Николай Дежнев

Канатоходец. Записки городского сумасшедшего

Несколько слов от издателя

В предлагаемом вашему вниманию романе имеется целый ряд недоговоренностей, некоторые из них мы сочли необходимым уточнить. Главный его герой, писатель, ссылается, не упоминая названия, на свою первую книгу, играющую между тем важную роль. Это роман «В концертном исполнении». Есть в тексте и смысловые отсылки к другим его произведениям, таким, как «Принцип неопределенности» и «Год бродячей собаки», упоминаем их для полноты картины.

Но, как ни странно это звучит, важно другое. Книги существуют, их можно купить, а значит… Впрочем, не будем забегать вперед. Вспомните эти слова, перевернув последнюю страницу романа «Канатоходец», и в судьбе его главного героя вам откроется нечто новое.

Издатель

Уходя из жизни, вытирайте ноги!

Из записных книжек Н.А. Гречихина

1

— Я не сумасшедший, это было бы слишком просто!

Михаил пожал плечами. Да и что он мог на это сказать? Жизнь мою представлял весьма относительно и особой гордости от давнего нашего знакомства, скорее всего, не испытывал. Писатель? Имя на слуху? Ну и славненько! Мало ли таких, кто зарабатывает себе на хлеб, царапая пером по бумаге. С рассказом меня не торопил, посматривал с прищуром, изучающе. Я был ему благодарен. Старый друг, у кого своих проблем — лопатой не разгрести, согласился, стоило позвонить, встретиться. Правда, прошу я его о чем-либо нечасто, а вообще говоря, никогда ни о чем не прощу. Пригласил поужинать в закрытом клубе, где членствовал, поговорить за рюмкой чаю, а заодно уж сгонять, как бывало, партийку в шахматы.

А может случиться и так, что в моем голосе прозвучало нечто такое, что его насторожило. Клиническим неврастеником я еще не стал — все, как говорится, впереди, — но допускаю, что эмоции могли меня выдать. Факт прискорбный, однако приходится его признать. Законченный несколько месяцев назад роман не стал для меня прогулкой под зонтиком, выжал, как лимон. Просматривая готовый текст, я, к своему удивлению, заметил, что тот изобилует деталями моей собственной жизни. Дело известное, каждый писатель в той или иной мере пишет про себя и из себя, только больно уж мой герой на меня смахивал. И ладно, если бы привычками и наружностью, но и чем-то неуловимым, что отличает людей друг от друга. Ощущением себя в этом мире. Впрочем, обратное было бы удивительно. Когда каждый Божий день в течение двух с половиной лет живешь его жизнью, трудно отгородиться от человека, чью судьбу на себя примерил.

Но хуже было другое; поставив последнюю точку, я обнаружил себя в пустоте. Стоило закончить очередной роман, такое случалось и раньше. Терпимая до поры до времени бессмысленность бытия перехлестывала через край, и меня начинало выворачивать наизнанку. Бремя быть человеком, а главное принадлежать к человечеству, становилось невыносимым, суетностью своею оно доставало меня до кишок. Колбасило так, что свету белому был не рад. Единственным лекарством от накинувшей на шею удавку хандры была работа над новой вещью… тут-то на этот раз западня и поджидала. Шли, вытягивая нервы, недели, а ничего стоящего на истощенный поисками сюжетов ум не приходило. Можно было не спать ночами, и я не спал, пить горькую, и я пил — все напрасно. Пока где-то там, на небесах, не придут в движение шестеренки судьбы, идея, которой зажжешься, тебя не посетит.

Другу моему Мишке эти страдания было не объяснить. Сидеть бок о бок на горшках нам не довелось, сдружились в последних классах нашей на редкость средней школы. Дружбу пронесли через годы, хотя нести ее, порой, приходилось поодиночке. Ничего необычного в этом не было. Пока я зарабатывал имя в области, называвшейся когда-то литературой, он успел бросить аспирантуру и сделать карьеру в бизнесе, которой могли бы позавидовать многие. Ничего не крал, в приватизационных аукционах не участвовал и вообще был, по возможности, далек от власти, а компанию выстроил и наезды на нее отбивал успешно. Судить об этом я мог исходя из того немногого, что знал от людей и из его собственных слов, впрочем, весьма скупых. О делах своих Мишаня не распространялся, что и правильно, поскольку щелкать в России клювом — себе вредить.

Как бы ни складывалась жизнь, из вида друг друга мы не теряли, и книжки, по мере появления из типографии, я в обязательном порядке Михаилу дарил. Некоторые из них, хотелось бы верить, он полистал. Даже теперь, когда его фигура на чахлом поле отечественного бизнеса стала заметной, мы умудрялись регулярно встречаться. Инициатива, как правило, исходила от него. Мне-то что, я свободный художник, мне подковерные игры и колебания конъюнктуры фиолетово, это ему приходится вертеться. В наше время дипломатическое искусство востребовано в большей мере внутри страны, чем за ее пределами. Да, влиятельным стал Мишаня человеком, с деньгами! Грех жаловаться, с протянутой рукой на паперти я тоже не стою, но до него мне, как до неба, и все лесом. Впрочем, считать деньги в чужом кармане — последнее дело.

В курительной комнате клуба, куда переместились после легкого ужина, мы были одни. Здесь пахло хорошим табаком и еще чем-то ароматным, напоминавшим тонкий запах китайского чая. На украшавших стены дубовых панелях висели портреты породистых лошадей и фотографии самодовольного вида господ с внушительными, по большей части лошадиными физиономиями. Все, как в респектабельных лондонских заведениях, где я никогда не бывал.

Поднял на Мишку глаза. В ожидании продолжения рассказа, он изучал сложившуюся на шахматной доске ситуацию. Играл, естественно, белыми, всегда был везуч. Спокойствие его, возможно показное, меня разозлило. Я, можно сказать, только что не с трепетом в голосе, а он потягивает себе виски и считает в уме комбинации. Но виду не подал, продолжал:

— Морт, произнес незнакомец, меня зовут Морт, и попрошу не забывать ставить перед моим именем месье!

Выражение лица Михаила не изменилось, его трудно чем-либо удивить, но я видел, что на этот раз мне это удалось. Откинувшись на спинку кресла, он посмотрел на меня отсутствующе. И даже, пожалуй, не на, а как бы сквозь, как если бы моя телесность не мешала ему рассматривать пейзаж за моей спиной. При этом думал Мишаня, как можно было догадаться, о чем-то своем. Однако стоило ему открыть рот, как я понял, что ошибался: мысли его были обо мне. Произнес едва ли не с издевкой, не скрывая кривившей губы ироничной улыбки:

— Если я могу положиться на мой скверный французский, в переводе это означает…

Не договорил, предоставив возможность закончить фразу за него. Я кивнул:

— Можешь!

Брови Михаила медленно поползли вверх, будто он собирался сказать: «Вот оно как!», но не сказал. И руками, человек воспитанный, в стороны не развел, мол, случай клинический. И пальцем у виска не покрутил. Одно слово, интеллигент в третьем поколении. А мог бы, памятуя о нашей юности, заметить, что со мной ищут встречи люди в белых халатах со смирительной рубашкой наготове. Только и сделал, что провел ладонью по выбритому до синевы подбородку.

— Хреново ты что-то выглядишь, поистаскался, исхудал…

Бросил мельком взгляд на разделявшую нас доску, повертел в пальцах моего недавно сожранного черного слона. Со стороны, должно быть, мы выглядели как два средних лет преуспевших в жизни человека. Впрочем, так оно на самом деле и было. Передо мной рядом с чашечкой кофе рюмка с французским коньяком, перед Михаилом стакан с двенадцатилетней выдержки виски. А ведь было время, когда пивали из горла в песочнице дешевый портвешок под сыпавшую табаком из мятой пачки сигаретку. Было и прошло, оставив после себя чувство обобранности.

Не знаю, как у него, а у меня, так точно.

— Он что, так и сказал: Морт, — переспросил Мишка, не поднимая головы, — или ты это потом присочинил?..

Он мне не верил. Не глядя на меня, протянул:

— Да-a, Николаша, дальше королевского гамбита ты так и не пошел…

Шутка была старой, заезженной. Когда-то, еще в школе, я почитывал шахматную литературу, что не мешало ему периодически меня обыгрывать. Тогда уже полагался больше на собственную интуицию. Находчив был, остер на язык, но и я ему не уступал, хоть и считался отпетым гуманитарием. Зато, когда дернулся в аспирантуру, тут-то моя помощь ему и понадобилась. Это теперь Мишаня понаблатыкался и чешет по-английски, как на родном, а тогда был дуб дубом, тряхни, желуди посыплются.

Черного слона было жалко, он бы мне теперь очень пригодился, но потеря его еще не предвещала конца света. Двинул вперед пешку. Михаил взялся за коня и перетащил его на пару клеток вперед.

— Щах!

Ход был очевидным, поэтому я не испугался. Мне, если честно, вообще было не до шахмат. Отошел королем на заранее подготовленную позицию. Михаил бросил быстрый взгляд на массивные в форме Биг-Бена напольные часы.

— Сделай одолжение, закончи свою душещипательную историю! Мне еще надо заскочить в офис, посмотреть кое-какие бумажки…

Нет, не верил он мне, не верил! Ни одному моему слову, и не то чтобы это скрывал. Что ж, имел право. Рассказ мой, я отдавал себе в этом отчет, вряд ли звучал убедительно. Беда была лишь в одном — я говорил правду и никому другому о случившемся рассказать не мог. То есть мог, конечно, друзей хватало, только совет мне был нужен не абы какой, а исходящий от трезвого, рационального ума. На собственный в создавшихся обстоятельствах полагаться не приходилось.

Что же касается, как он выразился, истории, закончить ее не составляло труда. Трудным было передать мое внутреннее ощущение, что она лишь начало чего-то более значительного, что вторгалось непрошеное в мою жизнь. Это преследовавшее чувство и заставило меня просить Мишку о встрече. Происшедшее со мной я видел в мельчайших деталях, как будто оно случилось вчера…

Хотя именно вчера все и произошло. Был поздний вечерний час, за окном смеркалось. Начало мая выдалось пасмурным и дождливым. Я сидел на даче, сумерничал, свет зажигать не хотелось. Потягивал понемногу коньячку, Не пьянства ради, из необходимости заснуть, с этим у меня проблемы. Подходивший к концу муторный день был бесконечно длинным. Не работалось, и это еще мягко сказано. В надежде напасть на многообешаюший сюжет я перебирал старые записные книжки, но как-то без интереса и уж точно без пользы. До идеи нового романа было далеко, как до Сингапура. Он нужен был мне, как воздух, как наркоману спасительная доза, но к чему бы я мысленно ни приценивался, все казалось мелким или уже использованным.

Оказавшись в простое, я начинаю метаться, тут ко мне лучше не подходить. Правда, законная Любка уверяет, что и в остальное время я тоже не подарок. Она и не подходит. К нашему обоюдному удовольствию. И все было бы ничего и даже терпимо, только такого долгого безделья за годы в профессии еще не случалось. Причин тому, прикидывал я, могло быть несколько. Скорее всего, не отпускал от себя последний роман, но не исключал я и того, что меня задела краем судьба его героя. Причудливая, она была несправедливой, и ничего с этим поделать я не мог. Если повествование претендует на правдивость, автор теряет возможность навязывать персонажам свою волю. То есть возможность-то он имеет, но сильно рискует. Очень скоро оно начинает рассыпаться на куски и выпадать, как целое, в осадок. Второй причиной простоя была банальная усталость. Двадцать лет ежедневной игры в слова многовато, даже если ты считаешь ее своим призванием.

Кое-кто придерживается мнения, что я человек настроения, а оно тем вечером было у меня на редкость паршивым. На лежавшем передо мной белом листе красовались всего два слова, ничего больше из себя выжать не удалось. Приступая к роману, я обычно точно знаю, чем он закончится, иногда вплоть до последних реплик героев, но день за письменным столом прошел впустую. Что-то томило меня на уровне ощущений, что-то мучило, но на бумагу не выливалось.

Появление замысла — дело необъяснимое, сыграло со мной не одну злую шутку. Бывало, загоришься идеей, начинаешь прокручивать ее в голове, как вдруг понимаешь, что роман давно написан, книга стоит на полке. И такая берет досада: ведь как было бы здорово сейчас над ним поработать!

И тем не менее кое-что новое для себя я обнаружил. Не суть важно, от накопившейся усталости или от безделья, только подумалось мне, что происходящее со мной можно выстроить в цепочку, в которой просматривается логика. Перетекая одно в другое, события как бы к чему-то меня вели. Возможно, если присмотреться, каждый человек может обнаружить такую закономерность, но мысль меня увлекла. Интересно было бы знать, рассуждал я, потягивая коньяк, к какому из имеющихся жанров следует отнести мою жизнь. Трагедия это или комедия, хотя по законам драматургии такие вещи узнаются в последней сцене пьесы, до которой мне предстояло еще дожить. Несть числа тем, кто относится к себе всерьез и живет обстоятельно, словно сваи заколачивает, а ближе к финалу начинает понимать, что прожитое тянет в лучшем случае на памфлет. А есть попрыгунчики, баловни обстоятельств, кому, оглядываясь на краю могилы, приходится признать, что их жизнь была не более чем растянувшейся до неприличия драмой…

На улице между тем поднялся ветер, и в просвете между облаками появилась луна. Если верить приметам, то к морозу, только какой к черту мороз, когда дело, пусть ни шатко ни валко, идет к лету. Холодный свет проникал в комнату через выходившие в сад окна, лежал вытянутыми квадратами на крашеных досках пола. На рабочем столе рядом с ноутбуком белела немым укором стопка чистой бумаги. Красной точкой тлела перед иконой святого Николая лампадка, от истопленной печи шло блаженное тепло. Суетная череда мыслей умерила свой бег, незаметно навалилась дремота. Я начал клевать по-стариковски носом… на веранде скрипнула половица!

Вздрогнув, я весь обратился в слух. Пульс ударил в потолок. Почудилось?.. В просторном деревенском пятистенке с минимумом мебели я был один, как и во всем дачном поселке, если не считать жившего на другом конце улицы старика сторожа. Сам поселок стоял в лесу в стороне от дороги и оживал лишь летом, когда сюда свозили на каникулы детвору. Кошек на дух не переношу, никогда их не заводил, любимую собаку похоронил год назад… Оставалась только законная Любка, мысль эта меня развеселила. Даже если бы, притормаживая на светофорах, я приполз к ней отсюда на коленях, она бы ко мне не вернулась. Впрочем, наверняка знала, что я не поползу, и вовсе не потому, что мне жаль вполне еще приличные джинсы. Тогда кто?..

Бухая колоколом в ушах, шли секунды. Скрип не повторился, и понемногу я начал успокаиваться. Самое время было вознаградить себя за пережитый страх глотком коньяка и пойти наверх спать… как смакуют в фильмах ужасов, дверь начала медленно отворяться. Сквозняк?.. При заклеенных на зиму окнах! Не раз и не два прибегал я к затертому до самоварного блеска штампу, но только теперь почувствовал, как, вставая дыбом, на голове начинают шевелиться волосы. От макушки до пяток похолодел. На фоне залитого лунным светом пространства веранды в комнату скользнул человек и растворился в полумраке у стены. Дыхание перехватило. Горло сжал животный ужас: кто?., зачем?.. почему я?.. В достигавшем темных углов отсвете окон можно было различить контуры худой фигуры в длинном до пола балахоне с накинутым островерхим капюшоном. По спине побежали мурашки, я ощутил предательское послабление в желудке. Делать-то что, а? Звать на помощь? Кого?.. В спальне наверху травматический пистолет… На ставших ватными ногах не добежать! Мобильник?.. Стоит к нему потянуться, мокрушник нападет, а и удастся чудом позвонить, полчаса объяснять полиции, где искать мой хладный труп…

Прошло, наверное, с минуту, незнакомец стоял, не двигаясь. Ко мне начала возвращаться способность соображать. Был бы псих и убийца, пытался рассуждать я, накинулся бы сразу, значит, скорее всего, бродяга, обыкновенный вор. Дом на единственной в поселке улице крайний к лесу, света нет, почему бы не забраться и не переночевать. Отдам ему что есть, и есть-то немного, пусть валит на все четыре стороны. Где-то это даже благородно: протянуть руку помощи падшим, тем, которые в беде. Физически не слабый, рисковать жизнью из-за пяти — десяти тысяч я не стану. Пугало лишь то, что руки, насколько можно было разобрать, малый держал в карманах балахона. Что там у него? Нож?.. Ствол?.. И что странно, к страху припутывалась мыслишка о том, что молчаливую эту сцену я в одном из романов вроде бы описывал. Или нет, в рассказе, в котором к мужику приходит…

Я с трудом сглотнул. Решил, как бы то ни было, а с незнакомцем надо наладить хоть какие-то отношения. В конце концов, мать не для того его родила, чтобы он шакалил по дачам, должно же в нем остаться что-то человеческое. С каждым может случиться, от сумы и от тюрьмы не зарекайся, возможно, мой незваный гость находится в состоянии стресса и ему просто необходимо с кем-то поговорить. Не исключено, что странная эта встреча даст мне долгожданный сюжет или наведет на конструктивную мысль.

Дремавшее до поры до времени воображение привычно встрепенулось.

— Выпейте со мной коньяку, составьте компанию!

Прислушался к эху слов, наигранности вроде бы не прозвучало. Получилось естественно, мол, чего там, все мы люди, все человеки, знаем, как оно в жизни приходится. Мысленно себя похвалил. Незнакомец на другом конце пустой комнаты только покачал головой, от чего конусообразный капюшон задвигался из стороны в сторону. Произнес тихо и едва ли не устало:

— Лампу настольную не включайте…

Речь его показалась мне несколько механической, лишенной эмоциональной модуляции. Не просьба и не приказ, а как бы сообщение. Голос глубокий и, пожалуй, приятный.

— Я и не собирался, — улыбнулся я, сделав над собой усилие. — Зачем мне видеть ваше лицо, это может привести к ненужным последствиям…

Не могу сказать, что он ухмыльнулся, но ответ его был полон сарказма:

— Начитались детективов? Не претят натужные потуги досужего ума?..

На этот раз с эмоциями у него было все в порядке. Манера говорить выдавала человека интеллигентного, и я позволил себе несколько расслабиться. Теоретически рассуждая, незнакомец мог оказаться моим читателем, решившим пообщаться с кумиром столь экзотическим образом, но это теоретически. Что-то мне подсказывало, что догадка в корне не верна. На презентациях книг ко мне в основном тянутся женщины, в то время как редкие мужики ведут себя сдержанно и по большей части стоят в стороне. Нет, думал я, на почитателя моего скромного таланта этот тип непохож. Скорее всего, средних лет, держится уверенно, как будто не видит ничего особенного в том, что врывается ночью в чужой дом. Так в экстремальной ситуации мог бы вести себя хороший сосед, но в поселке я фактически ни с кем не общаюсь. Даже сторож Семеныч никогда ко мне не заходит, а лишь я к нему, подкинуть старику копеечку, а то и поставить бутылку. Дело житейское, лишний раз дойдет до моего дома, посмотрит на месте ли замки.

Двигаясь подчеркнуто медленно, поднес рюмку к губам и сделал из нее глоток, потянул из пачки сигарету.

— Угощайтесь!

Он не сдвинулся с места, ждал, пока я прикурю. Значит, в целом вменяемый и не все так плохо, заключил я, стоит попробовать нащупать, что им движет. Если верить одному дотошному французу, в мире всего тридцать шесть сюжетов, а мотиваций, в таком случае, должно быть и того меньше. Первая и главная из них конечно же деньги.

Потыкал указательным пальцем в потолок:

— Портмоне в спальне на тумбочке. Оставьте мне рублей триста заправиться…

Стоявший все это время столбом незнакомец опустился на лавку у стены и вытянул перед собой ноги. Мне послышался стон приятного изнеможения набегавшегося за день человека. В определенном смысле это уравнивало шансы, тем паче что нас разделяло пространство большой пустой комнаты.

— О деньгах поговорим в другой раз, — устало заметил он, приваливаясь спиной к ошкуренным до белизны бревнам стены. Помолчал, как если бы обдумывал, с чего начать разговор. А то, что он намеревался это сделать, было для меня очевидным.

— Если не ошибаюсь, вас зовут Николаем?..

Глаза мои тем временем пообвыкли, и я уже неплохо различал его закутанную в подобие плата фигуру. Отодвинулся от стола, так, чтобы свет из окна не падал мне на лицо.

— Нет, не ошибаетесь!

— И вы писатель? — уточнил он, превращая лишь по форме утверждение в вопрос.

— Есть такое дело! — подтвердил я, чувствуя, как меня покидают остатки страха. Их место заняло любопытство. — С кем имею честь?

Тут-то он и произнес удивившие Михаила слова:

— Морт, меня зовут Морт, и попрошу не забывать ставить перед моим именем месье!

Скепсис Мишани можно было понять. Современный, хорошо образованный человек, живущий в реальном, полном проблем мире, а ему на голубом глазу килограммами на уши! Интересно было бы знать, как все это выглядит со стороны. За кого он меня держит, за юродивого? За городского сумасшедшего?

— Ладно, Мишк, дослушай, а там думай, что хочешь! Твоими познаниями во французском я не обладаю, но имя непрошеного гостя и меня заставило вздрогнуть…

Морт сидел неподвижно, вытянув с наслаждением худое, длинное тело. Аллюзия была очевидной, но поверить в то, что все происходит со мной, я не мог. Одно дело испытанный при появлении незнакомца животный ужас и совсем другое занявший его место конкретный страх. Вещи разные, ужас связывают с непредвиденным, тут все было яснее ясного. Тенью крыла скользнувшей над головой птицы мне вспомнилось предсказание старухи. Я видел ее сидящей на обочине петлявшей по полю ржи дороги. Не может быть, неужели прошло двадцать лет!

Про месье Морта я ничего не писал, но теперь точно помнил, что похожий эпизод в одном из ранних рассказов действительно был, а значит, я должен был знать, что за этим последует… должен был, однако не знал. Заточенный под поиск сюжетных ходов мозг бился в истерике, но память подводила.

— Вы… вы за мной?..

— А вы бы возражали? — ответил вопросом на вопрос Морт. — Кое-что из вашего я читал, и у меня сложилось впечатление… — то ли хмыкнул, то ли усмехнулся. — Вы ведь, Николай Александрович, не слишком высокого мнения о том, что люди называют жизнью… — и после короткой паузы добавил: — Впрочем, как и о них самих!

— Значит, не за мной! — выдохнул я с нескрываемым облегчением.

Морт пожал плечами:

— Эх, людишки, людишки, все одним миром мазаны, пекутся лишь о себе! — Заложив руки в перчатках за голову, сладко потянулся: — Нет, на этот раз не за вами! У меня тут рядом дельце, вот и заглянул…

Сковавшее тело напряжение начало оставлять, я чувствовал себя набитой тряпками куклой, готовой вот-вот сползти с кресла. Прикончил одним глотком коньяк. Поднес к сигарете зажигалку. Никогда раньше с таким наслаждением не курил. От депрессии до эйфории один шаг, и я его сделал. Охватившая меня веселость была конечно же нервического свойства, но это не имело никакого значения. Жизнь продолжалась, остальное не в счет. Колотимся, все чего-то ищем, шустрим, а того не понимаем, что смысл жизни в том, чтобы жить, другого попросту нет. Не раз и не два я изгалялся, вещал устами персонажей, мол, жизнь человеческая — пустая трата денег, а столкнешься вот так с месье, и как-то сразу не до ерничества. Нахлынувшая радость перехлестывала через край.

Наблюдавший за мной Морт сделал жест рукой, означавший все, что угодно, только не готовность разделить мои чувства.

— В вашем положении я бы не стал по этому поводу ликовать! — заметил он и, выдержав паузу, поинтересовался: — Если не ошибаюсь, это вы написали…

Последовало название моего первого романа.

Ясный перец, не ошибается! — продолжал я по инерции веселиться. Какие уж тут ошибки, если знает, кто я такой и чем занимаюсь… но постепенно до меня начало доходить, что за безобидным вроде бы вопросом скрывается угроза. Она прозвучала в тоне, каким тот был задан. Исчезнувший было страх уколол с новой силой. При чем здесь роман? Что он хочет этим сказать? Странный какой-то получается у нас разговор, да и не разговор вовсе, а нечто вроде игры в угадайку.

Заметив мою вернувшуюся нервозность, незваный гость, как можно было понять, ухмыльнулся:

— Что это вы так испереживались, мне и надо-то с вами поговорить! Ваш роман?

— Ну, мой!

— Вот и славненько! — констатировал Морт, вставая с лавки. — И сделайте одолжение, не тряситесь от страха, дом ходуном ходит. Философ Хайдеггер, которого вы так любите цитировать, утверждал, что человеческая жизнь проходит в тени смерти, так что пора бы привыкнуть… — Прошелся, разминая ноги, вдоль дальней стены избы, остановился у печи. — Ничего плохого с вами не случится… по крайней мере, пока. Правда, и бесследно наша встреча для вас не пройдет! Надеюсь, в школе вам рассказывали, что людям выпало жить в причинно-следственном мире? Другими словами, это означает, что за все содеянное рано или поздно придется заплатить… — посмотрел на меня из-под капюшона долгим взглядом, — и отнюдь не деньгами!

А вот и угроза, которую до поры до времени он прятал, понял я, хотя манера гостя говорить была близка к повествовательной. Занимаясь большую часть жизни игрой в слова, я стал к ним болезненно чувствительным. Морт употребил «людям» там, где другой бы на его месте поставил место-имение «нам», это лишний раз доказывало, с кем мне приходилось иметь дело. Что ж до утверждения, будто бы у нашего разговора будут последствия, намек следовало понимать так, что давнишний мой роман мне еще икнется.

— Да-а… — протянул между тем Морт, прикладывая руки в перчатках к изразцам печи-голландки, — изрядно, Николай Александрович, вы накосячили, изрядно!..

Так вот оно что, осенило меня, все происходящее — розыгрыш! В литературной среде такие случаи известны. Так коллеги по канувшему в Лету Союзу советских писателей пошутили над одним из его руководителей: попросили от имени патриархии сочинить церковный гимн. Не бесплатно, за очень приличные бабки. И он написал, а когда все открылось, стал посмешищем. Закавыка была лишь в том, что шутники с тех пор перевелись, а среди моих друзей и врагов таких никогда и не было.

Но если все это не шутка, что он имеет в виду? Содержание романа я, естественно, помнил, правда, в общих чертах. За прошедшие почти двадцать лет было написано много другого, а привычки перечитывать изданные тексты у меня не было, я к ним никогда не возвращаюсь.

— Ну и что же такого-эдакого я натворил? Готов признать, роман получился неоднозначным, но именно это и привлекло к нему всеобщее внимание. А писателя, как хорошо известно, должно судить по законам, им самим над собой признанным…

— Ну уж что-что, а судить, — покачал головой Морт, — я точно не собираюсь! Меня просили вас предупредить, я всего лишь технический исполнитель, и только. Оправдываться, Николай Александрович, вам придется в другом месте. Подробности дела мне знать не след, могу лишь высказать свое сугубо частное мнение. Хотите?..

Я кивнул. Собрался было встать с кресла, но он движением руки велел мне этого не делать. Шагнул к столу. Падавший из окна свет проник на мгновенье под капюшон, и мне показалось… я увидел… О Господи!..

— Ваш кофе!

Дежуривший в некотором отдалении официант приблизился и поставил передо мной чашку китайского фарфора. «Сэр» не прозвучало, но я его отчетливо расслышал. Забрал с поклоном недопитую. Михаил сидел напротив, вертел в пальцах хрустальный стакан. Дождавшись, когда официант удалится, спросил:

— Так я не понял, видел ты физиономию месье или нет?

— А черт меня знает! — разозлился я. — Видел — не видел, какая разница…

Как делал это еще в школе, Мишка покусал в задумчивости верхнюю губу и склонился к разделявшему нас шахматному столику. Понизил голос:

— Слушай, старик, у меня есть знакомый психиатр, алкоголизм — его профиль! Языком не болтает и берет недорого…

— А не пошел бы ты к чертовой матери! — взорвался я и посмотрел на него так, что Мишаня заткнулся. Вспомнил, наверное, паразит, что хук справа в свое время был у меня очень ничего.

— Ну, извини!

— Охотно… — пробормотал я, допивая остававшийся в пузатой рюмке коньяк. Следивший за нами издали официант дернулся наполнить опустевшую посудину, но, увидев выражение моего лица, благоразумно решил повременить.

Я уперся в Мишку хмурым взглядом:

— Слушай дальше! Падавший из окна свет проник на мгновенье под капюшон, у меня перехватило дыхание. Хмель снесло, как порывом ветра осенний лист. Не спускавший с меня взгляда, Морт это заметил.

— Если вы не передумали, я бы немного выпил… — Подошел, не дожидаясь моего согласия, к полке на стене и снял с нее толстостенную молочную кружку. — Нет, нет, не вставайте, я сам!..

Пряча в тени капюшона лицо, взял рукой в черной перчатке бутылку и налил себе коньяка. Вернулся к печке. Прислонился к ней спиной, словно сильно озяб. Не знаю почему, но мне казалось, что он улыбается. Спросил неожиданно мягко, как если бы мы были давно знакомы:

— Помните как у Булгакова: «Я прочел ваш роман»? — Сделал из кружки глоток и промокнул невидимые мне губы рукавом балахона. — Напиток неплох, вы правы, только тут ваша правота и кончается… Скажите, что заставило вас лезть в сферы, о которых вы не имеете ни малейшего представления? Не дано смертному… — Замолчал, помедлив, начал иначе: — Самому странно такое слышать, но я испытываю к вам нечто сродни симпатии. Мне ли не знать, что человеку свойственно ошибаться, насмотрелся, как говорится, выше крыши! Но, дорогой мой Николай Александрович, тонкий мир оттого и называется тонким, что не надо в него с сапогами! С чего вы взяли, что в Небесной канцелярии есть департаменты светлых и темных сил, кто вас надоумил?..

Поскольку Морт умолк, я сделал вывод, что вопрос его не относится к риторическим и требует хоть какого-то ответа.

— Но, месье, это подсказывает элементарная логика!

— Какое неожиданное и странное слово! — хмыкнул он саркастически. — Неужели вы видите много логичного в окружающем вас безалаберном мире?..

Не готовый дискутировать, я пропустил его замечание мимо ушей:

— И потом, никому не запрещается иметь собственные представления о мироздании. Если в жизни людей присутствуют добро и зло, кто-то в высших сферах должен ими управлять…

Морт не дослушал, всплеснул, едва не разлив коньяк, руками:

— Ну, допустим! А это ваше Бюро по превращению человеческой жизни в фарс… — Его плечи поползли недоуменно вверх. — Оно откуда?

— А то вы не знаете? — хмыкнул я ядовито. Взбодренная новой порцией алкоголя свобода начала ко мне возвращаться. Не панибратство конечно же — какое тут амикошонство! — но легкость общения людей, не погрязших в трезвости. — Вы с вашим опытом не можете не знать, что жизнь, если не наполнять ее иллюзиями, мизерна и сильно смахивает на дурного свойства буффонаду. Отнимая ее, вы, по сути, совершаете акт милосердия, так что фарс — это еще мягко сказано…

— Однако! — почесал в затылке Морт, не снимая капюшона. — Эка куда хватили, даже для меня чересчур. Признайтесь, Николай Александрович, вашей рукой водила гордыня. Надо же было догадаться — выдвинуть собственную гипотезу: зачем понадобился Господу человек!..

— А вот и нет! — воскликнул я в полемическом задоре и хотел было встать, но Морт предупреждающе вскинул руку. — При чем здесь смертный грех надменности и высокомерия, если церковь не в состоянии этого объяснить? Сами подумайте, не для того же Он выпустил нас в мир страданий, чтобы немногие избранные снискали себе спасение! В Нагорной проповеди Иисус прямо говорит о том, как молиться, а о такой принципиально важной вещи, как обретение спасения, в Новом Завете ни слова. И это при том, что Господь милостив и любит каждого. Получается, что все связанное со спасением — человеческие измышления, и только. О каком спасении идет речь, если в каждом из нас горит искра Божия? Задача человека в другом — совершить восхождение к себе высшему, построить в душе храм. Я лишь попытался дать свое видение, зачем мы толчемся на Земле, а заодно уж вселить в сердца людей надежду…

Господи, как же давно я это писал! Был другим, куда более искренним и беззащитным. Теперь, по прошествии двадцати лет, ничего подобного я написать бы не смог. В те далекие дни вся моя жизнь была в том первом моем романе, теперь ее, проходящую мимо, я наблюдаю с саркастической ухмылкой. Тысячу раз прав Морт, за все приходится платить, и за выпавший на мою долю успех я заплатил сполна, цена, правда, оказалась заоблачной.

Не стану утверждать, что мои слова погрузили месье в глубокую задумчивость, но какое-то время он сосредоточенно молчал. Тикали на стене ходики с кукушкой, квадраты белого света на полу подползли ближе к окнам. Оторвавшись от теплой печи, Морт сделал несколько шагов и хотел было откинуть с головы капюшон, но не откинул, натянул глубже.

— Получается, что вы печетесь о людях, а спросили: им это надо? Я имею в виду ваше объяснение. Мне кажется, они вполне довольны тем, что имеют. Набор догм позволяет не думать, а это именно то, к чему человек стремится. Нив чем не сомневаться, ничего в себе не менять, а вы талдычите о каком-то там восхождении… — Заходил из стороны в сторону, заметался. — Ну хорошо, оставим это, хотя что уж тут хорошего! Неужели вы не понимали, что, персонифицируя в романе силы добра и зла, вы замахиваетесь… — Не договорил, не захотел договаривать. — Ввели в повествование личности апостола и Начальника службы тайных операций, черного кардинала Нергаля…

Я с готовностью кивнул: ввел.

Морт этого не заметил:

— …фигуры, от одного упоминания имени которого подкашиваются ноги любого в Департаменте темных сил…

Я не мог его не перебить:

— Значит, что касается структуры Небесной канцелярии я угадал!

— Н-ну, д-допустим, — запнулся месье, понимая, что именно это и сказал. — Не придирайтесь к словам, я говорил образно, иносказательно…

— В таком случае, — гордый собственной проницательностью, отвязался я окончательно, — роман следует отнести к жанру соцреализма, а меня к любимым ученикам Максима Горького. Какие могут быть претензии?..

Последовавшая за этим реплика возымела действие ушата холодной воды.

— У меня? Никаких!.. Но это отнюдь не означает, что их не будет у тех, кого вы вывели на его страницах!

Я растерялся. Работая над текстом на пике куража, я не слишком задумывался о последствиях, а точнее, не задумывался вообще. Для меня все было увлекательной игрой, игрой с собой и, что я особенно ценю в литературе, игрой с читателями. Внутренне сжался, как если бы готовился к удару хлыста. Оправдываться было бесполезно, но я тем не менее пробормотал:

— Роман вообще-то о силе человеческой любви, остальное всего лишь антураж…

Морт развел в стороны руки:

— К чему вы все это говорите? Лично мне по барабану!

Слова его, простые и естественные, возымели на меня странное действие. Я вдруг в полной мере осознал, что так же просто и естественно в мою жизнь входит то, о чем я когда-то писал. Далеко не все из написанного я готов был в нее впустить, и уж точно не морок, намеревавшийся стать моей явью. Каждый божий день год за годом я напрягал фантазию, и вот, не вынеся длительного простоя, она начала работать сама на себя, вплетать сюжеты моих романов в окружающую действительность. Превратила меня из автора в одного из персонажей, отняла способность судить, где кончается реальность и начинается выдуманный мир, а теперь еще, за неимением литературного героя, навязывает мне, балансирующему на грани безу… Все, хватит! Просившееся сорваться с губ слово было страшным. Достаточно однажды отнести себя к умалишенным, и ты обречен жить с этим клеймом до гробовой доски. Даже если все именно так и обстоит, у человека есть ниспосланный Господом дар не впускать в свою жизнь это знание.

Зато теперь, догадавшись о природе происходящего, я точно знал, что надо делать. Вспомнил воспитавшую меня бабушку, она бы на моем месте осенила почудившийся призрак животворящим крестом. Поднял, усмехнувшись, руку со сложенными вместе тремя перстами, как вдруг услышал сухой, напоминавший клацанье костей, смешок.

— Да будет вам, право, как ребенок! Такие вещи срабатывают, когда есть глубина веры, а у вас ее нет и в помине. — Приложившись разом к кружке, Морт влил в себя ее содержимое. — Замутили выдумками безыскусный, но чистый источник, а теперь хотите к нему припасть. Не выйдет! Не ведая того, вы, Николай Александрович, задели своим романом одну из струн мироздания, теперь ждите, как отзовется ее вибрация на вашей судьбе…

— Каких еще струн? — переспросил я едва ли не грубо. — Зачем?

— Хороший вопрос, — усмехнулся Морт, — могу лишь предположить, что из тщеславия! — Пряча лицо, промокнул рукавом балахона губы и поставил кружку на стол. — Вы что, не слышали о современной теории строения Вселенной? — Удивился, продолжил, не скрывая иронии: — Хотя откуда, вы же писатель! А физики, между прочим, считают, и не без основания, что мир состоит из натянутых тончайших струн, и объясняют этим все наблюдаемые ими феномены. Веселые ребята, любят петь под гитару, отсюда и происхождение гипотезы…

— И я?.. — произнес я робко, чувствуя, как на губах умирают звуки.

— Именно! — подтвердил Морт со значением. — Не знаю, как вам это удалось, но струну вы задели, а в причинно-следственном мире, как я уже говорил, ничто не проходит без последствий. — Усмехнулся. — В сущности, именно об этом меня и просили вас предупредить, и мало вам, я так понимаю, не покажется…

Заложив руки за спину, Морт умолк и заходил по комнате. Не зная, что и думать, я за ним наблюдал. Смятый, потерянный, вжался в кресло, как будто оно могло дать мне защиту. Шаги его отмеряли секунды, они складывались в минуты, а он все о чем-то размышлял или не мог на что-то решиться. Наконец остановился, посмотрел из-под верхнего среза капюшона.

— У меня есть к вам предложение! Пока суть да дело, да и непонятно, как все в конце концов обернется, вы могли бы кое в чем мне помочь. — Продолжил размеренно, как если бы рассуждал вслух: — Вы не любите людей… вольно обращаетесь с жизнью героев своих произведений… не ставите ее, по сути, ни в грош…

Я попытался протестовать:

— Этого требует логика сюжета…

Морт раздраженно махнул рукой:

— Оставьте, ради Бога! Сами же вы эти сюжеты и выдумываете…

Замечание его кому-то могло бы показаться разумным, только не тем, кто не понаслышке знает, как выстраивается здание романа. Я готов был прочесть ему на эту тему лекцию, но слушать меня он намерен не был.

— Ваш опыт мог бы мне пригодиться! Многого не обещаю, но если мы договоримся… О нет, избавить вас от расплаты не в моих силах, однако оттянуть ее, что в ваших обстоятельствах уже неплохо, думаю, получится.

— Мой опыт?.. — повторил я за ним, как потерявший нить рассуждений попугай.

— А что, собственно, вас так удивляет? Речь всего лишь о секретарских услугах. При моей занятости вы могли бы взять на себя формирование очереди из тех, к кому мне предстоит прийти…

— Мне?.. — отозвался я эхом.

— Нет, мне! Не стройте из себя идиота, вы все прекрасно понимаете! На современном деловом языке это называется аутсорсинг, а по-простому — передача на сторону всего того, что мешает основной деятельности. Популяция людей плодится, словно кролики, но и мрут они, как мухи. Если не навести учет и контроль, мне придется буквально разорваться на части… — И, видя, в каком жалком состоянии я нахожусь, добавил: — С ответом не тороплю, наша встреча, как вы догадываетесь, не последняя, но особенно и не тяните…

Направился к двери. Открыв ее, обернулся, бросил на меня долгий взгляд и скрылся за порогом. Скрипнула половица, и в доме воцарилась тишина. Я сидел ни жив ни мертв. Поднялся из кресла дряхлым стариком и на подгибающихся ногах пошаркал за ним, но моего гостя и след простыл. В буквальном смысле слова. Мокрая после недавнего дождя трава стояла непримятой. Где-то на другом конце поселка завыла собака. Пустая веранда была налита под потолок ярким лунным светом. Закурил. Стоял и смотрел, как растворяется в холодном воздухе облачко сигаретного дыма…

Поняв, что за этим ничего не последует, Мишка завозился в кресле.

— Все?.. Не можешь ты без этих своих красивостей! — Демонстрируя миру редкостную черствость, добавил: — Через пару ходов, между прочим, тебе мат…

Я посмотрел на доску. Все это время мы едва ли не автоматически переставляли фигуры.

— Иди к черту!

— Прости… — поправился он, — не через два, через три!

Потянулся к моим сигаретам, хотя в очередной раз бросал курить. Вытряхнул одну, щелкнул зажигалкой. Прикрыл, блаженствуя, глаза.

— Ну и зачем ты мне все это рассказал?..

— А не зачем, — разозлился я на его бездушие, — чтобы знал! На случай, если со мной что-то случится…

— Объясняешь доступно, — кивнул Мишаня успевшей изрядно поседеть головой, — спасибо за доверие! Что же, по-твоему, должно произойти? Смотришься ты, пока не откроешь рот, нормальным, и речь не задета, без явных логических вывихов. Фантазии твоей можно только позавидовать…

Был, паразит, в своем репертуаре.

— Все? — передразнивая его, поинтересовался я. — Может, скажешь еще чего?..

— Скажу, — ничтоже сумняся ухмыльнулся Мишка, — почему же не сказать! Сдается мне, друг мой Колька, что надобно тебе отдохнуть, а паче того поправить здоровье в одной закрытой клинике…

— Что же это у вас, у хозяев жизни, чего хорошего ни хватишься, все закрытое? — всплеснул я руками. — Клубы, больницы, даже кладбища, на которых дожидаться Страшного суда. Там, надеюсь, вы наконец получите по справедливости. Далеки вы, Мишаня, от простого народа, очень далеки…

— Угомонись, — отрезал он, — хватит балаболить и, сделай одолжение, зубы мне не заговаривай! Обследуют со всех сторон, а я попрошу, поставят для прочищения мозгов еще и ведерную клизму. Любка с дочкой будут тебя навещать, а там, глядишь, начнется лето, закатишься оттянуться на Ривьеру…

— Нет, — покачал я головой, — не начнется! А Любка с младшей мочалкой сделали мне ручкой. Не думаю, что ты выразишь по этому поводу соболезнование…

Он и не собирался. Отношение Мишани к моей законной супруге было известно. Никогда мы с ним это не обсуждали, но однажды, хорошо предварительно поддав, он сказал:

— Прости, старик, дело прошлое… — Умолк, помнится, превозмогая внутреннее неудобство. — Я был на твоей свадьбе свидетелем, но выбор твой меня здорово удивил…

Я тогда промолчал. Не мог же сказать, что и меня тоже, хотя на той свадьбе был женихом. Пришлось бы объяснять, что после потери Вари мне все стало все равно. Когда понял, что натворил, ужаснулся. После ее ухода тяжело и долго болел, врачи созывали консилиумы и дружно разводили руками. Ну а со временем, которое ничего не лечит, а в лучшем случае подрабатывает могильщиком, на горизонте нарисовалась Любка и как-то очень вовремя забеременела. Красивая в общем-то баба, а у меня работы невпроворот, замыслы новых романов. Да и, если не Варенька, какая, в сущности, разница. Хочешь того или нет, а шоу продолжается.

Уход Любки ничего в моей жизни не изменил, такое случалось и раньше. Жить, по ее словам, с умалишенным — радости мало, но что-то мне подсказывало, что на этот раз ждать возвращения блудной дочери не приходится. Может быть, потому, что на прощание она нарисовала мне мой портрет, исключавший воссоединение с семьей.

— Ты жестокий… циничный… равнодушный… — перечисляла Любка, загибая пальцы с кроваво-красным маникюром, — холодный, бессердечный…

— Бессердечный не считается, — поправил я, — синоним жестокого! Тебе, как жене писателя, следовало бы избегать тавтологии…

Она бросила на меня дикий взгляд, как будто в первый раз увидела.

— Ты похож… — коротко задумалась, — на кого же ты похож?.. На лягушку! Нет, ты похож на жабу: сидишь на кочке и наблюдаешь окружающую жизнь! Не дай Бог к тебе приблизиться, слизнешь длинным языком и вставишь в свой очередной роман. Разберешь по косточкам, разложишь по полочкам. Ты иезуит, Гречихин, Торквемада, о котором ты писал, в сравнении с тобой невинный ребенок! Он сжигал человека на костре всего один раз, ты же развлекаешься этим каждый день…

Достаточно, между прочим, образный язык, хоть что-то мне удалось ей привить! Но на этом эскапада не завершилась, а перетекла в новое, подразумевавшее разбор полетов русло.

— Ты живешь в своих текстах, — сообщила мне жена по паспорту тоном мастера разговорного жанра, — присутствуешь при жизни других! Ты неспособен чувствовать, ты соглядатай, светишь отраженным светом…

Тоже неплохо сказано, хотя вместо «чувствовать» я бы употребил «сопереживать». Что ж до проблем с общением, на фоне моего конфликта с человечеством, это мелочь, не заслуживающая упоминания. Кстати, оно, человечество, о наших сложных отношениях даже не подозревает. Ну а Божий дар аутизма, позволяющий не иметь с окружающей помойкой ничего общего, для меня недостижим.

Спросил для порядка, для поддержания, так сказать, разговора:

— И что же, так было всегда?..

Любка замерла на полуслове. Смотрела на меня умело подведенными глазами, как будто дожидалась, когда до нее дойдет сказанное. А ведь действительно красивая женщина, все прелести на месте, чего мне, дураку, еще надо?

Прямо на мой вопрос не ответила, зато приблизилась и, как если бы собралась просверлить дыру, вперилась в меня взглядом.

— Хочешь, скажу? Ты ведь знаешь, почему у нас с тобой ничего не получилось, правда?..

Форма глагола — прошедшая, отметил я про себя, похоже, ни на что уже не рассчитывает. Если бы сказала: «не получается», возможны были бы варианты.

— Что ж, — вздохнул я, понимая, что совершаю ошибку, — просвети!

Такой подлости от меня она не ожидала. Задохнулась, но быстро собой овладела. Молодец, хорошая реакция, что значит всегда быть в тонусе. Произнесла жестко, отстраненно:

— Думаешь, я не догадывалась про ту твою женщину?.. Еще как догадывалась, но молчала. Надеялась, что, как свинка у подростка, пройдет. Ан не срослось! Встреча с ней стала для тебя прививкой от любви. Ты никогда никого уже не сможешь полюбить… — Перешла на шепот драматических злодеев: — Потерянную свою любовь ты и не можешь мне простить!..

Знала, что делает больно, очень больно, но сказала. Воткнула ножичек по рукоятку, а еще и провернула.

Ну а я что? Я — ничего, боль перетерпел. Слова ее прочертили между нами черту, переступить которую уже не удастся. Молчание, оно и правда золото. Жизнь не зря учит, далеко не всегда надо говорить правду, а лишь в исключительных случаях. Отвернулся, помнится, закурил и так стоял, пока она бросала в приготовленные чемоданы тряпки. Свои и дочки, в то время как та делала вид, что учится в школе. Два сапога пара и оба на левую ногу. Врут по телевизору, что человека не научились клонировать. Ну а в целом, сцена прошла в лучших классических традициях, текст плотный, никто не переигрывал.

Хорошо было бы напоследок хоть что-то Любке объяснить, но я знал, что не получится. С возрастом вообще начинаешь понимать, что никогда ничего никому объяснить невозможно, так что лучше и не пытаться. А еще я понимал, что неплохо к ней отношусь, можно сказать, по-родственному, хотя шелест слов под моим пером порядком высушил за годы душу. И это при том, что знакомство с представителями рода человеческого щенячьего восторга у меня давно не вызывает…

— Нет, Мишка, — вздохнул я, — ничего хорошего в моей жизни не начнется, и навестит меня Любка, только если я угожу в психушку. Мой печальный, напичканный транквилизаторами вид принесет ей заслуженное удовлетворение.

— Да, — вздохнул Мишка, как если бы мы сошлись с ним соборно повздыхать, — она у тебя…

Я его перебил:

— О женщинах, как о покойнике, только хорошее! Я, кстати, очень даже могу ее понять: жить с человеком, встречающим героев собственных романов, не сахар…

— Да, трудно! — подтвердил он, хотя мог бы, скотина, и ободрить, сказать обо мне что-то приятное.

— А теперь к тому же дошло до того, что стали реализовываться и их сюжеты…

— Вот как?.. — протянул Мишка неопределенно и неожиданно заключил: — Тебе стоило бы меньше пить…

— Стоило бы, — согласился я, — только не получается!

Ежу понятно, лучший друг считал мой рассказ плодом больной фантазии.

— Жаль, что ты мне не поверил, ну да Бог тебе судья! Впрочем, есть еще один факт, способный изменить твое мнение… — Сделал, интригуя, глоточек кофе, вернул тонкого фарфора чашку на блюдце. — Всю прошлую ночь до рассвета, выматывая душу, выла собака. В избушке на другом конце поселка умер сторож…

Михаил вскинул на меня глаза. Я думал, скажет, мол, совпадение, но он промолчал, только бросил быстрый взгляд на часы.

— Завтра утром улетаю. Вернусь и сразу позвоню! — Поднялся на ноги. — Тебе надо бы как-нибудь развлечься, почувствовать, что в жизни есть простые, безыскусные радости… Знаешь что, сходи-ка ты к гадалке, заплати деньги, и она предскажет тебе долгую жизнь и счастливое будущее. — Обошел вокруг шахматного столика. — Помнишь, одно время у тебя водилась знакомая, развлекалась, кажется, картами Таро?.. Я и видел-то ее всего пару раз, но что-то в ней такое было. Разыщи ее, это отвлечет тебя от твоих страшилок, а женщине внимание известного писателя будет приятно. Чем черт не шутит, запуская в бороду седину, в нашем возрасте еще случаются чудеса… — Обнял меня, похлопал по спине. — Не бери в голову, все пройдет!

А я его.

— Спасибо, Мишаня! Слушай, можно я еще немного здесь посижу?..

Он только улыбнулся, а проходя мимо официанта, что-то коротко тому бросил. Я смотрел ему вслед, как он идет, немного отяжелевший, вразвалочку по приглушавшему шаги ковру. Заматерел, посолиднел, но все тот же старый, добрый Мишка. А побыть одному мне хотелось, чтобы, пусть ненадолго, сохранить дружеское тепло, что согрело мою расхристанную душу. Приятно было потягивать неторопливо коньячок и думать, что есть у тебя в друзьях такой парень… который, если взглянуть внимательно на доску, большая, в сущности, сволочь! На пушку взял, гад, и долго еще эту партию будет мне вспоминать. Какой, к черту, мат в три хода, когда сам висит на волоске! Как только повернулся его поганый язык сказать про Вареньку «водилась знакомая»!

