религиозности. Пронзительная деталь. Такие моменты дарят мне восхитительное чувство завершенности повествования.

Кто из героинь книги пугает вас больше всего?

Пожалуй, Дарья. Она была самой кровожадной, самой помешанной, и, в отличие от истории Эржебет – родственной души по преступлениям и богатству, – после Салтыковой осталось множество скрупулезных документов, свидетельствующих о ее виновности. Ее обвинили в убийстве ста тридцати восьми человек! Она была диктатором своего залитого кровью поместья, абсолютно всемогущей (до какого-то времени), абсолютно неприкосновенной. Ее история – это совершенно невероятный этюд последствий или отсутствия этих последствий при злоупотреблении властью.

Кто из героинь книги кажется вам наиболее загадочной?

Мэри Энн Коттон. Какую она преследовала цель? Это бесконечная тайна. Она без конца повторяла одни и те же действия – настолько методично, что это граничило с безумием. Она – иллюстрация к популярной цитате о том, что безумие – это делать одно и то же снова и снова, каждый раз рассчитывая на другой результат.

С кем из женщин-убийц вам бы больше всего хотелось познакомиться?

Скажем так, меня бы точно не стала убивать Алиса Кителер! Она всегда была слишком занята поиском следующего богатенького мужа. У нее не было бы причин убивать какую-то писательницу, если бы та не перешла ей дорогу (чего я бы никогда не сделала – я ведь много читала, я знаю, что она была очень опасна!). Поэтому я бы с удовольствием заглянула к ней в гости в ее ирландское поместье – выпить чаю с кусочком содового хлеба и поболтать о гендерной идентичности, политике и поиске любви. А потом я бы небрежно бросила: «Выходит… ты уже четвертый раз замужем, а у твоего мужа ногти отваливаются. Как же так?»

Какую главу писать было легче всего? А какую – сложнее?

Глава о Райе и Сакине была, безусловно, самой сложной. Поначалу я просто не могла найти достаточно информации, особенно на английском языке. Я нашла много фактов, но среди них не было почти ничего, что рассказало бы о личностях сестер. Я добросовестно складывала факты в формат главы, однако сестры все равно оставались для меня совершенно непостижимыми. К счастью, мне помогли связаться с исследовательницей по имени Нефертити Такла, которая как раз дописывала диссертацию о сестрах в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Она великодушно разрешила мне прочитать ее работу сразу по завершении. Некоторые из обнаруженных ей цитат (например, дерзкий финальный монолог Сакины) стали, если можно так выразиться, маленькими искорками, благодаря которым удалось оживить сестер. Бесконечная боль писателя, владеющего лишь одним языком, заключается в том, что тебя всегда преследует чувство, будто где-то есть какой-то первоисточник на незнакомом тебе языке, который ты не можешь найти, или в истории присутствует некий культурный нюанс, который ты не видишь или не понимаешь. В таком случае приходится полностью полагаться на чужие знания и мириться с тем, что, возможно, ты никогда не узнаешь всей правды.

Глава, посвященная Лиззи Холлидей, возможно, была «самой простой», потому что в ее случае я столкнулась с противоположной проблемой – горы, целые горы информации. Первый черновой набросок главы оказался вдвое длиннее всех остальных! С этой женщиной было столько всего связано, поскольку каждое из преступлений отличалось от предыдущих (редкость в этой книге, изобилующей историями про мышьяк!). А еще Лиззи была настолько ярким (хоть и трагическим) персонажем, что мне было сложно избавиться от всех связанных с ней баек. Помните слушок про Джека-Потрошителя? В этом отчасти виновен ее тюремщик, без конца трепавший журналистам: «Да, вчера вечером Лиззи фактически созналась, что она и есть Потрошитель! Вы представляете?» Какая же безответственность! Впрочем, люди всегда пытались примазаться к горькой славе убийцы.

Если бы о ком-то из этих женщин снимался фильм, кого бы вы выбрали? И каких актеров вы бы хотели видеть в экранизации?

Пожалуй, фильм о Мари можно было бы с успехом позиционировать как ответ «Марии-Антуанетте»: маркиза де Бренвилье расхаживает по улочкам Парижа, неся за собой смерть. В этой роли невероятно бы смотрелась Марион Котийяр. А еще я бы с удовольствием посмотрела фильм о Кейт Бендер. В ее истории так много притягательного – Дикий Запад, ожившие мифы и американская мечта. Что, если бы роль Кейт играла Фэй Данауэй эпохи «Бонни и Клайда»?