И как повернется мой, если я решусь ей позвонить…

2

Нет, Мишка мне не поверил. Может быть, из-за того, что одну деталь я от него утаил. А не рассказал я ему про кружку, нашел ее утром на краю стола, пахнущую коньяком. Да и рассказал бы, он поднял бы меня на смех. То, что пить коньяк из глиняной посуды я не стану, для него не аргумент и не доказательство визита Морта. А я в канаве буду валяться, подыхать под забором… — хотя нет, тогда, может, и выпью! — но дома, когда на полке набор рюмок!..

Разговор наш не шел из головы еще и потому, что Михаил вспомнил Вареньку. Теперь это казалось мне симптоматичным, чем-то вроде ведущего человека по жизни знака на пути. Сам-то я о ней так вот, походя, никогда не вспоминал, потому что никогда не мог ее забыть. Так и жил со ставшим привычным чувством потери и пониманием совершенной ошибки. Законная Любка права, выбросить Вареньку из головы у меня не получилось. Бытовая ложь, лучшая смазка шестеренок человеческих отношений, давно вошла у людей в привычку, но врать себе — совсем другое. Мне ли было этого не знать, я лгал себе самозабвенно, искал оправдания, придумывал десятки причин, но анестезия помогала плохо. Говорил, бывало, что и вслух, что сама Варенька этого хотела, но, как ни ловчил, видел ее полные боли и непонимания глаза. Что тем холодным мартовским утром я только не нес, страшно вспомнить! Посвятить себя творчеству без остатка… только страдая можно сказать новое слово… литература требует жертв… И еще что-то, кажется, про алтарь, на который жертвы эти надо принести. Почему, Господи, Ты не убил меня на месте поганой метлой? Каким надо было быть идиотом!..

И я им был. Выговаривал Вареньке, расхаживая из угла в угол по нашей скромной комнатушке, упрекал ее в том, что работа над романом не клеится, вымещал на ней зло. Она смотрела на меня потерянная, с дрожавшей на губах виноватой улыбкой, потом открыла дверь и вышла из моей жизни. С того дня прошло двадцать лет. Где я только не выступал, каких интервью не давал, но никогда не произносил большей дури и лжи, чем в то хмурое, ветреное утро. Какая муха меня укусила? Какая шлея попала под хвост? Кто наслал на меня затмение?..

Да, я был болен первым своим романом, бредил им, не спал ночами, но разве это может служить оправданием? Писал взахлеб, будто только для того и родился, страдал физически, лез на стену. Когда понял непоправимость случившегося, содрогнулся! До основания, всем существом. Боль утраты рвала душу, выворачивала наизнанку, я не находил себе места. Угодил в реанимацию, впал в кому, оказавшись между жизнью и смертью. Вернулся в этот мир солнечным холодным днем, с первых мгновений зная, что Вареньки в нем у меня нет. Мог валяться у нее в ногах, жрать землю, бить себя кулаком в грудь, ее было не вернуть. И тем не менее по сто раз на дню звонил, ночевал на лавке у ее дома. Она исчезла, словно никогда и не было. О какой расплате твердил Морт, если за все заплачено исковерканной жизнью!

Сигарета обожгла пальцы. Вот черт, завелся на ровном месте ни с того ни с сего! Потыкал фильтром в пепельницу и вытряхнул из пачки следующую. Заходил по пустой после отбытия Любки квартире, заметался. Развлечение интеллигенции ковырять в себе ржавым гвоздиком было мне не чуждо. Можно ведь спросить и так — доставал я себя с настойчивостью палача-любителя, — получил ли ты что-то взамен? В том смысле, что предательство со времен Иуды услуга платная… Да, надо признать, получил! Роман сделал мое имя известным, переведен на десяток языков, вот только творчество, бывшее когда-то потребностью, превратилось, со временем, в убежище. Погружаясь с головой в текст, я забывался настолько, что окружающее переставало для меня существовать. А впереди была жизнь, ее надо было как-то прожить, и, балансируя на грани между реальностью и фантазией, я работал не покладая рук. Чувствовал себя идущим по бесконечной проволоке канатоходцем, для которого остановка означает неминуемую смерть.

Двадцать лет — большой срок, сравнимый с пожизненным, думал я, стараясь не встречаться с собой в зеркале взглядом, много всякого-разного за эти годы произошло. Бывало, и не раз, набирал под настроение знакомый номер и слушал длинные гудки. Так, может, взять, действительно, и позвонить? Без подготовки, экспромтом, зная, впрочем, что никто не ответит. Доказать себе, что не нуждаюсь в Мишкиных подначках, что не такое я говно. Делов-то набрать одиннадцать цифр, что у меня в голове, а тут, опять же, и телефон под рукой. Посмотрел на стоявший на журнальном столике аппарат с опаской. Он не проявлял агрессии, но что-то меня сдерживало. Можно было выпить для куража рюмку, взбодриться, но это стало бы проявлением слабости, да и днем по возможности я стараюсь не употреблять.

Если мне сорок четыре, подсчитывал я в уме, затягивая принятие решения, то Вареньке немного за сорок. Девочка взрослая, все поймет правильно, хотя, что означает «все», старался для себя не определять. Очень удобное слово, не раз пользовался им в текстах, перекладывая толкование на плечи не подозревавших подвоха читателей.

Решительно шагнул к телефону. Поднял трубку. Нажал одну за другой клавиши. Последней ту, на которой красовалась семерка, говорят, счастливое число. Гудки были длинными, успокаивающе тягучими, будто доносились до меня из созвездия Кассиопеи. Название это мне всегда нравилось не меньше, чем придуманное для рассказа созвездие Усталой Черепахи. Решил: досчитаю до пяти и свободен, как вепрь в пустыне. Тем более что пустыня, я давно по ней бреду, всегда под рукой.

Ответили на девятом:

— Алло!

Голос звенел колокольчиком, я не мог его не узнать. Разом задохнулся. В глазах потемнело, в глотке стало сухо, как в заброшенном колодце. Сто тысяч кошек вцепились когтями в мою душу, сто тысяч псов завыли в унисон. Делать-то что, что делать? Похолодел. Надо было не только что-то сказать, но и выбрать правильный тон, а какой он — правильный после двадцати лет молчания, я не знал.

— Говорите же, я вас слушаю! Холодно, я только что из ванной…

Час от часу не легче! Я представил себе ее стоящей обнаженной у телефона, и мне по-настоящему стало плохо. Так плохо, как может быть только покойнику, когда его в очередной раз эксгумируют. Губы одеревенели. Главное не сфальшивить, с Варей это не пройдет, соображал я лихорадочно, со страшной силой прижимая трубку к уху. Щемило сердце, изощренный в поисках правильных слов мозг бился в истерике.

— Это я! — произнес я хрипло, как сделал бы на моем месте каждый нормальный мужик, и умолк.

И Варя на том конце провода тоже молчала. Не знала, наверное, сразу бросить трубку или дать мне немного помучиться. Я бы швырнул ее об стену или запустил в люстру богемского стекла и потом долго с негодованием топтал осколки. На видимую часть Вселенной, укутывая немотой, упала тишина. Пульс долбил в виски отбойными молотками и не мог достучаться, в наполнившейся резиновой упругостью голове никого не было.

— Я тебя узнала! — сказала Варя просто после бесконечно длинной паузы. — Как прошла жизнь?..

Вопрос был задан так естественно, как если бы она спрашивала о событиях дня, в течение которого мы не виделись. А о чем, собственно, еще могла она меня спросить! Я видел ее лицо, коснувшуюся уголков губ легкую улыбку, какой она привычно защищалась от мира. Мишка, скотина, сказал: в ней что-то было. В ней было все! Было и осталось, я знал это точно. По его милости я попал в дурацкую ситуацию, в которую так давно стремился попасть. Откуда мне было знать, как прошла моя жизнь, как-то прошла…

— Если уж позвонил, то не молчи! — подбодрила меня Варя, и я, с трудом подбирая слова, заговорил.

О чем? Представления не имею. Пытался потом вспомнить и не мог. Мекал, бекал, однако постепенно разошелся и уже не мог остановиться. Любой, даже начинающий психиатр счел бы хлеставший из меня словесный понос симптомом истерии, но Варенька не перебивала. Я слышал в трубке ее дыхание. Дождавшись, наконец, в собственной речи паузы, спросил:

— Можно я зайду?..

Казалось, она не удивилась, но все-таки спросила:

— Зачем?

А действительно, зачем? Что двадцать лет назад потерял, уже не найти. Тогда какой смысл заходить? Ляпнул первое, что пришло в голову:

— Надеюсь, ты не бросила гадать на картах?

Смеяться она не разучилась.

— Гадать?.. Я занимаюсь Таро профессионально!.. — Тон предполагал, что фраза закончится обращением «дружок», но Варя, скорее всего, произнесла его в уме. Добра была ко мне несказанно. — Ты вряд ли поймешь, скажу только, что защитила докторскую в университете Сиднея…

Какое-то время мы в унисон молчали, после чего она осведомилась:

— Клюнул жареный петух, да? Есть потребность узнать будущее?..

Недалека была от истины, но зачем же так сразу! Главное я хотел ее видеть, а повод мог быть любым. Ответ мой, впрочем, ее не интересовал.

Адрес подсказать? Имей в виду, я завтра улетаю…

Разговор сам собой иссяк, но мне не хотелось, чтобы он закончился на такой ноте. Хотя бы для того, чтобы при встрече его можно было продолжить в непринужденной манере хорошо воспитанных людей. Они тем и отличаются от остальных, что избегают острых углов и ничего не говорят по существу. А она, эта наша встреча, обещала быть очень непростой. Потому-то и хотелось внести в нее толику если не тепла, то чего-то такого, что нас хоть немного бы сближало. А еще сохранить лицо или то немногое, что от него осталось.

Звучать постарался непринужденно, спросил как о чем-то само собой разумеющемся. Если и хвастался, то как бы походя, не навязчиво:

— Что-нибудь из моего читала? Два десятка книг, кое-что на иностранных языках…

— Я?.. — удивилась Варя. — Зачем? Если только понять, на что ты меня променял. Цену себе я и так знаю…

С ходу смачно по сусалам, а потом фейсом да об тейбл, об тейбл! Раньше такой не была. А ты не спрашивай, и не получишь ответа. Да, изменилась Варенька, совсем не та девочка, что смотрела на меня широко распахнутыми глазами и ждала откровений. Господи, Господи, как же она радовалась, когда редакция журнала согласилась взглянуть на мой рассказ! Без обязательств, всего лишь прочесть, но нам с ней казалось, что это победа. И назывался он «Счастье» и был далек от совершенства, но ничего светлее и искреннее я так и не написал.

Варя давно положила трубку, а я продолжал сжимать свою так, будто собирался раскрошить ее в порошок. Потушил дымившуюся в пепельнице сигарету и, подойдя к зеркалу, долго себя рассматривал. Что хотел увидеть? Не знаю, может быть, открытую улыбку того парня, которого она любила. Камю писал, что человек с определенного возраста отвечает за свою внешность. Хорош, ну просто неотразим! Глаза ввалились, волосы — пожар на макаронной фабрике во время наводнения, мало того что торчат во все стороны, так еще и пегие от седины. Короче, пейзаж после битвы с суточной небритостью, встретишь в темном переулке, испугаешься до родимчика.

С кем протекли его боренья, писал Пастернак и сам же отвечал: с самим собой, с самим собой! Знал Борис Леонидович, о чем говорил.

Растраченное попусту время никого не красит, думал я, намыливая кисточкой физиономию, как вдруг замер от неожиданности. Двадцать лет! Неужели прошло двадцать лет?.. А ведь точно, и опять на дворе май! Взялся за бритву, провел лезвием по щеке и вновь увидел себя идущим по вьющейся по полю дороге. Было привидевшееся сном или иной формой реальности, так и осталось для меня загадкой. Легкий ветерок играл колосьями ржи, над головой, сколько хватало глаз, раскинулось синее небо. Там, в его бескрайней вышине, забыв обо всем на свете, заливался песнью жаворонок. На холме над невидимой речкой купалась в солнечных лучах березовая роща, и так радостно было у меня на душе, так светло, что самому хотелось петь. Картина жаркого летнего дня была настолько яркой и реальной, словно ее выхватили из моего счастливого детства. Ступая по мягкой пыли босыми ногами, я что-то насвистывал, как вдруг увидел за поворотом сидевшую на обочине дороги старую женщину. Грузную, в летах, а глаза живые, молодые. Натруженные руки лежали на прикрытых пестрой юбкой коленях, на голове цыганской расцветки косынка. Сомнений не было, она поджидала меня.

Подошел, опустился перед ней на колени. Ее взгляд с прищуром был оценивающим. Загорелое лицо под выбившейся прядкой седых волос освещала мягкая, показавшаяся мне сочувственной улыбка. Прошло, наверное, с минуту, прежде чем она заговорила, да и сказала лишь одно слово:

— Двадцать!

Не знаю почему, такое, видно, было настроение, я покачал головой:

— Не-а, двадцать пять!

Лицо старухи стало задумчивым, лоб нахмурился. Губы беззвучно шевелились, как вдруг в глазах запрыгали веселые чертики. Протянув руку, она коснулась моей щеки:

— Что ж, может случиться, и двадцать пять!

И пропала, а я проснулся, как и не спал. Сразу, с морозной ясностью сознания. С единственной мыслью, с убеждением, что торговались мы о том, сколько мне осталось жить. Обещанные двадцать лет казались мне тогда чем-то вроде вечности, а испрошенные двадцать пять, несмотря на ее вроде бы согласие, предельным сроком, за чертой которого жизни мне не будет, так чтобы и не рассчитывал.

Неужели прошло двадцать лет?.. Рука дернулась, под лезвием бритвы выступила капелька крови. Гарантийный срок истек, думал я, прикладывая к порезу ватку с одеколоном, и вовсе не факт, что пять выторгованных лет мне отпущены. Хотя старуха и улыбалась, полной уверенности не было. Что бы я теперь ни сделал, что бы ни предпринял, все на собственный страх и риск!

Глядя на свою вытянувшуюся в стекле физиономию, усмехнулся: у других такой гарантии никогда и не было. Может, Морт для того и приходил, чтобы мне об этом сообщить, но за разговорами забыл? Вряд ли, вовсе не это месье интересовало, а вернее, тех, кто его послал. Воспоминание принесло с собой волну страха, усилием воли я его отогнал. Поживем, увидим, не стоит заниматься бегом трусцой впереди паровоза. Встал под душ, высушил волосы забытым Любкой феном и тщательно причесался. Надел один из двух темно-синих протокольных костюмов, тот, который выигрышно подчеркивал фигуру. Нацепил любимый галстук, красный, в мелкую белую горошинку. Повертелся перед зеркалом. Ну, с Богом! Успеха тебе, парень, в твоем нелегком деле.

Знакомая лестница помнила эхо моих шагов, взлетал по ней когда-то, не в состоянии дождаться лифта. Может быть, действительно с годами в жизни человека обнаруживается логика, скрытая до поры до времени окружающей его суетой. Сделав все возможные ошибки, он начинает понимать, что по судьбе ему дано, а на что наложен запрет. Проку, правда, от этого понимания уже никакого. Так думал я, взбираясь на пятый этаж, чтобы занять чем-то голову. Лучше было бы вообще не думать, но это уже высший пилотаж, доступный только йогам и любителям сериалов.

Дом был старый, сталинской постройки, с огромными лестничными площадками, на которых, по мысли архитектора, а не в убогих личных закутках, должна была бурлить общественная жизнь. Она и бурлила, поскольку сюда выгоняли курильщиков, со многими из них в те далекие времена я был лично знаком. Поднявшись, задохнулся. Что ни говори, а напоминает о себе возраст. Постоял, приводя в норму дыхание. Распушил, как торгаш на рынке, головки цветов. На улице моросило, и, влажные, они благоухали. Из большого окна на два лестничных пролета было видно, как в свете фонаря секут воздух струи разошедшегося дождя. Вспомнилось почему-то, что на демонстрациях при подходе к Историческому музею из репродукторов неслось: «Товарищи, вы вступаете на Красную площадь, поправьте оформление!» Поправил. Подтянул узел галстука, провел ладонью по волосам, проверил, имеется ли на лице дежурная улыбка.

Нажал кнопку звонка. Быстро, два раза. Память руки. Она много чего помнила из того, что я старался забыть. Ждать пришлось, но недолго, я бы даже сказал, в меру. Никто не топтался наготове у порога, но и заставлять меня рассматривать потертую дерматиновую обивку тоже не стал. Чего я, собственно, ждал?.. Да ничего. Когда ничего не хочешь и не ждешь, не будет и разочарования. Открывается дверь, а ты стоишь себе и ничего не чувствуешь, как будто нет тебя на белом свете. Классное словечко: «ничего», лучшая в мире защита от себя, дурака.

Дверь отворилась. Передо мной стояла Варя. Такая же, какой я ее помнил, и не такая. Лицо молодое, с непривычным для переживших зиму москвичей легким загаром. Стройная, легкая, с гладко зачесанными на затылок волосами. Седая прядь через всю голову ее только украшала. Красить их — как можно такое подумать? — ниже ее достоинства. Интересно было бы знать, в каких единицах она его, это достоинство, измеряет. Господи, Господи, каким же я стал злым и несправедливым!

Улыбнулась мило, так мило, что это граничило с безразличием. С такой улыбкой входят в бутик, признавая ею факт существования продавщицы, так улыбаются в ресторане подошедшему официанту. Нет, передо мной была не прежняя Варенька, другая. Глаза серые, большие, но холодные, смотрят на меня, как на обстоятельство ушедшего времени. Надо же, ты все еще жив, а я и забыла! Черты лица приобрели определенность, как если бы художник по имени жизнь счел нужным придать им скульптурную отточенность.

— Вытирай ноги, проходи! — Пропуская в прихожую, посторонилась на метр, на большее не позволяли ее размеры. — Извини, у меня не прибрано.

Прошла легкой походкой по коридору, обогнула в гостиной стол и, не снимая целлофана, сунула походя принесенный мною веник в вазу. А ведь розы, помнится, любила. В напольную, китайскую. Раньше ее здесь не было, а в остальном обстановка комнаты почти не изменилась. В ней и правда царил некоторый беспорядок, впрочем, не больший, чем в любой старой московской квартире. На окнах выцветшие от времени плотные шторы, с потолка над столом, оставляя в тени углы, свисал большой, модный в пятидесятых красный абажур. Под знакомым на стене пейзажем горел торшер, под ним на журнальном столике стоял раскрытый ноутбук, лежали какие-то бумаги. Видно, до последней минуты работала.

— Чай?.. Кофе?..

Просто Аэрофлот какой-то! Через приоткрытую в спальню дверь был виден чемодан, она поспешила ее закрыть. В атмосфере квартиры чувствовалось что-то нежилое, как если бы она долго стояла запертой.

Догадку эту Варя тут же подтвердила. Сказала из кухни, гремя посудой:

— Я здесь не живу, бываю изредка, наездами. Ты застал меня случайно…

Больше, пожалуй, не стоит, но полстакана водки, можно без закуски, я бы сейчас заглотал. Попросить — было бы проявлением слабости, да и спиртное в этом доме отродясь не водилось.

— Где же ты обитаешь?

— По большей части в Милуоки, преподаю в местном университете, но часто по делам бываю в Лондоне, ну и, естественно, в Нью-Йорке… — заметила словно бы между прочим, по обязанности развлекать гостя. Что ж, понятно, где же ей, такой самостоятельной и уверенной в себе, еще обретаться, как не в городе Большого Яблока. — Когда участвуешь в международных проектах, приходится мотаться по свету…

Я подошел к журнальному столику. Экран ноутбука был черен, бумаги оказались распечатками статей, почти все на английском. Прочел: «Tarot deck — the Magician», «Devil’s dance» и по-русски что-то там про глубинную психологию и семиотику, о которых даже отдаленного представления я не имел. Под каждым названием статьи стояла фамилия Вари, девичья, с добавлением буковок, означавших, что автор доктор философии. Вот оно как, не хухры-мухры!

Не удержался, спросил:

— И чему же ты учишь подрастающее поколение? Судя по всему, какой-то чертовщине…

— Что?.. — не расслышала она. — Ты что-то сказал? — И, выглянув из кухни, улыбнулась. Мельком, про себя, но все же удостоила. — «Дьявол» — название карты, не более того…

Внесла в комнату поднос с чашечками для кофе и пачку сухих крекеров, поставила все это на стол и вернулась в кухню за джезвой.

— Жаль, мне совсем бы не помешало пообщаться с магом, а лучше с волшебником…

Прозвучало это довольно фальшиво, как если бы я бил на жалость. И ведь так оно и было, бил! Варя, добрая душа, сделала вид, что не заметила. Показала рукой на стул:

— Присаживайся!

И принялась разливать по чашечкам кофе. Со стороны, должно быть, мы могли сойти за проживших вместе полжизни супругов, этаких правильных ребят в преддверии серебряной свадьбы. Далеко еще не старых, ценящих незамысловатое общение. Любящих побыть вдвоем, поговорить о мелочах, из которых, по большому счету, и состоит жизнь, в атмосфере душевной близости и сердечного расположения. Да и слова нам в общем-то ни к чему, понимаем друг друга с полувзгляда. Я пришел с работы усталый, проблем невпроворот, Варенька хлопочет, старается повкуснее накормить. Рассказывает между делом об успехах сына, он пошел во второй класс, дочке самое время взять репетиторов, на будущий год экзамены в университет на исторический. В субботу, хочешь не хочешь, а надо идти на юбилей к Петраковым, отказываться неудобно, за месяц пригласили…

— Что с тобой? Ты меня слышишь?..

— А?.. Извини…

— Я уже третий раз спрашиваю: сахар принести?..

— Сахар?.. Нет, спасибо! Со мной иногда случается, почудилось…

Интересно, помнит, что я кофе люблю сладким, или спросила так, из вежливости? Неужели старею, потянуло к семейному очагу? Еще немного, и понадобятся теплый халат и тапочки, и спать буду не с женщиной, а с грелкой, в кружевном чепце на облысевшей голове.

Варя опустилась на стул напротив. Круг света абажура сомкнулся, отрезал нас от остального мира, но не от прошлого, оно обосновалось за столом третьим.

— Мама?..

В лице Вари мелькнуло что-то болезненное.

— Почти сразу после…

Не договорила, но и без того было ясно, что отсчет времени велся от момента нашего разрыва. Если то, что я выкинул, можно назвать этим доставшимся нам от романтических времен словом. Быстро сменила тему:

— А ты, я вижу, добился, чего хотел! Видела тебя случайно в передаче…

Естественно, случайно, интеллигентным людям смотреть поганый ящик западло. Кивнул, не хотелось пускаться в объяснения. Программа на канале была мутной, позвали на круглый стол из каких-то своих соображений, а получилось, чтобы печалиться о готовой склеить ласты российской культуре. Ведущий, кремлевский соловей, пытался нас как-то взбодрить, камлание его лишь усугубляло сходство с поминками. Я старался отмалчиваться, но говорили по очереди, так что пришлось произнести об усопшей ритуальные слова. Впрочем, бесцветные и замусоленные до самоварного блеска. С тех пор никуда больше не приглашали, видно, не приглянулся, а мне и нужды нет, мне и так не хило. Главное, душой не покривил, хотя и того, что стоило бы сказать, не сказал. Слаб человек, опаслив.

Но, произнося «добился», Варя имела в виду совсем другое. Все окупилось, говорила она без слов, поздравляю! И под словом «все» понимала то, что не хотел понимать я. Глаз не отвела, смотрела на меня задумчиво, наверняка помнила, что я ей тогда наговорил. Под этим молчаливым взглядом мне было сильно не по себе. Покраснел бы, наверное, если бы не разучился краснеть.

Сказал не к месту и не ко времени, но так уж получилось:

— Какая горькая ирония, мой первый рассказ назывался «Счастье»…

Тот сентябрьский день выдался на редкость теплым. Воздух был тих и прозрачен, дворники, стараясь успеть до дождей, жгли листья, и по городу плыл их горьковатый, тревожащий душу запах. Деревья на бульваре стояли в золотом убранстве, но в прощальном этом тепле уже слышалось что-то безнадежное, дышащее близкими холодами. Я бежал в редакцию журнала, не чуя под собой ног, и все во мне пело. Там, за порогом двери, к которой с улицы вели три ступеньки, шла совсем другая жизнь. Там творилась с большой буквы Литература. Там ждал меня мой новый волшебный мир, и то, что небожители согласились прочесть рукопись рассказа, наполняло меня трепетом. Это было ближе к вечеру, а днем мы гуляли с Варенькой по городу, и я рассказывал ей о своих планах, о том, что станет смыслом моей жизни. От желания работать дрожали руки. Когда узнал, что рассказ будет напечатан, первой позвонил ей и слышал, как она всхлипывала в трубку. То были самые счастливые дни моей жизни, не говоря уже о ночах…

Сцепил, чтобы не застонать, зубы. Безумец!

— Когда мамы, не стало, — произнесла Варенька, как если бы не слышала, что я сказал, — меня здесь ничего уже не держало…

Удивительно, думал я, размешивая в чашечке отсутствующий сахар, после стольких лет разлуки мы можем так вот просто сидеть и говорить, пусть и каждый о своем. Значит, что-то нас объединяет, что-то, что уходит корнями в наше прошлое. У нас нет нужды подыскивать слова и нанизывать их гирляндами на нить разговора, потому что мы говорим сразу обо всем.

— …и ты эмигрировала в Штаты! — подсказал я с готовностью, но она покачала головой:

— Нет, сначала жила по студенческой визе, а когда пригласили преподавать, университет помог с видом на жительство. Гражданство получила много позже, оно понадобилось мне лишь для того, чтобы свободно передвигаться по миру. С американским паспортом в кармане это проще. В России, из которой уехала, заниматься тем, что меня интересовало, было невозможно. В нынешней — лишено смысла. Здесь на все смотрят через призму денег. Я прилетела в Москву по приглашению одного частного университета, но сотрудничать с ним отказалась. Они рассматривают мое направление исследований как способную привлечь платных студентов экзотику, да и деньги предложили мизерные…

Изменилась Варенька, изменилась! О деньгах мы с ней никогда не говорили, да их у нас и не было. Западная штучка, никакой ложной скромности и прочих интеллигентских экивоков.

— Но не в этом дело, может быть, согласилась бы и на копейки, если бы от этих людей за версту не несло делячеством. Ребят жалко, обманывают себя тем, что будто бы учатся, теряют собственное время за родительские деньги. — Поднесла к губам чашечку и сделала глоточек. — Таро вовсе не бесовство и уж точно не гадание…

Посмотрела на меня с едва заметным прищуром, именно это слово я и употребил. Сложись разговор по-другому, спрашивать бы не стал, но, коли Варя сама заговорила, не задать вопрос не МОГ:

— Ну и что же, в таком случае, это такое?

Теперь, когда она брала двумя пальчиками крекер, я мог ее как следует рассмотреть. Не красавица, по меркам культивирующих коровьи стандарты глянцевых журналов, просто очень милая женщина. Сдержанная, независимая, из породы стойких оловянных солдатиков. Такие, как она, идут по полям сражений с высоко поднятой головой, несут себя закованными в броню из невзгод и нанесенных им обид. Ум их холоден, манера общаться иронична. Простым ребятам от сохи, вроде меня, до них не дотянуться, не достучаться до их чувств, если те все еще наличествуют.

Хрустнула печеность белыми зубками, подняла на меня глаза:

— Тебе действительно интересно? Что ж… — Но я видел, она колеблется, не может решить, стоит ли тратить время на сидевшего перед ней недоумка. Помедлила. — Начать, пожалуй, надо с главного, с того, что человек — существо глубоко одинокое, а карты Таро это действенный и фактически единственный инструмент, позволяющий заглянуть в его внутренний мир. Никто не знает, когда люди впервые взяли их в руки, но некоторые исследователи считают, что идеологически они восходят к «Книге Тота», древнейшему памятнику человеческого гения. Откровения ее зашифрованы в картинках старших арканов, так называются первые двадцать две из семидесяти восьми карт колоды…

Голос Вари звучал ровно, именно в такой манере, думал я, наблюдая, как двигаются ее губы, она читает лекции на иностранном английском. Спросить, что ли, любят ли ее студенты или боятся встретиться с ней лицом к лицу на экзаменах.

— Помещенные на картах изображения, — продолжала она тем временем, — напоминают иллюстрации к сказкам или к приключенческой истории, каковой является путешествие человека от рождения к смерти. Каждая из них символически описывает одну из жизненных ситуаций, в то время как расклад преподает человеку урок, который тот, в меру своего развития, должен усвоить. Их также сопоставляют с основными архетипами теории Юнга о коллективном бессознательном, но это, боюсь, будет для тебя слишком сложно…

Умолкла, словно хотела убедиться, что я еще не выпал в осадок. При всей сухости речи, которой она пыталась от меня отгородиться, я не мог не чувствовать беззащитности, доставшейся ей от той, прежней Вареньки. Слушал ее, не вдумываясь в значения слов, искал за скованностью черт тень знакомой милой улыбки.

— Ты следишь за мной? — усомнилась Варя.

Конечно, особенно за выражением твоего лица.

— Очень интересно, тем более что работы Юнга читал!

Не то чтобы соврал, немного преувеличил. Не читал, а просматривал, и не труды Карла, а популярную литературу, но, что тот был мистиком и духовидцем, знал. С Фрейдом по жизни был знаком ближе. Такое впечатление, что кое-что и» наблюдений нал человеком он у меня позаимствовал, а теорию свою построил на моем личном опыте.

Варя посмотрела на меня с любопытством. Так мог бы удивиться энтомолог, та мети в, что козявка под микроскопом строит ему глазки.

— Похвально!

Тон был профессорским, и я почувствовал себя студентом на экзамене, трясущимся, потому что дальше вводной части курса ничего прочесть не успел. Один-единственный вопрос по существу, и меня под фанфары вынесут, но Варя его не задала. Продолжила:

— Приход в мир карт Таро изобилует легендами. Одна из них гласит, что жрецы Древнего Египта пользовались ими для предсказания будущего. Опасаясь, что в результате упадка страны могущественное знание попадет не в те руки, они спрятали старшие арканы, а младшие отдали цыганам, которые и принесли их в Европу…

— В Средние века, — улыбнулся я, — тебя сожгли бы на костре…

Варя покачала головой, но на улыбку не ответила.

— Еще не поздно! Люди с тех пор мало изменились, не желают знать, что Таро раздвигает рамки их обыденного сознания. В силу ограниченности мышления не могут посмотреть на него, как на инструмент постижения мира. Им невдомек, что древние карты позволяют извлечь из подсознания то, что определяет жизненный путь человека. Еще Гермес Трисмегист учил, что расклад нельзя считать случайным скоплением символов, это послание на языке образов, которым человечество когда-то владело, но знание его утратило. Сочетание карт может не только многое о человеке сказать, но и излечить его больную психику, помочь выйти из сложной жизненной ситуации…

По мере paссказa Варя все больше увлекалась, но выползшая по-пластунски на мое лицо улыбочка ей явно не понравилась.

— Можешь не верить, твои проблемы — хмыкнула она, но, кажется, не слишком обиделась. — Мы живем в мире символов, пользуемся ими, пытаясь что-то друг другу сказать или хоть что-то узнать о себе. Разговаривая с нами, к ним прибегают высшие силы, беда лишь в том, что занятые покорением природы люди утратили способность доискиваться смысла. Это относится не только к Таро, но и, скажем, к астрологии. Мы, зрители театра теней, смотрим на их игру и силимся понять, что происходит за занавесом на невидимой нам сцене…

Не стоило, наверное, ее дразнить, но так уж получилось. Мы часто спорим о чем-то постороннем, в то время как причина разногласий куда важней тех мелочей, о которых говорим. Это даже не эзопов язык, а попытка любым путем утвердиться, как будто победа в малом может повлиять на разрешение истинных проблем. Тоже, между прочим, своего рода игра теней, но уже в театре человеческого абсурда.

— Почему бы в таком случае не включить в твой список хиромантию и гадание на кофейной гуще?..

Варя умолкла на полуслове. Улыбнулась так, что я вспомнил библейское: ты взвешен на весах и найден слишком легким.

— Твоя правда, чтобы разбудить интуитивное знание, все средства хороши! Царствие небесное внутри нас, Господь говорит с нами на тех языках, на которых находит нужным, а Таро из них самый продвинутый… — Взгляд ее стал отсутствующим. — Знаешь, если бы дело происходило в Штатах, я бы отправила тебя с порога к другому аналитику. Давай условимся, ты для меня всего лишь один из клиентов, приходящих в мой кабинет по предварительной записи, и только! К картам Таро, кстати, я прибегаю в ходе консультации далеко не всегда, а лишь в тех случаях, когда меня об этом просят. Ты попросил…

Не знаю, что со мной случилось, кровь бросилась в голову, а может быть, моча. Что она о себе воображает? За кого меня держит? Слово не воробей, вырвалось само, правда, ловить его я не собирался.

— И дорого берешь?

Чувствуя себя последней скотиной, полез в задний карман за бумажником. Мазохист. Видел свою ухмыляющуюся физиономию со стороны, и это доставляло мне сладкую боль. В лучшем стиле анекдота про скорпиона и черепаху: вот такое я говно.

Варя смотрела на меня изучающе. Как в пыточной палач, прикидывающий, а не потыкать ли в мерзавца раскаленным железом, но вместо этого усмехнулась:

— Не суетись, в моей бухгалтерии ты проходишь по статье благотворительность! Зачморен-ной России из гуманных соображений надо помогать. Если тебя интересует финансовая сторона вопроса, то консультации в области «Mental Health» вещь не из дешевых…

— Как ты сказала? — не разобрал я.

— По-русски: психическое здоровье. Я член профессиональной ассоциации психологов, работаю по лицензии. Здесь это не принято, а в Штатах многие к нам обращаются, слишком велик стресс, душат личные проблемы. В приемной моего кабинета портретная галерея из тех, кого можно было бы вылечить: Ван Гог, Бетховен, Андерсен, даже Дарвин и Хемингуэй…

— Достойная у меня компания! — ухмыльнулся я. Не сдержался, продолжил в ее манере: —…Вылечить и сделать из гениев коптящих небо обывателей…

Не боясь меня обидеть, Варя посмотрела на часы:

— Извини, я устала, а еще собираться, давай займемся твоими проблемами! — Выйдя из-за стола, произнесла из полной красными тонами полутьмы: — Кстати, о хиромантии, в Японии без нее не получишь кредита, а во Франции не найдешь работу…

Вернулась в круг света, держа в руках большую, значительно крупнее игральной, колоду. Движения ее рук гипнотизировали, как если бы она священнодействовала. Преферансисты сдают карты играючи, прихватив пальцами за внешний угол, Варя тасовала их бережно, выкладывала на стол аккуратно, словно каждая была произведением искусства. А может, и была, откуда мне знать.

Первой на скатерть легла картинка с беззаботным малым с узелком на палке через плечо. Глядя на голубое небо, он занес ногу над пропастью, в то время как рядом вертелась смешная белая собачонка. Внизу готическими буквами стояло: «The Fool».

Понять, что это значит, не составляло труда.

— Все, можно не продолжать!

Старался говорить небрежно, но получилось, кажется, фальшиво. Когда помру, а долго ждать, видно, не придется, провожать меня в могилу должны аплодисментами. Клоун в жизни, он тоже артист, весь вечер на арене. Цирк уехал, а он остался.

Варя лишь недовольно дернула плечиком.

— «Дурак» — вовсе не плохая карта, она символизирует начало нового, а это, как нетрудно догадаться, именно то, чего бы тебе хотелось, — с подобием кривившей губы улыбки вскинула на меня глаза, — или я неправа?..

Я промолчал. Не из желания сойти за умного — куда уж мне, — не знал, что сказать. Игра, похоже, пошла в одни ворота. Карты ложились на стол, я не успевал их рассматривать. Тут были уже знакомый мне «Дьявол», и неизвестный «Повешенный», и другие, такие же красочные, но потертые от времени по краям. Нетрудно было поверить, что им не одна сотня лет и они многое могли рассказать о человечестве.

— Что ж, — вздохнула Варя, — обратимся к твоему прошлому! Посмотрим, кого еще ты предал и что за эти серебреники поимел… — Не отрывая взгляда от расклада, подняла предупреждающе руку: — Помолчи, пожалуйста! Жена, надо понимать, от тебя ушла… Ребенок… девочка…

Я не стал ждать продолжения:

— Что значит «предал»? Ты выдаешь желаемое за действительное…

— Желаемое?.. — подняла Варя брови. — Какое мне дело до твоих заморочек! Я лишь повторяю то, что говорят карты…

— Ну, если уж они такие говорливые, — фыркнул я, — давай оставим мое темное прошлое в покое…

— Как скажешь, — легко согласилась она, — можем и оставить, только вряд ли оно оставит в покое тебя!

— Но это уже элементарно нечестно, ты пользуешься инсайдерской информацией…

Варя улыбнулась, но так, что лучше бы она этого не делала.

— Ты даже представить себе не можешь, насколько мы чужие люди! Но желание клиента для аналитика закон, я не имею права вторгаться в области, которых он не хочет касаться.

Вот и славненько! Откинувшись на спинку стула, я ослабил начавший душить узел галстука. Почему, спрашивается, я должен позволять всем подряд ковыряться в моем прошлом? И в первую очередь Варе!

Она тем временем сосредоточилась на разглядывании карт. Не отрываясь от своего занятия, поднесла к губам чашечку с начавшим остывать кофе.

— Итак, твое настоящее!

После этих ее слов в комнате воцарилась тишина. Интересно, думал я, что она скажет о том, что со мной происходит. Что вообще могут картинки рассказать ей обо мне? О том, как лихо меня колбасит? О ночах без сна и стакане водки под утро, чтобы хоть немного забыться? Вон как нахмурилась, хреново, видно, обстоят дела в Датском королевстве. Берется разгадывать чужую судьбу, а знает ли сама, что такое счастье? Хорошо, пусть я разгильдяй, что с меня взять, но она-то — доктор философии, психолог, ей по статусу это знать положено. Или жизнь ее так распланирована, что для таких глупостей нет времени? Для работы — есть, для общения с друзьями, для фитнеса, для секса… Чему это ты так удивился? Красивая, ухоженная женщина, опять же полезно для этого… — как она сказала? — для умственного здоровья! Или ты думаешь, расставшись с тобой, она, не позавтракав, побежала в монастырь? Востребованная во всех смыслах, с чего бы стала вдруг запирать себя в четырех стенах? Но случай, видно, достался ей не из простых, я крепкий орешек. Кропал в школе сочинения исключительно о лишних людях, не догадывался, что сам к ним принадлежу.

Варя продолжала молчать. Наконец подняла от расклада голову и произнесла едва ли не по слогам:

— Видишь эту карту? Она называется «Луна», а иногда «Сумерки». В сочетании с другими ее следует толковать, как блуждания души в потемках без понимания того, что происходит. Ты не в ладах с собой, тебе что-то мешает жить…

Я пожал плечами: тоже мне — откровение!.. Кто в наше время в ладах, кто собой доволен? Разве только народные избранники и клинические идиоты! Ну а жить я мешаю себе сам, столь ответственное дело другому не поручишь. Кимвал звучащий, писал про тех, у кого нет любви, апостол Павел, интересно, с каким инструментом сравнил бы святой отец меня, того, кто имел ее и по глупости потерял? С иерихонской трубой, что все вокруг, а главное себя разрушает? Смешной малый, научился жонглировать словами, но чего-то главного про жизнь так и не понял.

Варя смотрела на меня выжидающе:

— Хочешь что-то спросить? Таро располагает к диалогу, дает возможность заглянуть в глубины подсознания…

Я?.. Неужели, как сказал Бендер, я похож на человека, у которого могут быть родственники? Неужели я выгляжу столь глупым, что соглашусь на археологические в себе раскопки? Если уж на то пошло, в мое бессознательное без болотных сапог соваться не стоит, а лучше бы в противогазе и с фонарем.

— Ну, как хочешь! — истолковала как отказ молчание Варя. — В таком случае остается только узнать, что ждет тебя в будущем! Для этого, впрочем, ты ведь и выплыл из небытия…

Не добра ко мне была, не добра! Даже если бы это было правдой, могла бы промолчать, а это ложь. Зато с плаванием провидчески угадала. Плаваю, но не в небытии, а в фекалиях, причем норовлю все больше баттерфляем. Выскочишь так вот на поверхность, вдохнуть воздуха, и снова в глубину! И что радует, дерьма хватит не только на мой век, но и на грядущие поколения, человечество об этом позаботилось. Но спорить, а тем более оправдываться не стал, разом обрушилось безразличие. Показалось вдруг, что и жил блекло, и чувствовал глухо, словно через ватную подушку, а яркий, праздничный мир видел через мутное стекло.

Трудно сказать, как долго я практиковался в самоуничижении, только Варя за это время не произнесла ни слова. Отрезанные от остального мира границей света абажура, мы молчали, а если кто и говорил, то только наше прошлое. Не знаю, как ей, а мне оно нашептывало, что хорошо бы взять мокрую тряпку и стереть прошедшие годы. На книжной полке тикал будильник, звонка его я никогда не услышу.

Сказал, чтобы хоть что-то сказать:

— Читал где-то, занятие Таро — дело опасное…

Варя смотрела мимо меня куда-то туда, где за мокрым от дождя окном начиналось одиночество большого города.

— Так и есть, знание убивает! Особенно знание человеческой природы…

Вернулась взглядом к разложенным на белой скатерти картинкам.

— Очень необычный расклад, никогда такой не встречала…

Манией величия я не страдаю, но обратное было бы удивительным. Подняла на меня глаза. Я невольно вздрогнул. Появившееся в них выражение я видел у хирурга, объяснявшего мне, почему отказывается оперировать моего друга. Покойного.

— Никакой надежды?

— Сказать так было бы слишком просто! — попробовала улыбнуться Варя. — Боюсь, для истолкования расклада мне недостает квалификации…

С докторской диссертацией в кармане и двадцатью годами практики за спиной?.. В этом была вся Варенька! Та нежная, большеглазая девочка, которую я знал когда-то. Сжаться в комочек, спрятаться в раковину, только бы невзначай кого-нибудь не обидеть. Вранье это, что человек со временем меняется, стопроцентная лажа. Как же убог наш язык, как неразвита фантазия, если те же слова про квалификацию произнес и хирург!

— А ты не истолковывай, ты скажи, что думаешь!

Варя колебалась. Я ее не прессовал, просто смотрел в глаза и улыбался.

— Хорошо, — вздохнула она, хотя за километр было видно, что ничего хорошего не предвидится. — Пустая карта в твоем случае, ее еще называют белой, говорит о том, что информация о будущем заблокирована, на нее наложен запрет. Никаких оценок, просто факт, с которым следует считаться. Это может означать что угодно, например что решение в высших сферах еще не принято, а может, что все зависит от тебя самого. Есть и третий вариант: человеку это знать не нужно…

Что тут скажешь, не нужно, значит, не нужно! Возможно, пожалев, она не сказала мне правды, припудрила ее словами до неузнаваемости. Спасибо, очень благородно! Глядя через пространство комнаты в окно, Варя хмурилась, и я вдруг понял, о чем она думает. Так ясно, будто читал ее мысли. Варя считала! В тот памятный сентябрьский день, когда мы гуляли по расцвеченной осенью Москве, я рассказал ей о своем сне. О старухе с ясными глазами и о нашем с ней уговоре. Не должен был, наверное, а рассказал. Тогда это казалось нам забавной шуткой. Варя считала, прибавляла вновь и вновь к двадцати четырем двадцать, и каждый раз результат ее не устраивал…

Под потолком мигнула лампочка, хлопнула на кухне фрамуга. Варя зябко поежилась, и сразу стало ясно, что вечер подошел к концу и мне пора уходить. Вот они, знаки судьбы на человеческом пути. Несешься по нему, вывалив на плечо язык, и кажется тебе, будто еще немного и вот оно — светлое будущее, а на самом деле бегаешь, как белка в колесе, по кругу.

Поднялся, едва не опрокинув стул. Сказал что-то затертое и ненужное, за все благодарил. За тепло дома, в котором гуляют сквозняки, за ласку, за любовь. Бормотал о будущем, которое у Вари в Штатах, а у меня просто нет, о том, что непременно и обязательно, и уж точно в следующий раз. А она смотрела на меня и смотрела, и вынести этот взгляд не было никаких сил. Стояла, сцепив по-церковному скорбно пальцы, лицо иконописное.

Потом как-то так случилось, что мы оказались в прихожей. На галошнице почему-то лежала моя карточка, как будто Варя могла мне позвонить. Щелкнул ножом гильотины замок, откромсал кусок моей кровоточащей души. Била крупная дрожь, ноги подкашивались.

Лестница на изгибах ломалась под прямым углом. Сошел по ней, неся образовавшуюся под сердцем пустоту. На улице разгулялся ветер, но дождь несколько поутих. Закурил. Поднял воротник плаща. Пересек пустой в этот поздний час двор. Обернулся. Знакомые окна были темны. Из этой кромешной темноты Варя на меня и смотрела, и ничего в жизни нельзя было изменить. Смотрела и плакала. Как было ей не плакать, если я не успевал растирать по лицу слезы.

Вообще ничего!

3

Порой, чтобы остаться нормальным, мужику надо срочно выпить, но в пьющей России скорой алкогольной помощи нет. А как было бы славно набрать заветный номер и услышать знакомое до боли завывание сирены. Из кареты с красным крестом выпрыгивают санитары и несутся к болезному на рысях, скручивая на ходу пробку с горлышка бутылки. На их одухотворенных желанием помочь лицах играет улыбка предвкушения, карманы местами белых халатов оттопыривают граненые стаканы. Пока первый режет на газете ломтями колбасу, второй уже разливает водку. Она льется тонкой струйкой, и ты чувствуешь, как мозолистая рука судьбы ослабляет на твоем горле хватку. Еще немного, и ты поверишь, что жизнь создана для счастья, как птица для полета, а человек звучит гордо, надо только вовремя принять и не открывать на окружающее глаза. Вранье это, что русские пьют для куража, а только ради богатства человеческого общения. Холодно им живется в мире лжи, лицемерия и денег, вот и согреваются трением души об душу.

Выпить требовалось немедленно, пока отчаяние можно было выдать за боль. Самоедство, интеллигентская разновидность каннибализма, хорошо лишь в качестве закуски, в сухую горло дерет. Сто грамм были мне нужны, как воздух. За то время, что я не появлялся в этом районе, он изменился до неузнаваемости, ориентироваться приходилось лишь по станции метро. Где-то рядом с ней находился рыночек, в уютной глубине которого ютилась рюмочная, облюбованная, по словам приятеля, творческими личностями. Эти маргиналы знают, где оскорбленному российской действительностью чувству есть уголок. Этакий круглосуточный приемный покой для уставших от миражей ежиков в тумане.

Остановив лихорадочный бег по улицам, я огляделся. За трамвайными путями через дорогу южные люди торговали шаурмой, за ними начиналось скопление запертых по случаю ночного времени палаток. Пересек проезжую часть и углубился в их скудно освещенное пространство. Торжище встретило меня порывом ветра, гнавшего по мокрому асфальту остатки не убранного таджиками мусора. Если не считать боровшегося с притяжением земли страстотерпца, оно было безлюдно. Скорее всего, коренной москвич и интеллигент в четвертом поколении, он брел, пошатываясь, между баками к трамвайной остановке.

Интуиция меня не подвела. Вывески по случаю популярности заведения не было, но у ведущей в полуподвал лесенки громоздились картонные ящики из-под водки. Сойдя по ее ступеням, я толкнул дверь и оказался в довольно просторном, тускло освещенном полуподвале. Желтые от копоти лампы создавали впечатление заполненного мутной водой аквариума, под низким потолком висел слоями табачный дым. От него, смешанного с запахом волглой одежды, было трудно дышать. Несмотря на неурочный час, за беспорядочно расставленными по питейному залу стойками торчало, больше по одному, человек десять — двенадцать. В дальнем углу догонялась после рано закончившегося застолья небольшая компания.

С ходу оценив обстановку, я направился к прилавку, за которым хлопотали две усталого вида женщины. Взял сто и, отойдя к пустой стойке у стены, выпил залпом, закусил бутербродиком с селедкой. В прейскуранте они значились как канапе, и в этом не было ни подвоха, ни скрытой иронии. Людям, особенно тонким, а значит, пьющим, недостает красоты, так почему бы не порадовать их малой толикой. Не так много осталось в городе мест, где можно встретить человеческое единение. Пройдет каких-то десять — пятнадцать лет, думал я, оглядывая зачумленное помещение, и такие места, как эта рюмочная, обретут статус музеев. В них начнут водить школьников, и дряхленький экскурсовод будет рассказывать, утирая слезу, оболтусам о том, что в былые времена здесь собирались люди, чтобы поговорить о главном, о том, что наболело. Слушая его, дети нет-нет да вспомнят байки стариков, утверждавших, что в молодости они читали книги и жили без компьютерных игр.

Закурил. Ворочавшаяся под сердцем боль немного унялась, но я не обольщался. Видел себя со стороны сидящим за накрытым белой скатертью столом, ловил на себе остановившийся взгляд Вари и чувствовал, что задравший к небу седую морду волк вот-вот завоет. Прав был Морт, когда сказал: сколько ни бегай, а рано или поздно причина достанет тебя следствием, и мало тебе не покажется! Выход оставался один: глушить себя водкой, как рыбу динамитом, чтобы ни обрывка мысли, ни тени воспоминания…

Тут-то он ко мне и подвалил. Приблатненной походочкой, вразвалочку, ломаясь, будто весь на шарнирах. Среднего роста, худощавый, одет, как многие, в куртку и джинсы. Лицо бледное, не то чтобы испитое, скорее изнуренное. Такие встречаются у мужиков в глубинке, с недоумением перед жизнью в глазах и залегшими по сторонам рта горькими морщинами.

Поинтересовался с ходу:

— С чего пьем?

Широко улыбнулся. В вопросе вроде бы сквозило дружелюбие, но в глазах таилась усмешка. Я ему обрадовался. Я был бы рад любому, кто отвлечет меня от разрывавшей на части душу звериной тоски. В другое время послал бы его лесом, но это в другое время.

— Сам не видишь, с радости!

— Одет, как на инаугурацию президента… — хмыкнул настырный малый, окинув мою фигуру взглядом, — или на поминки, что, впрочем, в нашем случае можно считать синонимами…

Я стряхнул с сигареты пепел. И не таких фигляров видал, словесная эквилибристика мне по барабану.

— Что-то раньше я тебя здесь не наблюдал! — продолжал наглец, задержавшись взглядом на поднятом воротнике моего распахнутого плаща. — Шпион, пришедший с холода?..

— Ты что, всех здесь знаешь? — ухмыльнулся я, хотя отметил, что парень не прост и книжки, скорее всего, почитывает. — Может, для того, чтобы пропустить стаканчик, надо спрашивать у тебя разрешение?

Такой поворот разговора подразумевал продолжение с сакраментальной фразой всех времен и народов: пойдем выйдем! Не то чтобы я нарывался, но внутренне был к этому готов. Блатной приемчик начинать кипеш словно бы в шутку был мне известен, а мордобой с последующими физическими страданиями можно было зачесть за искупление содеянного. В сложившихся обстоятельствах меня это вполне устраивало. К тому же я был шире в плечах и на полголовы выше потенциального противника, так что почти ничем не рисковал.

Как если бы зная ход моих мыслей, мужик улыбнулся шире прежнего. Произнес без агрессии, констатируя факт:

— Зачем ты так сразу! Всех не знаю, и разрешения не требуется, но человека со стороны угадаю без труда…

Сказано это было так незлобиво, что я невольно ответил на его улыбку. Он между тем продолжал:

— Ты, должно быть, не знаешь, а рюмочная эта — место историческое! Возьмешь нам с тобой по полтинничку, расскажу…

Вот оно что, понял я, оказывается, малый любитель выпить за чужой счет. Что ж, я не против, такой, видно, сегодня день. Достал из портмоне пятисотенную и положил перед ним на мраморную столешницу. Мужик взял деньги с достоинством, без суеты. Отошел, не спеша, к прилавку, а вернувшись с выпивкой, положил сдачу рядом с тарелкой с канапе.

Поднял свой стакан:

— Как говорится, за знакомство! Хочешь верь, хочешь нет, только, встретив меня, ты, считай, выиграл миллион по трамвайному билету. — Махнул водку без закуски, занюхал рукавом. — Так вот, — потянулся к лежавшей тут же пачке моих сигарет, — я все это знаю потому, что в этих местах родился, а еще многое из того, что смог найти, прочел. — Щелкнул зажигалкой, с видимым удовольствием выпустил в потолок струйку дыма. — Ты москвич, так что наверняка знаешь, что эта часть города испокон веку звалась Заречьем. В тринадцатом столетии здесь поставили церковь Иоанна Предтечи, что под Бором, а поблизости, — сделал он неопределенное движение рукой, — храм в Берсеневке, с которого начался пожар, целиком спаливший Москву. Через тутошние земли шла дорога в Золотую Орду, а при Грозном у сельца Кадашево возвели Иванов монастырь, так что, когда на месте нашей рюмочной ирод открыл первый кабак, народец за Москвой-рекой водился. И как потом поляки с Мнишеками и французы с Наполеоном питейное это заведение ни разрушали, оно возрождалось, словно птица феникс, и дотянуло, как видишь, до наших дней. — Обвел красного кирпича стены взглядом. — Именно здесь селившиеся за рекой стрельцы умышляли против Петра, здесь же, а не только на Лобном месте, их главарей и казнили…

— А мне говорили, — усмехнулся я, — что рюмочная эта популярна у творческой интеллигенции…

— Как же иначе, — подтвердил он, — с такими-то традициями! На то имеются все основания. Захаживал сюда, приложиться к стаканчику, Островский, который драматург, и Толстой, который и Лев, и граф. Бывал здесь, и не раз, Достоевский. А почему бы, собственно, место это своим присутствием ему не почтить, если родная тетка проживала на соседней улице? Полистаешь произведения Федора Михайловича, и рука сама тянется к стакану, каково же было ему их писать!..

Повозил концом сигареты по краю обрезанной пополам банки из-под пива, служившей на стойке пепельницей. Заметил, выпуская слова вперемешку с сигаретным дымом:

— Народец собирается здесь всякий, много и творческого. — Показал глазами на хромого старика в очках с толстыми линзами. — Гоген вместе с родственником его Ван Гогом нашему Данилычу в подметки не годятся. Власть, будь она проклята, всю жизнь его чморила, надо же было такому талантишу родиться и жить при коммунистах! — Повел головой в сторону. — Видишь вон там в кепке, за дальней стойкой? Скрипач-виртуоз, мыкался всю жизнь по занюханным оркестрам, пока не скатился до ресторанного тапера, там ему пальцы в драке и поломали. Искусство, как говорится, требует жертв, многие из них здесь и собираются…

Щелкнул для убедительности повествования себя пальцем по горлу. Мелькнула синим наколка.

— Сидел?

Поспешно сунул руку в карман, но я успел рассмотреть две вытатуированные буквы: заглавную «Д» и рядом маленькую «ж».

— Давно, лет двадцать назад!.. Да и присел по пьянке да по глупости. Сцепился в кабаке с одним говнюком, а он возьми да окажись знатным перцем. В кармане был цанговый карандаш, по профессии я художник-оформитель, в милицейском протоколе он превратился в нож, и свидетели нашлись, подтвердили, что я им угрожал. Слава Богу, судья досталась с понятием, знала, как такие дела клепают, дала по минимуму. Нарисовал в колонии по памяти ее портрет, послал на адрес суда, но ответа не получил. А там условно-досрочное и с чистой совестью на свободу… — Заглянул мельком в стоявший перед ним пустой стакан, раздавил о край пивной банки окурок. — Глупо получилось, все могло быть иначе! Готовил международную выставку: «Ню в фотографиях», птицу счастья держал в руках, но не срослось… — Тяжело вздохнул. — Если бы не тот случай, совсем другой была бы жизнь…

Я пожалел, что спросил. Малый не то чтобы расстроился, но погрустнел и нахохлился. В его облике была какая-то странность, но в чем она состояла, я никак не мог понять.

— Извини, не хотел!

— Чего там, дело прошлое, быльем поросло — усмехнулся он кривенько. — Буковки заметил, да? Тебя как звать?.. Меня — Джинджер…

Наверное, кличку на зоне дали, догадался я.

— Никогда не слышал.

Но ошибся. Джинджер едва ли не застенчиво улыбнулся.

— В Англии так дразнят рыжих, конопатых мальчишек. У них большой рот и добрые глаза, они носят клетчатые штаны до колен и обязательно с помочами. Таким я в детстве и был. Мать работала синхронистом на международных конференциях, это высший пилотаж для переводчиков. Учись, говорила, Джинджер, гладя меня по голове, ученье свет, а неученых тьма. И я учился, правда, не всегда в университете…

Вот в чем дело, понял я, он же рыжий! Но не просто рыжий, а наполовину седой, это сочетание золота с серебром, которого избегают в изделиях ювелиры, и придает его внешности необычность. Смотришь на него и хочется сказать: выбери, парень, что-то одно, как будто он волен это сделать.

— А еще джинджер по-английски — имбирь, — продолжал мой новый знакомый, — с ним связано выражение работать с огоньком. — И, возвращаясь к оставленной было теме, заметил: — Если сложить ученость местных забулдыг, хватит на Академию наук и на Академию художеств еще останется. Одно слово: осколки канувшей в Лету империи. Видел мужика, что перед твоим приходом отсюда вышел? Большой русский поэт…

Я вспомнил сутулую фигуру между мусорными баками и улыбнулся. Словоохотливость Джинджера помогла, напряжение начало понемногу отпускать, но мотавшая кишки на ось лебедка еще шебаршила шестеренками. Мне вдруг начало казаться, что малого этого, по ту сторону стойки. я хорошо знаю, он как нельзя лучше подходил на роль героя моего старого романа, математически доказывавшего существование высших сил. Сказка для взрослых, клеймили меня за него когда-то критики, не желая понимать, что только сказки людям и нужны, и непременно с хорошим концом. Читатели вообще считают, что хеппи-энд обязателен, а автор для своих героев играет роль Господа Бога, творит с ними, что захочет, и очень возмущаются, когда счастливого исхода нс случается.

Я видел Джинджера сидящим за компьютером в поисках подтверждения вмешательства в дела людей Небесной канцелярии, он принадлежал к тому типу жилистых русских мужиков, что тащат на себе телегу истории страны. Анализ в России частоты рукотворных катастроф не мог не наводить на мысль, что при царящей повсюду безответственности и коррумпированности власти только милостью Господа мы и спасаемся…

Перед глазами что-то мельтешило. Я потер их с силой пальцами. Джинджер водил перед моим носом из стороны в сторону рукой.

— Ку-ку, я все еще здесь!

— Прости, задумался, — улыбнулся я, возвращаясь в рюмочную, — нс самый простой выдался сегодня день! — Провел но лицу ладонью. — Почудилось, что ты похож на героя моего романа…

— Так ты что, писатель? — поднял он брови, хотя, кажется, ничуть тому нс удивился. — Извини за выспренность, беллетрист? Тогда здесь тебе самое место. Вэлком, как говорится, в союз творческих неудачников!

Убеждать его, что к таковым не отношусь, означало бы практиковаться и лицемерии,

—Представляешь, продолжал я, нгиорируя его замечание, — парень искал доказательство существования бora…

— И тем, ты считаешь, он смахивает на меня? — усомнился Джинджер. — А впрочем, почему бы и нет! Вряд ли можно найти человека, кто так или иначе не задавался этим вопросом. Вариант беспроигрышный, внимание читающей публики обеспечено. — Саркастически усмехнулся: — Вот, значит, о чем ты пишешь!

Выражение его ставшей ехидной физиономии, как и довольно двусмысленный той, мне не понравились.

— А что тут такого?

— Да нет, — пожал плечами Джинджер, — ничего особенного!

Но спускать на свой счет сарказм я ему не собирался. С нажимом и не без агрессии продолжал:

— У меня, между прочим, есть роман, в котором я дал ответ на один из принципиальных вопросов человечества! В нем говорится о том, зачем Бог создал человека…

— Вот даже как! — присвистнул Джинджер. — Ну и зачем?..

— Не здесь же за стаканом водки об этом говорить! — хмыкнул я и, противореча себе, пустился в объяснения: — Пересказывать сюжет — последнее дело, намекну в двух словах. Христианская догма гласит, что Господь вечен и неизменен, так? В то же время утверждается, что Он живой и создал человека по образу Своему и подобию. Отсюда вытекает, что Творец, как и Его создание, должен изменяться, а именно совершать восхождение к себе высшему. В одиночку совершенствоваться невозможно, поэтому…

Умолк, посмотрел на Джинджера, но тот не изъявлял желания помочь мне догадкой.

— …поэтому Господу потребовался тот, с кем можно было бы вести диалог, вот Он и сотворил человека! Философы давно доискиваются смысла жизни, а он в том, чтобы соответствовать чаяниям Создателя, заниматься развитием собственного внутреннего мира…

В плотном воздухе рюмочной повисла пауза, стал слышнее шум голосов.

— Да-а… — протянул Джинджер, вскидывая руку почесать в затылке, — эка куда тебя занесло! В Писании сказано: во многие знания многие печали, а ты сдуру ломанулся в такие сферы… — Не закончив фразы, повернул мысль под другим углом: — В нашем с тобой возрасте пора бы знать, что есть темы, которых лучше не касаться. Не потому, что накажут, они выедают тебя изнутри, словно пустое яйцо. Ничего нового к сказанному в веках ты добавить не сможешь, а сомнения доведут тебя до внутренней опустошенности, этим все и закончится. Как бы высоко в своих рассуждениях ты человека ни ставил, он останется существом примитивным, да и людям эти твои изыски на фиг не нужны. Хочешь верь, хочешь нет — дело твое, но ручонки свои блудливые к религии не тяни, не баламуть источник, вода в котором отстоялась…

— …и подернулась ряской! — закончил я в тон ему.

— Ну тогда уже не ряской, а рясой, если придерживаться твоей логики! — Прикурив свежую сигарету, Джинджер принялся рассматривать ее красный огонек. — Пустое это, Коль, неблагодарное, брат, затеял ты дело. Все, кому не лень, будут вешать на тебя собак, а они кусаются. Не мельтеши впереди паровоза, помрем, тогда и посмотрим. Проще надо относиться к себе, без этого твоего умственного мазохизма. Знающие жизнь люди не строят теорий, а наслаждаются созерцанием человеческой глупости. В нашей с тобой стране она цветет пышным цветом, куда ни взглянешь — обсмеешься до слез… правда, чаще до рыданий! Говоришь, люди созданы для внутреннего роста?.. Окстись! Выпуская их в мир, высшие силы заботились о корме для клопов, гипотеза, кстати, ничем не хуже твоей. Над человеком надо потешаться, но не стоит забывать и о себе, умение посмеяться над собой — признак зрелого ума. Мой тебе совет: отпусти вожжи, и ты станешь свидетелем того, с какой непринужденностью подхватит и понесет тебя легкость бытия…

Видя, что Джинджер поймал кураж, я тем не менее попытался вставить слово:

— Роман написан довольно давно…

Он меня тут же перебил:

— По таким делам, старик, срока давности не существует! Ладно, шучу… а может, и не шучу, кто меня знает. В любом случае не надо дразнить Провидение, это кончается одинаково скверно. Стоило тебе спуститься по ступенькам, как я сказал себе: с этим парнем творится что-то неладное, он нуждается в помощи. Я не поклонник кубизма, но, взглянув на твое лицо, сразу о нем вспомнил, такое оно было перекошенное. Да, все мы смертны, но это отнюдь не означает, что надо портить себе жизнь угрюмостью страдающего геморроем носорога. Она, эта наша с тобой жизнь, штука забавная, в нее нужно научиться играть, и первые уроки мастерства я готов тебе преподать… — Поднял, требуя внимания, указательный палец. — Заметь, совершенно бесплатно! Брать за такое бабки грешно…

Редкостное трепло, думал я, слушая его вполуха, наплел семь бочек арестантов и радуется, намешал всего погуще и думает, я эту жвачку проглочу. И все же я был Джинджеру благодарен уже за то, что он не дал мне погрузиться в омут собственных безрадостных мыслей. Пусть клоун, пусть юродивый, но в человеческих качествах ему не откажешь, добрый малый с исковерканной обстоятельствами судьбой.

Прикончив остававшуюся в стакане водку, я взялся за канапе, как вдруг что-то в облике моего нового знакомого показалось мне странным. Выражение его худого, подвижного лица быстро менялось. Вместо привычной кривенькой ухмылочки на бледные губы выползла улыбка смущения, взгляд, избегая моего, уперся в зашарканный пол. Нечасто случается, что ты становишься свидетелем происходящей в душе человека борьбы, именно ее я видел собственными глазами. Не возникало сомнения, парень чувствует себя не в своей тарелке и не может на что-то решиться.

Как если бы в продолжение монолога, Джинджер пожал едва заметно плечами.

— Не хотел тебе говорить… — Запнулся, выглядел совсем уж виноватым. — Думаешь, я просто так тебя развлекаю? Нет, Николаша, дело в том, что я к тебе приставлен…

— Как это? — не понял я. — Кем? Зачем?.. Неужели Морт, его проделки? Больше некому! Не зря же Джинджер сказал, что все мы смертны, явно подослан ко мне месье. Тень смерти, говорят, бежит впереди нее, сейчас откроется дверь и войдет он сам в струящемся черном балахоне. Так всегда и бывает, когда ты ни сном ни духом! В желудке образовалась предательская слабость. Приступ неврастении раскручивался по спирали. По замершему в ужасе сознанию заметалась нечесаная старуха в развевающихся белых одеждах. Сердце в груди бухало колоколом. Почему сейчас? Да, отпущенное время, двадцать лет, я прожил, но ведь есть еще какие-то планы, еще живы надежды! К горлу подкатил комок, дыхание перехватило. Я не спускал с двери рюмочной воспаленного взгляда, но прошла вечность, а ничего не произошло.

С трудом разжал задеревеневшие губы:

— Кем? Кем приставлен?

— А то ты сам не знаешь! — сделал вид, что удивился Джинджер. Продолжил с озабоченным видом: — Побледнел как полотно. Погоди, я мигом…

Сгреб с мрамора столешницы деньги и метнулся к прилавку. Принес накрытые тарелкой со снедью три стакана и, на манер заботливой сиделки, подал мне один из них:

— Пей!

Из своего отхлебнул торопливо, мол, не до того. Я выпил. Вкуса водки не почувствовал. Страх продолжал вибрировать под сердцем овечьим хвостиком. Внутренняя дрожь не прошла, но дышать стало легче.

— Экий ты волнительный! — придвинувшись ближе, заметил Джинджер. Продолжил, понизив голос: — Как думаешь, кто я такой? — И, выдержав паузу, продекламировал по слогам: — Я чело-век!

В зеркале я видеть себя не мог, но знал, что выгляжу совершенно ошалевшим. Тянула к земле свинцовая усталость, навалилось безразличие. К себе, ко всему на свете. Откуда-то из космической дали на меня смотрела Варя. Без сочувствия, без улыбки. Спрятаться бы от всех, заснуть, забыться. Уйти куда глаза глядят, но ноги отказывались двигаться.

— Кто тебя подослал?

— Как, ты еще не въехал? — делано изумился Джинджер. — Я ж о том и говорю — сама жизнь! Если человек — человек, он не оставит другого в беде, а с такими, как у тебя, трагическими глазами нельзя ходить по улицам столицы. Неужели непонятно, случайных встреч не бывает! — Зачастил, положив руку на рукав моего плаща: — Расслабься! Думаешь, почему дети играют в игры? Готовятся к взрослой жизни. Спешат, стараясь в нее войти, а потом горько жалеют о своей торопливости. Взрослые люди — скучные, живут от праздника к празднику, но подлость в том, что сами же они эти праздники и должны себе устраивать. Совсем другое дело, когда ты играешь в жизнь как в азартную игру! Она гальванизирует угасающие чувства и придает существованию осмысленность. Вот я и подумал, что интрига тебе не помешает…

Я его не слушал.

— Сволочь ты, редкостная скотина!..

Рука сама потянулась к воротнику его куртки, но Джинджер вовремя отпрянул.

— Обиделся?.. Зря! Откуда мне было знать, что ты чего-то до смерти боишься? А ты, я теперь вижу, испуган, и еще как! Видел бы свою физиономию со стороны, сам бы перетрухал. Монстры в фильмах ужасов в сравнении с тобой кроткие ягнята на веревочке…

Насупился и, поглядывая на меня с опаской, допил остатки водки в своем стакане. Кинул быстрый взгляд на нетронутый. Пробурчал себе под нос:

— Правильно в народе говорят: не делай людям добро, не получишь зло!

Погрустнел, задумался, как если бы вспомнил о чем-то не слишком веселом. Подвигав беззвучно губами, провел ладонью по двуцветным волосам.

— Может быть, ты и прав! Может быть, я действительно скотина. Шутка вышла дурного тона. Мог бы и сам догадаться, что у тебя, как у каждого из нас, припрятан в шкафу скелет, а значит, есть чего опасаться. Последнее время я действительно стал плохо и жестоко шутить. Сказал, что случайных встреч не бывает, а ведь в первую очередь стоило бы отнести эти слова к себе? Что ж, видно, дорога пройдена до конца и пришла пора ставить точку. Ты имел все основания обидеться, это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения судьбы…

Уголки губ подвижного лица Джинджера опустились, превратив его в трагическую маску, в нем появилось что-то горькое и одновременно беспомощное. Потянув из пачки сигарету, он чиркнул, не глядя на меня, зажигалкой, прикурил.

Вздохнул тяжелее некуда:

— Знаешь, хочешь того или нет, а приходит время, когда надо быть с собой честным! Расскажу тебе одну историю, окончанию которой ты станешь свидетелем. Люди врут, это их естественное состояние. Врут дома и на работе, не говоря уже о театре, куда приходят враньем насладиться. Каждый знает, что другой врет, как знает, что тот знает, что врет он сам. Но самая необходимая ложь, должен тебе заметить, это вранье детям и себе, без нее переполнились бы сумасшедшие дома и кладбища самоубийц за церковной оградой… — Вздохнул еще раз, покачал головой: — Только фенечка в том, что вранье вранью рознь! Нельзя упускать из виду черту, за которую не стоит переступать. Искусство жить, по большому счету, в том и состоит, чтобы, балансируя на грани возможного, не терять равновесия. Как под куполом цирка делает это танцор на проволоке…

Зажав фильтр сигареты зубами, Джинджер собрал желтыми от табака пальцами крошки хлеба и ссыпал их из ладони в импровизированную пепельницу. Поднял на меня глаза:

— А я потерял!.. И не только чувство меры, но и женщину! Увлекся игрой в слова, а еще неудачно пошутил, совсем как рыцарь у Булгакова. Даже не неудачно, а глупо и изуверски! Тогда-то моя любимая мне и сказала, не сразу, а хорошенько подумав. Когда-нибудь, сказала она, ты поймешь, что человек не игрушка, а если и игрушка, то не в твоих руках. С ним нельзя забавляться, как с неодушевленной вещью. Возьми, это мой прощальный подарок, надеюсь, он тебе не понадобится…

Пошуровав в кармане куртки, Джинджер достал и показал мне на ладони маленькую латунную коробочку.

— А вот и пригодился!.. Если устанешь паясничать, сказала она, если станет от самого себя невмоготу…

Не договорил, придвинул к себе стоявший в стороне стакан. Поддев ногтем крышку с выдавленным на ней изображением птицы, вытряхнул в водку крошечную гранулу. Я видел, как, достигнув дна, она начала пузыриться. Улыбнулся жалко и беззащитно:

— И никаких мучений…

На меня напал ступор. Мышцы занемели. Умом все понимал, но не мог пошевелить и пальцем. Смотрел, словно загипнотизированный, как дрожит в его руке граненая посудина.

— Не кори себя, твоей вины нет, — произнес Джинджер с плохо скрываемой тоской, — и не поминай лихом!

— Стой! — заорал я что было сил.

С губ не сорвалось ни звука. Джинджер между тем уже подносил стакан ко рту. Осушил его парой больших глотков. Улыбнулся слабо, извиняясь за то, что все так получилось. Схватился обеими руками за горло. Стакан выпал, ударился об пол, но не разбился, а покатился, описывая широкую дугу и стуча гранями о доски. Дробный звук отдавался в моей голове саундтреком к картинке из фильма ужасов. Губы Джинджера побелели, глаза полезли из орбит. Лицо натужно покраснело. Язык стал вываливаться, и в уголках рта показалась пена. Привалившись спиной к стене, он начал мешком оседать на пол. Так медленно, как если бы я видел покадровую съемку. Взрыв эмоций тряхнул меня с такой силой, что я едва устоял на ногах. Бессмысленность происходящего зашкаливала.

Сантиметр за сантиметром тело исчезало под стойкой. Готовый потерять сознание, я вцепился в нее обеими руками. Секунды растянулись в часы, как вдруг до меня стало доходить, что что-то в происходящем перед глазами было не совсем естественным. Конвульсии несчастного продолжались, однако вместо того, чтобы рухнуть на пол, Джинджер распластался, раскинув руки, на стене и ловким движением выпрямился.

Улыбнулся нагло во весь напоминавший прорезь почтового ящика рот.

— Вот как-то так! Не слышу аплодисментов…

Стряхнул ладонями с рукавов куртки пыль. Продолжил тоном пользующегося широкой известностью рассказчика:

Бывало, играл в провинции Сократа, так сборы били рекорды. Публику без упаковки валидола в зал не пускали, в буфете в антрактах продавали коктейль из валерьянки с элениумом, а у входа в театр дежурила по приказу губернатора бригада реаниматоров…

Я смотрел на него и ничего не чувствовал. Вообще ничего. Видел перед собой размытое пятно лица, остальные краски мира будто стерли тряпкой. Медленно и постепенно они начали проступать, но божественный дар речи отказывался ко мне возвращаться. Руки дрожали. Я ощущал себя полностью опустошенным. Достал платок и вытер покрывшиеся мелкими каплями пота лоб и лицо.

— Н-ну ты и сука!

Джинджер особенно не возражал. Безразмерная улыбка превратилась в привычную ухмылочку.

— Игра, старик, игра — ей не знакомо чувство жалости! Если начать щадить людей, она теряет остроту и бытие превращается в череду тоскливых будней. Человек должен жить страстями и острыми ощущениями. Надеюсь, тебе понравилось, этюд был разыгран экспромтом, но, кажется, удался. Когда-нибудь, когда засяду за трактат об игре в жизнь, у тебя тоже будет шанс мне помочь…

— Сука ты! — повторил я, и если раньше голос мой был плоским, как сковорода, то на этот раз отразил всю глубину испытываемых мною к подонку чувств.

— Но позволь! Ты же, я так полагаю, не выпускник института благородных девиц! Да и не было другого способа вдохнуть в твое бренное тело толику жизни…

Не то чтобы меня совсем переклинило, но присущее мне богатство родного языка свелось всего к нескольким словам:

— И даже не сука, а полное говно!

Помедлив, Джинджер надул обиженно щеки:

— Ну, это вы, батенька, зря! Артиста может обидеть каждый, а зла тебе я не желал. Сам подумай, откуда у меня, да вдруг яд? Таблетка от живота, приходится таскать ее с собой. Давай лучше возьмем еще по пятьдесят и отметим мое воскрешение…

Не обращая на него внимания, я сунул сигареты в карман и сделал шаг к двери, но Джинджер заступил мне дорогу. Придержал за рукав:

— Не лезь в бутылку, трудно будет вылезать! Ну переборщил маленько, с кем не бывает…

— Переборщил!.. — процедил я, пытаясь высвободиться из цепких рук. — Урод ты, русских слов не хватает…

Он слушал внимательно, склонив по-собачьи набок голову.

— А ты их, слова эти, понапрасну-то не транжирь, прибереги для себя! Не я урод, все мы уроды, и ты, Николаша, будешь не из последних. Я — что, я тебя одного обманул, а ты морочишь голову многим, развлекаешь читающую публику своими придумками. Люди и рады развесить уши, им чужими мыслями и чувствами жить сподручней…

Я смотрел на него, не зная, плакать мне или смеяться. Много на своем веку наслушался всякого, но с таким типом повстречался впервые.

— Скажешь, я жесток? — продолжал Джинджер, глядя мне в глаза. — Да, есть такое, только жестокость эта — врача! За километр видно, добрая встряска тебе была необходима…

— Ври больше, много ты в этом понимаешь! — возмутился я такой наглости. — Что со мной происходит, тебе в страшном сне не снилось. Человек не может жить в придуманном мире, а я живу, ко мне приходят герои моих романов, а теперь и их сюжеты…

Видя, что я не собираюсь убегать, Джинджер отпустил рукав плаща и как-то даже призадумался. Наморщил лоб, нахмурил брови, но верить ему я уже не мог, ждал подвоха. Наблюдал с издевательской ухмылкой, как обормот, засунув руки в карманы, раскачивается с носка на пятку.

Спросил вдруг, посмотрев мне в глаза, очень просто и искренне:

— Как думаешь, есть в мире высшая справедливость? Если есть, вам, писателям, придется держать ответ за то, что вторгаетесь в чужую жизнь. Люди — они ведь, как дети, верят всему, набранному печатными буковками, им невдомек, что все это досужие выдумки больной фантазии… — Пожевал губами. — Знаешь, что бы я тебе посоветовал? Найди время, перечти свои романы…

— Это еще зачем? — удивился я.

— Чтобы знать, что тебя ждет в будущем! Сам же сказал, написанное не оставляет тебя в покое…

На улице снова зарядил дождь, сеял, словно через мелкое ситечко. Окутанные моросью фонари стояли в окружении радужных нимбов. Не такая уж плохая штука одиночество, думал я, шагая по пустынной в этот поздний час улице, по крайней мере, не надо никому ничего объяснять. И Джинджер вовсе не шут гороховый, а из породы юродивых, кому испокон века позволено говорить людям правду. Выдумал, конечно, что приставлен ко мне судьбой, но случайных встреч действительно не бывает, каждая из них вносит свою лепту в то, как ты живешь. Не поленился, вышел со мной под сыпавшуюся с неба морось и, как если бы совсем не пил, напутствовал:

— Удачи, старик, она тебе понадобится! А будет плохо, знаешь, где меня найти. — И, похлопав дружески по плечу, добавил: — А плохо будет, в этом можешь не сомневаться…

4

Искусство жить, сказал Джинджер, в умении пройти по грани возможного или что-то в этом роде. Мысль не новая, позаимствованный из определения дипломатии перифраз, но в голове моей засела. Когда-то в первом своем романе я писал, что судьба человека — балансировать между добром и злом, по прошествии многих лет образ ко мне вернулся. Проснувшись утром, я представил себя таким канатоходцем и вдруг почувствовал, что мне хочется писать. Понял, кризис миновал, я возвращаюсь в мир собственных фантазий, в котором только и способен дышать.

На крупную вещь сюжет не тянул, но рассказ из переполнявших меня ощущений имел шанс получиться. Над романом можно работать годами, возвращаться к написанному, вносить правку, а то и перелицовывать, как изрядно поношенную шубу. Можно — все одним миром мазаны — адаптировать текст к изменившейся политической ситуации, подправить в угоду новым течениям характеры персонажей, в то время как рассказ… он все равно что укол шпаги! Или достал до живого, или пустые хлопоты и суета сует. Либо пишется сразу, либо не рождается никогда. Роман можно сравнить со старческой подагрой и ломотой в костях, с методичной работой художника-баталиста, рассказ — это жар и лихорадка, удар кисти мастера японской миниатюры. Разные жанры, роднит их лишь использование буковок алфавита.

Канатоходец, по-английски танцор на проволоке!.. Подушечки пальцев от предвкушения покалывало иголочками, под сердцем дрожала струна. Господи, какое может быть еще доказательство Твоего присутствия в нашей жизни! Не нужно было закрывать глаза, чтобы увидеть, как, раскинув в стороны руки, он идет над пропастью по канату. Над восхищенной, пресытившейся зрелищами толпой, движимый отчаянной решимостью одиночки. Идет, отряхнув прах мира сего с ног своих. Шаг за шагом, стиснув зубы. Только небо над головой с тревожными, рваными облаками, только вера в то, что он это сделает.

Я знал все с первых и до последних слов рассказа, но не торопился впускать их в сознание. Выпил не спеша чашку кофе, выкурил, растягивая время, сигарету и принялся мерить шагами комнату. Включил, потирая нервно руки, компьютер. Раньше писал карандашом, но скоро заметил, что, набирая текст, кардинально его меняю. То, что неплохо смотрелось в грифеле, никуда не годилось в печатном виде. На экран выплыла привычная заставка, но за рабочий стол сразу не сел. Когда станет совсем невмоготу, а душа начнет томиться, только тогда можно разрешить себе коснуться клавиш. Кто-то считает, что слова слагаются из букв, а повествование из слов, это примитивная ложь. Текст сплетается из чувств под звучащую в глубине тебя музыку. Именно она настраивает читателя на нужный лад, хотя известно, что прочтет он и почувствует совсем не то, что ты написал. В этом несовпадении и заключается прелесть искусства и его сущность.

Проходя мимо дремавшего на столе ноутбука, я косился на него с опаской, словно на ящик Пандоры, боялся спугнуть ощущение завершенности сюжета. В рассказе она самое важное. Танцевал вокруг, словно тигр на мягких лапах, нарезал по комнате круги, прислушивался к себе. Пусть по имени ее не назову, но в написанном будет жить Варенька, такая, какой приходит ко мне в моих сладких снах.

Наконец, решился. Опустился с обжигающей пальцы кружкой кофе в кресло. Провел рукой по клавиатуре, как, лаская инструмент, это делает пианист. За буквами на черном пластике таилась жизнь человека, мне предстояло ее извлечь, внимательно рассмотреть и выпустить в мир. Кто знает, может быть, там, в сияющих высотах, кто-то пишет сейчас и мою судьбу. Раздумывает, поставить в конце страницы запятую или жирную точку, а то и, в назидание потомству, восклицательный знак. За неимением порицательного.

Замер на мгновение, но нет, не от страха. Белого листа никогда не боялся, хотя начать жить с чистого листа так ни разу и не удалось. Мешали остававшиеся на нем от прежней жизни загогулины.

Вскинув жестом дирижера руку, написал:

Пятьсот метров!.. Впрочем, не будем преувеличивать, четыреста восемьдесят семь.

Все равно много. Очень много…

Сложил ладонь к ладони и поднес сложенными к губам. Привычка, позаимствованная у бабушки, помогает думать. Пусть Джинджер и безалаберный мужик, а оказался прав: хорошая встряска пошла мне на пользу. Не будь его экзерсисов, рассказ бы точно не случился и я продолжал бы изводить себя бессмысленностью существования. Так ведь прямо и сказал: иначе в тебя жизнь не вдохнуть! Выпивоха, неудавшийся ак-теришка, а в психологии шарит, знает в устройстве человека толк. Может, и правда не соврал, что приставлен ко мне самой судьбой.

Все, хватит лирики, надо работать! Перечитал написанные пару строк, слова уже вертелись на кончиках пальцев.

Хотя есть ли разница: когда больше тридцати, в любом случае свернешь себе шею. С такой высоты ребята прыгают с парашютом и кичатся своей смелостью…

В этом месте предстояло решить, писать рассказ от первого лица или присоединиться к читателям и рисовать происходящее отстранен-но. В романах я часто веду повествование как бы от себя, но что-то мне подсказывало, что на этот раз может получиться нечто среднее между притчей и хроникой, а значит, лицо должно быть третьим, а лучше бы четвертым. Оно, четвертое, увеличило бы дистанцию и заставило читателя напрячься, всматриваясь в происходящее высоко над головой.

Он бросил взгляд на землю и улыбнулся, бейсджамперам есть чем гордиться, им и правда смелости не занимать. Только вот смотреть вниз, где собралась огромная толпа, не стоило. Стараясь стереть из памяти образ разверзшейся под ногами пропасти, он перевел взгляд на крышу соседней башни. Сто пятьдесят метров. И еще раз с кривой усмешкой себя поправил: сто сорок восемь! Их предстояло пройти по натянутому над бездной канату. Шаг за шагом, один на один с таким радостным бесконечно синим небом.

Стоило бы, наверное, написать и про мятущиеся над головой облака, и про завывание ветра, но тогда даже безумец не посмел бы ступить на танцующую под ногами проволоку. Пусть уж погода будет тихой и солнечной, это станет моим подарком отчаянному, а может быть, отчаявшемуся смельчаку.

Расстояния измерили, прежде чем дать в газетах объявление. На первых порах скромное, не хотели рисковать деньгами. Не он, организаторы шоу, у него таких денег не было. Когда газеты подняли волну, началась полномасштабная истерия. Общество, если обитателей помойной ямы можно назвать этим словом, раскололось, но большинство — и это не стало для него неожиданным — считало, что он имеет полное право публично свести счеты с жизнью. Еще бы, смерть в прямом эфире во все времена принадлежала к самым волнующим, а потому доходным зрелищам. И хотя о предложении пройти над бездной как о самоубийстве, он не думал, все как один страховщики отказались иметь с ним дело. Букмекеры принимали ставки тысяча двести к одному, а после того, как в прессу просочились условия контракта, взвинтили их до немыслимых размеров. Идти на такой высоте без балансировочного шеста? Это даже не безумие!.. Между тем эксперты считали, что метров пятнадцать, с его-то опытом, пройти удастся. Если же доберется до половины — предположение, конечно, чисто гипотетическое, — семьдесят пять процентов букмекерских контор разорится.

Я закурил, задумался. Люди не меняются, во все времена беспокоятся только о себе. Многих бы, наверное, устроило, если бы Земля столкнулась с астероидом, но краешком, так, чтобы их вклады в банке не были задеты.

В те полные подогреваемого ажиотажа дни он и начал получать письма. В них наряду с мольбой и угрозами сообщалось, что писавшие поставили на его успех последние гроши. Заклинали преодолеть хотя бы четверть дистанции, а там уж ладно! Их черствость и эгоизм его не удивляли. Он не любил людей — знал им цену, — он их жалел.

С высоты не только сами они, но и их надежды, и устремления казались мелкими и незначительными. Эх, если бы только казались! Интервью давать отказывался, ходивших за ним толпой рекламщиков прогонял. Социологические опросы показывали, что по стране может прокатиться волна самоубийств. Да и не только по стране, за исходом представления следили на всех континентах. Люди везде одинаковы, даром что говорят на разных языках.

А началось все с обычного телефонного звонка:

— Почему бы вам напоследок не сделать что-нибудь эдакое?..

«Напоследок» резануло, но он не подал вида. Если на этот раз себе не лгать, именно так дела его и обстояли: с прогулками под куполом цирка пора было заканчивать. Возраст?.. Да, пожалуй, но главное — он чувствовал это кожей — чаша отпущенного ему везения опустела. Нет, страха не было… именно это и пугало! Страх дан человеку предупреждать об опасности, а когда он утрачивается, одно неверное движение, нога соскальзывает с каната, и спасения нет! Публика, забыв выдохнуть, замирает… — Он усмехнулся. — Зрителям не стоит говорить, сколько времени потрачено на отработку этого трюка. Одна беда, рано или поздно наступает момент, когда игра перестает быть игрой. А с другой стороны, шутил он с друзьями, разве каждый из живущих не балансирует над бездной, стремясь понять, что есть добро, что зло? Эта человеческая забава и называется жизнью…

Откинувшись на спинку кресла, я допил холодный кофе. Забытая в пепельнице сигарета догорела до фильтра. Время обеда прошло, но есть не хотелось, только пить. Пришлось тащиться на кухню и ставить чайник. Он чертовски долго не закипал, и я начал нервничать. Стоя у окна, гнал от себя ненужные мысли. Интересно, что бы сказала парню Варя, думал я, стараясь ни о чем таком не думать, как бы себя повела. Бросил в кружку два пакетика чая и, залив их крутым кипятком, поспешил к компьютеру. Перечел последние пару абзацев, как делаю это всегда, чтобы поймать мелодию повествования. Придвинулся ближе к столу.

— Ты плохо кончишь! — сказала она, прежде чем хлопнуть дверью. — Я устала просыпаться утром с мыслью, что ночь могу встретить вдовой! Устала с тобой прощаться…

Именно так бы себя Варя и повела, если бы… Чертово сослагательное наклонение, почему никогда не удается без него обойтись. Особенно в жизни. Ну да что теперь об этом говорить, ничего изменить нельзя!

И она ушла. Или почти ушла. Или все еще уходила, когда звонила после очередного представления и дышала в трубку. Но когда о подписании контракта появилось в газетах, не выдержала. Сидела в кресле напротив и курила. Молча, не спуская с него напряженных от бессонницы глаз. Да и что нового она могла ему сказать? Все слова давно уже были произнесены, он знал их наизусть: и что так жить нельзя, и про свою ответственность перед дочкой. А еще про их любовь, о которой они никогда вслух не говорили, потому что в этом не было необходимости. Потом все произошло так, как в тот первый вечер, когда он увидел ее сидящей внизу, в партере. Помнится — пижон! — чтобы пощекотать ей нервы, лишний раз оступился. Ну а совсем потом, под утро, она поцеловала его в лоб, как целуют покойника. Он ее не задерживал, прощаться надо коротко и быстро. Лежал на смятых простынях и старался ни о чем не думать, и это ему удавалось…

А мне нет! Не думать — великое искусство, им овладевают годами. Закурил, не почувствовав вкуса сигареты. Понимание того, чем закончится рассказ, пришло сразу. Если не играть с собой в игры, следовало признать, что оно жило во мне и раньше. Еще тогда, когда диким зверем метался по комнате. Странно было другое: Варя сказала, знание человеческой природы убивает, а я, отдавший изучению предмета двадцать лет, был все еще жив…

Ладно, хорош ковыряться в ране ржавым гвоздиком!

Смотреть вниз не стоило еще и потому, что ни ее, ни дочку в цветастой толпе было не разглядеть. С заполненной народом площади до него волнами, словно шум прибоя, доносился гул тысяч голосов, перекрываемый время от времени выкриками рекламных сообщений и всплесками хохота. Люди собрались поразвлечься, не стоит их за это обвинять во времена, когда и поминки превращают в праздник. Что им до чувств женщины с заплаканными глазами и маленькой девочки с огромным белым бантом? Жизнь коротка, надо успеть ею насладиться, ему ли было этого не знать! Тот, кто его учил, разбился, тот, кого учил он, не выдержал, сошел с дистанции. Доказывать себе каждый день, на что способен, — занятие для избранных, хотя он себя к таковым не причислял, просто шел и шел по бесконечному канату: такая работа. А когда дочка спросила, зачем он это делает, ничего путного ответить не смог, пожал плечами: такая жизнь.

Что ж до чувства, с которым замираешь над пропастью, словами его не описать. Его надо в себе вырастить, с ним делаешь первый шаг. Самый важный, если не считать три последних, когда становишься пьяным от мысли, что все позади. Кто-то скажет, что все дело в кураже, и будет прав, если знать, что кураж — это сублимированный страх. Но не об этом он думал, глядя на одинокое в ярко-синем небе облачко. Да и не думал вообще, и не молился, Господь и так слишком долго был к нему милостив и терпелив. Самое время сделать что-то самому, что придало бы жизни смысл.

Успокоил дыхание. Раскинул в стороны руки. Пошел над бездной…

Буквы клавиатуры расплывались, приходилось щуриться. Улица за окном погрузилась в сумерки, пора было зажечь лампу, но все как-то не получалось, хотя она стояла рядом. Вот сейчас, тянул я, вглядываясь в экран, еще пару слов, а тогда уж… как будто движение моей руки могло помешать ему идти по канату. А он шел, я видел это так же отчетливо, как будто сам стоял на площади. Крошечная фигурка на фоне пронзительно синего неба.

Прежде чем продолжать писать, поднялся из кресла и, разминая ноги, прогулялся по комнате. Ломило спину, но это мелочи.

На суетный город спустилась душная ночь, проникла потливой липкостью в соты жавшихся друг к другу квартир. В усыпанном звездами небе декорацией к спектаклю бытия повисла огромная оранжевая луна. Поднявшийся ближе к утру ветер не принес отдохновения. Откуда-то с юга надвигалась гроза.

Женщина распахнула окно. Замерла, глядя на дальние вспышки молний. Сказала тихо, как если бы говорила сама с собой:

— Ты сделал это!

Он подошел, обнял ее за плечи.

— Теперь у нас есть деньги уехать отсюда, — продолжала она, прильнув к нему. — Мы будем жить в утопающем в садах городке у ласкового теплого моря…

Мужчина молчал, она знала, он думает о другом. Опустошенный, вряд ли ее слышал.

— Сегодня, когда, задрав головы, мы стояли в толпе, — постаралась она его растормошить, — произошел смешной случай! В самый страшный момент, тебе оставалось пройти половину пути, дочка закричала: «Смотрите, папа идет по воздуху! Неужели вы не видите, там нет никакого каната!» Люди вокруг начали смеяться, а она все бегала между ними, хватала за полы одежды и показывала пальчиком вверх…

Его голос был глух и звучал едва ли не безразлично:

— И что, никто из них этого не заметил?.. — Конечно, нет, а многие еще и сердились, она мешала им… — Женщина запнулась. — Что ты хочешь сказать?

Он слабо улыбнулся:

— Видишь ли, люди делятся на тех, кто верит в чудо, и тех, кто верить не умеет. А чаще не хочет, ведь, поверив, придется меняться самому и менять свою жизнь. Убедить их собственным примером тоже не удается, они найдут тысячу причин, почему это невозможно, им так проще жить. Если все вокруг серо и обыденно, быть убогим не зазорно. Знание, что чудеса возможны, ко многому обязывает… — Бросил взгляд в сторону двери, за которой спала дочка, и понизил голос: — Нашей малышке придется в жизни непросто, но она всегда будет знать…

Он не договорил. Лунный свет ласкал их обнаженные тела. Отстранившись, женщина вгляделась в его изрезанное тенями, осунувшееся лицо.

— И все-таки ты шел по канату или?..

Он привлек ее к себе и, припав губами к уху, едва слышно что-то прошептал. Так тихо, что, кроме нее, никто слышать этого не мог. Разве что слова:

— Каждый сам решает для себя…

На суетный город спустилась ночь… Я подошел к окну, закурил. Дождь все не унимался, барабанил по жести подоконника, сбегал извилистыми струйками по стеклу. Рассказ случился. Я знал это точно по обрушившейся на меня пустоте, словно сам шел по канату. По щемящему чувству потери той, кого мог бы сейчас обнимать… если бы был канатоходцем! А я, англичане правы, кривляка на проволоке, развлекающий почтенную публику.

Налил с полстакана водки, выпил разом. Доза привычная, может, немного и полегчает.

Лед сломан, кризис миновал, думал я, борясь с чувством безысходности, завтра с утра засяду за работу, напишу первые строки нового романа. Если очень постараться, глядишь, и мне удастся пройти по канату, а то и сделать шаг-другой по воздуху…

5

Если хочешь посмешить Господа, расскажи ему о своих планах. Завтра наступило, с этим проблем не возникло, но засесть за работу мне так и не удалось. А хотелось, очень хотелось! События последних дней вернули меня во времена написания первого романа, и это казалось мне символичным. Круг замкнулся, и, пусть за долгие годы я стал другим, отголосок восторга того парня был все еще жив. Размышляя за чашкой кофе о новой вещи, я пришел к выводу, что она должна быть обо мне самом в реалиях того мира, который я когда-то описал и который, если верить Морту, существовал где-то бок о бок с привычным. Если, конечно, сам Морт был реальностью, в чем после разговора с Мишкой у меня возникли некоторые сомнения.

Появившаяся идея завораживала. Она давала уникальную возможность почувствовать себя одним из собственных персонажей, а это высший пилотаж. Каждый писатель мечтает оказаться в атмосфере своего романа и посмотреть, как там все внутри устроено, только далеко не всякий текст такую вольность позволяет. Имея смутные представления о сюжете, я тем не менее называл про себя роман «Канатоходец», хотя правильнее было бы «Танцор на проволоке». По-русски, правда, это звучит не очень, с некоторой претензией. Разбуженные проснувшейся фантазией слова уже просились на бумагу, как вдруг в мой новый прекрасный мир ворвалась грубая действительность.

Телефон дребезжал, как резаный. Звук показался мне гнусным и сразу не понравился.

— Николай Александрович?.. — поинтересовался осторожный мужской голос. — Это я, Потапенко!

Только тебя для полного счастья мне и не хватало! С председателем дачного кооператива дружбы я не водил и общался с ним исключительно по необходимости. Его звонок означал, что правлению снова понадобились деньги, которые оно вознамерилось выудить и из моего кошелька. Я был готов дать, только бы Потапенко исчез из моей жизни, желательно навсегда, но тот нес околесицу и, что было ему несвойственно, мялся.

Прервав словесный понос на полуслове, я спросил:

— Сколько?

Знаю, что грубо, что воспитанные люди так не поступают, но играть в светскость и поддерживать пустой разговор не было сил.

— Ну что вы, Николай Александрович, я не о том! — пропел Потапенко голосом нежным, как свирель в печали.

Ему бы рассказывать детям сказки: а теперь, дружок, послушай, что случилось с Иваном-царевичем и Серым, потому что плохо учился в школе, Волком! Приходилось только удивляться, как при такой повышенной ласковости он дослужился до полковника интендантской службы. Хотя, может быть, именно эта черта характера его карьере и способствовала, стала краеугольным камнем, на котором, как на фундаменте, Потапенко возвел самый богатый в нашем не из бедных поселке дом. Поставки военно-морскому флоту фуража требуют умения, а не пойман за руку, то и не вор.

— Видите ли, Николай Александрович, — журчал Потапенко, — какая приключилась история! В свете открывшихся недавно обстоятельств я бы настоятельно рекомендовал посетить вашу дачку…

— Обнесли, что ли? — уточнил я, будучи человеком неучтивым.

— Не совсем так, — заюлил Потапенко, — скорее даже наоборот, хотя если посмотреть на дело философски…

Я видел его лоснящуюся от избытка благожелательности полноформатную физиономию. Глядя на нее, приходилось себе напоминать, что картинка не растянута в ширину, как бывает на экране телевизора. По части умения недоговаривать и обходить острые углы манеры его были уникальными. На собраниях кооператива, на которые я давно не ходил, он мог по часу компостировать людям мозги, так ничего и не сказав. Впрочем, талант проникать без мыла в интимные места, иногда приносил и пользу. Думаю, чистящий по зиме дорогу бульдозерист отставному полковнику за свою работу еще и доплачивал.

Сославшись на занятость, я поспешно бросил трубку. День был напрочь испорчен. Звонок Потапенко вышиб из колеи. Вспышка обуявшей неконтролируемой злобы удивила меня самого. Для человека уравновешенного, каковым я себя считал, такая роскошь, как ненависть к ближнему, непозволительна, разрушает тебя самого, но поделать с собой ничего не мог. Вырубил компьютер и, как был в старых джинсах и свитере, выскочил из дома, прихватив по дороге плащ.

Видавшая виды тачка стояла у подъезда, прогревать ее не хватило терпения. Хорошо хоть дачу не спалили, думал я, вливаясь в поток ползущих по улице машин, Потапенко об этом обязательно бы пропел. Бампер в бампер, со скоростью хромого пешехода. Движение было таким, что хотелось бросить машину и повеситься на первом же фонарном столбе. Выбираться из города пришлось больше полутора часов, и это при том, что часть пути проделал огородами. Настроение было хуже губернаторского.

Дождь все не переставал, прижать на мокрой трассе не получилось, так что к воротам спрятавшегося в лесном массиве поселка я добрался только к обеду. Они стояли распахнутыми настежь, рядом переминался с ноги на ногу незнакомый мужик, не обративший на меня ни малейшего внимания. Через сетку висевшей в воздухе мороси можно было рассмотреть конек крыши моего крайнего по улице дома, рядом с ним шла какая-то возня. В тупичке у калитки был припаркован полицейский мини-бас, рядом, колесами наполовину в канаве, серый от грязи седан. Разъехаться на единственной улице было трудно, пришлось бросить машину у сторожки и остаток пути проделать по лужам. В легких туфлях, чертыхаясь и кляня себя за неосмотрительность.