Неполный сборник интересных фактов

В главах книги то и дело упоминаются различные слухи и персонажи, всплывают яркие образы. И я сейчас говорю не только о мышьяке в чашке горячего чая! Представляю вашему вниманию некоторые совершенно ненаучные данные, которые мне удалось собрать обо всех этих четырнадцати женщинах, – отличная подпитка для всевозможных инсинуаций и теорий заговора.

Число случаев, когда преступления связывали с колдовством: шесть. (Алиса, Элизабет, Эржебет, Кейт, Жужанна из Надьрева, Тилли.)

Число доброжелательных пасторов: три. (Пастор Эржебет, который беспокоился обо всех погибших служанках, пастор Элизабет по имени Джон Ньютон и духовник Мари – Эдме Пиро.)

Число эмоциональных адвокатов защиты: два. (Адвокат Лиззи, Джордж Х. Карпентер, плакал, когда ей вынесли приговор. Адвокат Анны, Джозеф Худин, заявил, что перед ним стояла невыполнимая задача.)

Число пламенных девушек-журналисток, стремившихся раскрыть дело: три. (Колетт сделала репортаж о Мулай, Нелли Блай взяла интервью у Лиззи, а Женевьева Форбс поговорила с Тилли.)

Число раз, когда преступница умерла посреди молитвы: два. (Анна и Мари.)

Число Елизавет: три. (Элизабет, Лиззи и Эржебет.)

Число женщин-убийц, которые в той или иной степени ушли в закат: три. (Мы не знаем, что случилось с Алисой, Кейт и Мулай.)

Число недоказанных слухов, связанных с сексом: не менее двенадцати. (Эржебет: научилась у тети отношениям с извращениями, была любовницей с Дарвулией, родила ребенка от слуги, была замешана в беспорядочных сексуальных связях во время пребывания мужа на войне. Лиззи: имела тайного любовника, который помогал ей прятать тела. Сакина: обладала слишком сильными сексуальными потребностями, которые и подтолкнули ее к убийствам. Мэри Энн: убила своего первого мужа Уорда, поскольку он ее не удовлетворял сексуально, и переехала к «похотливому матросу». Алиса: спала с демоном. Дарья: родила ребенка от тюремщика. Отравительницы из Надьрева: убивали из-за своей фригидности, убивали из-за распущенности.)

Число непродуманных бизнес-моделей: пять. (Анна открыла ресторан, а затем сожгла его; Эржебет открыла гинекей, а затем поубивала всех учениц; Лиззи открыла магазин и сожгла его; Мулай открыла бордель, а затем убила часть работниц; Райя и Сакина открыли бордель и тоже стали убивать работниц.)

Число внештатных подработок: не менее пяти. (Кейт Бендер рекламировала свои спиритуалистические услуги; Анна обрела второй источник дохода, делая ставки на лошадей; Мэри Энн много и часто подрабатывала медсестрой; Сакина продавала тухлую конину; Розалия Такач из надьревских отравительниц работала массажисткой.)

Число прекрасных кухарок: три. (Нэнни, Анну и Тилли восхваляли за их щедро приправленную «специями» еду мужчины, которые в конечном счете заболевали или умирали.)

Число появления собак в истории: три. (Собаки играли костями у замка Эржебет; Тилли прикончила пару несчастных собак, которые слишком громко лаяли; маленькую собачку Кейт Бендер семья бросила во время бегства.)

Плейлист

Во время написания книги я часто слушала музыку. Вот десять композиций, которые, на мой взгляд, создавали удачную атмосферу.

Miserere Mei, Deus (с лат. «Помилуй меня, Господи»), Грегорио Аллегри

Countess Bathory (с англ. «Графиня Батори»), Venom

Kill Kill (с англ. «Убей, убей»), Juvenile

I Put a Spell on You (с англ. «Я накладываю на тебя чары») в исполнении Скримин Джея Хокинса («Орущего» Джея Хокинса) и кавер-версии Нины Симон и Мэрилина Мэнсона

Kill V. Maim (с англ. «Убить В. Мэйм»), Граймс

Hey Joe (с англ. «Эй, Джо»), Джими Хендрикс

Where Did You Sleep Last Night? (с англ. «Где ты спала прошлой ночью?»), версии Lead Belly и Nirvana

You Want it Darker (с англ. «Ты хочешь, чтобы стало темно»), Леонард Коэн

Prayers for Rain (с англ. «Мольбы о дожде»), The Cure

When I Am Laid in Earth (Dido’s Lament) (с англ. «Когда меня положат в землю» (плач Дидоны из оперы «Дидона и Эней», Генри Перселл

* * *

Примечания

1

Перевод с нем. К. А. Свасьяна. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Перевод с др. – греч. И. Ф. Анненского.