Владевшая мною злость понемногу улетучилась, сменилась любопытством. Происшедшее, ничего о нем не зная, я старался воспринимать с философским спокойствием. Дожив до сорока четырех лет, встречи с правоохранительными органами, если не считать пасшихся на асфальте стервятников, я счастливо избежал, поэтому количество слетевшихся полицейских удивляло. Мало того что из открытой двери автобусика скалила зубы здоровенная немецкая овчарка, у калитки сада маячил, покуривая, сержант. Стоило мне приблизиться, как он замахал рукой:

— Проходите, товарищ, проходите! Здесь вам не цирк, смотреть не на что…

Не подумал, что тут же за моим участком начинался общий забор, так что проходить было некуда. Пришлось, тыча себя в грудь пальцем, объяснять, что я и есть владелец подвергшегося вторжению полиции хозяйства. Эмоциональная манера общения помогла, и очень скоро сержант уже конвоировал меня к крыльцу моего собственного дома. Придерживал за локоть на случай, если совершу попытку побега, тогда, видно, ему придется меня пристрелить. Цирк или не цирк, представление это начинало действовать мне на нервы. Впихнул меня в дверь и только тогда успокоился.

Оказавшись на веранде, я огляделся по сторонам. С памятного вечера здесь ничего не изменилось. Войти в комнату не спешил, подошел к большому, во всю стену, окну и посмотрел на сад. Весна запаздывала, он стоял голый и неприютный, на черных ветках висели капли воды. И странное возникло у меня ощущение, странное и где-то даже болезненное, как будто все это со мной когда-то было и ни к чему хорошему не привело. Такой же пасмурный день… ощущение зыбкости происходящего… бьющий в нос запах сырости и мышей. Нет, думал я, открывая тяжелую дверь, это точно не цирк, это театр, и что-то мне подсказывает, что театр это абсурда.

В большой, единственной на первом этаже дома комнате было сумрачно и тихо. Проделав тот же путь, что и мой ночной гость, я как бы увидел себя со стороны сидящим в углу у окна, склонившимся над бумагами. С той лишь разницей, что в моем кресле за моим столом расположился молодой, лысоватый человек в форме с капитанскими погонами. В падавшем с улицы сером свете я мог рассмотреть его гладкое, смахивавшее на актерское лицо, с большим лбом и аккуратно прилизанными остатками когда-то вьющихся волос. Не знаю, что он там писал, но впечатление складывалось, что выводил в прописи буквы, работая над почерком.

Спросил недовольно, не поднимая головы:

— Что там еще, Самохин?

Вопрос был обращен не ко мне, отвечать на него я не стал. Повисшее в комнате молчание заставило капитана оторваться от чистописания и посмотреть в мою сторону. Лицо его, до того сосредоточенно хмурое, разом преобразилось, стало мгновенно приветливым. По-видимому, такого счастья, как лицезреть меня воочию, парень никогда не испытывал. Вскочив на ноги, просиял:

— Николай Александрович!

Если бы не мешавший стол, бросился бы, наверное, ко мне с распростертыми объятиями и облобызал троекратно. Прислонившись плечом к притолоке, я молча за ним наблюдал.

Капитана моя сдержанная манера ни в малой степени не смутила.

— Удивительно, как вы похожи на ваш портрет на обложках…

Замечание было столь же глубоким, сколь и фальшивым. Ничем не отличаясь от собратьев по перу, фотографии для книг я выбирал из тех, на которых выглядел молодым и, хотелось бы верить, симпатичным.

— Сельцов, следователь! — отрекомендовался он, щелкнув зачем-то каблуками.

Впрочем, это могло мне и показаться. Как практикующий мизантроп и физиономист со стажем, я ему не верил. Что тут поделаешь, не люблю ласковых и обходительных, особенно если они в погонах. Может быть, причиной тому засевший в генах страх, деду от них в свое время досталось не по-детски. Мало мне Потапенко, теперь еще и этот! Что им в поселке, медом, что ли, намазано, слетаются, как мухи. Прошел в комнату и сел на приготовленный, как можно было догадаться, для меня стул. От рукопожатия воздержался. Попробовал: нет, к полу стул прибить не успели. Закинул ногу на ногу и, не глядя на дознавателя, закурил.

— Чем обязан?

— Вы уж извините, — залопотал, показывая рукой на стол, Сельцов, — я тут, так сказать, по-хозяйски!

Простить его я был готов, боялся только, что от избытка благожелательности он выставит вперед пальчики и сделает мне козу рогатую. От этого я как-то успел отвыкнуть. Но не случилось. Отказавшись от «козы», а может быть, отложив трюк на потом, капитан опустился в кресло.

— У нас, уважаемый Николай Александрович, накопились к вам вопросики!

Я обвел комнату взглядом. Если не считать некоторого беспорядка, все было на своих местах, включая самое ценное в доме, старый ноутбук.

— Снимайте плащ, располагайтесь, — продолжал Сельцов, раскладывая перед собой какие-то бумаги.

— Вообще-то, — заметил я, — в отличие от вас я у себя дома!

Переставил стул вплотную к столу и придвинул к себе хрустальную пепельницу. Тяжелую, такой, в случае чего, можно и убить. Не знаю, подумал ли капитан о том же, но со мной с готовностью согласился:

— Да, да, конечно! — И неожиданно добавил: — Можете называть меня Вадимом…

Я кивнул. Могу, но вряд ли буду. Правило старое: убереги меня, Господь, от друзей, а от врагов я уж как-нибудь и сам уберегусь! Спросил, отодвигая его вопросом на максимально возможное расстояние:

— Желаете взглянуть на удостоверение личности?

Сделал движение рукой, как если бы собирался залезть в задний карман джинсов, и только тут понял, что портмоне-то у меня и нет, оставил впопыхах дома. Вместе с банковскими карточками, документами на машину и водительским удостоверением. Короче, не человек и гражданин, а новогодний подарок гаишникам в яркой праздничной упаковке. Тут и двадцатью тысячами не откупишься, а в кармане плаща, если и завалялось, то какая-нибудь пара стольников и визитная карточка. Волки, родную мать не пожалеют, оберут до нитки.

Капитан меня остановил, и сделал это очень вовремя:

— Ну что вы, Николай Александрович, в этом нет никакой необходимости! Разговор у нас не официальный, хотел, так сказать, с вами поближе познакомиться…

— Что ж в таком случае сами-то не позвонили, а через правление? — хмыкнул я недоверчиво.

— А не успел! — улыбнулся, и как-то очень по-человечески, Сельцов. — Этот ваш, как его… Потапенко, изъявил желание известить и пригласить на беседу. Между нами говоря, тот еще жук навозный, лебезил, стремился угодить…

Что, собственно, я на парня взъелся? — размышлял я, наблюдая, как капитан роется в папке в поисках какой-то бумаги. Работа у него такая: людей словесно потрошить. У них там наверняка палочная система, вот и зарабатывает недостающее для выполнения плана очко. Если возьму на себя ограбление банка, Сельцов получит майора, а за подготовку в составе вооруженной группы покушения на президента… Признаться, что ли, помочь парню с карьерой?

Стоп, остановил я себя, охолони! Выключи фантазию, это не придуманный тобой остросюжетный поворот, это твоя жизнь. Еще неизвестно, чего от тебя хотят, а ты уже пустился во все тяжкие. Видишь, как капитан смотрит, того и гляди, скажет, что твой товарищ серый брянский волк. Оценивает, видно, что можно на тебя повесить. Мужичок, думает, успел понюхать жизнь, непонятно, когда последний раз брился. Одет небрежно, под глазами мешки, значит, закладывает за воротник. Писатель?.. А кто нынче не пишет? Беда в другом, читать написанное с души воротит. Прикидывает, как бы побыстрее состряпать дельце…

Опять, черт его побери, воображение разыгралось, никак его не унять! Все, сказал я себе, следователь на службе, и служба эта, с тысячами людей в погонах, камерами предварительного заключения и дрессированными судами, чего-то от тебя добивается. Ничего со времен деда не изменилось: шаг в сторону — побег, прыжок на месте — провокация. Расстрелять не расстреляют, но поизгаляются всласть, так что шутки в сторону. Вопрос — ответ, и чем короче, тем лучше.

— Так о чем же, Вадим, мы будем с вами говорить?

Мысленно себя похвалил. Спросил корректно, обратился по имени, с достоинством и без ненужной агрессии. Не стоит забывать слова законной Любки, что в людях я не разбираюсь.

В живых, с книжными проблем нет. Постучал пальцем по сигарете, стряхнул наросший пепел. Улыбнулся дружелюбно, мол, вот он я, весь на просвет, рентгена не требуется.

Сельцов тем временем нашел в папке испещренный буковками бланк и протянул его мне:

— Ознакомьтесь, Николай Александрович, постановление на обыск!

Построжал лицом, и я бы не удивился, если бы для придания моменту значимости надел лежавшую тут же фуражку. Но не надел, ограничился тем, что сдвинул брови. Судя по тому, сколько его коллег, включая немецкую овчарку, понаехало, о возможности чего-то подобного я должен был догадываться. Ситуация никак не смахивала на анекдотичную, но я все еще не исключал и возможность ошибки. Фамилия Гречихин не такая уж редкая, а Николай Александрович в России, если не каждый третий, то десятый.

В местах не столь отдаленных не чалился, но детективы почитываю, так что грамотности задать вопрос по существу хватило. Спросил с теплотой в голосе, участливо:

— Ну и что шьем? По какому поводу шмон?..

Лицо Сельцова как-то по-актерски подобрело и стало из сурового сочувственным. Одно слово, артист! Происходившие с ним метаморфозы можно было объяснить лишь дефицитом кадров. Если в прежние времена злого следователя сменял, работая на контрасте, добрый, то при дефиците бюджета обе роли доставались одному, и за ту же зарплату.

— Шмоном я бы это не назвал, — улыбнулся капитан, — тем более что на вашей даче и посмотреть-то толком не на что. Честно говоря, думал, писатели живут богаче. И потом, сделайте личное одолжение, не смотрите на меня, как солдат на вошь, я вам скорее друг, чем враг…

Это точно, усмехнулся я про себя, с такими друзьями врагов не надо.

— Ваше дело меня чрезвычайно заинтересовало, — продолжал Сельцов, — хотелось бы просто, по-человечески во всем разобраться. Надеюсь, вы не откажетесь со мной поговорить…

Я пожал неопределенно плечами, выбора-то нет. Заметил:

— В таких случаях, кажется, подозреваемый требует адвоката?..

— Можно, конечно, и так, — вздохнул дознаватель, — только вряд ли нужно…

Вздохнул и я, смял окурок о дно пепельницы и откинулся на спинку стула.

— Ладно, валяйте, о чем будем беседовать?

— Приятно иметь дело с умным человеком… — расплылся в улыбке Сельцов и хотел еще что-то добавить, но я его опередил:

— Давайте обойдемся без взаимных комплиментов! Между прочим, вы оторвали меня от работы…

— Очень сожалею! — нахмурился капитан, и я почему-то поверил, что это искренне.

— Скажите, Вадим, в чем, собственно, меня обвиняют?

— Подозревают! — поправил он, подняв к потолку палец. — Да и это не совсем правильное слово… — Не договорил, переложил с места на место бумажки. Вскинув голову, посмотрел мне в глаза. — В убийстве!

Ну наконец-то! — вздохнул я с облегчением. Когда живешь, не зная, где кончается действительность и начинается фантазия, приятно опереться на определенность. Со штамповщиками сериалов я, как правило, не сотрудничаю, но однажды дал слабину. Пристали с ножом к горлу, да и деньги были нужны. Сюжет, помнится, сводился к тому, что невинный человек загремел под фанфары, один из его диалогов со следователем был точь-в-точь таким, как наш с Вадимом. Сомнений не было: все это морок, мираж, отсюда и актерские способности капитана.

Проснулся профессиональный интерес.

— И кого же, по-вашему, я замочил?

— Кого?.. — повторил мой вопрос Сельцов, будто и сам в том, что собирался сказать, сомневался. — А Самсонова В.С., впрочем, пока вы проходите по делу свидетелем…

— Кого-кого? — переспросил я, не уверенный, что правильно расслышал. — Самсонова?.. — И, подражая кому-то из киношных героев, состроил глумливую физиономию. — Извиняйте, гражданин начальник, неувязочка вышла! Нету такого человечка среди моих знакомых, не обзавелся…

Капитан слушал меня с легкой, ни к чему не обязывающей улыбочкой.

— Верю, охотно верю! Вам он был известен как Семеныч, сторож вашего дачного поселка…

Во как! В проданном телевизионным деятелям сценарии герой с убитым лично знакомы не были. Тем интереснее было знать, как следователь увяжет события так, что подозрения упадут на меня. С точки зрения выстраивания сюжетной линии дело это было непростым, а потому будирующим мое писательское любопытство. От предвкушения удовольствия я даже потер руки. Вадим между тем смотрел на меня озабоченно. — По-моему, вы не отдаете себе отчета в серьезности вашего положения! Понимаю, человек творческий, но спуститесь наконец на землю. Вам ничего не говорит имя…

Сельцов назвал фамилию известного актера, которую долго мусолили в прессе. Его обвинили в непреднамеренном убийстве, совершенном по окончании спектакля в состоянии аффекта, и дали приличный срок. Покинув сцену, несчастный не смог выйти из роли.

— Ну, допустим!..

— Он до последнего не хотел верить, что это его рук дело! Не обманывайте себя, Николай Александрович, не надо…

— Но… но я-то здесь при чем?

— Хороший вопрос, — похвалил Вадим, — это нам и предстоит выяснить! Что, если вам для описания сцены убийства понадобились красочные, живые эмоции? — Понижая градус, усмехнулся: Это я так, в порядке научного бреда! — Продолжил, не сводя с меня упорного взгляда: — Мы не зря едим свой хлеб, кое-что накопать успели. Кроме вас, бывающего на даче наездами, всю зиму и весной в поселке никто не жил. Покойного, скорее всего, вы видели последним, из чего следует…

Капитан умолк, как если бы решил не выкладывать все карты разом. Это его «следует» мне особенно не понравилось. Если верить прессе, российская судебная система располагает весьма смутными понятиями о презумпции невиновности, как не имеет привычки трактовать сомнения в пользу обвиняемого. Значит, после запятой может стоять все, что угодно, и услышу я это уже из уст прокурора. Но что бы следователь ни говорил, а в одном я был уверен точно: к смерти Семеныча никакого отношения не имею.

— Позвольте, позвольте!..

— С большим удовольствием, — заверил меня Сельцов, — но несколько позже! Я выслушаю все, что вы найдете нужным сказать, а пока, с вашего позволения, изложу имеющиеся в моем распоряжении факты. — Поднялся из-за стола и, как показывают в фильмах о сталинских репрессиях, заходил, заложив руки за спину, по комнате. Повторил: — А факты имеются!.. И они наводят на мысль о. вашей причастности… — помедлил, — назовем это для корректности уходом гражданина Самсонова из жизни…

Вернулся к столу и, глядя в окно, продолжил:

— На первый взгляд дело обыденное, особой молодостью ваш Семеныч не отличался. Ничего интересного о его биографии выяснить тоже не удалось. Если и были у него враги, то остались в далеком прошлом. Безобидный, так сказать, старичок, и смерть к нему пришла в общем-то банальная…

Не уверен, что капитан это заметил, но употребленное им слово заставило меня вздрогнуть. Я представил себе, как открывается дверь и в сторожку тихо входит Морт. Замирает, оглядывает помещение. Лицо скрывает глубокая тень капюшона. Интересно, о чем они могли говорить, если, конечно, говорили? Месье, помнится, заметил, что у него поблизости есть дельце…

— Вы меня слушаете? — склонился ко мне, обойдя стол, капитан. — Вам плохо? — забеспокоился, заметив, что я достаю из кармана платок. — Принести воды?..

Я помотал отрицательно головой:

— Нет, спасибо! Устал, много работы, вчера весь день просидел за компьютером…

— Да-да, конечно, я понимаю! — выпрямился Сельцов, присел рядом на край стола. — Творческие люди они ранимые, нафантазируют черт-те чего, а потом сами же и мучаются… — Вздохнул тяжелее некуда: — У меня теща начинающая поэтесса! — Предложил: — Хотите, открою окно, а то здесь душновато?.. Ну, как хотите! Продолжим?..

Я убрал платок.

— Сделайте одолжение!

Следователь сполз со стола и возобновил прогулки маятником вдоль стены. Руки в карманах форменных брюк, смотрел перед собой в пол. Тон его стал совсем уж повествовательным.

— Семеныча нашел его приятель, звонарь из соседней деревни, и сразу же сообщил полиции. Смерть, по свидетельству медэксперта, наступила около полуночи от удара тупым предметом в висок. Тело лежало рядом с буржуйкой, старику стало плохо, об ее железный угол он, возможно, и приложился. Казалось бы, картина ясная, но тут вступают в игру обстоятельства… — Повернулся на каблуках. — Вы звонаря знаете?

Уперся в меня взглядом. Без улыбки, без эмоций, не человек, а робот в униформе.

Я и не думал отпираться.

— Пару раз видел! Такой мелкий, занюханный, с сизым пористым носом и опухшей ряшкой в красных прожилках…

Выражение лица капитана изменилось, в том смысле, что оно приобрело выражение. И выражало оно удовольствие.

— Именно! Завидую образности вашей речи. Высокохудожественное описание, чувствуется рука мастера! За версту видно, товарищ сильно пьющий, и все было бы ничего, если бы этот, как вы сказали, занюханный не нацарапал бумажку…

— Бумажку? — удивился я. — Какую бумажку?

— Да заявленьице! — только что не хохотнул Сельцов. — Буквально несколько строчек, но грамотно и по делу! Что он, который с сизым носом, желая продолжить в компании приятеля праздник души, пришел ближе к полуночи к гражданину Самсонову — заметьте, так и написано: гражданину! — но сразу в сторожку не вошел, а заглянул сначала в оконце. Видеть ничего не видел, зато услышал, как Семеныч довольно громко воскликнул: почему я? — Следователь сделал паузу. — Улавливаете логику?..

Все сходится! Морт сказал, все люди одним миром мазаны: завидя фигуру в островерхом балахоне, возмущаются несвоевременностью ее прихода. Капитан между тем опустился в кресло и взял карандаш. Поиграл им, посматривая на меня сочувственно, этакий самый человечный после дедушки Ленина человек.

— Перед тем как свалиться со стула и садануться виском о печку, никто, как правило, не выясняет, почему ему выпала такая участь! А звонарь к тому же утверждает, правда, устно и не слишком уверенно, что заметил, как из дома выскользнула темная, напугавшая его до полусмерти фигура. Завидев ее, он чесанул от сторожки со скоростью света и провел остаток ночи на коленях перед образами… — Вздохнув, Сельцов постучал тупым концом карандаша по массивной дубовой столешнице, подытожил: — Такая вот, Николай Александрович, у нас с вами вытанцовывается история!..

— И вы тут же решили, что темной фигурой в глазах запойного алкаша был я?

— А вы сами подумайте, — придвинулся ближе к столу капитан, — по одну сторону ворот несущийся по дороге галопом звонарь, по другую в темном, безлюдном поселке только вы один. — Откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня из этого далека. — Но и это еще не все!

— Рядом с убиенным, — предположил я, — вы нашли наградной топор с надписью «От Союза писателей России»? Весь в крови и отпечатках моих пальцев, включая те, что на ногах…

— Завидую вашему самообладанию и чувству юмора, — улыбнулся следователь, — правда, несколько специфическому! А ведь именно так все и обстоит, с той лишь разницей, что пальчики ваши мы обнаружили…

Не знаю почему, но я рассмеялся. Слова Сельцова были настолько абсурдны, что меня развеселили.

— Все, приперт к стене, сдаюсь! Кеннеди и теракт с башнями-близнецами в Нью-Йорке тоже я…

— А ведь это не так весело, как вам кажется… — ухмыльнулся следователь и с хмурым видом добавил: — Все значительно веселее! Отпечатки ваших пальцев обнаружены в кухне дома убитого на стакане!

И посмотрел на меня так, что возникло желание себя оговорить. И ведь было в чем признаться, было! Только как этому парню объяснить, что месье Морт не убийца, что это его повседневная, будничная работа? Стоит о нем заикнуться, как психиатрическая экспертиза мне обеспечена, а я ее могу и не пройти. Но веселости слова капитана и правда поубавили, ее место заняла с трудом сдерживаемая злость.

Процедил холодно, сквозь зубы:

— Вы давно приехали в Россию?

Сельцов опешил. Чувствовал, что вопрос с подвохом, но куда тот его заведет, просчитать не мог.

— Я… я русский! Здесь и родился…

— Тогда какого, мягко говоря, хрена вы мне тут Ваньку валяете! Не знаете, что ли, чем в нашей пьющей стране расплачиваются со сторожами? А принести бутылку и сразу уйти нельзя, человека можно обидеть. Что ж до пальчиков, нашли вы их на граненой стопке граммов на семьдесят, в нее покойный мне всегда наливал, а мытье посуды у Семеныча, не тем будь помянут, было не в традиции. Брезговал, грешным делом, каждый раз, но пил, благо водка все дезинфицирует. Так?..

Теперь, когда мы фактически поменялись ролями, капитан чувствовал себя не в своей тарелке.

— Приблизительно…

— Не приблизительно, а точно! — поправил я его, повысив голос, пусть знает, кто в доме хозяин. Но успех, как в каждом деле, надо было развивать, и я продолжал:

— Если с дактилоскопией мы худо-бедно разобрались, обратимся к показаниям алкоголика. Вы что, действительно верите, что беспробудная пьянь был в состоянии что-то слышать? Сами же сказали, к Семенычу он шел, продолжить праздник души, значит, в сильном подпитии и только что не на бровях…

Спросить-то я Сельцова спросил, только про себя знал, что звонарь поведал следствию чистую правду. Но роль надо было доводить до победного конца, и, строго глядя на Вадима, я нахмурился.

Капитан выглядел подавленным, но тут же оказалось, что и он играет в игры, а в актерском мастерстве еще и даст мне фору. Поднял на меня невинные голубые глаза и едва ли не с трепетом в голосе промолвил:

— Что же в таком случае прикажете делать с собачкой?..

— С какой еще собакой? Она-то здесь при чем?

— Да с нашей, из служебного питомника! Кличка Гамлет. Проводник из бывших студентов, Шекспира начитался. С ней-то как быть?.. — И, меняясь по ходу пьесы со мной местами, с едва сдерживаемой усмешкой продолжал: — Вы ведь не сомневаетесь в том, что пса нельзя подкупить? Человек поведется на лесть, его можно соблазнить деньгами или запугать, а собака — Божья тварь, не продаст и не предаст. Захватили ее с собой для порядка, полковник приказал соблюсти все формальности, но пес в сторожку заходить отказался. И это еще слабо сказано! Уперся, как осел, всеми четырьмя лапами, шерсть дыбом, рычит. Потом лег на землю и жалобно так, по-щенячьи, заскулил. Никто из наших никогда такого не видел… — Раскинувшись в кресле, капитан не спеша закурил. Бросил спичку в пепельницу, попал. — Поскольку толку от собаки не было, я послал проводника пройтись по поселку, поискать живые души. Найти, как вы, наверное, догадываетесь, он никого не нашел, но удивительный факт выяснился…

Не то чтобы я особенно волновался, но сигарету из пачки достал. Чем скрасил повисшую паузу, а заодно уж понизил градус драматизма, на который дознаватель явно рассчитывал. Чиркнул зажигалкой и безразлично поинтересовался:

— Ну и?..

Капитан сдержанно улыбался:

— Картина повторилась в точности… у вашего дома! Стоило Гамлету к нему приблизиться, как пес дико завыл и пустился наутек, так дернул, что проводник от неожиданности не устоял на ногах. Можете это как-то объяснить?..

— Я? — удивился я. — Мне до сих пор казалось, что объяснять происходящее или хотя бы выдвигать версии должны вы! Если вас интересует мое мнение. на лицо выползла ехидная улыбочка, — собака ведь у вас опытная, заслуженная?

Следователь согласно кивнул, чем не замедлил подставиться.

— Вот и не экономьте, покажите ее хорошему ветеринару, среди них должны быть психиатры!

««т Мысль здравая, спасибо, — шире моего улыбнулся капитан, не спуская с меня пытливого взгляда, — непременно ею воспользуемся!

Так, как два китайских болванчика, мы и смотрели друг другу в глаза и улыбались. Пока до меня не начал доходить истинный смысл сказанного. Вот оно доказательство моей встречи с Мортом, с которым не поспоришь! Овчарка, Сельцов назвал ее Божьей тварью, врать не будет. Собаки за версту чуют смерть, а тут еще и звонарь со своими показаниями… Было, все было! Если раньше я еще сомневался и сомнения спасали меня от самого себя, то, развеявшись, оставили лицом к лицу с фактом существования иного мира, описанного мною в момент дарованного свыше откровения. Вспомнились слова месье о грядущем возмездии, и стало по-настоящему страшно. Мелькнул перед мысленным взором черный кардинал Нергаль, пахнуло мертвящим холодом его затерянного в горах Испании замка. Лицо капитана сдвинулось в сторону и начало расплываться, понадобилось усилие воли, чтобы взять себя в руки.

— Какой же вы из этого сделали вывод?

— А вывод, — откликнулся Сельцов эхом, — что вы из рук вон паршиво себя чувствуете! Можно было бы вызвать неотложку, только вряд ли она сюда быстро доберется, а эксперта-медика на этот раз я с собой не взял…

— Зато пса опять приволокли! — хмыкнул я, стараясь держаться очень прямо.

— На всякий случай, Николай Александрович, на всякий случай!

Стараясь сосредоточиться, я закрыл глаза. Главное было не выдать себя, довести игру до конца, все остальное потом, для анализа происшедшего будет время. Контролировать каждое слово, каждый жест. Руки, слава Богу, не дрожат, картинка вернулась на место.

— Пожалуй, беседу нашу стоит отложить, — заметил Вадим озабоченно, продолжая меня рассматривать.

Я не согласился:

— Зачем? Сейчас и поговорим, если вы не спешите…

Ничего не ответив, капитан поднялся на ноги и подошел к печке, приложил ладони к ее холодным изразцам. Постоял, думая о чем-то своем, в точности, как мой ночной гость. Произнес тихо, не оборачиваясь:

— Воля ваша, Николай Александрович, воля ваша, только кожей чувствую, чего-то вы не договариваете! Давайте начистоту, а я со своей стороны сделаю все возможное, чтобы от вас отстали. Если, естественно, позволят обстоятельства…

Милый мой Вадим, думал я, глядя на его темную на фоне белого кафеля фигуру, в том то и фенечка, что никто от меня не отстанет. Убийство, как на гвоздь в стене, повесят на мое помутившееся сознание, ты получишь внеочередного майора, и о деле напишут в газетах. Все! Только меня это как-то не устраивает. Если и навестишь потом в доме скорби, то лишь разок-другой, и то не из человеческой благодарности, а из любопытства.

Приблизительно так я ему и сказал:

— Хороший ты парень, Вадим, большая умница, только не строй из себя Порфирия Петровича! Я не Раскольников и старушку-процентщицу топориком не убивал.

— Думаете?.. — обернулся капитан, скроив кислую физиономию. Вернулся, понурив голову, к столу. — Может, вы и правы! Давайте не будем спешить, время все расставит по местам. Встретимся следующий раз как старые друзья, у меня нет цели упрятать вас за решетку…

Вздохнув, начал собирать бумаги и укладывать в папку. С одной из них в руках задержался, взглянул на меня поверх листа.

— Книжек ваших, честно говоря, не читал, но вы мне чем-то симпатичны, вам хочется верить…

Это, Вадик, если пользоваться языком теннисистов, невынужденная ошибка. Мне верить не стоит, сам себе верю через день. Играющему в игры, балующемуся лицемерием цинику можно верить только в самом крайнем случае, когда другого не остается.

— Поскольку на явку с повинной вас уговорить не удалось, — продолжал он с мягкой иронией, — скажите хотя бы, когда вы последний раз видели Гвоздил у?

— Кого?

Судя по всему, разговор наш не только не заканчивался, а лишь начинался, у меня же на его продолжение уже не оставалось сил.

Взяв листок бумаги за уголки, капитан повернул его ко мне лицом:

— Это ведь вы писали, правда?

На белом поле моим почерком стояли крупно два слова.

— Я!

— Маврикий и Гвоздилло! — произнес Сельцов, не заглядывая в бумагу. — Кто они такие?

— Откуда мне знать? — пожал я плечами. — Просто два имени. Их бывает трудно найти для персонажей, вот на всякий случай и записал…

— И все-таки! — продолжал настаивать следователь.

— Могу только предположить… — помялся я, стараясь представить себе тех, кому эти имена могли бы принадлежать. — Маврикий, скорее всего, существо ангельское, а Гвоздилло — бес. Вам ведь в полицейской академии говорили, что один у нас за правым плечом, а второй за левым, поэтому через левое и плюем…

Капитан несколько раз кивнул, но улыбка, на которую я рассчитывал, на его плотно сжатых губах не появилась.

— Дело в том, что пару лет назад, работая в уголовном розыске, я Гвоздилу брал! Правда, тот был с одним «л», но ножом орудовал за двоих, как говорится, мама не горюй. По моим данным, ему еще лет десять чалиться в колонии строгого режима. — Показал на элементик красовавшейся на груди кителя орденской планки. — За него!

Я не знал, что на это можно сказать. Видя мою растерянность, Вадим пришел на помощь:

— Вернусь в управление, проверю, а пока ограничусь тем, что возьму с вас подписку о невыезде! Но если Гвоздило сел на колесо…

Не договорив, протянул мне какой-то бланк, на котором, примостившись на углу стола, я поставил размашистую подпись. Надел фуражку и, коротко пожав руку, направился к двери. Отворив ее, задержался на пороге:

— Чуть не забыл!

Я смотрел на него, как кролик на удава, не знал, чего еще ждать. После собаки, звонаря и рецидивиста на колесе, оставалось только предположить, что Маврикий окажется серийным насильником или иностранным шпионом. Чувствовал, если предложит взять на себя ответственность за коррупцию в масштабах страны и политическую проституцию, признание подпишу.

— Дорогой, Николай Александрович, — улыбнулся Сельцов заискивающе, — у меня к вам огромная личная просьба! Вы ведь не хотите, чтобы меня по настоянию тещи бросила молодая жена?..

Вопрос был слишком сложным, чтобы я мог на него без подготовки ответить. В состоянии ступора, в котором я находился, реакция замедлилась, да и Вадим не оставил мне для ответа времени.

— Подарите им обеим по книжечке, — продолжал он, — с дарственной надписью! Теще, если можно, пожелайте творческих успехов, что-нибудь вроде: подающей надежды поэтессе от инженера человеческих душ…

Книжечки?.. Ах, книжечки! Так это же совсем другое дело. Только я не инженер, в лучшем случае, сантехник, а то и ассенизатор, но заветные слова на форзаце недавно изданного романа вывел. А даме, что, как можно было понять, третировала Вадима, добавил от себя еще и пожелание любви. Большой и чистой, мне что, жалко, что ли, а парню выйдет снисхождение!

И это при том, что ему удалось меня занюхать до состояния невменяемости. Теперь, после встречи с ним, я буду дергаться при каждой неожиданности и просить слепых и немощных старушек перевести меня через дорогу. Смотрел со щемящим чувством тревоги, как вся капитанская рать рассаживается по машинам и, меся колесами глину, отбывает восвояси. Не понимал, на каком нахожусь свете.

Закурил, вытер со лба выступивший крупными каплями пот. Значит, не привиделось! Значит, на предложение Морта надо давать ответ! Одно дело догадываться и совсем другое знать, в каком мире живешь. С хрустальной ясностью понимал, что визит месье лишь первое звено в цепи, уводящей в неизвестность. Нить Ариадны, только, в отличие от Тесея, мне идти по ней не к свету, а в глубины лабиринта, где поджидает Минотавр.

Представлявшийся мне выдумкой роман оказался реальностью. Писал его пьяный творчеством, надо было только не мешать. Видел происходящее своими глазами, присутствовал в замке крестоносцев в Сьерра-де-Гредос, шел бок о бок с апостолом по дорожкам рая.

— Эх, кабы заранее знать… — ухмыльнулся, глядя на свое отражение в зеркале стекла. — Опять врешь, не можешь не врать! Довелись писать роман заново, слова бы не изменил…

6

Садиться за руль без документов было стремно, но шкандыбать под моросящим дождем на станцию, а потом возвращаться за тачкой оказалось выше человеческих сил. От первого мента на трассе я шарахнулся, как черт от ладана, но вовремя взял себя в руки. Пословица гласит: в Риме веди себя, как римляне. Если быть на дороге естественным, повторял я как заклинание, а значит, жестким и агрессивным, наметанный глаз стервятника не сможет выхватить тебя из потока. В правом ряду телепаются только потенциальные жертвы и мазохисты, провоцирующие невинных гаишников на насилие. В Библии сказано, не отталкивай руку дающего, и они не отталкивают, потому что это грех, погрязнув в котором можно скатиться до того, что начнешь регулировать движение.

Между тем день за забрызганным грязью ветровым стеклом соскользнул в пасмурный вечер. Мир за окном был тускл и бесцветен, и это удивительным образом действовало на меня умиротворяюще. Поглядывая изредка в зеркало, я видел за собой монолитную массу машин, вползающих извивающейся змеей в город, где у нее свито провонявшее бензином гнездо.

Мысли текли сонно, временами я забывался и думал черт-те о чем, лишь бы не думать о своем открытии. После пережитого стресса хотелось расслабиться и дать голове отдохнуть. Если посмотреть на жизнь философски, писал я когда-то, то вовсе не факт, что мы вообще живем. Исстари известно, что, умирая, человек просматривает пленку с записью своей жизни. Демонстрируют ее ему то ли в назидание, то ли как доказательство собственной его несостоятельности, но не в том суть. Среди прочих имевших место событий он видит себя и на смертном одре, то есть в тот момент, когда смотрит этот фильм, в котором, в свою очередь, есть точно такой же эпизод умирания. И повторениям этого фильма в фильме нет ни конца ни края, как отражениям зеркала в зеркале. Открываешь матрешку, а там еще одна, а в ней еще и еще. Из этого следует, что нет возможности сказать, живешь ты или присутствуешь при просмотре записи твоей жизни. Этим, кстати, объясняется и явление дежавю, то странное преследующее нас чувство, что все уже было…

Но сколько я себе зубы ни заговаривал, страх попасться без документов присутствовал. То ли глаза у него велики, то ли так на самом деле и было, только менты стояли на манер штакетника, как будто это было самым дешевым способом возвести вдоль дороги забор. Оставалось только держаться в толпе серой мышкой. За последние двадцать лет, думал я, ведя машину на автопилоте, жизнь изменила качество, а проще говоря, обесценилась. Часовое сидение в пробке считается нормой, оправданием ему служит убеждение, что это время не потеряно, поскольку ты занят перемещением в пространстве. Поэтому люди и любят ездить в поездах и глядеть с чувством осмысленности собственного существования в окно. Если на перенос стопы с газа на тормоз уходит полсекунды, подсчитывал я в уме, умножив их на пять миллионов машин, а потом на десять, скажем, часов, получим, что одно нажатие педали сливает в помойную канаву год жизни, которая, очевидно, гроша ломаного не стоит…

Хотелось бы подсчитать точнее, но что-то мешало. Полной тишины для работы мне не требуется, но настырное гудение в ушах раздражало. Я оглянулся по сторонам. Светофор перед носом горел зеленым, за мной, сколько хватало глаз, сигналя, кто как мог, тянулась уходившая к горизонту цепочка автомобилей. Но хуже всего было то, что на тротуаре, не решаясь шагнуть на несущуюся лавиной проезжую часть, топтался заинтересовавшийся моей персоной мент.

Занятый своими мыслями, я не заметил, когда поток миновал кольцевую, а случилось это, судя по всему, довольно давно. Нажал на газ, и сделал это очень вовремя, светофор был готов переключиться, в то время как тип в оранжевой жилетке уже вознес свой карающий жезл. Номер машины, глядя в профиль, он видеть не мог, тот к тому же наверняка был заляпан грязью, но испытывать судьбу я не собирался. Свернул в первую попавшуюся улицу и припарковался у сиявшего огнями торгового центра. Машину покидал, как пилот горящий истребитель. Отошел в сторонку и с минуту понаблюдал. Никто за мной не гнался, никому я был не нужен. Поднял по привычке воротник плаща и побрел, смешавшись с толпой, куда глаза глядят.

Дождь между тем прекратился, и небо над крышами дальних домов залила розовая краска стыда. Случившееся меня огорчило, ориентацию во времени и в пространстве за рулем я еще не терял. Надо было привести в порядок нервы и разобраться с тем, что со мной происходит. Но что действительно волновало, так это ниспосланное, иначе не назовешь, мне откровение.

Во все времена, рассуждал я, человек стремился найти доказательство существования мира высшего, называемого, за неимением подходящих слов, иным, мне же оно было предъявлено как бы походя, без каких-либо с моей стороны устремлений. Превратившись из предмета веры в знание, мир этот стал для меня таким же реальным, как закон Ньютона, но поделиться своим открытием я ни с кем не мог. Не в том дело, что мне не поверят — хотя не поверят точно, — как бы ни распинался, поверить не захотят. Знание о присутствии по соседству высших сил требует от человека им соответствовать, а кому это надо? Кто захочет меняться, если можно продолжать притворяться, будто ничего не произошло? Даже если станет известно, что за это в конце концов накажут. Господь, Он добрый, грехи отпустит…

Накажут?.. Слово оцарапало. Хотя какое может страшить меня наказание после того, что я сам сотворил со своей жизнью! Двадцать лет придумывал ее себе день за днем, только бы забыться, самогонным аппаратом перегонял чувства и мысли в текст. Написанное и так меня преследует, что было толку посылать месье с предупреждением? А утрата способности отличать выдумку от реальности, разве это не наказание?.. Голова разрывалась, надо было что-то срочно себе соврать. Про то, например, что одиночество возвышает душу, а мои сказки для взрослых помогают людям жить…

Поднес к сигарете зажигалку. Впрочем, ложь не поможет, она всего лишь смазка шестеренок человеческих отношений… Замер от неожиданности. Слова про смазку были прямым заимствованием из текста недавно сданного в издательство романа. Что же, Господи, со мной происходит? Мало мне собственных персонажей и норовящих стать моей действительностью сюжетов, теперь я заговорил цитатами! Что с того, что люди общаются штампами, так недолго быть затянутым, как в омут, в текст. Сойдутся над головой волны, и я останусь в нем блуждать между строк один на один с собственными мыслями. Критики, правда, утверждают, что созданный мною мир ярче и интереснее повседневности, но такая перспектива сильно смахивает на представления людей о преисподней, в которой грешники обретаются в безвременье наедине с тем, что было их жизнью. Нет, так дело не пойдет!

Споткнулся о чью-то ногу, извинился. К бегу галопирующих моих мыслей подмешивались имена Маврикия и Гвоздиллы. Тянущимися через годы нитями они связывали меня с моим первым романом, и это будоражило фантазию. Кто эти ребята, я не знал, но подозревал, что, обозвав их ангелом и бесом, сказал капитану Сельцову правду. То есть произнес вслух то, что втайне от самого себя уже жило в глубинах подсознания. Оплошность эта дала проходимцам шанс, теперь отмахнуться от их существования я уже так просто не мог. Как всегда и бывает, их личности в моем воображении начали быстро расти, обретая не только внешность, но и характер. Нетрудно было догадаться, что пройдет немного времени и ничего не останется, как только впустить нахалов в роман и надеяться, что они не займут там слишком много места.

Стоял, памятником себе, скрестив на груди руки, и обдумывал открывавшуюся перспективу, как вдруг услышал глас. А вернее, голос, и не с небес, а много ближе:

— Эй вы, может, хватит созерцать мой зад!

Поднял голову. Обернулся, за спиной никого не было. Выглядывавшая из глубины багажника женщина обращалась ко мне. Со стороны, похоже, все выглядело именно так, как она говорила. Замерев на продолжительное время у края тротуара, я изучал в задумчивости остававшуюся снаружи ее половину. Объективности ради надо заметить, что она того заслуживала. Ножки стройные, юбка короткая, почему бы, спрашивается, не взглянуть? Хотя, занятый собственными мыслями, я не отдавал себе отчет в том, что привлекло мое внимание. У Ги де Мопассана было, кажется, в рассказе нечто похожее.

Ткнул себя пальцем в грудь:

— Я?..

— Вы-вы, битый час здесь ошиваетесь! Народ останавливается, думает, флеш-моб.

Выпрямившись, уперла в бок кулачок. Я готов был провалиться на месте. А впрочем, если так вот разобраться, ничего постыдного в моих действиях не было. Женщина, по-видимому, придерживалась того же мнения, потому что улыбалась.

— Извините, я без задней мысли…

Получилось нечто вроде скверного свойства каламбура. Надо было как-то выкручиваться. Сказать, что вовсе даже на нее не глядел, ни одна женщина такое не простит, а придумать что-то другое сразу не получалось. Пришлось пуститься в рассуждения:

— Видите ли, как художник, кому знакомо чувство прекрасного…

Она не стала меня слушать:

— О чувствах поговорим потом, давайте, коллега, помогите! Нас и без того заждались, подставляйте-ка руки…

Не день ли открытых дверей сегодня в психушках столицы?.. Коллега? Заждались? Хорошо хоть не ищут с фонарями на том свете. Подставил, шагнув на проезжую часть, и она принялась нагружать меня коробками. Приговаривала:

— Слава Богу, нашелся хоть один мужик, а то все на меня одну! — Забрала из багажника букеты цветов, — Как в президиумах сидеть, так это они…

Оставив недосказанное висеть в воздухе, взяла меня под локоток и повела наискосок через тротуар. Из-за горы коробок я ничего не видел. У подъезда под козырьком висела доска, как можно было понять, с названием творческого объединения, но прочесть вычурные буквы я не успел. Зато, протискиваясь с грузом в холл, вспомнил слова Джинджера. Отпусти вожжи, наставлял он, хватит вести себя через жизнь под уздцы! Учись наслаждаться проявлениями человеческой глупости, истолковывать в свою пользу непредвиденные обстоятельства. Дай судьбе шанс подурачиться, не гноби ее своей угрюмостью. Так, может, карты легли, а я все еще сомневаюсь? Может, это оно и есть?..

Меня, конечно, вряд ли, а вот спутницу мою и правда ждали. Стоило нам переступить порог, как к ней бросился розовощекий, пышущий здоровьем старикан:

— Ну что же вы, Кларочка, министерство почтило присутствием, а у нас все, как всегда!..

На его квохтанье сбежались такие же молодящиеся, кто не в костюме с бабочкой, тот в клетчатом пиджачке с шейным платком. Не успел я опомниться, как с рук похватали коробки и дружно потянулись вереницей к дверям конференц-зала. В этом движении мне почудилось что-то знакомое, напомнившее заключительные кадры из «Восьми с половиной». Не хватало только музыки, она звучала у меня в ушах. Маршировали, поворачиваясь по команде, клоуны в коротких штанишках, шли в полосатых майках с набеленными лицами буффоны. Карнавал, начинается карнавал! На этот раз я, бездумный и потому счастливый, не останусь в стороне, весь мир сегодня вертится для меня…

Замыкала процессию с букетами в руках Клара. Шепнула на ходу, чтобы я не исчезал, что увидимся на банкете. И хотя охранник посматривал на меня косо, я принял приглашение. Бросил плащ на вешалку и прошел с независимым видом в зал. Он был наполовину пуст и делился как бы на две почти равные половины. Те, что постарше и расфуфыренные, теснились ближе к сцене, остальные, одетые не многим лучше меня, обосновались на галерке, к ним я и присоединился. Из приветственных речей можно было понять, что собрание посвящено закрытию выставки, по результатам которой художники поздравляли отличившихся коллег. В то время как сидевшие в президиуме вручали друг другу подарки, большинство моих соседей томились в ожидании банкета. Роль Клары сводилась к вручению цветов. Раскрасневшись от всеобщего внимания, она преобразилась и теперь казалась красавицей.

— Та еще штучка, — заметил сидевший неподалеку от меня бородач и с видом ценителя экстерьера поцокал языком.

И странное дело, слова его были мне приятны.

Заканчивался пир духа выступлением министерского заморыша, таким же бесцветным, как он сам, в аккуратненьком, каком-то даже сиротском костюмчике с селедкой на тощей шее. Вяло похлопав, художники ломанулись в соседнее помещение, где стояли накрытые столы. К этому времени их набежало столько, что запланированный банкет автоматически превратился в фуршет, что придавало сборищу еще больше живости. Когда же чиновник, подозревая, что может услышать о себе и министерстве много нового, удалился, рассупонились даже члены правления, однако Клары среди пьющих и закусывающих видно не было. Мелькнув с озабоченным видом, она испарилась, мне же ничего не осталось, как разделить судьбу творческих личностей,

К изобилию яств было не протолкнуться, но и я в таких делах не был новичком. По мере наступления насыщения виртуозы кисти разделялись на группки, к одной из которых меня и прибило. Здесь витийствовал уже знакомый мне волосатый знаток женщин. Держа в одной руке пузатую рюмку, второй наделял обступивших его коллег водкой, чем, по-видимому, и объяснялась его харизма. Не отвлекаясь от основного занятия, громогласно вещал:

— Пикассо выдохся на голубом периоде! Клоун, угадавший свое время…

Стоявший рядом сутулый с вислым носом его одернул:

— Ты, Рубцов, говори, да не заговаривайся!

— Он сам себя так назвал, я-то здесь при чем! — отвел попытку возвести напраслину полнокровный Рубцов.

Расстегнул на растянутой животом рубахе еще одну пуговицу. Чувствуя себя центром компании, наслаждался вниманием. Я приналег на закуски, с утра не было во рту маковой росинки, но нанесенную Пабло обиду простить не мог. Сам Пикассо не очень-то любил, только одно дело, когда классика ругаешь ты, и совсем другое, когда на него наезжает кто-то другой. Человеческое мышление и без алкоголя ситуативно, а после рюмки и подавно не знает удержу.

— Ты, Рубец, на авторитеты-то не замахивайся, — заметил я как бы между делом, активно работая челюстями, — на себя сначала посмотри!

— Мощно задвинул! — похвалил кто-то из толпы.

Красномордый художник повернулся всем корпусом в мою сторону:

— Это еще что за голос из помойки? Кто такой? Откуда?

— А что, есть разница? — хмыкнул я, старательно засовывая в рот бутерброд с красной икрой.

Нечасто я чувствую себя в компании своим, но среди этих охламонов на меня снизошла свобода. Не заморачиваясь сложностями, ребята занимались ремеслом, мазали, кто как может, красками холсты, и эта простота меня с ними сближала. Трудно сходясь с людьми, я был коротко знаком с ощущениями слона в посудной лавке, но в художнической среде привычная скованность меня оставила.

— Пургу несешь! — продолжал я, облизывая попавший в кетчуп палец. — Ну, замастерился Пабло, зазвездел, с кем не бывает! Он ведь, как ты и я, работал за бабки, а люди что раскручено, то и хавают…

И без того не бледный, Рубцов сделался малиновым. Расстегнул от избытка эмоций рубаху до пупа и начал недвусмысленно закатывать рукав.

— Экий ты прыткий, у нас за базар принято отвечать! Пригласили на халяву со стороны, жуй булку с маслом и помалкивай…

Да, понял я, рано или поздно красота конечно же спасет мир, но перед этим многих покалечит. Мордобой — дело хорошее, освежает восприятие, и все же прибегать к нему как-то не хотелось. Испуга не было, мною владел кураж. Так, должно быть, чувствует себя матадор, стоя перед огромным, нагнувшим голову бычиной. Пружина игры разворачивалась по спирали, ее прелесть была в необязательности происходящего, а это ведь и есть свобода. Шутки ради мне дали пожить чужой жизнью, так бери от нее все, живи.

Сделав шаг вперед, я приобнял растерявшегося Рубцова за могучие плечи. Сунул ему в руку рюмку.

— Что, скажешь, соврал? Нам бы с тобой его возможности!.. — И, обращаясь к остальным уже от лица двоих, продолжал: — Друзья, беда в том, что мы не ценим тонкую душу и индивидуальность художника!..

Слова лились из меня, как вода из подтекающего бочка унитаза. Темой владел вполне, один из моих романов был о жизни художников. Набираясь знания, стал на Крымском Валу своим человеком.

— Возьмите Строгановку! На первом курсе все гении, а взглянешь на работы выпускников, будто одной рукой писаны. И ведь никуда не денешься, в манере старых мастеров работать не умеем, да и стремно, а авангард засрал примитивными примочками всю поляну…

Поднял голову и увидел Клару. Она стояла на маленьком балконе и смотрела вниз. Скрылась из виду прежде, чем я успел помахать ей рукой. Банкет между тем шел своим чередом, и минут через десять уже Рубцов обнимал меня за плечи.

— Давай, Николаша, забацаем с тобой панораму, чтоб не хуже Бородинской! Что-нибудь эдакое, эпическое, чтобы благодарные потомки… Силушку в себе чувствую былинную, но одному не сдюжить. Вижу туманное утро на Калке, лики русских воинов, блеск солнца на обнаженных мечах…

Я с ним соглашался:

— Прав, Данилушка, прав, нужна новая живопись! Не лубок и не икона, а так, чтобы от сердца к сердцу…

Обнявшись на радостях, собрались было чокнуться, но Рубцова уже тянула к выходу какая-то женщина, так что композицию задуманного полотна обговорить не удалось. А жаль, я расчувствовался только что не до слез. Самое было время пропустить рюмочку наедине с собой, но моим вниманием уже владел вислоносый, сутулый малый. Представился коротко: «Савраскин, портретист». Поглядывая на стоявшую поблизости, обнаженную ниже естественных пределов спину женщины, обреченно произнес:

— Не кажется ли вам, коллега, что истинный художник должен страдать?..

Я тоже взглянул на даму в вечернем платье, однако страдательного позыва не испытал. Скотина, конечно, только не вольны мы выбирать приходящие нам на ум сравнения. И сны, неужели и за них мы в ответе? Представившаяся моему пытливому взгляду картина напоминала шпангоуты недостроенного парусного корабля. Женщина между тем навострила ушки, но портретиста продолжала игнорировать.

Савраскин что-то еще говорил, но мне было достаточно того, что я видел. Нагромождение предрассудков и условностей мешало двум любящим сердцам соединиться. Передо мной во всей своей красе разворачивалась трагедия человеческого непонимания. Восторгаясь творениями классиков, мы не видим те же сюжеты в обыденной жизни. Представил себе стоявшего рядом мужчину в костюме испанского гранда с рукой на эфесе шпаги. Взгляд прямой и надменный, губы кривит скрывающая страдания улыбка. Предмет его вожделений одел в белое с серебристым отливом платье, дал ей в руки веер. В глазах испуганной лани… — что же такое в них таится?.. — ну да, борющаяся с отчаянием надежда!

Шекспир взялся бы за перо, я прервал Савраскина на полуслове. Человек по натуре добрый, не мог ему не помочь. Слишком много выстрадал сам, чтобы не почувствовать его боль. Взяв несостоявшегося гранда под руку, подвел его к обладательнице вечернего туалета и с позаимствованной у работниц загсов интонацией произнес: совет вам да любовь.