3

Отсылка к популярной песне из музыкального фильма «Мэри Поппинс» 1964 года (экранизация одноименной серии книг Памелы Трэверс). Суть ее сводится к тому, что, если добавить к лекарству ложку сахара, выпить горькую микстуру будет гораздо проще.

4

Bad Girls Do It!: An Encyclopedia of Female Murderers.

5

Hot Female Murderers That You’d Probably Go Home With.

6

Цитата из стихотворения Редьярда Киплинга «Баллада о женском первоначале» в переводе Евгения Фельдмана. Здесь следует отметить, что в оригинале строка звучит так: «The female of the species is deadlier than the male!» – и точнее будет перевод: «Самка смертоноснее самца».

7

Фридрих Ницше, Генеалогия морали.

8

Отсылка к стихотворению американской писательницы и поэтессы Дениз Дюамель «Человечность 101» (Humanity 101). Лирическая героиня проходит обучающий курс «Человечность 101». Этот курс нужен, не чтобы добиться успехов в образовании. Люди его проходят, чтобы преуспеть в человечности. Героиня с трудом постигает основы человечности, осознавая, что забота друг о друге не является приоритетной задачей человеческого общества.

9

Заканчивая издание романа «Война и мир», Толстой обещал П. И. Бартеневу для «Русского архива» статью «о тщете исторических разысканий». За работу над ней писатель принялся в начале декабря 1867 года и спрашивал Бартенева: «Немножко задержало меня в работе предисловие, которое я на днях пришлю. Не назвать ли его послесловием?» В январе 1868 года статья была напечатана под заглавием «Несколько слов по поводу книги “Война и мир”».

10

Тринадцатилетняя война в Венгрии (в историографии ее также называют Долгой войной или Пятнадцатилетней войной – в зависимости от того, какой год считать началом в череде конфликтов) – одна из многочисленных войн между Габсбургской монархией и Османской империей.

11

Гинекей или гинекейон – в Древней Греции – женские покои в доме, занимавшие его заднюю часть или второй этаж.

12

Палатин – высшая после короля государственная должность в Венгерском королевстве до 1848 года, высший сановник государства, наместник короля. Палатин совмещал функции премьер-министра и верховного судьи королевства.

13

Песня Countess Bathory.

14

«Мышьяк и старые кружева» (англ. Arsenic and Old Lace) – классическая американская черная комедия режиссера Фрэнка Капры, снятая по одноименной пьесе Джозефа Кесселринга (1939). Сценарий вдохновлен реальными событиями начала XX века, когда Эми Арчер-Гиллиган отравляла постояльцев своего дома престарелых в Коннектикуте.

15

Саид – арабское название данного региона на юге Египта.

16

«Домашний ангел» (англ. The Angel in the House) – повествовательная поэма Ковентри Патмора, опубликованная в 1854 году.

17

«Ортодоксия» (англ. Orthodoxy) в переводе Л. Б. Сумм и Н. Л. Трауберг.

18

Там же.

19

«Русская революция» (англ. The Russian Revolution). Перевод с англ. Михаил Тименчика, Сергея Струкова.

20

Четвертого июля ежегодно отмечается День независимости США, когда миллионы американцев выходят на парады и запускают салюты.

21

Шильхи – берберская народность из Марокко, за которыми закрепилось французское название «шлю» (les Chleuhs).

22

Орден Почетного легиона (фр. Ordre national de la Légion dhonneur) считается высшим знаком отличия, почета и официального признания особых заслуг во Франции.

23

Синекдоха – стилистический прием, название части вместо названия целого, частного вместо общего, и наоборот.

24

Гаррота – инструмент для удушения человека. Имеет два основных применения: как орудие казни и пыток и как вид холодного оружия. Первоначально гаррота представляла собой петлю с палкой, при помощи которой палач умерщвлял жертву. С течением времени она трансформировалась в металлический обруч, приводившийся в движение винтом с рычагом сзади.

25

«Чикаго» – театральная пьеса, написанная журналисткой Морин Даллас Уоткинс. Сюжет пьесы, хотя и претерпевший художественную обработку, основан двух не связанных между собой судебных разбирательствах 1924 года по делам Бьюлы Эннан и Белвы Гертнер. Обеих женщин обвиняли в убийстве, но в конечном счете оправдали. Уоткинс обозревала их для газеты «Чикаго Трибьюн», и колонка пользовалась такой популярностью, что она решила написать по ним пьесу. В 1975 году по мотивам этого произведения поставили бродвейский мюзикл. По нему, в свою очередь, сняли фильм «Чикаго» 2002 года, отмеченный шестью премиями «Оскар».

26

Алису Кителер обвиняли в сексуальной связи с демоном по имени Робин Артиссон. Возможно, это аллюзия на лесного духа, который в культуре саксов, фризов и скандинавов известен под именем Пак. В народных сказаниях и суеверии скандинавских племен Пак представляется как существо скорее пугающее, почти демоническое. В английском фольклоре это часто веселый эльф, шутник и шалун. В Англии его также называют Робин Славный Малый. В некоторых источниках демон, являвшийся Алисе, фигурирует под именем Роберта Артиссона. Фамилия, вероятно, происходит от имени Артур.

27

«Сатиры» в переводе Д. С. Недовича.

28

Поэма «1919» в переводе Григория Кружкова.

29

Оноре де Бальзак, 1831 год.

30

Уилки Коллинз, 1852 год.

31

Фраза Go West, young man (с англ. «Вперед на Запад, молодежь») появилась в XIX веке и стала своеобразным девизом колонизации Западной Америки.

32

Строка из американской патриотической песни America the Beautiful (с англ. «Америка прекрасна»).

33

Цитата из книги «Архипелаг ГУЛАГ».

34

Искаженная цитата из трагедии Уильяма Шекспира «Ромео и Джульетта» в переводе Т. Л. Щепкиной-Куперник.

Content

Тори Телфер
Леди-убийцы. Их ужасающие преступления и шокирующие приговоры

Незаметные

Кровавая графиня

Эржебет Батори

Девушка и ее замок

Брыкающаяся звезда

«Ни один мясник с ней не сравнится»

Кровавые ванны

Гинекей

«Пошлите, о, пошлите нам, облака, девяносто кошек!»

Дикий зверь

Убийцы

Бабуля-хохотуля

Нэнни Досс

Искривленное мышление

Одинокие сердца

Околдовала и отравила

«Дорогой, как мы по тебе скучаем»

«Самая умная преступница из тех, кого мне доводилось допрашивать»

Прочь с первых полос

Худшая женщина на земле

Лиззи Холлидей

Дурнушка от природы

Кровь из сердца

Успешные авантюристки

Она заслуживает друзей не больше, чем кошка

Комиссия по невменяемости

Государственная лечебница «Маттеван» для душевнобольных преступников

Последнее убийство

Худшая

Дьявол в ангельском обличье

Элизабет Риджуэй

Флирт в Англии XVII века

Эшби-де-ла-Зуш

Его тело кровоточит

Вероломное создание

Скорбная дева

Гадюки

Райя и Сакина

Жемчужина Средиземноморья

Золотые браслеты

Семнадцать мертвых девушек

Удушение

Весть об их деяниях разлетелась повсюду

«Дела женщин-преступниц обычно требуют элемента милосердия»

То, что не под силу даже мужчинам

Черная вдова

Мэри Энн Коттон

Прекрасные темные глаза

Лихорадка

У меня не лихорадка

Последний ребенок

Короткое падение

Невыразимая злодейка

Салтычиха

Дарья Николаевна Салтыкова

Молодая вдова

Души

Я сама себе хозяйка

Любовь и порох

Побег мужей

Я ничего не знаю. Я ничего не сделала

Совершенно богоотступная душа

Ледышка Анна

Анна Мари Хан

Любовь с первого взгляда

Америка!

Моя девочка

Ведьмы

Самая опасная преступница Цинциннати

Молитвы матери

«Эта женщина мучила меня пытками дьявола!»

Настоящая Анна

Под маской

Соловей

Оум эль-Хассен

Тысяча французов

Тело в корзине

Колетт на судебном заседании

Танец с горячим чаем

Надлежащим образом

Белые шелка

Верховная жрица банды Синей Бороды

Тилли Климек

Продается гроб, цена 30 долларов

Опасно для крыс

Эксгумации

Они просто умерли – так же, как умирают другие люди

Не красавица

Дьявол больше не встанет

Колдунья Килкенни

Алиса Кителер

Малефиция

Ересь

Фи, фи, фи, аминь

Страсть Ледреда

Человечность

Кровожадная красотка

Кейт Бендер

Прекрасный дикий зверь

Странные ночи

Трактирщики из ада

Я вижу могилы

Исчезновение

Вперед, на Запад

Говорю тебе, дружище, она была нечистой!

Отравительницы из Надьрева

В ловушке

Они отправили меня в могилу – те, кого я любил больше всего

Паника в деревне

Деревенские мистерии

Нигилизм

Похоронный плач

Королева ядов

Мари-Мадлен, маркиза де Бренвилье

Ла Бренвилье

Хорошие люди

Ядовитые воды

Горстка прелюбопытных секретов

Обычные и необычные вопросы

De Profundis

Мы будем дышать ею

Заключение

Ужас

Женщины

Душевная боль

Благодарности

Об авторе

О книге

Неполный сборник интересных фактов

Плейлист

Примечания