Правда, несколько другими словами:

— Мне кажется, вам есть о чем поговорить! А я, с вашего позволения, удаляюсь…

Женщина взглянула на меня с таким испугом, что трепетная лань на ее месте тут же откинула бы копыта. Отпрянув, покрутила пальцем у виска. Вислоносый портретист не скрывал сардонической ухмылки. Похлопал ободряюще по плечу:

— Ничего, ничего, я слышал, шизофрению нынче лечат электричеством…

И поспешно покинул зал. Пораженный черной неблагодарностью, я пребывал какое-то время в растерянности. На дне бутылки на столе оставалось немного водки, я ее опорожнил. Странные люди эти художники, никогда не знаешь, чего от них ждать. Банкетный зал между тем успел порядком опустеть, у разграбленных столов кучковались только самые стойкие. Праздник кончился, пришло время собирать камни, возвращаться, надев смиряющие плоть вериги, в привычную, выбитую годами жизни колею. Закурил и начал дрейфовать вслед за портретистом к двери…

Клара возникла передо мной, словно чертик из табакерки.

— Уходите? А кто поможет увезти с выставки картины?..

Сказано это было вроде бы шутя, но шуткой не прозвучало. Смотрела на меня снизу вверх без уместной в таких случаях улыбки. А я смотрел на нее, и так стояли мы, глядя друг на друга, и думали каждый о своем. А может быть, об одном и том же, только если она думала о моем, я бы сильно удивился. Что такое экзистенциализм, понимал смутно, но происходящее было яркой его иллюстрацией.

— Вы ведь только стараетесь казаться веселым, правда? — спросила Клара, и опять без улыбки. — Я за вами наблюдала…

Не слабо! Средь шумного бала, случайно, в тревоге мирской суеты…

Продолжала, не отводя глаз:

— Приняв вас за художника, я ошиблась…

Не отвел глаз и я.

— На вашем месте я не был бы так категоричен! Неужели заметно?

Клара кивнула. К нам, как к тихой пристани, попробовал пристать подвыпивший мужичок, но, человек тонкой нервной организации, сразу выставил перед собой ладонь:

— Понял, не дурак! Ухожу…

Оглядевшись, куда бы спрятаться, я отвел Клару в сторону.

— Очень жаль, мне всегда хотелось думать о себе, как о живописце. Люблю, знаете ли, работать по мокрому акварелью…

Клара, как в пейзажиста, в меня не верила.

— А к Рубцову зачем цеплялись?

— Он критически отозвался о моем друге Пикассо! Но конфликт исчерпан, решили писать на паях картину «Иван Грозный убивает сына Петра Первого»…

Если губ ее и коснулась улыбка, то мимолетно.

— Добрейшей души человек, мухи не обидит! Не говоря уже о том, что подкаблучник со стажем. Сюжеты батальных сцен черпает из выволочек, которые устраивает ему жена…

— Разве можно так о коллегах! — улыбнулся я, стараясь звучать укоризненно. Похвастался: — Сегодня, как пионер, совершил добрый поступок, правда, его не оценили…

— Вот как! А с какой стати вы потащили к собственной жене несчастного Савраскина? Они второй год не могут развестись, делят через суд детей и имущество, пользуются любой возможностью донести до общественности масштаб своих страданий. Между нами говоря, он большая зануда и хронический неудачник…

Мое небритое лицо вытянулось. Вот уж, как есть, дурилка картонная! Не зря говорят, что дорога в ад выстлана благими намерениями. Тысячу раз права законная Любка: не стоит приписывать другим собственные мысли и чувства. Мир, утверждал Хайдеггер, есть горизонт трансцендентной субъективности, что в переводе на русский означает: не просят — не делай! Кивнул бы портретисту, мол, сочувствую, и все дела, так нет же, полез исправлять допущенную судьбой несправедливость. А она не набранный на компьютере текст, правку внести не получится.

Пытаясь скрыть недовольство собой, неоправданно резко спросил:

— А вы, так надо понимать, вся из себя удачница?

— А вы… — помедлив, Клара продолжила тихим голосом, — вы, оказывается, еще и злой!.. Хотя кое в чем правы. Не важно, какие мы, художники, на самом деле люди, важно, какие пишем картины…

— И вы действительно думаете, что я злой?

Клара не ответила.

— Как вас зовут? Только, ради всего святого, не говорите, что Карл, шутка про кораллы и кларнет затрепана до лохмотьев.

Если честно, именно так я и собирался представиться. Вовремя прикусив язык, назвал свое имя. Предложил:

— А не выпить ли нам по случаю знакомства на брудершафт?

— Охотно, только я за рулем! — улыбнулась Клара. Бросила взгляд в сторону продолжавшегося из последних сил застолья. — Они скоро угомонятся…

Но возможности своих коллег недооценила. Разошлись художники с песнями и объятиями часа через полтора.

Аккуратно упакованные картины стояли в дальней комнате, оставалось перенести их в машину. Работали споро, будто всю жизнь только этим и занимались. Без лишних слов, просто бригада коммунистического труда на марше. Сходясь на встречных курсах, смотрели друг на друга и расходились, как в море корабли. Я брал те, что потяжелее, в массивных рамах. О содержании полотен судить не мог, в то время как их количество говорило о плодовитости автора.

По ночной Москве ехали молча, и, удивительное дело, молчание это было естественным и нисколько меня не тяготило. Не нужно было плести привычную чушь, а лишь лететь через освещенные желтым светом фонарей миры. Улицы города вымерли, и только неприкаянные души носились в поисках пристанища в их продуваемой ветром пустоте. На лице Клары лежал зеленоватый отсвет, и мне чудилось, что сидящая рядом ведьма уносит меня в межзвездное пространство. Не было ни печали, ни сожалений, а только светлая грусть по тому человеку, каким обретался я на затерянной на задворках Вселенной крошечной планете…

Возвращение в мир стало неожиданным. Машина затормозила у подъезда, и оставленная было в небрежении Земля приняла своего блудного сына в материнские объятия. Картины снесли в грузовой лифт, а подняв на последний этаж, перетаскали по узкой лесенке на чердак, где у Клары была студия. Просторная, едва освещенная потоком света полной луны, она произвела на меня странное впечатление. Слишком свежи были воспоминания, чтобы не услышать скрип половицы, не увидеть в сгустившемся под сводами кровли мраке знакомый силуэт.

С верхним освещением были проблемы. Электрика, объяснила Клара, не дозовешься, но единственная розетка работает, что само по себе уже неплохо. Жаловаться не жаловалась, однако голос из темноты звучал жалостно. Мерцал в отраженном свете позолотой багет, пахло масляными красками и скипидаром. На досках пола, как давеча на даче, лежали белые квадраты. В просторном помещении под крышей было немногим теплее, чем на улице, чувствовалось, что какое-то время оно оставалось необитаемым. В пространстве между смотревшими на город окнами стояли журнальный стол с букетиком засохших цветов и пара кресел. Рядом большой электрический камин.

Клара поспешила его включить.

— Сейчас будет теплее…

По искусственным дровам побежали, как настоящие, язычки пламени.

— Привидения у вас водятся?

— Привидения?.. — переспросила она. — Пожалуй, нет, разве что захаживают попозировать упыри и прочие с денежными мешками вурдалаки…

— И пьют кровушку! — предположил я с готовностью.

— Случается и такое! — улыбнулась, насколько можно было судить, Клара. — Зато хорошо платят. Пишу их портреты, кого в римской тоге, кого конквистадором в панцире железном и обязательно на коне. Народу нравится…

Глаза начали понемногу привыкать. Мое внимание привлек стоявший в стороне мольберт с незаконченной, по-видимому, картиной. Изображение на холсте, впрочем довольно неясное, показалось мне чем-то знакомым.

— Можно взглянуть?

— Обычно незаконченную работу я не показываю…

Взяв со стола, Клара протянула мне простой круглый подсвечник, из чего я сделал вывод, что мой случай не совсем обычный. Поджог фитиль и дал свече разгореться. Картина поразила меня навылет, как всадника на полном скаку. Не берусь судить, состоит ли Вселенная из струн, но что-то, что вибрирует в душе, существует, попадая с другими душами в резонанс. С обтянутого холстом картона на меня смотрело лицо…

Голос сел, я дал петуха.

— Кто… кто вас надоумил изобразить такое!

И хотя вопросом мои слова не были, Клара ответила:

— Где-то подсмотрела…

— На обложке моего первого изданного романа…

Как тесен мир, как мало в нем случайностей! Теперь это кажется кощунственным, но тогда идея совместить половину лика святого с половиной морды дьявола представлялась блестящей. Она принадлежала мне. Роман был о добре и зле, я писал о том, что единственным полем битвы между светлыми и темными силами служит человеческая душа. Картинка на обложке эту мысль прекрасно иллюстрировала. Выполнивший ее художник не был стойким в вере христианином, но колебался, предлагал другие варианты. Согласился лишь тогда, когда я сказал, что беру грех на себя. И перекрестился. И взял. И заплатил за это сполна.

— Так вы писатель? — удивилась Клара.

Нет, думал я, это не может быть совпадением! Стоял, разглядывая блаженное и одновременно иезуитски ухмылявшееся лицо. Встреча с прошлым — знак на моем пути, оставалось только понять, куда этот путь ведет. Не заметив того, я сделал по жизни круг. О том же свидетельствовали и всплывшие в сознании имена Маврикия и Гвоздиллы, возвращавшие меня к тому, чем я жил двадцать лет назад.

— Да, так уж получилось…

— И о чем же вы пишете?

Колеблющийся свет рисовал ее лицо тенями. — Тут мы с вами похожи: о жизни, которой сам не живу! А картину эту надо уничтожить…

— С чего бы вдруг? — вскинулась Клара.

— С того, — отвернулся я от мольберта, — что изображать дьявола — грех, а совмещать его рыло с ликом святого и подавно! Не хочу, чтобы и вам пришлось платить за собственную глупость. Хотя книга, она была первой, мне дорога, вы не увидите ее обложку на моем сайте, я ото всех ее прячу. Поверьте, Клара, иногда стоит прислушаться к тому, что вам говорят…

— О Господи, — вздохнула она и отняла у меня подсвечник, — еще один умалишенный на мою голову! Что за планида такая, не встречать по жизни нормальных мужиков…

Вернувшись к камину, я подобрал с кресла плащ и начал его натягивать.

— На улице третий час ночи… — заметила Клара, как если бы говорила в пространство. Не пригласила остаться, сообщила.

— Прогуляюсь, прочищу мозги… — заметил я, как если бы был этим пространством. Правила игры обязывали: не напрашивался, проинформировал.

Тут же вспомнил, что в кармане плаща две сотни, а из документов визитная карточка, так что дышать свежим воздухом придется до открытия метро. В каком районе Москвы находился, представлял слабо.

— А как же брудершафт? — спросила Клара. — Сами же предложили! С этими чертовыми подарками весь день металась по городу, как кошка угорелая, имею право отдохнуть. Или вы обиделись на умалишенного? Не стоит, ничего плохого сказать не хотела. Дело в том, что мой муж…

Запнулась. Давая понять, что продолжения не жду, я начал было стаскивать плащ, но она продолжила:

— …мой покойный муж, был флейтистом. Когда он умер, для нас обоих его уход стал облегчением. О таких вещах не принято говорить, но порой играющие на этом инструменте музыканты сходят с резьбы. Им с такой силой приходится дуть в проклятую дудку, что мозгу не хватает кислорода…

Ее неожиданная откровенность удивила. Чтобы сказать такое первому встречному, надо быть очень одиноким человеком. А я, сволочь такая, думал, что неплохо бы, прежде чем забуду, историю про флейтиста записать. Деталь, конечно, мелкая, но именно такие подробности способны придать живость и правдивость тексту. Со мной всегда так, если появляется хорошая мысль, надо сразу же ее на бумагу. Бывает, засыпаешь, а тут новый поворот сюжета. Приходится отдирать себя от койки, потому что к утру все из памяти сотрется.

Чувствовал себя крайне неудобно, как будто вытащил из нее признание.

— Извините… я не хотел…

Она махнула рукой:

— Проехали! На вешалке при входе два тулупа, тащите их сюда, бросьте на кресла. Подарок генерала, изобразила его маршалом, а я пока принесу вино. Вас ведь не покоробит, что стащила его с банкетного стола? Честно заслужила…

Да, думал я, глядя в темноту на стоявшую на мольберте картину, круг замкнулся. Написав роман о добре и зле, я не перестал искать ответы на проклятые человеческие вопросы. Разговаривал со священниками, читал книги и везде находил одно и то же: верьте! Слепо, без оглядки, ничто не подвергая сомнению. Грешник-рецидивист, никак не мог смириться с тем, что только через страдания и отказ от дарованной ему Богом жизни человек обретает спасение. Не мог принять душой стылую неизменность Создателя, в то время как Он живой и любящий Свои творения. Был уверен, что, как и созданный по Его подобию человек, Господь совершает восхождение, знать о котором нам, смертным, не дано…

— Вы что стоите, как просватанный? — удивилась вышедшая из полутьмы с парой бутылок вина Клара. — И выражение лица у вас какое-то странное, интересно было бы его написать…

— Игра света, — улыбнулся я, направляясь к вешалке за тулупами, и оттуда добавил: — А по большей части тьмы!

— Снимите вы наконец свой плащ, а то ощущение, будто на вокзале!

Накинув теплую кофту, принесла два граненых стакана. Заметила со смешком:

— С посудой вечно проблемы, я безалаберная…

Опустилась в застеленное тулупом кресло, подобрала под себя ноги. Вино было красным, французским. Пылал искусственным жаром камин, от него волнами шло тепло. Расположившись бок о бок к нему лицом, мы оказались словно бы на сцене, в то время как в зрительном зале была заглядывавшая в окно луна. Поднятые воротники тулупов мешали видеть друг друга, каждый был как бы наедине с собой. Чокнулись, выпростав из мехового уюта руки. Молча, деловито, как заговорщики, знающие, за что пьют.

Хорошее начало для пьесы, думал я, писать которую нет смысла. Вечная тема, с незапамятных времен ее разыгрывают на подмостках. Двое вместе и каждый сам по себе. Если сейчас заговорить, получится исповедь. Сидим тихо, как две попавшие в мышеловку жизни мышки. Для каждого из живущих у нее заготовлена индивидуальная приманка.

— А вы и правда только кажетесь веселым! — подставила мне пустой стакан Клара.

Я поднял с пола бутылку и его наполнил. Надо было что-то сказать, но текста роли не выучил. Наверное, плохо работал на репетициях, хотя их было предостаточно. Слов знал много, не хотелось их произносить. Гладких, на манер гальки обкатанных и потому лживых.

— Хорошее вино, только зря вы его на меня переводите! Я не умею радоваться жизни. Да и вы тоже, иначе не взялись бы за двуликий портрет.

Повернувшись в тулупной скорлупе, Клара усмехнулась:

— Что, если обойтись без обобщений и психоанализа?..

Конечно, обойдемся. Слава Богу, у нас нет общего прошлого, на надгробной плите которого так привычно танцевать.

— Не огорчайтесь, не мы одни лишены этого дара. Люди, вообще, унифицированы до безобразия, одинаково любят, об одном и том же думают и мечтают. Даже в могилку ложатся одинаково, сложив на груди ручки. Какое уж тут веселье!

Клара неожиданно засмеялась:

— Знаете, а вы ведь больны, говорю вам это как художник! У вас что-то такое с глазами, они обжигают. Таким, как вы, надо запретить издавать книжки, вы никого не любите…

Я выбрался из своего убежища. Пламя свечки колыхнулось, по стене заползали тени. Клара сидела в кресле, завернувшись в тулуп по шейку. Смотрела на меня, не моргая, будто готовилась писать портрет.

— Как же вас изобразить?..

Не знаю почему, только я вдруг улыбнулся:

— Вы правы, мне нет дела до людей, таких, как они есть: винтиков и гаечек из-под штампа. Меня интересует лишь их внутренний мир, то, что они старательно прячут. На днях написал рассказ про идущего по канату через жизнь человека…

— …к которому приходит страх оступиться? — предположила Клара.

Я покачал головой:

— Не угадали, страх никогда его не покидал…

— И тем не менее в конце концов он разбивается! — продолжила она. — Немного зная вас, другой исход трудно допустить…

— Вот и получается, что если кто-то из нас злой, то это вы!

Но разубеждать ее не стал. Развернул кресло с Кларой в сторону утопавшей в темноте части студии, куда, параллельно одна другой, уходили доски пола. Встал, как на натянутую проволоку, на стык между ними.

— Вот, смотрите! Для канатоходца главное — верить…

Пошел, раскинув руки, в сгущавшийся под скосом крыши мрак. Пятьсот метров… впрочем, не будем преувеличивать, четыреста восемьдесят семь. Все равно много. Очень много. Шел с высоко поднятой головой, с чувством собственного достоинства… Удар пришелся на голень, боль пронзила. На самое болезненное место, футболисты его защищают щитком. Рухнул, словно подкошенный на что-то возвышавшееся над полом, застеленное на ощупь одеялами. Схватился за ногу. Картинка перед глазами пошла звездами.

— Ууу!..

Затих, как подстреленный солдат в окопе. Ощущение было не из приятных. Раскинулся на широком топчане, пережидая, когда боль немного отпустит. Страдал, но видел, как Клара сжалась в своем кресле. Сидела, не двигаясь, ни жива ни мертва. Темный силуэт на красном фоне камина.

— Эй, вы там живы?..

Ни стона в ответ, ни предсмертного хрипа. Приподнялся на локте, чтобы лучше видеть. Гляжу, встает! Поправила неуверенно на плечах тулуп. Огляделась в нерешительности, но помощи ждать было неоткуда. Ступая мягко, на цыпочках, приблизилась. Склонилась над павшим героем. Глаза огромные, испуганно блестят. И как-то так получилось, что тянуть ее на себя особенно не пришлось, сама упала мне на грудь. А сверху нас придавил тяжестью генеральский тулуп.

Освобождаясь от него, выдохнула:

— Ты лживый притворщик! Мы даже не выпили на брудершафт…

А ведь неплохо сказано! — думал я, помогая ей по мере возможности избавиться от остатков одежды. Талантливый человек талантлив во всем, что уж тут говорить, когда сошлись два таланта. «Вся жизнь — слова», — писал я когда-то, сочиняя от лица героини романа стихотворение. Стянул с себя свитер. — Врал, скотина! К чему они теперь? — Расстегнул и стащил джинсы. — Сколько словами ни играй, полноты жизни им выразить не дано. Жизнь — это другое и о другом. Стоя лицом к лицу в банкетном зале, мы уже знали, чем закончится этот экзистенциализм. Такие мгновения, умирая, ты и вспомнишь и скажешь себе: а ведь я жил!

Небо в рамах окон без багета посветлело, мои мысли разбегались. Клара спала тихо, как мышка, устроившись в обнимку под ворохом одеял, а я лежал и прислушивался к ее дыханию. В серой мгле наступавшего утра стали виднее прямоугольники картин и край стоявшего поодаль мольберта. Веки наливались тяжестью. Сознание начало мерцать, глаза закрываться. Как бы ни поиздержался надеждами человек, сон приносит ему отдохновение.

Появившаяся из небытия череда смутных образов обрела графическую ясность. Я видел перед собой бегущую через суровый лес дорогу. Ее покрытие было угольно-черным, словно сделанным из антрацита. На беззвездном небе светила полная луна, мертвяще-белый свет рисовал тенями пики скал. У их подножья переливался цветами радуги серебристый туман. Из него вышли двое. Один, гороподобный, с переходящей в плечи массивной головой, и второй, легкий и изящный, едва касавшийся ногами земли. Приблизились настолько, что я смог разглядеть их лица. Черты топающего вразвалочку биндюжника были словно вырублены топором, коротко стриженный жесткий волос торчал во все стороны. Нос картошкой отделяли от узкого лба сросшиеся брови.

— Слышь, Мавря, — гудел он басом, — как думаешь…

Под эти повторяющиеся рефреном слова я и погрузился в обещавший блаженное забытье сон.

7

— Слышь, Мавря, — гудел бес простуженным басом, — как думаешь, он не опасен? Сегодня замахивается на догмы христианства, а завтра может бритвой полоснуть!

— Тише ты, — шикнул на него Маврикий, — не видишь, спит!

— Да его сейчас пушкой не разбудишь, — заметил с двусмысленной ухмылочкой Гвоздилло, но от топчана на всякий случай отошел.

Ангел приложил к губам палец:

— Не баси! Откуда тебе про это, про христианство известно?..

— Да как тебе сказать, — пожал плечищами бес, — преисподняя слухами полнится. Поговаривают…

— Небось уже и местечко для раба Господа Николая присмотрели, — хмыкнул Мавря, — с вас станется!

— А чё, местов у нас хоть жопой ешь, — хохотнул Гвоздилло, — в очередях греховодников не держим, работаем с колес!

Засунув руки в карманы широченных, сидевших мешком штанов, по-хозяйски прошелся по студии. Бросил быстрый взгляд на журнальный столик, где стояла открытая бутылка вина. Процедил:

— Пьет, курит, как лошадь, опять же с бабами! Видно, в гонке органов, кто первым его прикончит, поставил на сердце…

Маврикий посмотрел на напарника с некоторым интересом, но сказал совсем не то, что подумал:

— Ну, Гвоздя, у тебя и сравнения, никогда не видел курящую лошадь…

— Это я так, фигура речи! — осклабился Гвоздилло, довольный, что удалось ввернуть выученные недавно словечки.

Оба теперь стояли перед мольбертом, вглядывались в изображение на холсте. На фоне шкафоподобного Гвоздиллы Маврикий смотрелся особенно хрупким и беззащитным, что, вообще говоря, было далеко от истины.

— Никак не возьму в толк, — подпер кулачищем квадратный подбородок бес, — почему нам не велено вмешиваться в жизнь подопечного! Что в нем, в рабе Господа Николашке, особенного? Все, как испокон веку повелось: ты у него за правым плечом, я за левым, а тут на тебе — не моги!

Замер в позе ценителя живописи. Стоявший рядом ангел продолжал молчать.

— Эй, Мавря, слышь, чё говорю?

— Слышу, не глухой! — нахмурился Маврикий. Взглянул на беса так, как если бы прикидывал, стоит ли с ним разговаривать. Решил, что все-таки стоит, но начал без энтузиазма, делая между словами паузы: — Видишь ли, Гвоздя… — Тяжело вздохнул и продолжил: — Человеческая жизнь так устроена, что он сам о себе должен что-то важное понять. Я наставляю людей, как правильно жить, ты подталкиваешь их к ближайшей сточной канаве, каждый занят своим делом, но есть моменты, когда надо отступиться, предоставить тянущему на Земле лямку свободу. Жизнь дается людям в качестве пробного камня, определиться, куда им после смерти. Вариантов всего два: продолжать карабкаться, стирая душу в кровь, вверх, ну и к вам в гости. Бежит человек, как белка в колесе, несется, язык на плечо, перед глазами все мелькает, а тут вдруг раз — и картинка встала, и ты один на один с самим собой! Если его в этот момент подтолкнуть, он будет делать то, к чему привык, то есть балансировать между добром и злом и до бесконечности оттягивать выбор. Потому-то нам с тобой вмешиваться в судьбу раба Господа Николая и запретили. Въезжаешь?..

Бес почесал пятерней в затылке.

— Сложно это, простому парню, вроде меня, не понять! Ты, Мавря, образованный, тебе и карты в руки, только на хрена это людям надо? Зачем что-то делать самим, когда в вашем ведомстве есть Провидение, к чему бедолагам утруждаться?

Благостная физиономия ангела скривилась, как от зубной боли.

— Слышь, Гвоздя, ты, как говорят у вас в преисподней, базар-то фильтруй! Подопечному нашему самое пришло время задуматься, для него настал момент истины…

Гвоздилло насупился.

— А чё ты в бутылку лезешь, я ж только спросил! Можно сказать, для расширения кругозора… — И, выпятив нижнюю губу, заметил: — Глянь-ка, что прошмандовка по пьяному делу учудила! Картинка, конечно, забавная, но я больше люблю этот, как его’… — поковырял в носу пальцем, — импрессионизм. Если хочешь знать, мне Дега ближе матери родной, чертовки! — Цыкнул, продолжая рассматривать картон, зубом. — Нет, на трезвую голову я эту эклектику принять не могу! — Бросил быстрый взгляд в сторону журнального столика. — Давай по стакашке красненького, а? Все равно винишко пропадает…

Не ожидавший такого поворота разговора, Маврикий от него аж отшатнулся. Посмотрел на беса с прищуром:

— Ты что, Гвоздя, с дуба рухнул! А предписание Небесной канцелярии?..

— Так никто ж не узнает! — перешел на шепот Гвоздилло. — Эти двое не заметят, им и без бухла хорошо, а больше некому. — Протянул мечтательно: — Представляешь, светает, солнышко встает. Ни ветерка, в природе благостная тишина… тут-то граммов по двести и вмазать! Не пьянства ради, для поэтического восприятия происходящего…

Слушая напарника, Маврикий качал из стороны в сторону кудрявой головой.

— Да-а, Гвоздя, будь у тебя душа, был бы ты большим поэтом! А что, если эти двое захотят с утра сделать по глотку, а вина-то и нет? Это ли не вмешательство в жизнь раба Господа Николая? После такого облома она может пойти совсем по иному сценарию, а нас с тобой за цугундер и к ответу. Разве мало случаев, когда люди, не опохмелившись, выбирают другую судьбу!..

— Ничего не скажешь, прав! — пробасил недовольно Гвоздилло. Стараясь не смотреть в сторону стоявшей на столике бутылки, небрежно, через губу, заметил: — Полистал тут от нечего делать книжонки нашего подопечного, выпендрежник он, экс… эксгибиционист. Что ни роман, то все «я» да «я»…

Представитель небесного воинства поджал вместо ответа высокомерно губы. Разошедшемуся бесу его гримаса была по барабану.

— Затыкаешь мне рот, не понравилось?.. А все потому, что должность у тебя такая: раба Господа Кольку, что бы тот ни наколбасил, отмазывать! Скажешь, не так?..

Маврикий, само долготерпение, повернулся к бесу с кроткой улыбкой на устах.

— Поучиться бы тебе где-нибудь, Гвоздюша, цены бы не было! Парень цепкий, приметливый, опять же память у тебя хорошая, много слов из словаря выучил, только этого бывает недостаточно. Есть ситуации, когда, прежде чем щелкать клювом, надо подумать головой. «Я» в его романах совсем не то, что ты обозвал мудреным словом, а авторский прием вести рассказ от первого лица. Им пользуются те, у кого это лицо имеется… — Коротко задумался. — Как бы тебе это подоходчивее объяснить? Вот, к примеру, пошел главный герой…

— …по бабам! — подсказал бес с готовностью.

Бровки Маврикия поползли вверх.

— Почему так?

— Потому, что жизненно, — ухмыльнулся Гвоздилло, — кто ж по ним не ходит!

— Н-ну, допустим… — согласился ангел не без колебаний и собрался было продолжать, как бес его остановил:

— Что значит «допустим»? Это не тебе, это бабам решать, крутить динамо или допускать до тела! Ты мне тут мыслью по древу не витийствуй, говори, как оно есть. Взялся объяснять, объясняй, а то знаю я ваши интеллигентские штучки. Забалтываете все до самоварного блеска, только бы выставить себя в выгодном свете. Вижу, хочешь Николашку выгородить! — все больше распалялся Гвоздилло. — Кто он тебе? Сват? Брат? Шут он гороховый — вот кто, каких тринадцать на дюжину! Изолгался весь, вранье поставил на поток и стрижет купоны. Изображает из себя, малахольный, невесть что, а ты ему потакаешь… — Не соразмеряя силу, схватил Маврикия за грудки и, словно пушинку, оторвал от пола. Зашипел, сделав страшные глаза, ему в лицо: — А знаешь ли ты, что этот тип и на нас с тобой замахнулся? — Как это, — не понял Мавря, без труда освобождаясь, — что ты несешь?

— Как, как, сядь да покак! — передразнил его Гвоздилло. — Представляешь, считает, что и нас с тобой он тоже пишет! Как будто мы без его писаний не существуем… — Не совладав с нервами, вытряхнул из пачки черного табака сигариллу и поднес к ней зажигалку. Пыхнул вонючим дымом. — Будь моя воля, я бы его голыми руками!..

Ангел нахмурил высокое чело и прошелся легкой поступью из угла в угол студии. Постоял в задумчивости у топчана, вглядываясь в лица спящих, вернулся к наблюдавшему за ним Гвоздилле. Произнес с расстановкой, взвешивая каждое слово:

— Знаешь, Гвоздя, по большому счету он прав!

Достал леденец и, развернув бумажку, положил сладость за щеку. Помолчал, интригуя. Как ни был беспардонен и напорист бес, а нарушить затянувшуюся паузу не посмел. Понимал, те, кто на небесах, ближе к Создателю, а значит, лучше информированы, в то время как обитателям преисподней приходилось довольствоваться слухами.

— Да, Гвоздя, да, — продолжал ангел с расстановкой, — хотим мы того или нет, а факт приходится признать. Не все, естественно, так просто, как ты сказал, но резон в этом имеется. — Поднял на беса сияющие глаза. — Сущность ты дремучая, но и тебе должно быть известно, что такое эгрегор…

— А то! — фыркнул бес обидчиво и, поскольку Маврикий выжидательно молчал, вынужден был продолжать: — Еврей такой, финансист, по-нашему барыга…

Маврикий скорбно вздохнул:

— Приблизительно этого я и ожидал! Ясный перец, в академиях ты не обучался, но мог бы знать, что добро и зло, которые мы с тобой персонифицируем, появились в мире лишь с приходом в него человека. Природа их не знает…

— Ври больше! — ухмыльнулся бес. — Чё ж зверье дружка дружку жрет, одна сплошная пищевая цепочка. Пургу гонишь, Мавря, мозги компостируешь…

И с высоты своего роста наградил ангела издевательским взглядом.

Маврикий, сложив молитвенно ладони, потупился:

— Господи, Господи, за что послал Ты мне кару сию! — И уже совсем другим, полным иронии тоном продолжил: — Тебя послушать, так и смерть — зло, а ведь она одна придает человеческой жизни осмысленность. Если ты читал книжки нашего подопечного, мог бы эту отнюдь не новую мысль на их страницах найти. Эгрегор же, Гвоздя, — ангел поднял глаза к балкам потолка, — это понятие, требующее абстрактного мышления, а у тебя и с будничным проблемы. Как ты думаешь, почему, когда истово молятся святому, он помогает?

— Чего тут думать, — пожал широченными плечищами бес, — работа у него такая!

— А потому он помогает, — продолжал ангел, оставляя слова Гвоздиллы без внимания, — что своими чаяниями и молитвами люди дают ему силу! Они, между прочим, как и мысли, очень даже материальны и создают в тонком мире структуры, общее название которых ты принял за имя барыги…

— Приблизительно это я и имел в виду, — прогудел Гвоздилло, — только сказал другими словами! — Почесал смущенно поросший жесткой щетиной подбородок. — Сила-то, как ни крути, в деньгах, так что при философском рассмотрении вопроса…

Ангел проигнорировал и это его замечание.

— Если истово молиться и быть искренним, — продолжал он, — то открывается доступ к эгрегору и ты получаешь испрошенное. Для сообществ людей он что-то вроде ангела-хранителя человека, есть у каждой страны, религии или даже какой-нибудь фабрички, на которой делают макароны…

По мере того как Маврикий говорил, бес все больше втягивал в плечи голову.

— Слышь, Мавря, — заметил он едва ли не жалобно, — тут такие дебри, черт ногу сломит! Ты, братан, на примерах, чтобы пальцами потрогать…

— Что ж, можно и так! — согласился ангел. — С государством и конфессией все и без того ясно, возьмем с тобой какой-нибудь заштатный театрик с его проблемами и дрязгами. У всех имеющих к нему отношение есть общие, присущие только им устремления…

— Доступно! — кивнул похожей на половую щетку головой бес.

— Если чиновники трясутся, чтобы их не выгнали и не схватили за руку, то артистам в первую очередь хочется известности, а лучше славы…

— А еще денег и ролей, чтобы доставались не только приме, с которой спит постановщик! — влез со своим комментарием из жизни Гвоздилло. Пустился в воспоминания:

Была у меня в подопечных одна актрисулька, так Департамент темных сил в полном составе отдыхает! Администрация театра от ее интриг воем выла, главного режиссера три раза из петли вынимали. Народная, в своем деле артистка, заслуженная…

— Кхе, кхе! — покашлял в кулак Маврикий. — Так вот я и говорю, у каждой человеческой общности имеется свой эгрегор, к которому человек принадлежит…

— Постой! — оборвал его на полуслове бес. — Тебя послушать, получается, у нас, у темных, тоже имеется этот, на букву «э»? — Заглянул с надеждой в глаза Маврикию. — Пусть подержанный, пусть секонд-хенд, но ведь есть?..

— В том-то и беда, — подтвердил его догадку ангел, — и не один! А все потому, что люди мало чем отличаются от свиней, любят вывалиться в грязи. Что ж до их желаний и устремлений, тут тьма египетская. Ненависть, зависть, обжорство, — начал он загибать пальцы, — жадность, лесть, сутяжничество… — махнул безнадежно рукой, — впору разуваться! Потому-то зло на земле и неискоренимо, что его питают черные мысли и чувства…

Гвоздилло тем временем о чем-то напряженно думал. Так интенсивно, что поросшие черным волосом уши подрагивали.

— Теперь понимаю!.. — протянул он, и на его толстых губах взыграла самодовольная улыбка. — Видно, писательский эгрегор — вещь порченая, с душком, вот наш подопечный дурью и мается. Чувствует, что где-то рядом течет другая, нормальная жизнь, а самому так не живется. Вроде бы не совсем урод, и бабы есть, и бабки водятся, а все ему не то и не так… — Перевел взгляд на ангела. — Слушай, ты тут наговорил сорок бочек арестантов, а как так получается, что он нас пишет, не объяснил…

— Пытался, развел руками ангел, — только разве ты со своими прибаутками дашь! Все просто, Гвоздя, все элементарно: человек не может себе представить то, чего не существует, и существует лишь то, что он себе представляет. Ваша геенна огненная и наш рай со святыми и угодниками вызваны к жизни человеческой верой, в этом смысле раб Божий Николай нас с тобой действительно пишет…

— Оно и видно, — передразнил бес с плохо скрываемым злорадством, — такого понаписал, теперь сам не рад! Нажил на свою задницу приключений… — Прикусил язык, как если бы сказанул лишнего, заулыбался. — Сам знаешь, о чем только не болтают…

Маврикий насторожился, но лицо его, близкое к иконописному, осталось протокольно приветливым. Пропел, добавив в голос расслабленной благости, как если бы без интереса:

— О чем это ты, Гвоздюша?..

— Да так! — попытался улизнуть от ответа бес, но уже знал, что попался, хватка у Маврикия была на зависть английскому бульдогу. — Всякое говорят, чего в преисподней только не наслушаешься. Языки, у кого их не вырвали, без костей…

— Да уж, место известное, — улыбнулся ангел, — только Николай наш не того масштаба фигура, чтобы ему без повода перемывать косточки. Ты уж, Гвоздя, себя не сдерживай, выкладывай все начистоту!

Бес заметался, задвигал кустистыми бровями. Захлопал глазами, как будто в оба сразу попала соринка. Взгляд их стал бегающим, выражение лица испуганным.

— Не погуби, Маврюша, отец родной! Лишку сболтнул, не по злобе, по глупости…

— Да ладно тебе, — успокоил его ангел, — не первые сто лет знакомы, напарника не подставлю. Говори, не бойся, дальше этих стен не уйдет.

Как если бы желая в том убедиться, Гвоздилло оглядел студию, понизил голос до хриплого шепота:

— Только строго между нами! Ты ведь знаешь, кто такой Нергаль?

Еще бы было Маврикию не знать! В справочнике для служебного пользования «Who is who in preispodnja» это имя стояло непосредственно за князем тьмы. Отложившись вместе с Денницей от Господа, эта темная сущность получила в те далекие времена звание черного кардинала и должность Начальника службы тайных операций, ее могущество стало притчей во языцех. Знал Маврикий, прекрасно знал, только выдавать себя не захотел. Переспросил на сияющем голубом глазу:

— Говоришь Нергаль? А кто это?..

Пораженный такой неосведомленностью, Гвоздилло сделал страшные глаза:

— И хорошо, что не знаешь, можно только позавидовать! — Впился в ухо ангела слюнявыми губами и что-то быстро зашептал.

— Да ну!.. — удивился Мавря. — А я думал, они бывают только белые и лишь у католиков…

— Тише ты! — зашипел на него Гвоздилло. Побледнел, ручищи мелко тряслись. Оглядевшись воровски по сторонам, продолжил: — Шашни у меня с одной смазливой чертовкой, ейный братан в аккурат к его секретариату приписан…

— Братан?.. — поднял бровки Маврикий. — У вас что там, в аду, все, как у людей, семейственность? У нас на небесах тоже есть братья, но исключительно по вере и по разуму.

— Хочешь слушать — слушай, а нет, так я могу и помолчать! — разозлился на него Гвоздилло, но было видно, что рассказать ему не терпится. — Прошел слушок, что… — имя черного кардинала произнес одними губами, — проявил к судьбе раба Господа Николая интерес! Чиновники, знаешь эту подлую породу, сразу же засуетились, забегали, приготовили для начальства список мест, где нашему с тобой подопечному мало не покажется…

— И ты веришь в эту байку? — удивился ангел. Сам он в правдивости услышанного не сомневался. — Чтобы такая личность и вдруг снизошла до простого смертного — такого быть не может! Да и, если разобраться, не виноват наш с тобой Николаша в том, что с ним происходит, это все мойры-мерзавки накосячили. Плели нить его судьбы, а как дошли до двадцати четырех годов, оборвали и связали узелком, думали, никто не заметит. Сколько раз им говорили: не пейте, девки, за работой, человеческая судьба — дело тонкое, все равно бухают. И еще отговариваются, мол, им, как подводникам, вино за вредность полагается, уж больно неприглядные поступки совершают люди. С той самой поры жизнь раба Господа Николая и пошла наперекосяк.

Гвоздилло посмотрел на Маврю с уважением. В близких к осведомленным кругах бытовало мнение, что ангелы имеют доступ к базе человеческих данных, теперь он убедился в этом воочию. Но сосредоточиться на своем открытии бесу не удалось, посетившая его поросшую жестким волосом голову мысль заставила поросячьи глазки масляно блестеть.

— Слышь, Мавря, — толкнул он ангела плечом, — может, возьмем бутылочку и к этим, которые мойры, закатимся? А заодно узнаем, что еще они нашему Николашке наплели…

Оскорбленный в лучших чувствах, Маврикий отодвинул его взглядом.

— Да, Гвоздилло, знал я, что ты не светоч разума, теперь вижу, что коллекционный идиот! За тебя на аукционе Кристи любой антиквар выложит большие деньги. Подумай сам, через руки мойр проходят миллиарды судеб, разве одну-единственную упомнишь! Скажешь: нить оборвали? Для них это вещь обычная, знаешь ведь, сколько вокруг народу не своим делом занимаются. И потом, они глубокие старухи с шамкающим ртом и скрюченными пальцами…

— С этого надо было начинать! — разочаровано пробурчал бес и поднес к потухшей сигарилле зажигалку. Выпустил из ноздрей клубы дыма. — А жаль, интересно было бы знать, как икнется парню ночной визит месье…

— Узнаем, — заверил его Маврикий, — нам с тобой спешить некуда! Вообще говоря, судьба людей с обостренным воображением хорошо известна, их хлебом не корми, дай только испортить себе жизнь и поплясать на собственных костях…

Гвоздилло промолчал. Отошел к окну и долго стоял там, забыв о дымившейся в пальцах сигарилле. В чертах его грубого, словно вырубленного топором лица появилось что-то человеческое.

— Знаешь, Мавря, — произнес он, глядя в светлеющую даль, — незаметно что-то, чтобы нашего с тобой Николая перло от счастья. Ты тут много чего наговорил, а я и сам догадываюсь, почему нам не велено в его судьбу вмешиваться. Да, на этот раз Морт приходил не за ним, но это ничего не значит. По традиции, приговоренным к смертной казни полагается день тишины, вот тебе и объяснение… — Вздохнул тяжело и, не оборачиваясь, добавил: — Эх, жизнь человеческая: от диатеза к диабету, от истории любви к истории болезни…

Маврикий посмотрел на него с интересом, если не сказать с уважением. Подошел, толкнул беса локтем, мотнул, приглашая в путь, кудрявой головой. В следующее мгновение я уже видел их идущими в сторону гор по черной, словно выстланной антрацитом дороге. У их подножья полосой клубился туман. Лившийся с беззвездного неба лунный свет творил волшебство, каждая капля его сияла крошечной радугой.

Две фигурки, гороподобная с переходящей в плечи головой и изящная, едва касавшаяся земли ногами, уменьшились в размере, но что меня поразило: в шагавшем между ними я узнал себя…

8

Призрачный лунный свет творил волшебство, каждая капелька тумана светилась. В это марево у подножья скалистых гор мы по черной, как антрацит, дороге и уходили. Сомнений не было, плечом к плечу с Маврикием и Гвоздиллой шагал я… Лежал с закрытыми глазами, пытался удержать в памяти тончайшую ткань сна, но от малейшего движения мысли она распадалась, оставляя после себя отчетливое чувство беспокойства. Зная, кем были эти двое, я не мог смириться с тем, что они вели речь о моей судьбе. Не раз и не два, погрузившись в работу над текстом, я продолжал ее в тяжелом, изматывающем сне, но никогда еще мои собственные персонажи не обсуждали, как сложится собственная моя жизнь. И если бы только обсуждали, а то едва ли меня не хоронили! В ушах стоял гудевший иерихонской трубой голос беса и вторивший ему колокольчиком Маврикия, но слов уже было не разобрать.

Это только в сказках утро мудренее вечера, на самом деле оно жестоко и не знает снисхождения. Распахивая настежь дверь, оно впускает в дом унылость бытия, стирает тряпкой обыденности трепетность ночных откровений. Если хочешь хоть что-то сберечь, от женщины надо уходить до рассвета, пока не стихло эхо слов и еще живы рукотворные миражи. Нет в жизни ничего тоскливее будничных человеческих отношений. Возвращаться в день с его бессмысленной суетой не хотелось. Клара спала, хотя, натура тонкая, могла и притворяться. Радости семейного завтрака после добротного воскресного секса были не для нее и уж точно не для меня.

Выбравшись из-под горы одеял, я быстренько оделся. В холодном воздухе студии витал горьковатый запах табака. Оно и естественно, Гвоздилло курил свои сигариллы. Начал шарить под топчаном в поисках обуви и замер: вот оно, безумие! Прокрался на цыпочках, держа в руках туфли, к двери, снял с вешалки плащ и только тут понял, что как последний трус убегаю. Рву когти, уношу ноги, дезертирую с поля боя. Ничего не украл, а чувствовал себя вором. Вернулся в полный рост к журнальному столику и подложил под дно бутылки завалявшуюся в кармане визитную карточку. Заказал их когда-то целую уйму и рассовал по всем возможным местам. Слаб был, тщеславен. Бросил взгляд на стоявшую на мольберте картину и прикрыл за собой входную дверь. Щелкнул ножом гильотины замок, но ничего от кровоточащей души моей не откромсал, оставил все необязательное со мной.

За немытым с незапамятных времен окном лестничной площадки лежал квартал домов, за ним начинался парк, показавшийся мне чем-то знакомым. Ночью узнать район я не мог, а теперь видел, что передо мной Сокольники, а значит, где-то рядом обретается разорившая семейное гнездо законная Любка. Перебралась с младшей мочалкой в квартиру покойной тещи, которая, надо отметить, меня любила. А может быть, зная с кем приходится делить кров и постель, жалела, что, вообще говоря, близко по смыслу. Не появлялся я здесь с самых ее похорон, но адрес помнил и как пройти знал. Впрочем, приезжать сюда не было нужды, деньги по договоренности клал на карточку, а то и вручал лично, встретившись с Любкой где-нибудь в кафе. Должно быть, со стороны мы смотрелись идеальной парой. Не старые, не позволившие себе разжиреть, ясный перец, что любовники. Милейшие, если не рассматривать вблизи, люди. Воспитанием дочки занимался по телефону, и еще вопрос кто кого воспитывал.

Живя в большом городе, мы мало чем отличаемся от крокодилов, думал я, сходя пролет за пролетом по лестнице, ползаем одними и теми же тропами. Коренной москвич, в большинстве районов города я никогда не бывал, а о некоторых и слыхом не слыхивал. В подъезде на первом этаже всеми оттенками серого лежала полутьма, день за окном выдался пасмурным и тоскливым. На шум шагов из своей норки выглянула консьержка, пробуравила посаженными близко к носу глазками. Он у нее был остреньким, суетная повадка — крысиной. Сильно небритый, в плаще с поднятым воротником, я ей сразу не понравился, но из дома вроде бы ничего не выносил, так что полицию пока можно было не тревожить. Смотрела на меня настороженно, как сталинский прокурор на врага народа.

Не знаю, что на меня нашло, только, достав из кармана руку, я сложил пальцы лодочкой и выставил вперед. Смиренно произнес:

— Спэа ми а дайм, плиз!

Знал, что не то что несчастных десяти центов, а и копейки не получу, но попросил. Какая ни на есть, а все практика на случай, если придется побираться в Штатах или Канаде, язык надо тренировать.

Консьержка отшатнулась от меня, как от прокаженного.

— Мерси, мадам, — поблагодарил я, шаркнув ножкой, — се тре жантиль а вотр па!

Это, кажется, было уже по-французски, в котором дальше «шерше ля фам» я не продвинулся. Открыл дверь на улицу и вдохнул полной грудью свежезагазованный воздух столицы. Побрел в сторону ближайшей станции метро, старательно обходя лужи. Должна же быть в моей жизни логика, даже если сам я нащупать ее не в состоянии. Скрытая под бессмысленной суетой, она присутствует в жизни каждого, и я тому не исключение. Сделав круг длиною в двадцать лет, я вернулся к тому, с чего начинал, но на этот раз уже без иллюзий и без Вареньки. Да и будущего, если верить ее словам, у меня тоже не было, что, впрочем, избавляет от необходимости беспокоиться о нем в настоящем, а только жить здесь и сейчас. Как тот карточный дурак, что заносит ногу над пропастью. В комнате тихо, лишь по жести подоконника барабанит дождь, Варенька хмурится, считает. Прибавляет к двадцати четырем двадцать, получается сорок четыре, и с этим ничего нельзя поделать. Вообще ничего!

Старушка смотрела на меня испуганно:

— Вам плохо?

Плохо было ей, маленькой и тщедушной, мне было никак. Так, перебирая из последних сил лапками, чувствует себя белка в бешено крутящемся барабане. Только и стоять, привалившись к стене дома, и держаться за сердце не стоило. Совсем не обязательно выставлять напоказ, что собираешься, как сказал Гвоздилло, умереть от инфаркта. Пугать бабульку, целуя ее морщинистую руку, честно говоря, тоже не следовало.

Боль постепенно отпустила, ее место заняла блаженная пустота. Казалось, потряси головой и услышишь громыхание горошин в погремушке. Добрался до дома, стараясь ее не замутить, постоял под душем, наслаждаясь теплом упругих струй. Сварил пельмени и уставился, работая челюстями, в поганый ящик. Варенька, должно быть, меня бы похвалила: прополоскать мозги в фекалиях для психического здоровья бывает полезным. Хотелось растянуться на диване и впасть в сытую нирвану, но надо было ехать, забирать брошенную впопыхах машину.

Делом это оказалось непростым. Попробовал прикинуть название улицы по карте, их, отходящих веером от трассы, было с десяток. Пришлось изрядно потопать ножками. Показавшийся огромным, торговый центр был довольно скромных размеров. Тачка стояла на том самом месте, где я ее оставил, точно под запрещавшим парковку знаком. Свезло так свезло, думал я, забираясь на сиденье, а то пришлось бы мотаться по штрафстоянкам, вызволять четырехколесное имущество. Завел мотор, принялся вытирать стекла тряпкой и только тут заметил прижатый «дворником» клочок бумаги. Думал, штраф, но оказалось, что на нем карандашом нацарапан телефон. Такие оставляют, когда хотят купить вашу машину.

Торопиться было некуда, Москва, по доброй традиции, стояла в пробках. Интересно, какие деньги предлагают за мою старушку, думал я, тыкая пальцем в клавиши мобильника. Ответил мне дребезжащий старческий голос. Поблагодарил за звонок и предложил без подготовки зайти на чашечку чая.

— Живу здесь поблизости!

— А вы не боитесь, что я окажусь серийным убивцем и грабителем? — усмехнулся я, вспоминая разговор с капитаном.

— Это вряд ли, — хмыкнул дед, — тем более что я вижу вас в бинокль! Он у меня морской, с двенадцатикратным увеличением…

— Ну, тогда конечно! — усмехнулся я, невольно оглядываясь. В детективах, которые не пишу, незнакомец сказал бы, что разглядывает меня в оптический прицел, и приказал положить руки на капот.

— Кроме того, — продолжал со смешком дедок, — номер вашего автомобиля известен моему племяннику, а он милицейский генерал…

— Вот как! — хмыкнул я, не скрывая сарказма. — И что же, на этом основании вы рассчитываете понудить меня согласиться на вашу цену? Сколько, кстати, предлагаете?

— Ну, не знаю… — едва ли не обиженно протянул мой собеседник, — думаю, триста-четыреста! Не предполагал, что вы станете торговаться…

— Сколько?.. — не поверил я своим ушам. — Четыреста тысяч? Она, конечно, подержанная, но меньше чем за полмиллиона не отдам…

— Миллиона? — сдавленным голосом пискнул старикан, и я испугался, что его вот-вот хватит кондрашка. — За обыкновенную, пусть и редкую книгу?..

Разговор начал напоминать беседу глухого с немым.

— Какую, к черту, книгу?

— Ту, что у вас на полке за задним сиденьем, «Игра в слова»…

— А я-то думал, — засмеялся я, — вы торгуете у меня машину! Такую малость я вам подарю, только при чем здесь милицейский генерал?

— Ну вот, — облегченно вздохнул дед, — слава Богу, разобрались. Дело в том, что книжку эту я давно ищу. Если бы вы уехали, не позвонив, я нашел бы вас через племянника. Тем более что к нему уже обращался, когда к вашему авто подогнали эвакуатор. Не прошло и трех минут, как с сиреной появилась патрульная машина и так обормотов напугала, что они готовы были от полицейских откупиться… Ну так как, зайдете?

— Зайду, — хмыкнул я, — а то чувствую, с вашими-то связями арестуют и приведут пить чай в наручниках…

Через десять минут с тортом в руках я уже звонил в дверь выходившей окнами на торговый центр квартиры. Был и правда старику благодарен за деньги, что не пришлось платить уродам, а больше за сохраненные нервы и время. Вместе с тортом отдал старику книжку:

— Подарок!

Возил ее одно время с собой для ментов в надежде, что поможет в случае чего отбояриться, но те окончательно оборзели и брали теперь только наличными. Аргумент, что этим они подрывают отечественную литературу, на них не действовал. Это был один из моих старых романов, изданный добрый десяток лет назад. Читать его можно было с любого места, а добравшись до конца, продолжить с первой страницы и дойти до той, с какой началось чтение. Идея замкнутого текста интересовала меня всегда, хотя дорожные хищники вряд ли бы ее оценили. По истечении времени найти книгу в продаже было практически невозможно, небольшой тираж давно разошелся. Не попадался ее текст и в Сети, хотя целенаправленно я не искал.

Хозяин квартиры протянул сухую, прохладную руку:

— Василий Лукич! Вас как величать?

Назвавшись, я ее пожал. Спросил, сбрасывая с ног полуботинки:

— Зачем она вам понадобилась?

Дед сразу не ответил, зажег в ванной свет и показал рукой на полотенце. Потом проводил меня в комнату и усадил за стол. Чай в маленьком чайнике уже заваривался.

— Сами-то книжку читали?

— Да как-то не пришлось! — пожал я плечами, и это было правдой. — Наверное, кто-то забыл, а мне и дела нет…

— Понятно, подрабатываете извозом, — заключил Василий Лукич и вздохнул: — Трудные времена. Человек, по всему видно, вы интеллигентный, наверняка с образованием, а вот приходится…

Я не стал его разубеждать, пропустил момент, когда можно было сознаться, что роман мой, да и роли в общем-то это не играло. Старик между тем пощипывал в задумчивости седую, с желтизной под носом, щеточку усов. Сильно в возрасте, но сухощавый, с прямой спиной, он мне кого-то напоминал. Впалые щеки, тонкие, порядком поредевшие волосы, таким я представлял себе героя моего давнишнего рассказа «Любовь», который, к великому сожалению, мало кто понимал. Влюбленный до войны в девушку, тот был отвергнут, а придя с фронта, сошелся с женщиной и прожил с ней в мире и согласии долгие годы. Прямо вопрос о том, что такое любовь, я, естественно, не ставил, большинство же читателей принимали за нее довоенную влюбленность.

— Иду вчера из магазина, — рассказывал тем временем Василий Лукич, — смотрю — лежит! В точности такая же, какую принесла внучка, но я ее… — улыбнулся мягко. — Задремал на лавке в парке, сумку и свистнули, а в ней и были-то только книжка да очки. Половины не успел прочитать…

Я огляделся по сторонам. Квартирка аккуратная, чистенькая, с цветами на окне. Живет, видно, один, привык, родственники навещают.

— В первую очередь меня привлекло название, — продолжал старик, нарезая торт, — впрочем, занятен и сюжет. Пробовал найти в книжных магазинах, так продавцы о ней и не слышали…

Это было неудивительно. Торговая сеть относилась к книгам, как к йогурту или кефиру: пара недель и убирали с полок. Напасть на роман можно было только случайно. Опустившись на стул напротив, Василий Лукич положил на скатерть легкие, в возрастных пятнах руки.

— Угощайтесь! Я, видите ли, военный врач, но давно уже увлекаюсь философией. Вышел на пенсию, дети выросли. Жена… — не договорил, побарабанил пальцами по столешнице. Пододвинул ко мне вазочку с вареньем и розетку. — Кушайте, не обращайте на меня внимания. — Спохватился: — Ложечки-то, ложечки! — Принес с кухни старинные, с вензелем на гнутой спиралью ручке. — Угостил бы вас наливочкой собственного изготовления, только вы ведь за рулем…

Книжка лежала тут же на столе. Иллюстрации к романам я, как правило, подбираю сам, и «Игра в слова» не стала в этом отношении исключением. На ее обложке была воспроизведена картина Мухи «Ирисы». Старик провел по ней ладонью, пожевал бледными губами.

— Внучка советовала почитать, она у меня умница…

— И что же такого сказала? — поинтересовался я, как если бы из вежливости и для поддержания разговора. Отхлебнул из стакана в серебряном, судя по всему, подстаканнике.

— Что?.. — повторил старик и на мгновение задумался. — Сказала, фантазия у автора богатая, умудрился вывернуть себя наизнанку…

— Как это? — не понял я вполне искренне.

— Трудно сказать, я мало прочел, — развел руками Лукич, — да и интерес у меня свой, специфический. Не хотелось бы только, чтобы выдумка автора оказалась болезненной, а то, знаете ли, наворочают от избытка рвения такого, святых выноси…

Мне бы тоже этого не хотелось. Дед между тем смотрел на меня с хитрым прищуром, и я подумал, что раскрыт. Но как? На задней стороне обложки фотографии моей вроде бы не было.

— Готов биться об заклад, — произнес с интригующей улыбкой Лукич, — вам не удастся сказать глупость, такую, чтобы в ней нельзя было найти смысла! — Задребезжал мелкими смешочками. — Хотите попробовать?.. — Махнул рукой. — И не пытайтесь! Произнести настоящую бессмыслицу чрезвычайно трудно. Мозг человеческий настолько изощрился, что что-нибудь да найдет…

Довольный собой, взялся за пузатый чайник, подлить в заварку кипятку. Из окна комнаты просматривался вход в торговый центр. Удивительно, насколько старик сохранил интерес к жизни, думал я, наблюдая за чехардой рекламных огней, и это в то время, когда молодым все подряд фиолетово. Научиться любить жизнь невозможно, с этим Божьим даром, как с серебряной ложкой во рту, можно только родиться.

— Скажите, вы ведь философию изучали, она вам не чужда?

И еще как, подтвердил я его догадку кив-. ком головы, особенно марксистско-ленинская! Сроднился с ней, когда на первом курсе выгнали пинком под зад с экзамена. И, надо признать, за дело. Для сдачи требовался конспект работ Ильича, и он у меня был, написанный женским почерком. Но проблема состояла в другом: у первой страницы тетради напрочь отсутствовали поля. Сдавать с ней ходила вся группа, и каждый раз виза преподавателя аккуратненько отрезалась, о чем не знать он не мог. Я же шел последним, на мне доцент и выместил свое неудовольствие необходимостью преподавать этот бред. Впрочем, глубиной знания предмета я его тоже не потряс.

— С Хайдеггером знакомы?.. — продолжал с надеждой в голосе Василий Лукич.

Обижать старика не хотел, но не сдержался:

— Пил с ним намедни в буфете ипподрома пиво…

Извиняясь, улыбнулся. Кое-что о знаменитом немце, конечно, слышал и несколько раз его цитировал, но заумью постмодернизма не увлекался. Вот, значит, куда старика кинуло, и это вместо того, чтобы думать о вечном!

Лукич, надо отдать ему должное, на глупую мою выходку не обиделся. Если и остался ответом недоволен, то этого не показал. Покивал сухонькой, седой головой:

— У вас хорошее чувство юмора, правда, несколько необычное! Так вот, Хайдеггер… — Умолк, словно ждал, что еще что-нибудь отчубучу, но я молчал в тряпочку. Сделав глоточек чая, начал сначала: — Мне особенно импонирует его мысль о том, что мир есть текст. Вы можете себе такое представить?

И это он спрашивает меня, превратившего в текст свою жизнь? Меня, двадцать лет с упоением игравшего словами? Загнавшего себя этой игрой, как скаковую лошадь, до полусмерти? Да, Лукич, могу! Могу представить в образах, а хотите, в переводных картинках. Переводящих отпущенное мне время в коллекцию книжек на полке. Я все могу…

— Вот и славненько! — улыбнулся старик, прочтя в моих глазах ответ. Подумал, наверное, пусть сер и неотесан, зато хотя бы не хамит. — В таком случае вам должно быть понятно, если я скажу, что язык есть знаковая структура, являющаяся вместилищем значений, независимых от их связи с событиями обыденного мир.

— Да, — согласился я, — нам всем свойственно нести пургу, не имеющую ничего общего с тем, что происходит…

Слава Богу, он меня не слушал, продолжал:

— Смысл появляется в контексте отношений между словами, а вовсе не вследствие их соответствия действительности. Поэтому тексты не несут истину, а создают мир, в котором человеку приходится жить…

Мне ли, дорогой Василь Лукич, этого не знать! Тем только и занимаюсь, что обретаюсь в положенных на бумагу миражах. Прежде чем обмануть других, покупающих, желая обмануться, книгу, обманываю сам себя. В этом виде спорта со мной сложно тягаться. Язык, с его обилием жонглирующих словами смыслов, мой хлеб насущный, я заполняю текстами пустоту бытия. Иду над ней, как над бездонной пропастью, по натянутой до струнного звона нити сюжета. И что симптоматично, начертанные на могильном камне строки, не оставят меня в покое и в послесмертии.

Сидевший напротив старик двигал бескровными губами, из чего я сделал вывод, что все это время он продолжал говорить.

— Знакомясь с работами Даррида, — бубнил Лукич, позабыв, как я обошелся с Хайдеггером, — приходишь к выводу, что он во многом прав. Текст опосредует окружающую нас действительность, мы мыслим ее словами и связанными с ними образами. Это можно сравнить с театром теней, по их движениям мы судим о том, что происходит за занавесом на сцене…

О Господи, то же самое говорила Варя, только о картах Таро! Неужели нет ничего менее зыбкого, что мы хватаемся за тени, как за спасительную соломинку? Мало того что не знаем, откуда и куда идем, так еще и живем в неведении…

Как если бы слышал мои мысли, Василий Лукич ответил:

— Только и есть у нас что вера да любовь, а больше ничего нет! Мир, по мнению Бердяева, являет собой начатый Богом текст, дописывать который предстоит человеку. Он вошел в нашу жизнь, стал основой культуры и истории…

Поэтому, практикуясь в чистописании, мы ее так часто и переписываем, подумал я, но вслух ничего не сказал.

— Используя текст как инструмент, мы строим модель мира, — разошелся Лукич, посматривал на меня победителем, — и что важно: она, эта модель, работает! Посредством текста мы познаем мир…

Делая вид, что слушаю, я взял со стола книгу, полистал. Посмотрел на заднюю сторонку обложки, фотографии действительно не было. Нашел нужную страницу. Дождавшись паузы, как бы между прочим, заметил:

— И все-таки, Василий Лукич, есть во всем этом одна странность! Когда болит душа, мы берем гитару или подсаживаемся к инструменту, но никому и в голову не приходит перепечатать в свое удовольствие что-нибудь из любимого. Почему так? Вроде бы буквы и звуки возникают из-под руки, ан нет, даже когда речь идет о стихах…

Не большой любитель версификации, сочинил когда-то для героини «Игры в слова» четверостишье. Она прочла его, стоя у окна пустой и холодной петроградской квартиры, глядя на выгружавшуюся у парадного подъезда, приехавшую арестовывать ее пьяную солдатню. Шел ноябрь семнадцатого, по улицам города под красными флагами шарахались банды упивавшегося своим всевластием быдла.

— Вот послушайте, это имеет прямое отношение к тому, о чем мы говорим!

Не глядя на раскрытую страницу, продекламировал:

Слова, слова, как сладок сон

Тех, кто ушел, тех, кто влюблен.

Седою станет голова,

Уйду и я, вся жизнь… слова!

Захлопнул книжку и отложил ее в сторону.

— Не хуже сказано, чем у вашего Хайдеггера, и уж точно доходчивее!

Василий Лукич смотрел на меня озадаченно. Покачал в венце легких, как пух, волос головой.

— Ваша правда, лишь эхо слов от нас и остается…

Только тут я понял, какую совершил нетактичность. Эгоист, на все смотрю со своей колокольни. Не подумал, а ведь увлечение его и возраст ложатся лыком в строку.

Старик растерянно хлопал глазами.

— Хотите варенья?

Розетка передо мной была полна, но для возвращения в разговор ему нужно было что-то сказать. Достал из кармана домашней куртки папиросы и предложил мне, но я отказался. Желтыми от табака пальцами замял в двух местах бумажный мундштук и прикурил от поднесенной мною спички. Щурясь от дыма, спросил:

— В Бога верите?

— Скорее, верю Богу, а это нечто иное! Верю, что Он милостив и справедлив…

Сказал и тут же поймал себя на том, что реплика принадлежит герою моего последнего романа. Усмехнулся, вот тебе и текст, о котором хозяин дома так печется, лезет из меня, словно фарш из мясорубки.

Лукич понял мою усмешку по-своему.

— Не просто, молодой человек, у нас с вами получается, совсем не просто!

Поиграл в задумчивости ложечкой с вензелем и, извинившись, вышел в туалет. Я смотрел ему вслед с чувством, близким к раскаянию. Мог бы перетерпеть, ублажить севшего на любимого конька старика. Поддавшись порыву, придвинул к себе книжку и подписал ее, подбирая самые теплые и искренние слова. Оставил на столе раскрытой, положив сверху его очки, и прокрался на цыпочках к входной двери. Выскользнув на лестничную площадку, заскакал вниз через ступеньку.

Прежде чем сесть в машину, обернулся. Василий Лукич стоял на балконе. Я помахал ему рукой.

9

Все люди смертны, но если срок неизвестен, то вроде бы и нет его, по-человечески это очень понятно. Совсем другое дело, когда знаешь, что зажиться на белом свете не удастся. Вести обратный отсчет от даты ухода становится с течением времени все болезненнее. Если верить Лукичу — а жизнь моя его взглядам подтверждение — и относиться к миру, как к тексту, то прочесть мне оставалось каких-то пару глав, а то и абзацев. Да и как старику не верить, когда имеется прямое доказательство отсутствия границы между текстом и реальностью. Человек, хотелось бы верить, нормальный, я не возлагал вину за случившееся на себя, но факт остается фактом.

Бабушка говорила, что на белом свете есть три злыдня: осенняя муха, девка-вековуха и николаевский солдат, четвертым я бы причислил к ним свою фантазию. Давно это было, работал над четвертым романом, когда в момент усталости ко мне привязалась одна фраза. Ничего вроде бы особенного, только больно уж она подходила моему тогдашнему герою: «Шофер, покидая этот мир, нажми на тормоз!» Органично ложась в текст, слова эти меня странным образом тревожили, за ними маячило что-то темное, не человеческое. В предчувствия я тогда не верил, вертел их и так и сяк, пока не решил выкинуть из романа к чертовой матери. Вычеркнул, вымарал, стер в компьютере… на следующее утро позвонила жена ставшего мне другом моего издателя, сказала просто: Володи больше нет. Умер за рулем. Успел нажать на тормоз, с собой никого не захватил. Молодой парень, эрудит, блестящий знаток литературы. На похоронах ко мне подошла его сестра, сказала, что он в меня очень верил и любил…

Не знаю, почему вдруг вспомнилось. Часы показывали начало двенадцатого, сна не было ни в одном глазу. В доме — шаром покати, сколько ни искал по закоулкам, нашел только полупустую бутылку джина, а он без тоника редкостная гадость. Налил в высокий стакан и, перекрестившись, отпил добрую половину: светлая тебе, Володя, память!

А что, если под сигарету, то даже ничего. Спросить бы кого знающего, почему смерть пришла к нему, когда провоцировал судьбу я. Думал об этом еще тогда, когда стоял у его свежей могилы, и так и не нашел ответа. Мечется Морт по белу свету сорвавшейся с креплений корабельной пушкой, не угадать, куда в следующую секунду метнется. Много всякого-разного похоронено в склепе моей памяти, что, всплывая так вот невзначай, обдает жаром. Археологические раскопки в себе любимом настроения не улучшают. Иных уж нет, а те далече, ни выпить с ними водки, ни перекинуться словцом…

Утомительно долгий день заканчивался на грустной ноте, стоило попробовать развеять тоску, кому-нибудь позвонить. Если нет в России скорой алкогольной помощи, то должны быть хотя бы номера телефонов, по которым в любой час дня и ночи можно пожаловаться на жизнь. Скверно тебе, болит душа, наберешь заветные циферки, и тебя выслушают и подадут милостыню надеждами. Мобильник лежал рядом с креслом, я полистал список претендентов на ночной разговор. Не всем, кстати, и позвонишь, могут и послать. Но был среди прочих один человечек, кому можно было звонить в любое время суток, и после двенадцати даже предпочтительнее.

Потыкал в клавиши пальцем и явственно услышал, как на юго-западе Москвы задребезжал звонок.

— Алло! Это групповой секс по телефону?

На другом конце несуществующего провода раздалось невнятное бормотание.

— Какие у вас расценки? Мне надо срочно испытать оргазм!

— А, это ты! — пробурчал Павел без всякого, надо отметить, энтузиазма.

Я увидел его в полосатой пижаме, отчаянно, во всю пасть зевающего. Впрочем, о наличии в гардеробе Северьяновича пижамы судить не мог. Отношения с ним у меня были настолько запутанные, что и отношениями их назвать было трудно. Знали друг друга с первого курса, но в друзьях никогда не ходили, скорее в соперниках. Хотя делить, по сути, было нечего, потому что ничего общего или даже отдаленно похожего у нас с Пашкой не было. Кроме, естественно, института, куда поступили, чтобы стать инженерами-физиками. Я ни тем ни другим не стал, а он выбился в профессора, что в нашем все еще далеком от преклонного возрасте считалось успехом. Всегда был отличником, один из группы остался в профессии, остальные кто спился, кто ушел из жизни в розничную торговлю.

Нам нравились разные девушки, мы тусовались в разных компаниях с разными друзьями, но никогда не теряли друг друга из виду, словно примеряли чужую судьбу на себя. Интересно было знать, как бы она сложилась, если бы да кабы. Пахали каждый свою ниву, но соревновательное или, лучше сказать, ревнивое чувство присутствовало. Конкурировали жестко, причем мерилом успеха был сам успех.

Я повел в этой гонке первым, издал роман, когда Пашка только клепал на колене диссертацию. Он ответил очередью, защитив кандидатскую, а потом и докторскую. Я отстрелялся серией книжек. Таковы были правила игры, в которую мы с ним играли, хотя ни о чем таком не договаривались.

— Добрый вечер, Павел Северьянович! Вас беспокоят из союза свободных от денег литераторов…

— Какой, к черту, вечер, за окном глубокая ночь! — прорычал он, не поздоровавшись, а вроде бы интеллигентный человек. Но и трубку сразу не бросил, тоже достижение.

— Наших читателей интересует, не двинули ли вас пинком под зад в члены-корреспонденты обновленной до безобразия Академии наук. Забудешь ведь пригласить на банкет, вот и звоню, напоминаю. В том смысле, что о своем существовании. Что ни говори, а хочется пропустить стаканчик крепенького на халяву…

— Ты знаешь, который час? — последовал звук раздирающего пасть, сладкого до слез зевка.

— Если вас интересует точное время, — посоветовал я, — набери сто и не забудь сказать тетеньке спасибо! Надеюсь, я тебя разбудил?..

Судя по тому, что с ходу меня не послал, Павел Северьянович были в этот вечер тихи и благостны.

У меня завтра трудный день, — произнес он почти жалобно, — одних лекций шесть часов, а еще набегут аспиранты…

— Не бережете вы себя, ох, не бережете! — посочувствовал я. — Но ведь это именно то, к чему все стремятся, и имя ему востребованность. Ее отсутствие загоняет человека в депрессию, а там, глядишь, недалеко и до бутылочки. И все, пропал человек, совсем пропал!.. Да, кстати, о чем шесть часов подряд можно говорить? Я за полчаса расскажу все, что знаю, причем за то же время еще и на бис. И потом, какое ты имеешь право заваливаться под бочок к жене, в то время как недобитая сворой соглядатаев интеллигенция собор-но печалится о судьбах России? Ты, цвет зачмо-ренной отечественной науки! Неужели она тебя не волнует? Я имею в виду страну, а не жену…

Павел то ли хихикнул, то ли поперхнулся. Второе вернее.

— Слушай, Николай, не помню, как тебя по батюшке…

— Александрович! — подсказал я с готовностью.

— …ты сам от себя не устаешь?

— Бывает! — признался я. — Но это неизбежно, когда находишься в конфликте с человечеством, а я ведь как-никак его неотъемлемая часть. И знаешь, что обидно, смотрю в общественном транспорте на лица людей и не чувствую единения с народом. Тебе это ощущение, а вернее, его отсутствие знакомо?

Наверное, что-то подобное сказал бы Джинджер, я уловил его интонацию в произнесенных мною словах. Павел между тем глухо молчал, и я продолжил:

— Завидую твоему упорству! Не подумай чего, правда, завидую. Знаешь ведь, что восьмидесяти процентам студентов твои лекции никогда в жизни не пригодятся, и все равно талдычишь. Полученные знания в родном отечестве элементарно негде применить, а за прилавком можно стоять и без диплома одного из лучших университетов. От остальных десяти, отваливающих за кордон, благодарности ты тоже не дождешься…

Это была ловушка, в которую Павел не замедлил попасться.

— А где еще десять? У тебя всегда было плохо с математикой…

— Еще десять, — повторил я голосом сладким, как мед в сотах, — не студенты, а студентки! Они до пенсии будут вспоминать и рассказывать в постели мужьям, какой импозантный у них был профессор…

Это было сущей правдой, Северьянович умел себя подать, да и с какой стати мне было говорить ему комплименты. Последний раз, когда я имел счастье лицезреть его воочию, Павел выглядел, как будто половину прожитого времени пролежал на сохранении. Бывают такие счастливчики, почти не седой, не в пример некоторым.

— Я бы на месте твоей жены в каждый экзаменационный билет вписывал: «интим не предлагать». Может, устроишь по старой дружбе принимать зачеты или вести лабы, а то, похоже, Любка меня бросила…

Но дружбы-то, как таковой, как раз и не было, а новость об изменении моего матримониального статуса его не потрясла. Черствый малый, что с него взять.

Иногда в рамках правил игры мы переходили с ним на «вы», что было приемлемо.

— Послушайте, Николай Александрович, а не пойти ли вам в компании с Союзом российских писателей к чертовой матери! Ты от безделья дурью маешься, а мне надо выспаться…

И приготовился бросить трубку, но я его упредил:

— Постой, Пашк, дело серьезное! Помнишь, лет десять назад ты вернулся из Штатов?..

Боже мой, как летит время! Не успев появиться в Москве, он тут же мне позвонил. Сообщил, стараясь не слишком хвастаться, что читал по университетам лекции и заработал кучу бабок. Как спортсмен спортсмена я поздравил его с новым достижением, но не преминул ввернуть, что те же американцы купили у меня права на роман. Счет стал один — один, можно было продолжать разговаривать на равных, и он передал мне привет от одной милой, специально подчеркнул, очень милой женщины. Она сама к нему подошла и напомнила, как мы вчетвером ездили в Серебряный Бор купаться. Павел со своей будущей женой и я с ней, что, вообще говоря, выглядело довольно фантастично. Имя ее он тут же забыл, а я и случая такого не помнил, тем более что никого из знакомых у меня в Америке не было. По крайней мере, я тогда так считал.

— Вспомни, как звали ту женщину?

— Ну, старик, ты даешь! — хмыкнул он и надолго задумался.

— Может, Варя, а? — подсказал я. — Это очень важно!

Не знаю, как так могло получиться, что мы поехали в Сербор, но теперь мне казалось, что я помню тот жаркий день и купание на Бездонке. Встретились случайно в городе, настроение хорошее, вот, слово за слово, и решили махнуть на пленэр. На Вареньке еще был синий купальник, шел ей чрезвычайно. Тоненькая фигурка, статуэтка с огромными удивленными глазами. Пытала Северьяныча, расспрашивала о Большом взрыве, тема была на слуху. Со мной говорить об этом бесполезно, из института я вынес лишь правило буравчика, да и то про него рассказывали еще в нашей с Мишкой очень средней школе. Потом, помнится, приземлились в любимом кафе на бульваре, но только мы с Варенькой, ели мороженое, запивая его сухим вином. А может, и не было всего этого, даже наверняка не было, как и той моей жизни.

— Да, Варя! — согласился Пашка с явным желанием поскорее от меня отвязаться. — А может, Дуня или Анфиса, тоже красивые имена… — Но тут же спохватился: — Точно помню, ее звали Варварой! Теперь все?..

Редкостный паразит, хоть и профессор, какое ему до моих переживаний дело.

— Скотина ты беспамятная, — произнес я с чувством, и чувство это было накопившейся горечи, — исковеркал мою жизнь! Если бы вспомнил тогда ее имя, теперь все в ней было бы по-другому…

Но и эти мои слова его ни в малой мере не проняли.

— С удовольствием покопался бы в твоем прошлом, только как-нибудь в другой раз! Надеюсь, теперь я свободен?

Как ветер в пустыне Гоби! Телефон далеко не убирай, я через часик перезвоню… Стой! Скажи, у тебя когда-нибудь бывало, чтобы все, как написал, так в жизни и произошло?

— Бывало?.. — переспросил Павел с издевкой. — Да у меня такое каждый Божий день! Исчеркаешь доску формулами, выглянешь в окно, а мир вертится в точном с ними соответствии! Все, Гречихин, утомил, отвали от раздачи…

И отключился. Ученый сухарь, заморочки простого народа его не парят. Типичный представитель людей среднего возраста, которые оказываются на поверку весьма средними людьми. Молодость прошла, а продолжать жить надо, вот и тянут лямку в меру сил и возможностей. Будет выгодно, пойдут на принцип, а нет, могут и на компромисс, в зависимости от того, как карта ляжет. Особенно если карта эта из колоды Таро. Погруженный по макушку в науку начавшей лысеть головы, Павел даже не подозревает, что дорогой его сердцу принцип неопределенности Гейзенберга имеет прямое отношение не только к квантовой физике, но и к жизни людей. Если человек не задумывается о своем предназначении, то прекрасно устраивается в мире денег и вещей, а болеет душой, тут ничего ему не светит.

Хорошо Северьянычу живется, думал я, приканчивая содержимое бутылки, спрятался в своем огороде за забором из формул, и трава не расти. Лучше только археологам, копаются себе в покрытых пылью веков черепках и в ус не дуют, что им до несправедливости этого мира. Неплохо быть и астрономом, у них свои масштабы и интересы, главное, подальше от сорвавшегося с резьбы человечества.

Но в чем Павлу нельзя было отказать, так это в спортивном характере, как его понимают истинные англичане. Прочитав первую мою книгу, не поленился, позвонил. Шаг с его стороны, близкий к благородному. Сказал просто, и в простоте этой была высшая похвала, что даром время я не растратил. Но и с ложкой дегтя не задержался, заметил, что не стал бы на моем месте лезть в вопросы устройства мира, они людям по барабану, а больше налегал на секс. Заметил, что азартные игры с христианством к добру не приведут и что логика в вопросах веры неприменима. Инквизиции, как таковой, вроде бы нет, но угольки костра Джордано Бруно церковь поддерживает в рабочем состоянии. Провидец чертов, любимый ученик Нострадамуса!

Тогда, опьяненный первым успехом, я от его слов отмахнулся. Слушать всех, уши завернутся трубочкой и увянут на корню, тем более что роман наделал много шума. Писал его взахлеб, герои приходили ко мне сами и вели себя так, как считали нужным. Образ их мысли и действия диктовался выбранной моделью мироздания. Единожды вызванная к жизни, она существовала по своим собственным законам. Борьба сил добра со злом не знала границ пространства и времени, шла в разных мирах, но я искренне считал, что роман пишу о силе человеческой любви. Работать над текстом было в радость, он спасал меня от моих тоскливых мыслей, от самого себя. Происходящее я видел собственными глазами, оставалось только положить увиденное на бумагу. Если больше места занимало описание сил зла, то не вследствие умысла, а потому что они всегда красочнее и многообразнее благородного, но скучноватого добра. Ни на какие религиозные догмы не замахивался, следовал естественному ходу событий и понятиям здравого смысла. Образ живого, обладающего мягким юмором Господа импонировал мне куда больше застывшего в своем могуществе Создателя, именно таким я Его и любил.

Джина на дне стакана оставалось на глоток, и я его сделал. Встал с кресла, распахнул окно. В черном зеркале стекла мелькнула моя кривенькая ухмылочка. Говоришь, на суетный город спустилась душная ночь?.. Декорацией к спектаклю бытия выкатилась огромная луна?.. Над Москвой висело серое, подсвеченное мириадами огней невнятное марево. Как тут идти по канату, да и кому это надо? Кто станет смотреть, ведь для этого необходимо жить с высоко поднятой головой…

Ну а вспомни тогда Пашка имя Вари, разве что-то изменилось бы? Жизнь тягуча, как прежних лет разжеванная ириска, пристанет к зубам, не отдерешь. Варенька там, за океаном, я мыкался здесь, между нами восемь тысяч километров и долгих десять лет. Бросить все и лететь к ней? Куда, а главное, зачем? Ну явился бы со шляпой в руке: здравствуй, это я? А у нее пятеро детей и муж боксер-профессионал, чемпион США в среднем весе! Не беда, можно было бы и пострадать, только не тот она человек, чтобы забыть и простить мои художества. Раны, в этом можно не сомневаться, перебинтует, но назад не примет. А еще окинет взглядом так, как это умеет, и тебе останется смести в совок осколки надежд и, промаршировав в туалет, спустить их в унитаз.

К тому же где-то рядом обреталась законная Любка, ее все еще можно было выносить, и дочку не стоило обрекать на безотцовщину, хотя отцовщина в моем лице была немногим лучше. Перспектива, правда, уже тогда вырисовывалась довольно безрадостная. В недалеком будущем меня ждала затяжная окопная война, когда молчат не только пушки, молчали и мы с женой. Месяцами, что, впрочем, благотворно сказывалось на творчестве. Ну да что теперь об этом говорить!

Большую пользу приносишь организму, засыпая трезвым задолго до рассвета. Если тебе это удается. Тягучий день уходил в небытие под стук колес, подмигивал фонарем последнего вагона. Я лежал, закинув руки за голову, и смотрел в белый, местами, потолок. Он, как и моя жизнь, требовал ремонта, с той лишь разницей, что усопшему благообразный вид придают лишь на время похорон. И все же, думал я, расставлять точки над «i» еще рано. Тем более что их у меня почти не осталось, слишком часто последнее время приходилось прибегать к этому увлекательному занятию. Как и восклицательных знаков, эти давно вышли из обихода. Что может утверждать припудренный пылью обыденности мужик второй половины средних лет? С вопросительными дело обстояло лучше, правда, запас их предназначался, главным образом, для разговоров о погоде. Зато многоточия, я злоупотребляю ими не только в текстах, имелись в изобилии. Они вселяют надежду, как если бы не все закончилось и что-то в жизни мне еще предстоит. Ничего иного, по сути, человеку и не надо. С возрастом вообще начинаешь больше понимать и меньше говорить. Не стоит морочить людям голову своими заблуждениями, у них и собственных достаточно. Нечто похожее про знаки препинания я писал совсем недавно, но заимствование это меня почему-то не взволновало. С владевшим мной настроением отряхивают прах мира сего с ног своих.

Перебрался в спальню, растянулся до хруста в костях на крахмальных простынях. Грешен, люблю понежить себя комфортом. Небо за занавеской начало светлеть, навалилась истома, мысли стали тягучими и ленивыми. Прав Морт, за все приходится платить, только у меня имеются смягчающие вину обстоятельства. Шансов, что Страшный суд станет судом присяжных, конечно, мало, но можно же учесть, что, проживая на бумаге чужие жизни, ты неизбежно калечишь свою. Чувства замыливаются, утрачивается свежесть восприятия. Где бы ни находился, герои твоих книг ошиваются где-то рядом, а куртуазностью манер они не отличаются. Подступают к тебе и режут в глаза правду-матку, не заботясь о последствиях. И это вовсе не шизофрения и не феномен множественной личности, а профессиональная болезнь, что-то вроде эмфиземы легких у стеклодувов.

Предательски поднывало сердце, пришлось встать и накапать в стакан из-под джина добрую порцию валокордина. Знаю, что мертвому припарки, но психологически помогает. Главное, не поддаться панике, а постараться отвлечь себя, вспоминая что-то требующее концентрации внимания, можно виденные фильмы. Люди любят старые ленты, знают, что ничего пугающего в них не случится. А можно попробовать восстановить в памяти нечто такое, чему тебя когда-то учили. Например, ту же теорему Геделя, сформулировать которую на экзамене мне не удалось. А она, как выяснилось, может быть, самое главное, что у нас есть: доказывает существование высших сил. Гласит, что Господь, чтобы познать что-то новое, понуждает нас выйти за границы принятых нами самими постулатов.

А еще Гедель сделал человечеству большое одолжение, доказал, что мыслительный процесс нельзя свести к математическим вычислениям, а значит, люди всегда будут маяться дурью и, вторя Пушкину, вопрошать: жизнь, зачем ты мне дана?..

10

Чувство было такое, что не спал ни минуты, однако в комнате значительно посветлело. Ощущал это, не поднимая век. Голова налилась упругой тяжестью, надо было попытаться еще поспать, провалиться в тот мир, где ничто соседствует с никогда. В детстве эти два слова вызывали у меня животный ужас. Как же так, думал я, подползая к пропасти отчаяния, разве может быть, что меня не будет? Это же несправедливо! Но заглянуть за ее край и принять страшную правду не решался. С годами многое изменилось, я все реже вспоминал о своем младенческом страхе и в конце концов научился о нем не думать. Как не думаем мы о счетах к уплате в почтовом ящике, изобретенном исключительно для того, чтобы портить нам жизнь.

А еще болело сердце.

Люди чаще всего умирают по утрам. Это избавляет их от необходимости тянуть лишний день лямку, поскольку он записан в Книге судеб как день ухода. Обидно, если это происходит вечером, после выпавших на твою долю неприятностей. Самое время пропустить рюмочку и забыть о проблемах, а тут на тебе! Борясь за гуманное отношение к покойникам, герой моего романа леший Шепетуха прибавлял на надгробных плитах кому десять лет жизни, а кому все сто, но родственники усопших почему-то посчитали это вандализмом.

Боль отдавала в руку. Ничего хорошего это не предвещало.

Старуха на проселочной дороге, вот злыдня, хоть и улыбалась, но насчет дополнительных пяти лет так ничего и не сказала. Возможно, не хотела по доброте душевной огорчать. Откуда она только взялась на мою голову! Тысячу раз мудр Господь, что не дал людям знать дату собственного ухода. Знание это жизнь калечит, правда, с другой стороны, позволяет рассчитать силы и разложить их по дистанции. Не оставляй секс на старость, а торможение на конец полосы, говорят пилоты, и правильно говорят…

Голос звучал негромко, в нем присутствовала нотка участия:

— Пошаливает сердчишко? Все думаешь, молодой, а годы берут свое и прихватывают чужое. Не бережете вы себя, Николай Александрович, совсем не бережете…

Я открыл глаза. Комната была полна синеватых, в цвет штор, полутонов. В том месте, где занавески были разведены, на обои стены падал яркий солнечный луч. Раздвигавший их человек смотрел на улицу. В добротных голубых джинсах и черной ветровке, незнакомец выглядел подтянутым. Коротко стриженные волосы его отливали серебром, лица видеть я не мог. Сжимавшая плотную ткань рука… была в черной перчатке! Почувствовав, что я его рассматриваю, заметил:

— Боль сейчас пройдет! Никто не хочет этого признавать, а я лучший в мире доктор, избавляю от любых страданий…

— Месье… месье Морт?!

Он обернулся. На меня смотрела маска, какие носят до сих пор на венецианских карнавалах. Не дожидаясь вопроса, пояснил:

— Лицо скрываю не потому, что вы могли подумать! К каждому из живущих я прихожу в новом обличье. Сами понимаете, есть разница между убитым в бою солдатом и отходящим в мир иной на женщине похотливым стариком. — Ухмыльнулся, и, удивительное дело, маска в точности воспроизвела его мимику. — Давно не виделись, привет!

Я едва слышно выдохнул:

— Месье Морт!..

— Ну что вы в самом деле заладили: месье, месье? — передразнил он. — Да, было дело, погорячился! Хотел, следуя примеру людей, придать собственной персоне если не величие, то хотя бы значимости. Не вижу, кстати, в этом ничего постыдного. — И неожиданно предложил: — Знаешь, давай переходить на «ты», ни к чему нам эти цирлих-манирлих! Когда только познакомились, куда ни шло, теперь, можно сказать, мы старые приятели. Прошедшие несколько дней нас очень сблизили…

От этих его слов мне стало совсем уж не по себе. Морт между тем продолжал:

— Должно быть, ты и сам это почувствовал. В разнос пошел, вместо того чтобы обдумать мое предложение. Посмотрись при случае в зеркало, лицо какое-то опрокинутое…

— Значит, на этот раз за мной! — сделал я неутешительный вывод.

Месье мою догадку не подтвердил, но и не опроверг. Пожал неопределенно плечами.

— И да, и нет, тут, старичок, возможны варианты! Видишь, я без косы и балахона, значит, визит мой не то чтобы совсем уж официальный.

Отдернув занавеску, прошелся упругим шагом по комнате, бросил худое тело в стоявшее в углу кресло.

— Не все в человеческой жизни просто, а многое так откровенно сложно! — Закинул ногу на ногу, сцепил длинные пальцы на колене. — Я что, я — технический исполнитель, хотя напрямую никому и не подчиняюсь. Вышел срок, я тут как тут, мои действия понятны и предсказуемы. Но есть случаи, когда в процесс вмешиваются высшие силы, способные изменить судьбы народов, не то что одного-единственного человека. Взять хотя бы феномен клинической смерти! Бывает, из кожи лезешь вон, стараешься найти креативный подход, блеснуть артистизмом, а клиент, несмотря на все твои старания, живее всех живых, а все потому, что наверху решили: рано! У них там свои соображения, меня со свиным рылом в калашный ряд не пускают, да я и сам не лезу. Это так, к слову. Думаю, твой случай тоже особый, но работу свою выполнить обязан…

Помедлил. Качнулся несколько раз в кресле взад-вперед.

— Как считаешь, почему я нацепил такую маску?

— Что тут думать, — усмехнулся я с горечью, — ясный перец! Сами же сказали, что практикуете индивидуальный подход: кесарю кесарево, клоуну клоуново! Жил шутом, от паяца уход и прими…

Морт покачал сокрушенно головой:

— Суетный ты малый, Николай, слушать не умеешь! Хорошо с тобой говно есть, все время вперед забегаешь. Не со всеми я такой разговорчивый и любезный, ох не со всеми. Намекнули мне, что не должен я тебя напугать, отсюда и маска не страшная, и прикид не стандартный, чтобы в случае определенного исхода тебя не мучили кошмары. Психику твою велено поберечь…

— К… какого исхода? — выдавил я из себя, чувствуя, как на голове зашевелились волосы.

— Сказано же: определенного, — сделал движение рукой Морт, — исход, он разный бывает! Я так понимаю, тут все зависит от тебя…

Умолк и как-то даже насупился. Уголки губ маски опустились, придав ей грустное выражение.

— В любом случае имей в виду, если тебе удастся вернуться в жизнь, мое предложение остается в силе. А случиться так может! Походишь у меня в секретарях, пооботрешься, втянешься в работу, она, по сути своей, креативная, связана с выбором. Сам знаешь, любое творчество сводится к перебору вариантов, опыта в этом деле тебе не занимать. Пусть я далек от верхних эшелонов власти, но отмазать нужного человечка попробовать могу. Реальные дела делаются не в высоких кабинетах, а на местах, так сказать, в поле. Ну а сработаемся, и у тебя появятся возможности, о которых короли и прочие президенты не могут даже мечтать. Их власть над людьми в сравнении с твоей не более чем возня в песочнице. Никто и никогда не обладал могуществом, какое само идет тебе в руки.

Я собрал остатки силы воли в кулак и проблеял:

— Мне кажется, прошлый раз я достаточно ясно выразился…

Морт поморщился, заставив видом своим меня заткнуться.

— Прошлый раз не в счет! Я ведь не зря сказал, что за эти несколько дней ты стал мне ближе, но куда важнее то, что я стал ближе тебе. Чувствуешь, как пахнуло из склепа могильной сыростью? Такие вещи очень освежают восприятие. Записные гуляки превращаются в суровых моралистов, безбожники тянутся к религии, принимая ее за веру, бьют бесчисленные поклоны и строжат себя постом…

Слушая его, я начал понемногу приходить в себя. Попробовал, как это принято у политиков, уйти в сторону от решения проблемы.

— Допустим, я соглашусь, но для выбора того, к кому следующему вам приходить, нужны какие-то критерии…

Морт стукнул себя по колену и невесело рассмеялся:

— О чем ты, блаженный? Так можно договориться и до морали! Бери пример с власть имущих, для них человеческая жизнь — пыль под ногами. О такой малости вообще никто не думает. — Поднялся из кресла. — Ну а если невмоготу, так хочется справедливости, выработай собственную концепцию, я не возражаю. — Потянулся длинным телом. — Что-то мы с тобой заболтались!

Подойдя к окну, выглянул на улицу, как будто хотел узнать, какая погода.

— Вставай, пора идти!

Дыхание разом перехватило, голова отказывалась что-либо понимать.

— Куда?..

Пародируя манеру женщин общаться с мужьями, Морт упер руки в боки:

— На кудыкину гору! Седой уже, а все делаешь вид, что ни хрена не соображаешь…

И с этими словами вышел в коридор. Я с трудом отскребся от постели и начал одеваться. Мутило, хотелось спрятаться под одеяло и провести так остаток жизни. Человек, конечно, смертен, но чтобы так вот сразу — это уж слишком! Поплелся, спотыкаясь на каждом шагу, в гостиную. Морт разглядывал с сомнением стоявшую на полу бутылку из-под джина.

— Не возражал бы, наверное, пропустить посошок на дорожку?

С юмором висельника мог бы и повременить. Только тут я рассмотрел, какие у него глаза. Что бы он ни говорил, их выражение оставалось глубоко трагическим, взгляд — устремленным в себя. Не знаю, что Морт там видел, только кивнул и направился в прихожую. Посмотрел на меня, обернувшись, и открыл входную дверь. Сделал приглашающее движение рукой. Мир за окном был залит ярким солнечным светом, на лестничной площадке царил мрак. Набрав полные легкие воздуха, я перекрестился и, как в бездну парашютист, шагнул в эту черноту.

Шагнул и обомлел. В нос ударил тяжелый, с примесью плесени лесной дух, за шиворот змейкой скользнул холодок. Непосредственно от двери квартиры, заметно забирая в гору, шла зажатая по сторонам могучими елями дорога. Прямая, как стрела, она упиралось в нагромождение скал. В свете огромной белесой луны их снежные пики сверкали. Изумрудным казался стелившийся под деревьями ковром мох. У подножья гор переливалась цветами радуги полоса тумана.

Я обернулся. За спиной не было ни дома, ни города, только убегавшая к горизонту черная, с антрацитовым блеском лента. Над ней непроницаемым полотном раскинулось без единой звездочки небо. Ощущение от увиденного заставило меня содрогнуться. Морт между тем уже шагал в сторону горного массива. Говорил себе что-то под нос, втянув голову в плечи. Я поспешил его догнать, пристроился рядом.

— Странные все-таки существа, эти люди, — бормотал месье, как если бы беседовал сам с собой. — Изверившиеся, несчастные, клянут почем свет свою жизнь и тут же цепляются за нее из последних сил! Что, собственно, она им дала, кроме сомнений и страданий, при том, что хорошо известно, чем все закончится? И ладно бы молодые, так ведь и знающие ей цену старики! Не желают уходить в мир, который сами же назвали иным, то есть без присущей этому бессмысленности и погони за минутными благами. Стенают, призывают, а придешь — гонят и проклинают, как будто я виноват в том, что они с собой сотворили. Не хотят признавать, что к ним явился избавитель от выпавших на их долю терзаний и мук…

Я видел его скорбную фигуру в профиль, опущенные плечи, смотрящий под ноги длинный венецианский нос, как видел всю картину с высоты птичьего полета. Две крошечные фигурки на залитой призрачным светом дороге, а вокруг, сколько хватало глаз, безбрежное море леса и, плод больной фантазии, нагромождение голых скал. Легко знобило, но, как месье и обещал, боль отступила. Удивляясь самому себе, я испытывал к нему нечто похожее на расположение. Не то чтобы дружеские чувства, скорее товарищеское приятие. Придержав за рукав, вытряхнул из пачки пару сигарет. Морт посмотрел на меня с благодарностью. Закурив, мы умерили шаг, но не обмолвились и словом, каждый был погружен в свои мысли.

Забавно было бы присутствовать на собственных похоронах, думал я. На лентах венков золотом трафаретные слова, обе мочалки в трауре. Законной Любке, кстати, черное к лицу, удивительно, что это не сподвигло ее меня отравить. Впрочем, не надо грязи, усопшим полагается быть благостными. Раз о них ничего, кроме хорошего, то и им надо себя сдерживать. А это трудно, особенно слушая пургу, которую в предвкушении поминок будут нести коллеги по писательскому цеху. Что-что, а сиропа в речах и сладких слюней будет в изобилии. Желание выпить за счет покойного придаст им красноречия, ничтоже сумняся, они запишут тебя в великие и пообещают помнить в веках, а когда надерутся в хлам, начнут заигрывать с вдовой и рассказывать сальные анекдоты. Тут поневоле задумаешься, не принять ли предложение Морта и обновить списочный состав Союза писателей хотя бы на треть. Потом, засучив рукава, можно будет взяться за Государственную думу, тут и пятьюдесятью процентами не обойтись…

О чем думал Морт, не знаю, но, приостановившись, вдруг спросил:

— Ты «Книгу мертвых» читал?

— Которую? Тибетскую — да, а до египетской так и не добрался…

— Я тоже больше люблю «Бардо Тхёдол», — кивнул он. — Она человечнее, учит почившего, как не попасться в ловушку и не загреметь снова в жизнь…

А что, если все происходящее со мной кажется мне в процессе умирания? — подумал я вдруг.

В таком случае, когда эта бодяга закончится, место созданных моей фантазией миражей займет новая реальность, о которой Морт говорил, как об иной. Должен же, рано или поздно, человек узнать правду о том, в каком мире ему не по своей воле приходится обретаться…

Не стану утверждать, что месье читал мои мысли, но на незаданный вопрос ответил:

— Особенно Мне нравится глава, где говорится, что мир за гробом — все та же иллюзия, порожденная земным существованием усопшего. Не исключено, что, обнаружив себя в диктуемых собственной кармой обстоятельствах, бедолага даже не заметит произошедшего с ним изменения…

Вот, значит, как: где бы человек ни оказался, его доля — неведение! В мире, к которому привык, нет никакой определенности, но и в том, куда держу путь, ясности, видно, не прибавится. Хорошенькое дельце! Интересно, можно ли полагать этот факт утешительным? Выходит, прав Джинджер, считающий, что все вокруг одна большая, затеянная не нами игра, а предназначение человека — получать от нее по возможности удовольствие. Если и по ту, и по другую сторону последней черты все иллюзорно, опереться можно лишь на свой внутренний мир, его и надо совершенствовать. А еще уповать на веру и любовь и заниматься творчеством, только эти три дороги ведут к Господу…

Но Морт на заинтересовавшей меня мысли не задержался, его занимали собственные проблемы. Затянувшись коротко, отбросил щелчком окурок.

— Чего терпеть не могу, так это иметь дело с буддистами! Достала меня их хваленая реинкарнация. Только приберешь парня, глядь, а он опять кувыркается в жизни, вся твоя работа коту под хвост и насмарку…

За разговором тем временем мы приблизились к сверкавшей в лунном сиянии полосе тумана. Его мельчайшие капли висели в воздухе, оседали на кожу лица. Я шел, глубоко задумавшись, Морт несколько поотстал, но у меня вдруг возникло чувство, что иду я как бы не один. Рядом с моей в потоке серебрившегося света колыхались две тени. Одна огромная, гороподобная, вторая почти прозрачная, едва различимая.

Резко, без предупреждения остановился. Спутники сделали по инерции шаг вперед, так что я мог их рассмотреть. Справа, весь в белом, замер некто субтильный в подряснике с маленькими крылышками за спиной. Над его кудрявой головой можно было заметить голубоватое свечение, но на полноценный нимб оно не тянуло. Не ожидавший от меня такой прыти, незнакомец обернулся, и я увидел, что на его гладком, благообразном лице играет дружелюбная улыбка. Слева, в поношенной робе, как будто только что выбрался из забоя, застыл поросший густым черным волосом громила с оттопыренными ушами. Лицо биндюжника, иным словом назвать его было трудно, представляло собой набор грубых черт, стянутых по прихоти Создателя к массивному носу. Выражения, если не считать угрюмости, оно не имело.

— Стоять! — рявкнул он, протягивая ко мне огромные ручищи. — Лицом к стене!

Напарник с крылышками его пристыдил:

— Охолони, Гвоздя, что за манеры! Да и где ты посреди дороги найдешь стену? — И, повернувшись ко мне, звенящим колокольчиком голосом пояснил: — Не обращайте внимания, он пошутил! Сами понимаете, трудное детство, воспитание ни к черту… — С милой улыбочкой поправился: — А может быть, как раз к черту, набрался вохровского сленга в преисподней…

Я улыбнулся ему в ответ, я узнал своих конвоиров. Должно быть, большая удача для писателя встретиться лицом к лицу с собственными персонажами, особенно с теми, о ком только собираешься писать, но прилива счастья я как-то не испытал. Сомнительно, что приобретенные таким образом впечатления мне когда-нибудь удастся положить на бумагу. Обернулся. Морт стоял метрах в пяти. Горбясь, засунув в карманы джинсов кулаки. Белая маска с длинным носом грустно улыбалась. Приподнял, словно извиняясь, плечи.

— Дальше мне нельзя, пойдешь с ними! На этой дороге я передаю новопреставленного в их руки. Слышал, наверное, про последний путь, так это он и есть… — Улыбка его стала шире и грустнее. — Привык я к тебе, что ли, не хочется расставаться…

— Ты еще слезу пусти! — распахнув безразмерную пасть, загоготал Гвоздилло, но, увидев, что смеется один, заткнулся. — Иди, иди, не теряй времени! У тебя работы невпроворот…

Морт не сдвинулся с места. Стоял, набычившись, если бы не белое пятно маски с карнавальным носом, мог бы быть моим отражением. Так показывают в фильмах обмен провалившимися шпионами.

Спросил, обращаясь к Маврикию:

— Что это вы сегодня вдвоем? Обычно выходите на встречу поодиночке.

— Тут такое дело, Морти, — ответствовал ему ангел, — случай особый. Не вправе мы разглашать конфиденциальную информацию. Вопрос служебной этики…

— Не слушай его, месье, — влез в разговор Гвоздилло, — у них там, в сияющих высотах, все либо политкорректно, либо густо замешано на морали, слова в простоте не вякнут. Ты, я вижу, тоже ведь в гражданском, а не в хламиде с капюшоном, значит, в курсе, что обстоятельства того требуют. Когда с клиентом все ясно, в преисподнюю ему дорога или к этим ребятам, — мотнул похожей на щетку головой в сторону ангела, — новопреставленного принимает кто-то один, а тут сплошной агностицизм и декаданс. Судьба раба Господа Николая в подвешенном состоянии, вот и пасем его с Маврей, как шерочка с машерочкой. Очень возможно, тебе придется забирать его тепленьким из жизни еще раз, этого покудова никто не знает. — И, обращаясь уже ко мне, спросил со смешком: — Пошли, что ли? Дорога длинная в казенный дом…

Морт помахал мне рукой:

— Удачи! Мы отлично с тобой сработаемся… Я хотел было ответить, но бес уже пихал меня в спину, в то время как Маврикий начал, едва касаясь земли ногами, подъем в гору. Туман тем временем сгустился настолько, что видимость упала до нескольких шагов, его капли в рассеянном лунном свете сияли бриллиантами. Дорога сузилась до размеров тропинки и начала забирать круто вверх. Вытянувшись в цепочку, мы уже шли по краю обрыва. Один неверный шаг означал неминуемую гибель, под ногами разверзлась пропасть. Звук скатывавшихся в нее из-под башмаков камней умирал далеко внизу, так и не достигнув дна.

Прыгая по кручам, ангел что-то насвистывал, Гвоздилло пыхтел сзади, как везущий товарняк паровоз. Стоило нам завернуть за поворот, как туман, словно по мановению волшебной палочки, рассеялся и передо мной во всей своей суровой красоте предстал мир скал. В ярком свете полной луны графически четко обозначились расщелины, черные тени стали тяжелыми на ощупь, обрели объем и вес.

— Хорош, Мавря, здоровья нет скакать по камням козлом, — взмолился бес, — давай перекурим!

Достав коробку с сигариллами, опустился на ближайший валун. Я сел поодаль, с трудом восстанавливая дыхание.

— Куда вы меня тащите?

— Мы?.. — хмыкнул Гвоздилло, выдыхая клубы едкого дыма. — Прогулочку эту ты нам подсу-ропил! Смотрю на тебя и думаю: чё в тебе такого особенного? Морти обхаживает, Мавря пальцем тронуть не дает, а поглядеть не на что. Будь я на твоем месте, то есть жмуриком, сволокли бы меня на ближайшую помойку…

Порхавший вокруг ангел счел необходимым перевести.

— Гвоздя хочет сказать, — сообщил он напевно, — что мы не вольны выбирать географию, а руководствуемся тем, как почивший представлял себе загробный мир. В романе вы его подробно описали, так что не обессудьте…

— Но я, как бы это сказать…

Бес слушать меня не захотел:

— Кто замок в Сьерра-де-Гредос поместил, мы, что ли?.. А на хрена? Намедни сопровождал в геенну огненную старушенцию, божий одуванчик, так мы гуляли с греховодницей напоследок по Гайд-парку, потом зашли пропустить по кружке пива в паб на Бейсвотер-роуд. Вот это жизнь, а тебя, видно с перепою, на экзотику потянуло…

Прав был месье, загробный мир соответствовал представлениям о нем усопшего, моим представлениям. И Гвоздилло был прав, замок Нергаля на вершине скалы я обрисовал во всех возможных деталях. Вот, значит, куда мы направляемся! Теперь понятно, перед кем мне выпала судьба держать ответ! Горный пейзаж померк, и я рухнул с камня, на котором сидел, на тропинку. Приземление не было мягким, это вернуло меня в сознание. Представил себе тщедушную, затянутую в костюм испанского гранда фигуру Нергаля и тут же снова его потерял.

Гвоздилло, поднявшись на ноги, потряс меня, словно мешок с картошкой, и водрузил на прежнее место.

Лучше бы он этого не делал. Мог ли я, работая над романом, подумать, что предстану однажды пред далеко не светлые очи Начальника службы тайных операций, сущности, близкой к князю мира сего? Попаду в лапы гиганта негра, его камердинера? Выходивший из-под пера текст был плодом игры моего отвязавшегося ума, и только. Фигура Нергаля получалась колоритной, найденный образ радовал своей естественностью, но встреча с ним в мои планы не входила. Да по молодости я в его существование и не верил. Но хуже всего было то, что в столкновениях с силами добра черный кардинал терпел поражение за поражением! Хуже для меня, потому что такое он вряд ли мне простит. Каждый раз, когда Нергаль готов был праздновать победу, на сцене появлялся высокий, иконописной внешности старик и разрушал планы темных сил до основания. Подпоясанный поверх власяницы грубой веревкой, с доброй улыбкой на губах, апостол действовал на окружающих добрым словом и не чурался шуток, предметом которых становился Начальник службы тайных операций. Выводя на бумаге светлый образ, я думал, что попасть к нему в услужение в послесмертии было бы высшей наградой, но держать ответ мне придется отнюдь не перед святым отцом. Если в этом была высшая справедливость, понять ее мне, простому смертному, было не дано. Я не знал! — кричало все во мне. Я не хотел! Я не мог! Что же, черт меня подери, я наделал!

И черт в лице Гвоздиллы не то чтобы побрал, а спихнул с валуна.

— Хорош отлынивать, погребли! — И, подталкивая меня перед собой, поинтересовался: — А помнишь, Мавря, что ты сказал, когда раб Божий Николай кувыркался с Кларкой?..

Ангел от негодования аж передернул крылышками:

— Имей в виду, Гвоздя, хоть я и не стукач, но про длинный твой язык вынужден буду сообщить!

— А я чё, — развел руками бес, — я ничё!..

Маврикий бросил на меня опасливый взгляд, боялся, видно, что бес сболтнет лишнего.

— Не пойму, к чему ты клонишь!

— К тому, Мавря, что описание в романе замка ты похвалил! — вывернулся Гвоздя. — Весь его одолеть я не смог, но эти странички прочитал аж два раза. Вот бы заглянуть туда хоть одним глазком!

Маврикий с облегчением выдохнул. Я оперся рукой о скалу. Ноги предательски дрожали, обрывки рваных мыслей скакали, словно перепившиеся блохи. С каким удовольствием я уступил бы Гвоздилле право войти вместо меня в резиденцию Нергаля! Я бы ему за это еще и приплатил, жаль не знал, какая, кроме собственной жизни, в этом мире ходит валюта. Разбуженная словами беса память услужливо рисовала интерьеры замка, мост над пропастью, прорубленный в толще скалы, пахнущий мышами тоннель. Винтовой лестницей со стертыми от времени каменными ступенями из него можно было подняться в жилые помещения.

По коже побежали мурашки, об этом холодно было даже вспоминать, но одно я знал твердо: догадайся тогда о последствиях, слова бы в тексте не изменил. И дело здесь вовсе не в гордыне и не в самолюбовании, в романе была вся моя жизнь. В нем. зародились зерна идей, проросшие в других моих вещах, он породил силу, что гонит меня, не давая остановиться, через жизнь. И еще, он стал моим спасением от самого себя, потерявшего смысл и желание жить.

— Видите, вон там? — Маврикий показал рукой на выхваченную лунным светом точку на фоне черного неба. — Туда мы и держим путь.

— Кто держит, а кто из последних сил тащится, как удав по негашеной извести… — буркнул Гвоздилло, поворачивая меня, словно куклу, лицом в сторону цели путешествия. — Слышь, Мавря, может, я здесь перекантуюсь, а?..

Ангел не удостоил его вниманием. Вздохнув, Гвоздя похлопал меня тяжелой рукой по плечу:

— Топай, раб Божий, ножками, в могилке отдохнешь!

Маврикий, снявшись с места, уже порхал вверх по вьющейся по краю бездны тропинке. Сколько продолжалось наше восхождение, сказать не берусь, сознание мерцало, как свеча на ветру. Шел, тупо глядя под ноги, и, если бы не шагавший за мной бес, наверняка сорвался бы в пропасть. Может, это было бы к лучшему. Закончилось оно неожиданно, за очередным поворотом взгляду открылась вырубленная в толще скалы площадка, перегороженная массивными железными воротами. С их изъеденной ржавчиной поверхности скалили зубы морды позеленевших от времени бронзовых львов. Рядом на вбитом в камень крюке висел похожий на морскую рынду покрытый патиной медный колокол.

Какое-то время все трое стояли в молчании. С неба падал редкий снег, мела поземка. Первым пришел в себя Маврикий, посмотрел вопрошающе на Гвоздиллу. Того аж передернуло, но, превозмогая страх, он заставил себя подойти к колоколу и взяться ручищей за веревку языка. Холодно было настолько, что от имевшего жалкий вид беса валил пар. Поднявшийся ветер взбивал под ногами снежные вихри.

Обернувшись в поисках поддержки на ангела, Гвоздилло ударил три раза. Робко, неуверенно, после чего рухнул всей своей громадой на колени и распростерся ниц. Стоявший рядом со мной Маврикий сделал шаг назад и замер со сложенными на груди руками и гордо поднятой кудрявой головой.

Тишина была мертвой, только утробное гудение колокола гуляло эхом между суровых скал. Казалось, прошла вечность, прежде чем раздался душераздирающий скрежет и по каменной стене метнулся красноватый отсвет факела.

Створка ворот с головой льва начала медленно отворяться…

11

Гулявший между скал звук колокола отдавался в голове эхом. Каждая клеточка моего охваченного смятением существа отзывалась на него нервной дрожью. Свет факела метался, а с ним, не находил себе места, метался и я. Колокол уже не гудел, а как-то страшно, словно подстреленный заяц, верещал, отчего начало заходиться сердце. Зубы выстукивали барабанную дробь. Створка ворот с оскаленной мордой льва стала медленно открываться…

Не в силах отделаться от пережитого ужаса, я с трудом разлепил глаза. Телефон надрывался.

— Клара?.. Какая Клара?

Провел ладонью по лицу. Мир, через пень колоду, начал обретать привычные формы, но я все еще слабо понимал, что происходит. В голосе женщины звучали знакомые нотки, только сообразить, с кем говорю, как-то не получалось.

— Не узнал! — констатировала она. — Ради Бога, не говори, что буду богатой…

Богатой?.. Почему богатой? Ах да, так принято, чтобы человеку не было обидно. В стандартных ситуациях люди произносят то, что вертится на языке. По сути, из таких клише жизнь и состоит. Где же это я читал, что девяносто три процента времени люди пользуются шаблонами, остальные семь уходят на подсчет в кошельке денег?

Потряс головой и окончательно проснулся.

— Извини, никак не могу отделаться от мучившего всю ночь кошмара!

Зевнул сладко, словно пригревшийся на завалинке кот. Рассказать, что ли, Кларе, как меня колбасит, так она не поверит. Правде всегда меньше верят, чем цветистой лжи. Факт, близкий к медицинскому.

Этим подсознательно, наверное, и руководствовался.

— Собирался, кстати, тебе сегодня позвонить…

— Интересно куда? — хмыкнула она, не заботясь о том, чтобы спрятать подальше иронию.

Ты же не знаешь моего телефона…

Действительно, вот незадача! Думать надо, когда говоришь с умной женщиной.

— Зато помню твой адрес, узнать по нему номер, раз плюнуть! — принялся я выстраивать легенду, сознавая, что ни одному из нас двоих она не нужна. Да и делал это без вдохновения, по обязанности. — Прости, я и правда никак не могу выдраться из сна…

— И что же тебе снилось? — спросила Клара тоном замотанного врача, вынужденного интересоваться болячками пациента.

Тут врать можно было сколько угодно, но не хотелось. Да и не кошмар это был, если так уж разобраться, и не сон. Во мне жило ощущение иной реальности, ни в чем не уступавшей той, что окружала. Встал, не прерывая разговора, с кровати и прошлепал босыми ногами к окну. Небо над городом было по-весеннему ярким, вовсю сияло долгожданное солнце, но перед мысленным взором еще стояли залитые холодным светом пики Сьерра-де-Гредос. Я физически чувствовал, как на разгоряченном лице тают снежинки.

— Трудно объяснить! Можно сказать, я балансировал на грани между жизнью и смертью…

Не знаю, что на Клару подействовало, думаю, искренность, с какой я произнес эти слова, только она заметила:

— Что ж, это тебя оправдывает! Но вспомнить о моем существовании все-таки мог бы…

— Готов загладить и искупить! Побудь часик в студии, и я у твоих ног с цветами…

— К сожалению, не получится… — запнулась, прежде чем продолжить Клара. — А может быть, к счастью!

Я был уверен, что при этом она улыбнулась. Видел, как поползли вверх кончики губ, засветились глаза и на щеках появились ямочки. Удивительно, почему я так ни разу о ней и не вспомнил. А мне бы сейчас в самый аккурат притулиться к женщине, отогреть немного душу и почувствовать, что я все еще жив.

— Звоню тебе из Домодедова…

— Чего так, — удивился я, — встречаешь кого или улетаешь?

Для человека, знакомого одну ночь, вопрос явно выходил за рамки приличий, Клара на него и не ответила.

— …хочу сказать тебе спасибо…

Ну, это совсем другое дело! Хотя по правилам хорошего тона благодарить должен был я. Услышать в свой адрес добрые слова было приятно, особенно когда в подобной ситуации их говорит мужчине женщина. Повышает самооценку.

— В ту ночь, — продолжала Клара, — мне было очень нужно, чтобы хоть кто-то оказался рядом!

Что значит «хоть кто-то»! Ничего себе комплимент, а я-то распустил павлином перья.

— Мне с тобой было хорошо…

Так-то лучше! Впрочем, человек я скромный, на перечислении своих достоинств не настаиваю. А то обидно, когда твою личность начинают стирать со страниц истории ластиком, даже если история эта личная.

— …ты избавил меня от необходимости играть в набившие оскомину игры и сам был самим собой.

И только?.. Не густо! А с другой стороны, усмехнулся я, кто еще мог бы сказать тебе то же самое? Тебе, ощущающему себя с людьми слоном в посудной лавке. Тебе, кто вечно сам с собой не в ладах. Слушая Клару, я вдруг испытал прилив к ней теплых чувств. Нечто забытое, искреннее, звучало в ее словах, что, как казалось, давно ушло из обихода людей. Мне вдруг страшно захотелось ее обнять, если не получится большего, то по-братски.

— Слушай, куда бы ты ни собралась, сдай билет! Я буду в аэропорту через час, я уже бегу…

Клара молчала.

— Хорошо, — продолжал я, ища глазами джинсы, — скажи, когда ты вернешься? Я буду тебя встречать. Поведу в лучший ресторан, и мы всю ночь будем пить шампанское и танцевать. Ты ведь любишь аргентинское танго, правда?..

Она снова улыбнулась, я чувствовал это по ее дыханию.

— Люблю! Жаль только, этого никогда не случится. Ты говоришь под влиянием минуты, искренне веря, что все так и будет, но мы оба знаем, что минута скоро пройдет. Не стоит пытаться повторить прошлое, тем более что оно у нас разное. Ты станешь искать отголоски своего, я — своего, видеть во мне другую, я — другого. Нам и без того хватает миражей, а так останутся воспоминания…

Черт бы побрал этих мудрых по жизни баб, все-то они понимают! Но так просто согласиться и тем признать поражение я не мог.

— Постой, не руби с плеча, надо поговорить…

— Этим мы с тобой и занимаемся! — В трубке фоном зазвучал неразборчивый голос диктора. — Слышишь? Посадка на мой рейс… — Заспешила: — Нет-нет, пожалуйста, не перебивай! Сможешь найти дом, где у меня студия? У консьержки тебя ждет подарок. Не уверена, что ты помнишь портрет Воллара кисти Пикассо, я эту его манеру не люблю, но уж больно она тебе подходит. Писала по памяти утром, сразу как ты ушел…

Видно, чем-то я Пабло здорово насолил, что он меня преследует. Надо было что-то сказать, и я сказал:

— Все, кроме голубого периода, у него помойка! А в чем, собственно, фишка?..

— Сам увидишь, — ушла от прямого ответа Клара, но после паузы добавила: — Ты весь состоишь из острых углов…

— И ты, — усмехнулся я, — побоялась уколоться?

Она еще немного помолчала.

— Да, — сказала тихо, — испугалась. Не все раны зажили…

— Вот и получается, что Клара у Карла украла…

Но договорить банальность не пришлось, трубка, как пишут в плохих романах, умерла в его руке. Я тут же перезвонил, ответа не было. Диктор любезным голосом сообщила, что на свете есть много доступных женщин, но Клара к ним не относится. Я и сам об этом догадывался, набрал номер еще раз, ответ был тем же: недоступна. И тут, вдевая ногу в штанину, я понял, что такое смерть. Понял просто и очень буднично, как приходит она сама. Эта обыденность и есть самое страшное и непонятное. Был человек… и нет его! Нигде нет. И что бы ты ни делал, как бы ни лез из кожи, ничто не повторить.

Удивительно, но понимание того, что в моей жизни никогда больше не будет Клары, было на редкость болезненным. Пусть я о ней не думал, она всегда должна была быть рядом, только руку протяни. Опустился, опустошенный, в кресло, закурил. Не первый раз, и уж точно не последний, я терял человека, но уход из моей жизни этой женщины казался мне чудовищно несправедливым. Он вобрал в себя всю горечь, что я испытывал годами. О потерях стараешься не думать, прячешь их по дальним углам, но время спускает курок, и ты вспоминаешь имена, видишь глаза, слышишь обрывки разговоров. А посмотришь вокруг — пустыня! Ветер несет песок, заметает следы. Барханы могил тянутся до горизонта. И первой в череде потерь — Варя…

Не то чтобы часто, но иногда, думал я, разглядывая в зеркале свое лицо, человеку надо справлять по себе поминки. А если не по себе, то по тому парню, каким ты был. Нанес на щеки и подбородок мыльную пену и взялся за бритву. Собирать свою личность по кускам, вспоминать пережитое, восстанавливать связь с самим собой ребенком, юношей, взрослым. День за днем, конечно, не удастся, хотя бы год за годом. Восстанавливать в памяти: чего хотел, о чем думал, к чему стремился. Получится череда стоящего себе в затылок тебя, а это шанс понять о себе нечто главное. Одеколон приятно пощипывал кожу. Тщательно причесался и начал одеваться.

Тихим выдался этот день, и тишина эта была во мне. Такое случается осенью, в преддверии затяжных дождей и долгой зимы. Душа томится смутными предчувствиями, цепляется за шаткое тепло бабьего лета. Таким оказался и тот сентябрьский день двадцать лет назад. Дворники по Москве сгребали в кучи листья, по городу плыл их горьковатый запах. Воздух был прозрачен, деревья стояли в золоте, и не верилось, что может быть иначе… оказалось, еще как может!

Снял с вешалки ставший из-за дождей привычным плащ. Давно хотел пройтись по Бульварному кольцу, а тут и погода изменилась, за окном по-весеннему светило яркое солнце. Если посмотреть на карту, оно вовсе даже не кольцо, а подкова. Начать решил с Волхонки, пошел по Гоголевскому к Арбату, от него к Никитским Воротам и к двум Александрам Сергеевичам, Пушкину и Грибоедову, что стоит в глубокой задумчивости на Чистых прудах. Оно и понятно: ума у народа не прибавилось, а горя стало больше, или радости меньше, что приблизительно одно и то же. А там недалеко и до Яузских ворот и по Солянке к станции метро «Китай-город». Шел, не торопясь, поглядывал по сторонам. На том углу я первый раз Вареньку поцеловал, а на месте, где теперь разбита клумба, мы в тот день расстались, и она побежала в университет, а я, не чуя под собой ног, в редакцию литературного журнала.

Игры с памятью бывают жестокими, надо иметь под рукой анестезию. Задний карман брюк идеально подходил для плоской фляжки. Так, на всякий случай, пить не собирался, но стоило зайти в кафе, как уборщица поставила передо мной стакан. Достала из кармана фартука, вытерла снаружи краем полотенца. Без слов, как если бы все само собой разумелось. Сидел, потягивая под эспрессо коньяк, и удивлялся. Вроде бы и одет прилично, и выбрит до синевы, тогда почему? Подкладывая под блюдце пятьдесят рублей, не удержался, спросил.

Пожилая женщина, убирая деньги, пожала плечами:

— Иди, посмотрись в зеркало, не глаза, а угольки, обжигают…

Дались им с Кларой мои глаза, думал я, выходя на улицу, та тоже что-то похожее говорила. Летит теперь в далекие края, убегает от себя. Между тем офисный планктон, вырвавшись из многочисленных контор, заполнил улицу и устремился толпой к метро. Если не брать в расчет возраст, я мало чем от этих ребят отличался. Обезболивающее сработало, безрадостные мысли с винтовками наперевес затаились в окопах. Потому и пьем, думал я, поглядывая по сторонам, что подняться в высшие миры душе не дано, вот и тешим себя иллюзией полета.

Часом позже, открывая дверь дома в Сокольниках, о выходке уборщицы я уже не вспоминал, хотя Станиславский назвал бы ее полезным для творчества этюдом. Стоило мне сунуть в подъезд свой нос, как знакомая консьержка явила из закутка свой лик. Бдительная, не меньше чем легендарный пограничник Карацупа и собака его Индус, вместе взятые, осмотрела меня с ног до головы и вдруг улыбнулась. Хотя вряд ли признала во мне бритом и хорошо одетом прежнего разгильдяя.

Пропела сладким голосом:

— Вы ведь приятель нашей Кларочки, правда? — Всплеснула руками: — Ну просто сошли с портрета! Может быть, кто-то скажет, что нехорошо копаться в чужих вещах, а я так просто обязана, по телевизору только и говорят что про террористов. Да Кларочка бы и сама мне показала, только очень уж спешила. Вы давно с ней знакомы?..

Буравила меня поставленными близко к носу любопытными глазками. Ждала, охочая до деталей чужой жизни, что я тут же начну колоться и выложу ей все под протокол, как на духу. Стучит, наверное, кому только может, жаль, поздно родилась, золотое времечко упустила. Или не все еще потеряно? Грешен, не люблю ласковых с крысиной повадочкой и набором камней за пазухой. Физиономист со стажем, с первого взгляда вижу, как сложатся у меня с человеком отношения.

Улыбнулся широкоформатно, как если бы улыбку растягивал экран телевизора.

— Клара сказала, что кое-что для меня оставила…

— Как же, как же, — засуетилась идейная наследница Павлика Морозова, — тут она, картина ваша, вас дожидается!

И вынесла из коморки большую черную папку, с какими ходят все из себя гордые студенты архитектурного института. Начала развязывать тесемки.

— Посмотрите?..

Куда ж было деваться! Начал ей помогать, взял в руки картон, проложенный по краям, на случай, если не до конца высохло масло, полосками пенопласта. Получилось нечто вроде рамы, от чего картина, должно быть, только выигрывала. Поставил ее в нишу в стене, будто для того и предназначенную, и отошел на пару шагов. Света в парадном недоставало, правда, и рассматривать особенно было нечего. Передо мной предстал хаос из пятен в форме геометрических фигур, по большей части треугольников. Клара не соврала, все они состояли из острых, как у разбитого зеркала, граней и были беспорядочно измазаны краской. Но было в портрете, если, конечно, это был портрет, и нечто беспокоящее, что смутно угадывалось.

— Да, — произнес я, стараясь не выказать свое недоумение, — впечатляет! Чувствуется рука мастера…

— Вы тоже так считаете? — обрадовалась женщина и, чего я никак не ожидал, приветливо улыбнулась. — Пройдет не так много времени, и вам предложат за нее большие деньги…

— Боюсь, не доживу! — вздохнул я, переводя взгляд с картины на консьержку.

И чего, спрашивается, на нее взъелся? Добродушная тетка, а любопытная, так кто ж без греха. И на крысу вовсе не похожа. Права Любка, ни хрена я не разбираюсь в людях. Придумываю их себе и так к ним, к придуманным, и отношусь.

— Скажите, а вы мужа Клары знали?

— Музыканта?.. Намучилась Кларочка с ним, вдоволь нахлебалась! Наказание какое-то: липнут к ней всякий сброд и сумасшедшие…

Намек был более чем прозрачным. К какой из двух категорий меня причислили, уточнять не стал, побоялся узнать о себе много нового и интересного. Упаковал под бдительным взглядом консьержки картину и, рассыпавшись в благодарностях, покинул гостеприимный подъезд.

Смеркалось. На улице зажигали фонари. Как порой случается весной, яркий день сменился холодным, промозглым вечером. В домах зажигались окна, народ устраивался перед телевизором, вкусить очередную порцию жвачки. Никогда раньше за собой такого не замечал, вдруг захотелось тепла. Натянул в рукава плащ, поднял воротник. Мешанина красок на картоне что-то во мне растревожила. Отразившись в каждой из нарисованных Кларой острых стекляшек, умножилось одиночество. Бродячие собаки и те устраиваются где-то на ночь, растравлял себя я, мне же при наличии супруги по паспорту приходится дрожать на ветру шелудивым псом… Нет, не сработало! Вызвать к себе жалость не получилось, мешала природная ирония. А как было бы славно поплакаться в жилетку, какое испытал бы облегчение! Да и идти, кстати, всего несколько кварталов, прикидывал я, и, хотя ничего еще не решил, ноги сами несли меня к знакомому дому. А почему бы, собственно, и нет, имею полное право заглянуть на огонек…

Замедлил шаги. Пожалуй, сильнее будет сказать не право, а обязанность! Или вот как: меня призывает к этому отцовский долг! Кто-то же должен подписывать дочке дневник, если школа эту традицию еще не похоронила. Воспитание ребенка — дело ответственное, иначе глазом не успеешь моргнуть, как тебя сделают дедом. Окопная война осталась в прошлом, можем же мы с Любкой скрепить боевое братство рюмочкой крепенького, даже если сражались по разные стороны линии фронта.

Набрал на панели домофона номер квартиры и вдруг понял, что в моих романах нет ни одного приличного отца семейства. Допил из горлышка остававшийся во фляжке коньяк. Открыли, даже не спросив! Надо будет непременно написать что-нибудь глубоко назидательное… а потом взять и, как Николай Васильевич, все к чертовой матери сжечь. Если правильные люди скучны в жизни, то в литературе они совершенно невыносимы. Нажал на кнопку с номером этажа. Что ни говори, а приятно, когда тебя ждут в любой час дня и ночи.

Двери лифта разъехались в стороны, и тут же мне навстречу распахнулась дверь квартиры. На пороге вся в неземной красоте стояла моя законная Любка. Умело подкрашенная, одетая, как на выход, на дипломатических приемах такой утонченной элегантности не встретишь. Нет, не пропали мои усилия даром, похвалил я себя, удалось привить девушке чувство прекрасного. Ведь надеялась, что приду, ждала! А то как в семье бывает: стоят в прихожей ботинки, значит, при-шкандыбал с работы муж, мелькнуло нечто в бигудях и засаленном халате — дома жена.

— Ну, здравствуй, любимая!

От свалившегося на нее счастья Любка аж онемела, смотрела на меня ошарашенно.

— Ты?!

— Неужели не рада?

А ведь красивая баба, думал я, разглядывая стоявшее передо мной существо, и чего мне с ней не жилось? Или, создав шедевр, я, как японский мастер кисти, решил бросить все и начать путь в искусстве сначала? А может быть, понял, как Пигмалион, что в мраморе Галатея была лучше? Или все значительно проще: обнаружил однажды, что живу с репликой картинки из глянцевого журнала, произносящей позаимствованные из сериалов банальности? Не стоит с забальзамированных красавиц соскребать позолоту, а тем паче пытаться с ними разговаривать.

— Ты, наверное, хочешь пригласить меня в дом? — подсказал я, протискиваясь мимо Любки в прихожую.

Пришлось, правда, потеснить девушку корпусом, но она, надеюсь, была не в претензии. Не чужой человек, больший срок дают только за убийство с отягчающими. Целовать не стал, не хотел портить макияж. С того места у зеркала, где я стоял, можно было видеть большую комнату с накрытым на два куверта столом и бутылкой шампанского в ведерке со льдом. Это было чем-то новым, я ее такому не учил. Рядом подсвечник, свечи в нем еще не зажигали, зато музыч-ка в стиле ностальгических восьмидесятых уже звучала.

— Очень мило с твоей стороны, я как раз проголодался! А где младшая мочалка, я хотел бы ее поцеловать?

Не составляло труда догадаться, что дочка заночует у тетки, но хотелось дать возможность Любке соврать. В некотором роде это уравновешивало наши шансы. Не все же мне одному, ей тоже надо практиковаться.

— У нее… у нее кружок по литературе, — начала приходить в себя Любка, но звучала еще неубедительно, не хватало опыта. — Втемяшила себе в голову, что тоже будет писать…

Я пожевал губами: что ж, для экспромта неплохо! Креативненько и где-то даже с воображением. Хотел было снять плащ, но передумал. Не враг же я собственной жене, ежу понятно, самое время устраивать личную жизнь.

— Да ну, это она горячится! В семье, конечно, не без урода, но одного городского сумасшедшего вполне достаточно...

Маневрировавшая вокруг меня Любка попыталась закрыть собой вид на гостиную, но тела явно не хватало. Недостачу эту я тоже мог поставить себе в заслугу. Гонял ее в тренажерный зал, как Сидорову козу, но благодарности, видно, так и не дождусь. Кто бы на нее, раздобревшую, клюнул, когда вокруг полно женщин с меньшим пробегом.

— Руководитель кружка собирается просить тебя провести мастер-класс, — продолжала Любка, и это уже начало походить на правду. Многовато живописных подробностей для ее воображения.

— Исключено! Я слишком люблю детей, чтобы учить их плохому. — Обнаружив, что все еще сжимаю ручки папки, предложил: — Хочешь взглянуть на мой портрет? Вообще говоря, показать его я и забежал. С учетом того, сколько времени таскал тебя по картинным галереям, ты просто обязана разбираться в живописи…

Не дожидаясь согласия, развязал тесемки папки и поставил картон на галошницу. Любка замерла, а вернее, сделала, словно охотничья собака, стойку. Смотрела внимательно, отступив на шаг. Вывод ее о художественной ценности полотна меня поразил.

— Какой же ты, Гречихин, все-таки гад! А ведь говорил, что не изменяешь…

Добрый христианин на моем месте осенил бы себя крестом, а заодно и ее, как представительницу нечистой силы.

— Ты бредишь, любимая!

Любка болезненно улыбалась, в чертах ее лица проступило что-то до боли знакомое.

— Так написать портрет могла только знающая тебя хорошо женщина!

Я смотрел на нее, и меня мучила мысль о допущенной, возможно, ошибке. Что, если не дура она гламурная, а богато одаренная чутьем, тонкая натура? В таком случае идиот из нас двоих я. Водила меня все эти годы за нос, издевалась, как могла. Неужели не я ее дрессировал, а она меня? Нет, это физически невозможно! Обычная женская интуиция, развить ее, не надеясь на возможности интеллекта, позаботилась в начале времен природа. А с другой стороны, выходит, я тупой, если один не вижу себя в хаосе раскрашенных осколков.

Любка между тем начала заметно нервничать и вовсе не из-за того, что я ей когда-то изменял. Щечки разрумянились, в глазах появился блеск. Оно и понятно, время идет, а как от этого паразита избавиться не ясно. Но и ретироваться, не потеряв лица, я тоже не мог.

— Помнишь, у Ахматовой: когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда? Интересно, что бы Анна Андреевна сказала, будь ей знакомы чувства мужчины к женщине…

— О чем это ты? — встрепенулась Любка. Сразу не поняла, но что-то ей подсказывало, что здесь не без подвоха.

— Не бери в голову, любимая! — успокоил ее я. — Скажи, у тебя не бывает желания выражать каждому встречному соболезнование?..

Любка, не сдержавшись, бросила тревожный взгляд на часы:

— Похоже, Гречихин, ты доигрался! Это симптом хронического алкоголизма…

— Если бы, любимая, если бы!.. — вздохнул я и начал к ее вящей радости убирать картину в папку. — Все много хуже: это знание природы человека, а оно не лечится…

Но жаловаться ей на доставшее меня человечество не собирался. Никогда ни на что не жаловался, поздно было начинать. Возможно, если бы позволил себе такую слабость, в наших отношениях появилась бы новая нотка. Впрочем, будь этих нот все семь, мы вряд ли начали бы петь хором. Завязал тесемки на бантик, как учили в детстве, и посмотрел ей в глаза.

Любка жалостно улыбалась.

— Ты ведь никогда не был сволочью, Гречихин…

— Ухожу, любимая, ухожу!

Вздохнул тяжелее, чем рассчитывал, и взялся за ручку двери. Улыбнулся ей ободряюще, как товарищу по проигранной обоими борьбе. На удивление неплохо, если не сказать тепло, к ней относился.

Любка меня остановила, прикоснулась к рукаву:

— Сходи, пожалуйста, к врачу! Неважно выглядишь, краше в гроб кладут…

Одно слово: жена писателя! Образное сравнение, другая на ее месте выдала бы какую-нибудь банальщину. Может, действительно культура — вещь заразная, передается половым путем? Хотелось ее поцеловать, но макияж стоил того, чтобы его поберечь.

— Ладно, Любка, пошел я! Если встретимся в следующей жизни, сделай вид, что меня не узнаешь… — И вдруг попросил: — Помнишь, дарил матушке первую свою книжку? Одолжи на время почитать…

Зачем она мне понадобилась, когда на полке стояли переиздания, объяснить бы не смог, но теперь казалось, что за ней я и приходил. Возможно, с первым своим детищем в руках мне будет легче представить себе того парня, каким я когда-то был. Любка посмотрела на меня с недоумением, однако просьбу выполнила. Скользнула в комнату и тут же вернулась, как будто книга была заранее приготовлена. Подала ее мне, но тут выстрелом ружья в последнем акте пьесы задребезжал звонок. Анекдотическая получалась ситуация: жену с мужем застукал на месте преступления любовник.

— О Господи, Гречихин, — выдохнула Любка и метнулась к двери. — За что мне такое наказание!

За грехи, любимая, должен был бы ответить я, но промолчал. Не хотел встречаться со сменщиком, а вот пришлось. Он стоял с большим букетом роз за порогом и улыбался. Точная моя копия, с той лишь разницей, что был на голову ниже, непохож лицом и лысоват. В костюме не из дешевых, с со вкусом подобранным галстуком, выглядел респектабельно, а увидев меня, даже бровью не повел.

Кому-то, должно быть, это покажется извращением, но малый мне понравился. Прямой взгляд, спокойные манеры, в других обстоятельствах мы могли бы стать друзьями, а врагами уж точно не станем. Шагнув в прихожую, протянул молча руку, которую я так же молча пожал. Крепкую, сухую, чувствовалось, что находится в хорошей физической форме.

Любку надо было выручать.

— Если вам интересно, Любовь Андреевна, — произнес я заискивающим тоном коммивояжера, — у меня найдутся и другие картины. В наше мутное время хорошее вложение денег…

Приклеившаяся к губам Любки улыбка стала совсем безжизненной.

— Можно мне взглянуть? — попросил мужчина. — Я кое-что в этом смыслю…

Кто бы сомневался! А еще в марках вина, брендах лучших домов моды и автомобилях. Не мне чета, такие ребята разбираются во всем, о чем я имею смутные представления. Им, умеющим делать и считать деньги, принадлежит мир, но и это брюзжание не изменило мое к нему доброе отношение.

Передав, со словами: не уколись, Любке букет, он по-хозяйски достал картон и несколько секунд внимательно его рассматривал.

— Вещь достойная, хотя техника письма позаимствована… — Не договорив у кого, помолчал. — Я бы даже сказал, талантливая! Работая в такой манере, очень трудно добиться сходства, а художнику это в полной мере удалось. Если когда-нибудь захотите продать, — улыбнулся сдержанно, — впрочем, это я так, к слову…

Пребывавшая все это время в состоянии ступора, Любка ожила:

— Познакомься, Сергей, это мой бывший муж!

— Бывший в употреблении, — уточнил я по привычке играть в слова и тут же устыдился своей несдержанности. Вышло и глупо, и не ко времени. Коверный клоун, фат, резонер!

— Я вас сразу узнал по фотографиям! — улыбнулся еще раз Сергей, на этот раз едва ли не дружески. — А вот книжки, признаюсь, не читал…

Я был ему благодарен, не каждый на его месте пренебрег бы возможностью выставить меня в глазах женщины большим идиотом, чем я есть на самом деле. В других обстоятельствах и сам бы не постеснялся вытереть о себя ноги, но он был не из тех, кто бьет лежачего. Самое было время пожелать им хорошего вечера и откланяться, но эти вертевшиеся уже на языке слова могли прозвучать весьма двусмысленно. Пожал Сергею руку, чинно поклонился Любке. Повезло ей, у парня полный порядок с психикой. Она смотрела на меня настороженно, как будто боялась, что я еще что-то выкину. Напрасно, любимая, сама же сказала, по природе я не сволочь. Прощай, надеюсь, мой уход из твоей личной жизни не станет непоправимой утратой.

Толкнул незапертую дверь и вышел на лестничную площадку.

— Пока, ребята, пишите письма!

Начал, не оглядываясь, спускаться по лестнице. Щелкнул за спиной замок — частенько же он начал щелкать! — нож гильотины скользнул по направляющим, но отрубать было нечего, все и так осталось в прошлом. Корить себя не стал, но отметил, что становлюсь сентиментальным. Еще немного, и докачусь до писания женских романов с их набором пошлых красивостей. Ма шер, — улыбнулся граф, сверкая бриллиантовыми запонками на белых, как снег, манжетах, — я не стану вызывать вашего любовника на дуэль, я его усыновлю, и мы будем жить втроем! — Ах, Поль, или Жан, или Бертран, а может быть, все вместе, гуртом, — со слезами на глазах пролепетала графиня, — как вы сегодня с утра благородны! — И, поправляя на обнаженной груди холодящий нежную кожу пеньюар, предложила: — А не удочерить ли нам заодно и ту актрисульку, с которой вы спите последние три недели? И, все вместе, в свадебное путешествие! Я всегда хотела, чтобы у нас была большая дружная семья…

Уфффф!

Поймать на тихой улочке машину было непросто. Хорошо хоть удержался, не пожелал большого личного счастья, ковырял я в себе, стоя с поднятой рукой у парапета. А ведь мог бы, с меня станется! Попросил бы икону и ребят благословил, классная получилась бы мизансцена. Произнес со слезами на глазах: совет вам да любовь, и проводил взявшуюся за руки парочку в альков…

— Так и будешь стоять памятником себе? — поинтересовался таксист, опуская стекло пассажирского кресла. — Куда везти-то?

Заломил, конечно, не без того. Я спорить не стал, забился на заднее сиденье. И опять, как в машине с Кларой, мимо потянулись залитые желтым светом улицы. Я смотрел на море проносившихся мимо огней и думал, что можно стебаться, можно над собой подшучивать, но присутствовал во всем этом и привкус горечи, закончилась эпоха. Без фанфар, без громких речей. А ведь отмотал в кандалах Гименея порядком. Ни о чем в общем-то не жалел, но и возвращаться к началу срока не было желания. Как не было ни веселости, ни грусти, а только вяжущая чувства пустота. Пыльно было у меня на душе, как в заброшенном колодце.

Какой-то притихшей встретила меня и квартира. Открыл купленную в угловом магазине бутылку вина и выпил, не раздеваясь, большую, пузатую рюмку. Бросил плащ в прихожей, прошелся по комнатам, как по разоренному набегом варваров жилищу. По углам ютились случайные, словно забытые кем-то вещи. Извлек из папки портрет и прислонил его к спинке стула. Устроился в кресле напротив. По части разгадывания картинок, когда в неразберихе линий надо разглядеть в объеме льва, я откровенно плох, никогда мне это не удавалось.

Не больше шансов было и увидеть в хаосе пятен себя, однако стоило поднять на картон глаза, как из глубин беспорядочно нанесенных мазков проступило мое лицо. Составленное из осколков цветного стекла, оно ломалось на гранях и двоилось. Сковавшее его черты выражение было знакомым. Люди готовятся увидеть себя в зеркале, я подсмотрел его случайно, и неожиданность эта не была приятной. Напряженное и одновременно отсутствующее, это было лицо уставшего от жизни человека, стороннего наблюдателя.

Законная Любка с ее гипертрофированным женским чутьем оказалась права, Клара поняла обо мне нечто важное. С такими глазами нельзя разгуливать по улицам, сказал Джинджер, видно, отчужденность стала обыденным моим выражением. Кларе удалось припечатать его к холсту. Впечатление было сильным, но одним сходством с моделью не объяснялось. В портрете жило что-то неуловимое, что тревожило, не давая отвести от него взгляда. Мастерство, с каким он был написан, поражало, но не только виртуозностью владения кистью, а и чем-то иным. Я почувствовал это, как только взглянул на мозаику красок. Невозможность понять природу охватившего меня нервного возбуждения приобрела болезненные черты. Смятение в крови нарастало. Неврастения, нечесаная старуха в мятущихся белых одеждах, выходила на тропу войны. Смотрел на картину и не мог насмотреться, в этом было что-то наркотическое.

Сделав над собой усилие, встал и вышел на кухню. Вернулся, не глядя на портрет, с рюмкой и остатками вина. Старательно отворачиваясь, устроился вполоборота к картону под торшером. Только нервного срыва для полноты счастья мне и не хватало. Взял в руки позаимствованную у Любки книжку. Надо было успокоиться, зарыться, как в окоп, в текст, спрятаться с головой. Если уж роман спас меня когда-то от самого себя, поможет и на этот раз. Много лет прошло, но я помнил его слово в слово. Ниточка судьбы затянулась в узелок, все вернулось на круги своя. Бумага пожелтела. Нашел страницу с описанием замка Нергаля в Сьерра-де-Гредос и погрузился в чтение.

«Замок стоял на вершине неприступного утеса, — читал я, представляя себе упирающиеся в высокое небо каменные стены. — Возведенный еще крестоносцами, он служил резиденцией Нергаля на Земле. Дорога к нему, если дорогой можно назвать каменистую тропу, вилась по-над пропастью. Свет полной луны, голубоватый и отчужденный, делил мир на черное и белое, так сверкал на вершинах гор снег, так непроницаемо тяжелы были тени. Заканчивалась тропа вырубленной в теле горы площадкой…»

Дальше можно было не читать, я видел все собственными глазами. За воротами со львами начинался мост. Подвешенный на чугунных цепях со звеньями в голову ребенка, он переходил в темный сырой тоннель, где остро пахло плесенью и мышами. В украшенном доспехами рыцарском зале сидел в вольтеровском кресле у камина погруженный в думы тщедушный человечек…

Захлопнул книжку. Взгляд упал на обложку, на составленное из двух половин лицо. Не в силах больше сдерживаться, перевел его на прислоненный к спинке стула картон и замер… портрет был написан поверх картины, той, что я просил Клару уничтожить! Она это сделала, но мое лицо поражающим воображение образом несло на себе отпечаток тех двух, объединенных ее кистью. Не было ни лика святого, ни личины дьявола, и тем не менее они продолжали жить в моих чертах. В повороте головы, в прищуре глаз, в коснувшейся губ печальной и в то же время ироничной улыбке…

Я сидел, словно громом пораженный. Писал когда-то, что человек, будучи по природе своей канатоходцем, идет через жизнь по грани между добром и злом. Плод фантазии стал моей действительностью. Я был и бесом, и святым, как каждый из живущих. Страшно хотелось перекреститься, но не перед собственным же изображением! Не знаю зачем, не скажу почему, принес из ванной большое банное полотенце и приблизился с ним, словно сапер к мине, к портрету. Накрыл картон и отнес на вытянутых руках в чулан. Прислонил лицом к стене и плотно закрыл дверь.

И странное возникло у меня ощущение, будто живу я в аквариуме, за полупрозрачными стенками которого лежит угаданный мною мир. Будто обитатели его, мои персонажи, собрались вокруг и показывают на меня пальцем. На того, кто возомнил, что пишет их жизнь. На марионетку. На ярмарочного Петрушку, воображающего, будто, дергая за ниточки, заставляет их разыгрывать сочиненную им пьесу…

Нашел в ящике стола любимую бабушкину дешевенькую иконку. Опустился на колени и осенил себя перед ликом Николая Чудотворца крестным знамением.

12

«Мишка, Мишка, где твоя улыбка?» Под этот шлягер начала пятидесятых танцевала вся страна. Я нашел винил на чердаке старой дачи и подарил Михаилу. Человек сдержанный, улыбался он нечасто, но с улыбкой на лице преображался. По натуре истинный англичанин, Мишка придерживался принципа, что собственная смерть для джентльмена не может служить оправданием невыполнения обещанного. Позвонил, едва успев сойти с трапа самолета. С нашей встречи в клубе прошло всего несколько дней, а ощущение было таким, будто виделись мы в прошлом веке. Ничего особенного, что погоняет время, вроде бы не произошло, но я чувствовал, как оно свернулось тугой пружиной. Что за этим последует? Кто его знает, только Блок, я думаю, был прав: умрешь — начнешь опять сначала, и повторится все, как встарь, ночь, ледяная рябь канала… Крутится ручка шарманки, кривляются под ее музыку юродивые.

— Ты какой-то заторможенный, что ли! — попытался растормошить меня Михаил. — Не икалось? Я, между прочим, тебя вспоминал…

— Высокая честь! Чем обязан?..

— Мысли донимали, — отмахнулся он, только слишком давно мы были знакомы, чтобы я не расслышал в его голосе новую нотку.

— Что-нибудь случилось?

Он пропустил вопрос мимо ушей:

— Все равно дурака валяешь, подскакивай вечерком ко мне! Попаримся в баньке, посидим у камина… — Умолк, прокручивая в голове планы на вторую половину дня. — Часикам так к восьми! Машину подошлю…

И отключился, словно моего согласия не требовалось. Привык, паразит, в своей фирме командовать, правда, я не возражал. Банька и камин означали, что он зовет меня на дачу, которая называлась так на его языке. Коттедж с каминным залом не слишком подходил под укоренившиеся в народе представления о хибаре на шести сотках, окна в окна с соседями. Куска леса за забором, на котором стоял дом, хватало, чтобы собрать корзину грибов в неурожайный год.

Но что-то с Мишкой происходило, это точно. К сослагательному наклонению он не прибегал, но интонационно оно прозвучало. Хотя я конечно же мог и ошибаться, приписать ему собственное настроение, уж больно истончилась моя и без того нервная система. Думаю, если бы ее можно было видеть, меня демонстрировали бы студентам-медикам, а то и выставили заспиртованным в Кунсткамере в Питере. Хотя вряд ли, спирт пришлось бы все время подливать, да и таких, как я, кругом пруд пруди. Не зря психиатры рекомендуют не встречаться в транспорте с незнакомыми людьми глазами, боятся выброса накопившейся агрессии.

Что ж до Мишкиного достатка, я ему никогда не завидовал, заработан честно. Сам тоже не нищий, на паперти с протянутой рукой не стою, но на представительского класса лимузинах, признаться, разъезжаю нечасто. Что там говорить, удобно, и шелупонь, вроде меня, передвигающаяся на ведрах с гайками, под колеса не лезет, разбегается с дороги в разные стороны. Водителей для таких аппаратов выращивают, скорее всего, в особых инкубаторах, кроме «здрасьте», за время пути он не произнес ни слова. Так, в дружном молчании, мы и добрались до дома за высоким забором, украшенным телекамерами.

Предупрежденный шофером, Михаил встречал меня у крыльца. Прислугу отпустил, чтобы не мешалась. Улыбнулся едва ли не механически и вообще выглядел замотанным. Расспрашивать, а тем более лезть в душу у нас с ним не принято, захочет, сам расскажет. В зале, куда он меня провел, горел камин и сладко пахло березовыми дровами. На барной стойке в углу выстроилась батарея бутылок.

Спросил делово, как о важном:

— С чего начнем?

Я оглядел ряд этикеток, сделавший бы честь любому питейному заведению столицы.

— Давай с сорокоградусной, а там посмотрим!

— Какой-то ты наэлектризованный, что ли, — заметил он, доставая из холодильника покрывшуюся мелким инеем бутылку, — глаза напряженные, расслабься…

Я рефлекторно потер пальцами веки. Глаза?.. Наверное, так оно и есть! Все произошло где-то с неделю назад, ночью, в пустом вагоне последнего поезда метро. Возвращался домой трезвый, что случается нечасто. Стоял, прислонившись к двери между лавками, а немного поодаль в углу целовалась парочка. Совсем еще малолетки, и больше никого. Девчушка с огромными глазами, тростиночка, и парнишка, ботаник в очочках, соплей перешибешь. Мне до них дела нет, еду, думаю о своем, как вдруг на одной из станций входят трое парней. Лет пятнадцати-шестнадцати, шпанистого вида и под градусом. Увидели моих попутчиков и недвусмысленно так с кривенькой ухмылочкой переглянулись. Двинулись вразвалочку по проходу, а я смотрю на них и понимаю, что сейчас буду этих гопников убивать. Подумалось просто, как о чем-то будничном, такая вскипела в груди ненависть. Есть время собирать камни, но приходит и такое, когда ничего другого тебе не остается. Рукой не пошевелил, не сдвинулся с места, как вдруг первый из парней повернул голову и встретился со мной взглядом. Остановился как вкопанный. Повернулся к двум другим отморозкам, что-то им сказал, и все трое погребли к ближайшим дверям. Вышли на первой же станции и стояли, глядя на меня с платформы, до тех пор, пока поезд не тронулся. И я знаю, убил бы.

— Глаза как глаза, улыбнулся я, — чего пристал! Как считаешь, может, мне отдохнуть от этого мира в алкогольной коме?

— А что, мысль здравая! — поддержал меня Михаил, разливая по хрустальным стопкам водку. — Тем более что ты много уже для этого сделал… — Поднял свою: — По глотку, больше перед баней вредно! — Но сразу пить не стал, отошел к камину и опустился на широкий белой кожи диван. — Как дела, что в жизни новенького?

Заботливый, просто мать Тереза Московского уезда. Образцы чуткости порой являет нам в друзьях природа.

— В целом все хорошо, если не считать, что нахожусь под подпиской о невыезде…

— Да ну! — удивился Михаил. — Не всем так везет, как тебе это удалось?

Я в двух словах рассказал. Про многоликого, словно Янус, капитана и про улики, главной из которых было поведение собаки. Мишка слушал меня с улыбкой и наконец в голос заржал, иначе его хохот не назовешь. Отсмеявшись, покачал из стороны в сторону головой.

— Ну извини, я мог бы это предвидеть!

— Ты-то здесь при чем? — не понял я, подсаживаясь ближе к камину.

— Забыл тебе сказать, а по чесноку, говорить не хотел! Не понравилась мне эта твоя история и ты тоже не понравился, вот перед отлетом и позвонил знакомому полицейскому генералу, попросил, чтобы в мое отсутствие тебя не оставляли в дачном поселке одного. Мало ли чего, а тут рядом готовый помочь человек, только он перестарался…

— В смысле? — не понял я. — Они явились на дачу опергруппой и все там вверх дном перевернули…

— Вот и я о том же! — ухмыльнулся Михаил. — Бюрократия повсюду одинакова. Дело, как можно догадаться, происходило так: генерал поручил заняться тобой своему помощнику, а у того и без тебя забот хватает. Он звонит в райотдел местному полковнику и от имени начальника уже не просит, а дает указание и накручивает для пущей важности хвоста, мол, вопрос на контроле у самого и нельзя лажануться. Полковник в свою очередь вызывает капитана и приказывает разобраться с тобой и доложить, тем более что повод имеется. Так что, считай, тебе повезло, парень для начала мог посадить тебя в кутузку и только потом начать дознание. Шутка ли, речь идет о расследовании убийства под неусыпным контролем со стороны главка… — Поднялся с дивана и направился в соседнюю комнату. — Сейчас мы эту гипотезу проверим.

Через несколько секунд я уже слышал его бубнящий по телефону голос. Слов разобрать не мог, но чувствовалось, что на собеседника Мишка наезжает. Вернулся довольный, с ухмылкой на лице.

— Все в точности, как я описал! Генерал передает тебе свои извинения, а подпиской можешь при случае подтереться. Да, кстати, овчарка-то их хваленая что учудила! По недосмотру проводника, ее, видно, укусила бешеная лисица, так она такое начала вытворять, у оперативников глаза на лоб полезли. Кончилось тем, что стала бросаться на людей, пришлось хорошего пса пристрелить…

— И звали ту лисицу Офелия!..

— Что? — не понял Михаил.

— Это я так, кличка у пса была необычная, Гамлет!

— А!.. — протянул Мишка, не очень-то вдаваясь в смысл сказанного.

Я смотрел на него и понимал, что прямо сейчас произошло что-то важное, но что именно, до меня не доходило. В словах Михаила был какой-то потаенный смысл, они значили много больше, чем он сказал, но моя бедная голова отказывалась доискиваться значения услышанного. Если собаку укусила лисица, повторял я за ним про себя, следовательно, овчарка сбрендила. Но тогда… тогда поведение ее у сторожки и у моего дома вообще ни о чем не говорит и не может служить доказательством визита Морта! Как же так? Как мне теперь жить, если я успел смириться с новой картиной мира?

Предательски падало и ныло сердце. У каждого из моих родителей было в свое время по алюминиевому пенальчику с навинчивающейся крышкой, в которых носили валидол, или, как тогда говорили, «спутник коммуниста». Пора было и мне обзавестись таким же, а пока… А пока я хватанул стопку водки и этого не заметил. Подошел к стойке бара, нацедил себе вторую порцию, однако и она ясности мысли не прибавила. Мишка наблюдал за мной с интересом, но молчал.

Не может же быть, чтобы все от начала и до конца я выдумал! — рассуждал я, вытряхивая из пачки сигарету. Или все-таки может? Или так оно на самом деле и есть? Тогда как же относиться к Маврикию и Гвоздилле, не говоря уже о месье, с ним я успел сродниться? Эти ребята стали моей действительностью, отправными точками системы координат мироздания. Я помнил мимику их лиц, мелодику и тембр голосов, физически ощущал на себе хватку Гвозди, когда он поднимал меня с земли и сажал на валун. Все трое стояли передо мной, как живые. Да что там внешность, я способен был ощутить человеческое тепло, нахлынувшее на меня при расставании с Мортом на дороге под беззвездным небом! Я готов был поклясться, месье чувствовал то же самое. А охвативший меня ужас, когда створка ворот с бронзовой головой льва начала со скрежетом открываться?! А сияющая в лунном свете белизна горных пиков Сьерра-де-Гредос? А угольная чернота теней и бездонных провалов? В конце концов снежинки, я ощущал их прикосновение к лицу! Мне ли, игравшему всю жизнь в слова, не знать, что такое не сочинить…

Заходил, заметался по каминному залу. С этим, а главное, с самим собой, надо было что-то делать. И срочно, прежде чем накроет лавиной безумие. Или, может быть, проще признать, что слетел с катушек, и тем избавиться от морока фантасмагории? В таком случае эту горькую и разрушительную правду я должен услышать от того, кому верю без оглядки. Приму ее, как подобает мужчине. По сути, это и станет платой, о которой меня предупреждал Морт… — замер, пораженный. Если я душевнобольной, то Морт часть выдуманного мною мира! Разве я могу ссылаться на его слова, говоря о своей жизни? В этих рассуждениях было что-то не так! Мысли сплелись в клубок, не найти, где кончается действительность и начинается фантазия. Этот гордиев узел Мишке и придется разрубить.

Интерес на его физиономии сменился между тем тревогой.

— Что с тобой? Ты сам не свой!

— Помолчи! — Подойдя к камину, я остановился так, чтобы видеть его лицо. — Ты мой лучший друг, я могу положиться на твое мнение…

— Слушай, — скривился он, — нельзя ли обойтись без прелюдий? Не так много ты выпил, чтобы выяснять, уважаем ли мы друг друга…

Он был прав, только я все еще не знал, как сформулировать вопрос. Не спрашивать же, в самом деле, сумасшедший я или все еще вменяем. Его надо было задать иначе, но так, чтобы ответ был однозначным.

— Хорошо, Мишань, только, как на духу! В то, что я тебе прошлый раз рассказал, ты ведь не поверил?..

Не поверил, мягко сказано, с его-то аналитическим умом! Стоял с вымученной улыбкой, не спуская с Михаила глаз, и ждал приговора. Поделом тебе, окаянному, хавай, что заслужил! Но Мишка с ответом не спешил. Поднялся на ноги, подошел к барной стойке, на которой я оставил свою стопку. Наполнил ее и протянул мне:

— Выпей, тебе понадобится…

Я дернул нетерпеливо головой. Тут-то мой друг меня и удивил. Дважды. Первый раз, когда надолго задумался, и второй, когда открыл наконец рот. Прошелся, опустив голову, к окну, вернулся, остановился напротив. Посмотрел мне в глаза.

— Не знаю, Коль. — И повторил по слогам: — Не-зна-ю!

Взял из стоявшей на стойке менажницы горсть орехов.

— Если бы ты спросил меня тем вечером, ответ был бы отрицательным. Подумал грешным делом, что обкатываешь на мне сюжет нового романа, но мысль эту сразу же отбросил. Зная мою занятость, делать этого ты бы не стал. Ясно было лишь то, что ты переработал и нуждаешься в отдыхе… — Замолчал, бросил в рот несколько орешков. Пожевал их, глядя на меня, ждавшего продолжения со стопкой в руке. — Прежде чем ехать в аэропорт, поискал чего бы в полете почитать и наткнулся на карманный вариант твоего первого романа. Книжка стояла будто специально выдвинутой из ряда корешков. Когда-то я ее читал, но, сам знаешь, не до того мне было: бросил аспирантуру, начал заниматься бизнесом. Полистал из уважения к тебе и отложил до лучших времен…

Умолк. В зале повисла тишина, потрескивали в камине дрова.

— И вот что я тебе скажу… — Однако, вместо того, чтобы продолжить, улыбнулся: — Сволочь ты, Колька! Жил я себе и жил, занимался делом, а ты заставил меня заглянуть за черту, за которой открывается нечто… — пожевал губами, — нечто требующее осмысления. Это как со смертью, пока о ней не думаешь, ее вроде бы и нет. Если тебя не парит, в каком мире живешь, он привычный и предсказуемый, но стоит задуматься и начать задавать себе вопросы… — Положил мне на плечо руку. — Знаешь, возможно, месье кое в чем и прав, роман что-то во мне изменил. Должно быть, нет на свете человека, кто интуитивно не чувствовал бы присутствия рядом чего-то огромного, чему все мы лишь малая часть, но совсем другое дело, если это абстрактное понимание становится частью повседневной картины твоего мира. И что удивительно, чувство это не имеет ничего общего с религиозностью…

Вот это да! Никогда бы не подумал, что услышу что-то подобное от Михаила. Нет, мир не перевернулся, собственное творчество я не переоценивал. По-видимому, в его жизни случилось нечто такое, что заставило посмотреть на нее по-другому. Серьезный человек, он, в отличие от меня, и к своему открытию отнесся серьезно. Скорее всего, сделал, как и я, шаг в пустоту и хватается за то, что под рукой, в поисках опоры. Она, эта пустота, зажата у каждого в кулаке, раскрыть который мы боимся и потому оттягиваем время. Самым везучим удается раньше умереть, мы с Мишкой к таким не относимся. Повлиять на него могло что-то глубоко личное, о чем в нашем узком кругу не принято говорить.

Но сказал я вовсе не то, что думал, и совсем не то, что чувствовал. Когда разговор, коснувшись тонких вещей, повисает в воздухе, самое время прибегнуть к шутке:

— Рад, что ты оценил философскую глубину моих произведений!

С юмором у Мишки все в полном порядке, но на этот раз что-то не сработало.

— Какую, к черту, глубину, ты писал роман мальчишкой! Тебе выпал шанс, было дано свыше, а в наказание или в награду — это еще вопрос, на который предстоит получить ответ…

— Уж больно ты нынче серьезен! — толкнул я его, как бывало, плечом. — Не причина ли исканий в раннем климаксе? Люди к старости становятся особенно набожными и морально устойчивыми…

Но договорить не успел. Как ни погрузнел Мишка, а в следующее мгновение уже держал мою голову под мышкой, не утратил приобретенных в юности навыков.

— Сдаешься, философ хренов?

— Сдаюсь! — прохрипел я, чувствуя, как паразит гнет меня к полу.

— Оторвать бы тебе, гаду, руки, — мечтательно заметил он, ослабляя хватку, — чтобы неповадно было лазить, куда не просят! Ладно, пошли париться, дрова прогорают…

— Ну, кто из нас больший гад, это еще вопрос, — выпрямился я, отдуваясь, красный как рак. Здоровый бугай, прижал шею не по-детски. — На пушку ведь взял, какой, к черту, мат через три хода, когда сам висел на волоске! Икнутся тебе твои выходки на том свете, я позабочусь…

Мишка обнял меня за плечи, и мы пошли к выходу в сад.

— А ты не спи на ходу, поглядывай на доску! Все пройдет, друг мой Колька, как написано на кольце царя Соломона, в этом великая надежда и великая печаль…

Баня с просторной бильярдной и мягкой мебелью в предбаннике стояла поодаль, к ней вела выложенная плиткой дорожка. На журнальном столике нас ждал кувшин с морсом и несколько бутылок минералки. Не спеша разделись и, подкинув дровишек, пошли в парную. Парились сосредоточенно, со знанием дела, а вернувшись в предбанник, развалились, блаженно отдуваясь, в креслах. Морс был клюквенным, с кислинкой, хорошо утолял жажду. Так бы и сидеть без мыслей в блаженной нирване, только Мишка хмурился, продолжал думать о чем-то своем. Спросил:

— Тебе знакомо выражение: сдвинуть светильник?

Вопрос не загнал меня в тупик, но услышать его от Михаила я не ожидал. Он продолжал меня удивлять.

— Оно из Библии, но точно не из Екклезиаста, я хорошо его знаю…

— Из Апокалипсиса!.. Ты деда моего не застал? Хороший был человек, светлая ему память, своей головой вышел из низов в люди. Читал мне на ночь не сказки, а из Святого Писания, слова в память и запали. Лежал, помнится, притворившись заснувшим, и размышлял: как это сдвинуть светильник, зачем?..

Мишка и тут остался самим собой. Все, чего бы ни касался, делал обстоятельно, доискивался смысла. За столько лет знакомства, казалось бы, я хорошо его узнал, но, по мере того как он говорил, старый друг открывался мне с доселе неизвестной стороны. Поверхностным Мишку я и раньше не считал, но сомневался, что ему хватает времени на что-то, кроме бизнеса. Не один пуд соли съели, думал я, уставившись через толстое стекло топки на языки пламени, а получается, что порознь, каждый сам по себе. К человеку, должно быть, в принципе нельзя близко подойти, существует черта, которую не переступить. Если удается за нее заглянуть, то только краем глаза в такие вот минуты откровения.

— В оригинале это звучит как-то так, — процитировал он, — имею против тебя то, что ты оставил первую любовь твою. Покайся, а иначе приду к тебе и сдвину светильник твой с места его! — Глотнув минералки, утер краем простыни со лба пот. — Я недавно только понял, в чем смысл этих слов. На первый взгляд в них вроде бы звучит угроза, а на самом деле светильник сдвигают для того, чтобы ты взглянул на себя в ином свете. Наверное, что-то подобное со мной и произошло…

Может, Мишаня, так оно и есть, только сказано это больше для меня. Про оставленную первую любовь! Удивительно, Откровения Иоанна Богослова читал, но к себе никогда не относил. Предательство любви, а как ни крути, это было предательством, безнаказанным остаться не может. Любовь единственная придает смысл существованию, без нее светильник освещает пустоту, в которой двигаются по кругу уставшие от себя тени. Со мной такое произошло двадцать лет назад, с тех пор и обретаюсь в безвременье. Покайся, говорит святой Иоанн, но ведь только этим в своих романах я и занимаюсь! В ногах готов валяться, землю жрать, но потерянное в припадке безумия не вернуть.

Михаил между тем что-то говорил:

— …и, знаешь, гипотеза твоя, зачем понадобился Господу человек, мне понравилась! Индивидуальное спасение звучит эгоистично, а стремление помочь Создателю сделать мир лучше соответствует духу христианской религии…

Сколько раз мы после этого заходили в парную, я не считал, только из бани выбрались, когда на дворе была уже глубокая ночь. На усыпанном звездами небе, не оставляя шансов дождю, висел серп луны. Славно было в природе, тихо. Стояли распаренные, вдыхая полной грудью насыщенный лесными запахами прохладный воздух. Поостыв, пошли в дом.

— Посмотрим, что нам приготовила домомучительница! — приговаривал Мишка, доставая из холодильника закуски. — Редкостная женщина, я иногда сам ее боюсь. Прислуга у нее ходит по струнке, но никогда не слышал, чтобы кто-то пожаловался на несправедливость…

Подогрели в микроволновке мясо и сели за стол. Праздник свободной мужской жизни продолжили вискарем. Со студенческих времен Михаил был душой любой компании, необычно было видеть его притихшим и молчаливым. Пили сосредоточенно, как если бы выполняли требующую высокой концентрации работу. Я уже порядком набрался, когда заметил, что Мишаня мой совсем заскучал.

Попробовал его расшевелить:

— Что, кризис среднего возраста догнал? Убегали от него, убегали, а он тут как тут с монтировкой за углом…

Он отреагировал вяло, состроил кислую физиономию.

— У меня есть знакомый художник, — предложил я, — давай закажем ей твой портрет! Изобразит тебя Наполеоном на коне, а может, и монахом с протянутой рукой. Клара баба тонкая, сама подскажет…

Сболтнул спьяну и только тут понял, что нет больше в моей жизни Клары и не факт, что была. И банкета в картинной галереи, и ночи в студии, ничего не было. Выдумал я все, чтобы отделаться от тусклой повседневности. В каком мире хочу, в таком и живу, единственное, чего не могу себе наколдовать, так это счастья, большого и обязательно в прозрачной упаковке, чтобы остальным было завидно.

Продолжал уже без энтузиазма, по инерции:

— Повесишь в столовой или над камином, места в доме достаточно…

Уровень алкоголя в крови, как температура двигателя старой тачки, начинал зашкаливать, вот-вот закиплю. Сравнение показалось мне смешным, и я засмеялся. Один. Мишаня, глядя на меня, качал головой. Нет, Мишка, не быть тебе французским императором! Виски в большой зеленой бутылке само собой иссякло, я бы даже сказал, утратилось. Очень емкое слово, ко всему подходит. Было… а теперь нет! Михаил не поленился, сходил к барной стойке за новой, только мне это было уже не в кайф. Я всегда знаю, когда надо остановиться, не всегда получается.

Накрыл стакан ладонью. Он отодвинул мою руку в сторону.

— Знаешь, о чем думаю? Что бы было, не брось я тогда аспирантуру? Ведь совсем другая жизнь…

Виски лилось тонкой струйкой. Я смотрел на нее и недоумевал, такой успешный мужик, а и его мучают сомнения. Говорил об аспирантуре, а мне чудилось, что имел в виду совсем другое. Господи, думал я, глядя через стол на своего лучшего друга, неужели мы обречены тащить несбывшееся до гробовой доски? Бредем нога за ногу по жизни, опираясь в забеге инвалидов на тех, кто рядом. Нету на свете человека, кто не захотел бы сдать свою судьбу в химчистку, а лучше на склад, чтобы ему выдали новую, отсюда и томление духа.

— Помнишь, я помогал тебе с английским, когда ты в нее поступал? Закончил писать свой первый стоящий рассказ, и по вечерам мы до потери пульса тренировали употребление времен глаголов… Да, ты прав, жизнь была бы другой, рассказать тебе какой?

Сделав над собой усилие, Мишка раздвинул в улыбке губы:

— Валяй, Кассандра, пророчествуй о прошлом!

— Легко! — мотнул я головой и почувствовал, как меня повело. Ухватился рукой за стакан. — С твоим аналитическим умом ты был бы сейчас профессором в Германии или в Штатах. Днем читал лекции, а по ночам пил, по уши в ностальгии, горькую… Да, кстати, у меня насчет эмигрантов есть своя теория, ее, между прочим, придерживается и наше правительство. Не веришь?.. Зря! Евреи со времен Вавилонского плена возвращаются, набравшись опыта, в свою страну, мы поступим так же. Только тсс, это государственная тайна! На эту тему запрещено говорить, все делается молча, но умные люди понимают. Сначала разгоним самых лучших и талантливых по свету, а когда остальные сопьются с круга, они вернутся и построят новую Россию. Без воров, без клоунов во власти и безразличного к собственной судьбе быдла…

Замерев с бутылкой в руке, Мишка смотрел на меня с прищуром.

— Думаешь?..

— Знаю! По-другому ничего не получится! Я когда-то предлагал объединиться с Японией, ни одна собака не заметила. А какая жизнеспособная могла бы получиться нация! Да, не без того — маленько косая, так все лучше, чем от водки…

— А ты, я так погляжу, стратег, масштабы государства тебе тесны, — потянулся он ко мне чокаться, но я убрал стакан.

— Хорош, душа не принимает! — Нет, брат, шалишь, — не по-доброму ухмыльнулся Мишка, — мы с тобой только начинаем пить! Не я первый запечалился о нашей стране, послушай теперь, что скажу. Пошли!

— Куда? Мне и здесь хорошо…

— Пойдем, говорю, сейчас я тебе все объясню на пальцах! Скребешь в кабинете пером, выдумываешь черт знает что, а жизнь совсем другая…

Обойдя обеденный стол, помог мне, словно болезному, подняться на ноги. Повел, приобняв за плечи, в каминный зал и поставил у барной стойки. Посмотрел с сомнением и прислонил к стене. Злой был и почти не качался. Зажег под потолком большую хрустальную люстру, и сразу стало ясно, что за окнами непроглядно темная ночь.

— Смотри сюда!

Я честно смотрел. Как он расставляет парами, словно детей в саду, рюмки, как наполняет первые две из недопитой бутылки водкой. Мрачный, сосредоточенный, движения выверенные. Был в состоянии это отметить, что поставил себе в заслугу. И вообще, неплохо соображал, только очень хотелось присесть, а лучше прилечь. Но с Мишкой такие фокусы не проходят, живой ты или так себе, от задуманного он не отступится. С младых ногтей мог пить, как лошадь… если, конечно, лошади поддают. Когда-то я этой его способности завидовал.

— Зачем так много? Ты кого-то ждешь?..

Дрова в камине догорели, в воздухе плавал их сладковатый запах. Растения в кадках вдоль стен казались экзотическими животными. Лицо Михаила стало тяжелым, как смертный грех, кирпичи хорошо колоть. Сколько всего вместе пережито, сколько переговорено, никогда его таким не видел. Может быть, лишь однажды, когда пили под грибком портвейн и он сказал, что его бросила любимая девушка. Дождь лил, словно из ведра, сидели на краю песочницы мокрые, как воробьи, и прикладывались по очереди к горлышку. С той поры вид портвейна вызывает у меня в желудке колики.

— Молчи и не умничай! Видишь эту бутылку?

— Н-ну!

— Не нукай и не думай, будто я не знаю, что говорю!

Я и не думал, в сложившихся обстоятельствах ожидать от меня этого было трудно. Стоял себе, придерживаясь рукой за стену, никому не мешал.

— Это не бутылка, — продолжал Мишка хмуро, — это наша с тобой страна…

— А почему не полная? — удивился я, забыв, что в начале вечера мы к ней прикладывались.

— Потому, что в прошлом веке мы потеряли сто тридцать пять миллионов душ! — Посмотрел он на меня строго, так что я сразу присмирел. — Понял или повторить?

Чего тут было не понять, для меня метафора привычное дело. Тем более что предмет для уподобления был выбран на редкость органично.

— От многие знания о России многие печали! — продолжал Михаил, беря одну из двух рюмочек. — В стране двадцать миллионов алкоголиков, давай!

Я собрался было с ним чокнуться, но он меня остановил:

— Не въезжаешь!

Едва успел промокнуть рот ладонью, как Мишаня налил с мениском по второй. Пояснил:

— Наркотики! Пятнадцать миллионов пробовали дурь, пять сидят на игле, давай!

Дали. Потянулся было к орешками, он отвел мою руку:

— Ты сюда не жрать пришел! Четверть населения нуждается в психиатрической помощи…

Дали и за психов, светлая им память! За ними по порядку шли ВИЧ-инфицированные и пять миллионов отваливших за кордон инженеров и ученых. Заключенные в тюрьмах, судейские марионетки и беспризорные дети. Страшно хотелось курить, но рюмки уже стояли волшебным образом наполненные. Хорошо хоть маленькие, а то бы давно валялся под столом.

Когда дошли до упадка культуры и коррумпированных чиновников, открылось второе дыхание.

— Слушай, Мишань, а почему бы патриарху не проклясть всех корыстолюбцев с амвона? Получилась бы епитимья с конфискацией…

Мишка поглядел на меня с сомнением:

— А еще считаешь себя культурным человеком! Библию читал? Притчу о сыне проститутки знаешь? Не кидай, мальчик, в толпу камни, можешь попасть в отца…

И хотя я не очень понимал, о чем это он, но из дружеской солидарности согласился: да, кидать не стоит! Водки в бутылке оставалось совсем на донышке, Михаил посмотрел ее на свет.

— А это, Колька, мы с тобой! Двое нас, нормальных мужиков, на всю Россию осталось! Не верь пессимистам, все не так плохо, как кажется… — скривил в попытке улыбнуться губы, — все значительно хуже! Муторно у меня на душе, старик, и паскудно, — сделал неопределенный жест рукой, — в остальном — жизнь удалась…

Разлил остававшиеся несколько капель по рюмкам, на полные не хватило. Чокнулись. Выпили. Когда с грехом пополам дотащились в обнимку до балкона, небо на востоке посветлело. Воздух был свеж и прохладен, пахло лесом. Внизу между деревьями, предвещая по-летнему жаркий день, плавали клочки тумана. Просыпались птицы, мир жил предчувствием рассвета.

Стояли бок о бок, облокотившись на широкие перила. По коже, вызывая легкую дрожь, пробегал приятный холодок, и так мне вдруг захотелось дышать полной грудью, что я вспомнил свой давешний сон. Вспомнил бескрайнее северное озеро, серую, свинцового оттенка воду и затянутое облаками, сколько хватало глаз, низкое небо. И ветер, ровный, тугой, гнавший с белыми барашками волну. Я греб на лодке к поднимавшемуся из толщи вод, сложенному из могучих бревен терему с маковками куполов и резными балюстрадами. Пристал к крошечной пристаньке, все вокруг поросло густым мхом. Поднялся по ступеням и оказался в первой из анфилады пустых, с открытыми настежь окнами комнат. Пошел по ним — никого, только незамысловатая утварь вдоль стен. Взбежал широкой лестницей на балкон и увидел раскинувшийся во все стороны простор. И так мне было радостно, столько было воздуха, что я оттолкнулся и полетел…

Мишка повернулся ко мне всем корпусом, и я увидел, что он не пьян. А если и пьян, то не от водки. Произнес ровным, как гладильная доска, голосом:

— Когда тебя призовут, не забудь, о чем мы говорили…

— Кто призовет? Куда?..

— Не валяй дурака, ты все прекрасно понимаешь! Туда, — потыкал пальцем в посветлевший над головой небосвод, — или туда, — пока-зал им же на выложенный плиткой пол. — Тут уж как свезет…

— Да ладно тебе, еще накличешь!

Он улыбнулся. Слабо, будто о чем-то жалея.

— Брось, Колька, мы взрослые люди, не стоит себя обманывать! Я ведь читал, не оставят тебя в покое, ты и сам это знаешь…

Я продолжал сопротивляться, передразнил:

— Призовут!.. Призывают к ответу…

Он положил мне на плечо руку:

— Оно и к лучшему! Подсудимому полагается последнее слово. Замолви его за всех за нас там, в сияющих высотах. От безысходности прошу, не от хорошей жизни… — И после паузы добавил: — А будет возможность, и за меня, раба Господа неразумного…

Я обнял его, прижал к груди. Прошептал:

— Просить-то чего, Мишань, чего просить?..

Он ответил одними губами, но я услышал:

— Чего ж еще, милости!

13

По словам матери, я начал говорить довольно рано. Остальное время ушло на то, чтобы научиться, когда надо, молчать. Овладел этим искусством далеко не сразу, а лишь пройдя тернистым путем проб и ошибок. Ими, как Красная площадь булыжником, он был выстлан вдоль и поперек. Но скоро выяснилось, что есть вещи и поважнее. Способность мыслить отличает человека от животного, умение процесс остановить — приближает его к небожителям. Оно оказалось мне не по силам. Суетные и назойливые, мысли преследуют меня повсюду и особенно упорствуют, когда набрасываю первый вариант романа, а проще говоря, его выдумываю. Тут голова работает, как ядерный котел, но когда-то надо еще и спать. Хотя бы для того, чтобы иногда находиться в сознании. Средство погасить цепную реакцию всего одно, оно же употреблялось русскими испокон веку для того, чтобы убежать от несправедливости и гнусностей окружающей действительности — полстакана водки залпом. Принимать зелье надо перед тем, как упасть в постель, тогда не пройдет и нескольких минут, как ты уплывешь пароходом в даль светлую, где тревогам нашего лучшего из миров тебя не достать.

Но это, если полстакана. Сколько пришлось на душу населения у нас с Мишаней, подсчетам не поддавалось. Казалось бы, чем больше, тем вернее эффект, только не все так просто, ученый сказал бы, что линейной зависимости здесь не наблюдается. Да и прошел тот возраст, когда можно было так по-студенчески надираться. Лежал по уши резиновый, старательно смежив веки. Совсем уже рассвело, а я все себя баюкал, представлял, будто лечу между свинцовой гладью вод и нависшими низко облаками, пока ширь озера подо мной не превратилась незаметно в залитую лунным светом дорогу. Во сне ли, наяву ли, только смена пейзажа и беззвездное небо над головой меня не обрадовали. На фига мне повторение пройденного, хорошего, как говорят, понемножку, но как фантазию ни напрягал, ни к чему это не привело. Видение не только не исчезло, а обернулось освещенным холодным белым светом нагромождением скал. Черт с ним, я был согласен на зажатую лесными просторами, упиравшуюся в горный массив ленту, но под ногами уже чувствовалась твердь камня, и ветер, взбивая фонтанчики снежных вихрей, гнал по вырубленной в скале площадке поземку.

Поднял от земли глаза. Передо мной, отгороженная ржавыми воротами, уходила вверх стена построенного во времена Крестового похода детей замка. Грубая кладка поросла местами мхом, на меня, разинув бронзовые пасти, смотрели бронзовые львы. Оглянулся, бок о бок со мной замерли Маврикий и бес. На вбитом в камень крюке висел покрывшийся патиной медный колокол. Ободренный взглядом ангела, Гвоздилло подошел к нему и взялся волосатой ручищей за веревку. Ударил три раза, но не нагло, как можно было ожидать, а опасливо, после чего рухнул всей своей громадой на колени и распростерся ниц. Наблюдавший за ним Маврикий сделал шаг назад и замер с гордо поднятой головой. Единственным звуком в наступившей тишине был гулявший эхом между скал гул колокола.

Прошла, казалось, вечность, прежде чем донесся душераздирающий скрип железа и по грубо обтесанной каменной стене метнулся красноватый отсвет факела. Хватающийся за остатки сознания, я затаил дыхание. Створка с головой льва начала медленно отворяться. В просвете на фоне изогнувшего спину моста стоял огромный, голый по пояс негр, на его могучих плечах и торсе таяли снежинки. Джеймс, личный слуга черного кардинала. О Господи, я и это угадал! В поисках подробностей его земной жизни снял когда-то с полки книгу Джованьоли «Спартак». Тот, кто стал впоследствии камердинером Нергаля, был единственным, кому, не без помощи темных сил, удалось спастись в последнем бою гладиаторов. С факелом в руке гигант был похож на первобытного африканского бога. Рассматривал меня так долго и внимательно, что я бы не удивился, если бы он достал из кармана шаровар лупу.

Но не достал, а, давая мне пройти, отступил молча в сторону. Ворота лязгнули, в массивные скобы за моей спиной лег дубовый засов. Рискуя на каждом шагу свернуть себе шею, мы перешли по обледеневшему подъемному мосту пропасть и углубились в лабиринт тоннелей. В нос ударил запах плесени и мышиных испражнений, под ногами захлюпала вода. От гулявших здесь сквозняков пламя факела рвалось, от чего по стенам метались страшные черные тени. Мой провожатый шел первым, не слишком заботясь о том, чтобы я за ним успевал. Открыв окованную железными полосами дубовую дверь, начал подниматься по узкой винтовой лестнице. Оказавшись в освещенной коптящей масляной плошкой келье, приказал мне жестом ждать и отодвинул в сторону массивную деревянную панель. За ней начинался потайной ход, в котором он поспешил скрыться, но очень скоро вернулся. Оглядел меня еще раз, не скрывая скептической ухмылки, и провел тесным коридором в большой, ярко освещенный зал.

Вытянулся в струнку:

— Экселенц!

Я все вспомнил. С каким удовольствием и старанием описывал внутреннее убранство замка. Как, рисуя предварительно на бумаге, развешивал по его стенам рыцарские щиты с гербами, расставлял фигуры в полированной стали доспехах. Отдавал таким образом дань своему счастливому, проведенному в играх детству, но и в мыслях не держал, что однажды увижу все воочию.

Перед жарко пылавшим камином сидел в вольтеровском кресле хрупкого телосложения мужчина, я не мог его не узнать. Нергаль! Черный кардинал, Начальник службы тайных операций Департамента темных сил. Я сам подыскал ему имя, наградил должностью и званием. Верный своему раз и навсегда выбранному обличью, он казался субтильным, но ощущение это было продуманно обманчивым. Образ стареющего немощного человека притуплял чувство опасности, в то время как приходилось иметь дело с сущностью, уступавшей по мощи лишь князю мира сего. Отложившись от Господа вместе с Денницей, Нергаль стал ближайшим его соратником, самой влиятельной персоной департамента, контролирующего на планете зло.

На массивных дубовых панелях лежал отсвет камина, играл красноватыми тонами на броне доспехов. То ли от холода, в зале было свежо, а скорее от нервов, меня трясло, как в лихорадке.

Страх можно перебороть, не будучи его крайней степенью, испытываемый мною ужас жил в каждой клеточке тела. По-церковному ровно горели свечи, потрескивали воткнутые в стены факелы. Секунды сливались в минуты, казавшиеся мне часами. Застывший рядом Джеймс переминался с ноги на ногу, Нергаль смотрел на игру языков пламени в камине и молчал.

Наконец, не поворачивая в мою сторону похожей на птичью головы, устало произнес:

— Удивлены?.. Сами же говорили этой, эээ…

— Законной Любке! — поспешил подсказать камердинер.

— Именно! — кивнул едва заметно головой черный кардинал. — Благодарю вас, Джеймс, спасибо, старина! Вам, кстати, следовало бы лучше знать русский язык хотя бы для того, чтобы не пренебрегать пословицей про батьку, раньше которого не стоит лезть в пекло. Произнесенную вами подсказку я намеревался услышать от нашего гостя. Заметьте на будущее, заставив человека себе поддакивать, вы ставите его в заведомо невыгодное положение, что помогает добиться от него желаемого…

Краем глаза я видел, как побледнел негр, стал из черного серым, как порох. Рука его с зажатым в ней факелом мелко вибрировала.

— А говорили вы законной Любке, — продолжал Нергаль, обращаясь на этот раз ко мне, но все так же не оборачиваясь, — что, столкнувшись лицом к лицу со своим персонажем, писатель должен испытывать прилив счастья. А еще писали, что, оказавшись в потустороннем мире, люди видят его таким, каким представляли себе при жизни. Позволили, помнится, себе заметить, что атеист в этом смысле лучшая шутка Господа. Так что, любезный мой Николай Александрович, удивляться нечему! — Потер одну о другую маленькие холеные руки. — Разве что многообразию образов, которые, встречаясь с разными людьми, нам, темным сущностям, приходится принимать. Будь вы, к примеру, древним семитом, я бы предстал пред вами жестоким и ужасным богом войны Ваалом, а наш общий друг Джеймс в образе огромного черного быка. Тонкий мир, в котором мы с вами находимся, на редкость пластичен и без труда обретает формы, подсказанные человеческим воображением…

Поднявшись из кресла, Начальник службы тайных операций сделал шаг в мою сторону и изобразил на лице подобие любезной улыбки. Я не смог на нее ответить, мышцы лица окаменели, губы тряслись. Передо мной стоял герой моего романа, точно такой, каким я его себе представлял. Тщедушное тело обтягивал камзол испанского гранда с белым кружевным воротником вокруг старческой шеи, на подагрических ногах в черных чулках красовались мягкие, по моде того времени полусапожки. Длинные, ниспадающие на плечи волосы отливали чистым серебром, в то время как филигранно выбритый под крючковатым носом ниточкой ус был иссиня черен. В Париже начала прошлого века он предпочел бы носить удлиненный в талию пиджак, прилизанную стрижку и канотье, но в атмосфере средневековой роскоши выбрал соответствующий времени и месту костюм.

Посмотрел на меня оценивающе:

— Окажите милость, Джеймс, принесите нам с Николаем по кружке доброго грога! Наш гость так замерз, что не в состоянии вымолвить ни слова, а ведь только тем в жизни занимался, что ими играл. Надеюсь, вы не станете возражать, если я буду обращаться к вам по имени?.. Вот и отлично!

Если бы даже посмел, возражать черному кардиналу я был не в состоянии.

— Рад вас видеть, — продолжал непринужденно Нергаль, приблизившись и обходя меня по кругу, как если бы я был выставленной в музее мадам Тюссо фигурой. — Хотя для начала нашей дружеской беседы это звучит несколько формально. Мне бы хотелось, чтобы она прошла в духе взаимопонимания. Дипломаты, правда, используют эту формулировку, чтобы скрыть неудачу переговоров, но мы с вами им не чета, в том смысле, что не такие фарисеи…

Я усиленно смотрел себе под ноги, боялся встретиться с ним глазами. Между тем одетый в белую ливрею Джеймс, в завитом парике и перчатках, уже подавал нам на серебряном подносе украшенные в немецком стиле дымящиеся кружки. Взяв, не без колебаний, одну из них, я сделал несколько глотков напитка, показавшегося мне нектаром. Горячий, с хорошим градусом, он влил в меня жизнь. В голове появилась располагавшая к общению легкость.

Черный кардинал наблюдал за происходившими со мной изменениями посаженными близко к носу, похожими на дула двустволки глазами. В его худом лице было что-то птичье, но не от птицы-секретаря, а от грифа или орла-стервятника.

Вскинул тонкую бровь.

— С интересом прочел ваш роман, узнал много для себя и про себя нового…

Если самообладание в какой-то мере ко мне вернулось, то голос предательски дрожал.

— В нем все выдумано… игра фантазии… — выдавил я из себя.

— Я бы этого не сказал! — пожал затянутыми в бархат плечами Нергаль. — Отнюдь нет, пожалуй, наоборот, иначе мы бы с вами здесь не разговаривали. Я мог бы даже назвать вас провидцем, не будь вы обычным человеком, кому волею судеб удалось заглянуть за кулисы театра, каким, по выражению Шекспира, является наш мир. Впрочем, не обделенным талантом, способным творить в своих романах миражи, но… — развел в стороны руками, — ограниченным рамками человеческого. — Улыбнувшись мимоходом, добавил: — Как ни стараетесь, выйти за них вам не удается. Это ведь ваши слова: человек неспособен выдумать ничего, чего бы не было в природе? В таком случае имейте мужество взглянуть правде в глаза!

— Вы хорошо осведомлены о том, что я говорил и писал! — пробормотал я, удивляясь собственной развязности.

Обретенная не без помощи алкоголя свобода слова не осталась, по-видимому, незамеченной. Нергаль усмехнулся, поправил ногтем большого пальца тонкий ус:

— Не стану от вас скрывать, тому есть причина…

Прямой угрозы в его словах не прозвучало, но я ее услышал. Они заставили меня сжаться. Сказано было как бы между делом, но за небрежностью тона чувствовалось нечто, о чем, глядя на меня, Нергаль теперь размышлял. Как если бы хотел понять, подхожу ли я для уготованной мне роли. Как если бы еще сомневался. Как если бы… Откуда мне было знать, о чем думал Начальник службы тайных операций Департамента темных сил! В любом случае, как можно было догадаться, речь не шла о немедленной расплате за содеянное, и это не могло не радовать.

Допил, не сдержавшись, содержимое кружки до дна, но от молчаливого предложения повторить благоразумно отказался. Возможно, это тоже получило в глазах черного кардинала свою оценку, вытянутых лезвием бритвы губ Нергаля коснулась тень улыбки. Отпустив кивком головы Джеймса, он заходил в задумчивости по залу, в дальнем конце которого стоял оставшийся от рыцарских пирушек длинный стол. Не прибегая на этот раз к услугам камердинера, щелкнул пальцами, и свечи люстры и канделябров погасли. Под сводами высокого потолка воцарилась богатая красными тонами полутьма. Потрескивали воткнутые в стены факелы, звука его по-кошачьи мягких шагов не было слышно. Дойдя до стены с вытянувшейся вдоль бойниц на высоте трех метров балюстрадой, маленький человечек вернулся к камину и склонился, грея руки, над огнем. Зябко передернул плечами.

Выпрямился, остановил на мне взгляд.

— Да, вы многое в своем романе угадали!..

В частности, то, что мир двигают два великих вселенских начала, принявших в ограниченном понимании людей образы добра и зла. Борясь друг с другом, они тем не менее едины и неразделимы, что очень в духе забытой нынче диалектики Гегеля с ее постулатом о единстве и борьбе противоположностей. В данном случае я хотел бы обратить ваше внимание на их единство, поскольку здесь и сейчас выступаю от лица обеих этих сил. Сделайте одолжение, отметьте данный факт особо! На моем месте мог бы оказаться описанный вами с любовью апостол, но, поскольку куда больше внимания вы уделили темным силам, миссия эта выпала мне… — Рассмеялся настолько неожиданно, что я вздрогнул. — У вас, мой друг, на редкость богатая фантазия! Придуманное вами Бюро по превращению человеческой жизни в фарс просто прелесть. Кто бы мог подумать, что в структуре Небесной канцелярии существуют не только Департаменты темных и светлых сил, но и подразделение, призванное доводить бытие человека до абсурда. Мысль, надо признать, забавная, но тут вы несколько погорячились: люди преуспели в этом деле без посторонней помощи, главное им не мешать. К этой теме мы еще вернемся, а пока… — показал рукой на одно из придвинутых к камину массивных кресел, — располагайтесь! В ногах правды нет, как нет ее в подлунном мире…

Опустившись на подушечку сиденья, повел едва заметно головой, и тут же рядом с ним возник Джеймс. На этот раз на серебряном подносе стояли два литых стакана с густого цвета оранжевой жидкостью.

— Грог согревает душу, — беря один из них, заметил Нергаль, — доброе шотландское виски придает ясность уму, она вам понадобится…

Я последовал его примеру. Выбор марки был отменным.

— Приятно сознавать, — продолжал черный кардинал, делая вид, что притрагивается губами к стакану, — что мы оба придерживаемся мнения о единстве управляющих миром сил, это упрощает мою задачу. Можно говорить о черном и белом, о созидании и разрушении и, наконец, о столь любимых вами добре и зле — они всего лишь стороны одной медали. Говоря о предложении, которое я намереваюсь вам сделать, об этом особенно важно не забывать. Оно исходит не от меня лично, а от того единого центра, который определяет течение жизни на планете и далеко за ее пределами… — Нацелил мне в лоб дула своих черных, непроницаемых глаз. — У меня такое чувство, что вы хотите о чем-то спросить, или это только кажется?..

Вопрос действительно вертелся у меня на языке, но перебивать собеседника я не решался. Прежде чем воспользоваться его любезностью, утер губы носовым платком.

— Прошу прошения, экселенц, не о том ли предложении идет речь, что сделал мне месье Морт?

По-птичьему круглые глаза Начальника службы тайных операций округлились еще больше. Реденькие бровки сломались и поползли домиками вверх, от чего он стал похож не на коршуна, а на попугая.

— Морт? Вы сказали Морт?..

Повернулся в поисках помощи тщедушным телом к камердинеру. Тот сделал шаг вперед и отрапортовал:

— Если мне будет позволено?.. Речь идет о том самом малом, кому предписано заниматься обновлением популяции людей. Я не имел еще счастья у вас служить, но мне рассказывали, что в доисторические времена в преисподнюю приходил проект документа о необходимости регулировать численность населения Земли, и вы его согласовали. В целях экономии средств, чтобы не гонять персонал, Морту было вменено в обязанность сообщить нашему гостю о предстоящем к вам визите. Сделанное ему предложение, в свете сказанного, всего лишь личная инициатива…

— Вот оно как! — пожевал белесыми губами Нергаль, и я вдруг понял, что принимаю участие в поставленном для меня спектакле. — Какой же, Джеймс, вы все-таки многословный, создается впечатление, что не сражались плечом к плечу со Спартаком, а служили делопроизводителем в канцелярии московского градоначальника. Ну да, что-то такое припоминаю… — Повернулся ко мне с натянутой улыбкой. — Нет, я веду речь о совершенно ином! Как бы это сказать, у нас с этим месье разный масштаб полномочий и ответственности, настолько разный… — Умолк, не найдя нужным входить в детали. — Так я, с вашего позволения, продолжу!

Однако вместо обещанного продолжения замер со стаканом в руке, уставившись невидящим взглядом в огонь. Заговорил после долгой паузы, как если бы рассуждал сам с собой:

— Вы, Николай Александрович, кроме всего прочего угадали и то, о чем лучше было бы сказать — провидели. Пытаясь понять, зачем люди были посланы в мир, вы предположили, что Тот, кто создал этот балаган, вовсе не застывшая мумия, а значит, способен развиваться. Или, как написано в романе, говоря о человеке: совершать восхождение к себе истинному. Что ж, сказано неплохо, а главное справедливо! Отсюда вы сделали вывод, что человечество нужно Создателю в качестве партнера по диалогу, поскольку совершенствоваться в одиночку нет возможности. Я намеренно пользуюсь простыми, а по большей части вашими словами, чтобы вы все хорошо понимали… — Посмотрел на меня задумчиво и отстраненно улыбнулся. — Вот мы и подошли к сути нашего разговора!..

Протянул, не глядя, стакан подоспевшему камердинеру и поднялся на ноги. Прогулялся вдоль большого, жарко растопленного камина. Чувствуя ответственность момента, я тоже встал из кресла, зашел, ощущая потребность в защите, за его высокую спинку. Смешными бывают наши интуитивные действия, если их осмыслить. Нергаль оказался прав, от виски или нет, в голове моей прояснилось, и смелости, надо признаться, это мне не добавило. Следил за каждым его движением, как обреченная стать игрушкой мышь наблюдает за маневрами кошки.

Черный кардинал между тем остановился напротив, сложил на груди аристократически белые руки. Произнес веско, делая между словами смысловые паузы:

— А суть, Николай Александрович, в том, что человечество, о котором вы так печетесь, оказалось несостоятельным и ожиданий Господа не оправдало! О каком диалоге с Создателем может идти речь, если оно погрязло… — скривил в ухмылке тонкие губы, — нет, не в грехе — грех естественен, а часто и поучителен — в эгоизме и суете бессмысленности! О чем с пигмеями духа говорить? Люди элементарно не поняли своего предназначения. Эволюция — вовсе не дорога от колеса к космическому кораблю, а тяжкий путь от первобытного «Бог — чуждое и страшное!» к «Бог — лучшее, что есть во мне!». Вместо того чтобы совершенствовать свой внутренний мир, человек бросился насиловать природу и дошел в своем безумии до того, что вещи стали умнее его самого. Автомобили — совершеннее тех, кто ими управляет, компьютеры — превращают людей из юзеров в разучившихся самостоятельно думать лузеров, зомбируют, развивают наркотическую зависимость. Высокоскоростные информационные системы на порядки превосходят возможность создавать хоть какую-то информацию, гоняют впустую по миру примитивную ерунду и прочий вздор. Социальные сети стали не более чем инструментом эксгибиционизма. Если раньше глупость была достоянием ее обладателя, теперь она расползается по Интернету со скоростью пандемии. Имя придуркам — легион, и каждый из них мнит себя достойным внимания, спешит поделиться своей дурью с другими, ничем от него не отличающимися. Человечество увязло в болоте деградирующей, жаждущей удовольствий посредственности. Впрочем, вы это лучше меня знаете!..

Я знал. Я прекрасно понимал все, что он говорит, но не мог взять в толк, почему в качестве единственного слушателя черный кардинал выбрал меня. Меньше всего я готов был рассчитывать услышать от Начальника службы тайных операций взывающую к разуму проповедь, она же реквием по человечеству, но именно это и происходило. Потер лоб рукой, пытаясь избавиться от наваждения, картина не изменилась. Потрескивали в камине дрова, в одной из бойниц виднелась полная луна. Взгляд матово-черных пустых глаз гипнотизировал.

Нергаль читал мои мысли с листа.

— У вас могут возникнуть сомнения, с чего бы вдруг я, не последняя сущность в преисподней, озаботился проблемами человека. Не забывайте, управляющие Вселенной силы едины, в то время как действия участников спектакля бытия расписаны по ролям, этой партитуры обитатели тонкого мира обязаны придерживаться…

Не договорив за отсутствием в том надобности, черный кардинал вернулся в тепло камина и склонился к огню. Вторя, едва ли не слово в слово, вряд ли известному ему мелкому пакостнику Гвоздилле, недовольно процедил:

— Все, между прочим, из-за вас! Если бы действие романа происходило не в затерянном в горах Испании замке, а, скажем, на Французской Ривьере, сидели бы сейчас в шезлонгах с видом на море и потягивали хорошее вино. Уж больно вы, сочинители, падки на дешевую экзотику…

Посмотрел на меня отрешенно, словно я был предметом мебели.

— Но как сказали бы все те же французы, вернемся к нашим баранам! — Достал из-за обшлага рукава тонкий платочек с вензелем и промокнул им лоб. Спросил походя, как о чем-то мало-значимом: — Ну и что, собственно, вы с человечеством собираетесь делать?..

Я стоял ни жив ни мертв, только жилка билась на виске.

— Да, да, не кто-нибудь, а именно вы!.. И не надо смотреть на меня, как если бы были по уши деревянным, подавляющему большинству людей все по барабану. Выдвинули предположение, зачем Господу понадобился человек, предлагайте, как вернуть ему понимание того, в чем состоит его высшее служение! Молчите?.. Развлекать читателя игрой в слова — это вы мастер, а как речь заходит о деле, сразу в кусты? — Вскинув голову, поджал высокомерно губы. — Если бы я хотел предъявить вам счет, в него надо было бы включить и остальные поправки, которые вы имели наглость сделать к догмам христианства, как и то панибратство, с каким обращаетесь с верой. Гордыня, Николай Александрович, гордыня, а она — смертный грех! Но делать этого я не буду, возмездие редко бывает конструктивным, моя цель вам помочь.

Заходил перед камином с видом обдумывающего формулировку задачи ученого. Сделал непроизвольный жест рукой.

— Теоретически рассуждая, можно было бы стереть пошедшую плесенью цивилизацию с лица планеты, только так уже было, и не раз. Нет гарантии, что все снова не повторится. В сложившихся обстоятельствах надо действовать тоньше, с учетом нюансов человеческой психологии… — Осведомился, словно нуждался в моем согласии: — Вы ведь тоже так считаете?

Ответа ждать не стал, он его не интересовал, да и хоть что-то произнести я был не в состоянии. Продолжил:

— Да-a, дела человечества пахнут дурно! Если государства не воюют, то готовятся к войне, все, кому удалось подняться над толпой, врут и воруют, массмедиа полощут мозги народов в продуктах отхожих мест. Человек перестал отличать ложь от правды, и ему это фиолетово. Умами людей владеют рукотворные идолы, цена которым ломаный грош в базарный день. Власть развращает, миром правят деньги, политики сплошь эксгибиционисты, люди культуры — педерасты, а нет, так готовы ради мишурного успеха ими стать. Мир погрузился в равнодушие, смирился с тщетою бытия… — Остановился напротив меня, заглянул снизу вверх в глаза. — Где же найти средство от всеобщей деградации? Где та панацея, что изменит саму природу человека?

Повернувшись резко на каблуках, подошел к креслу и опустился на подушку сиденья. Склонив прямой стан, Джеймс уже подавал хозяину стакан с виски. Заодно сменил на новый и мой, успевший порядком опустеть. Удалился, неся себя с достоинством.

— Что значит дрессировка, — ухмыльнулся Нергаль, провожая его взглядом, — не пример ли для отвязавшегося человечества?

Со второй порцией доброго шотландского напитка я решил быть поаккуратнее, что-то еще ждало меня впереди! Черный кардинал собирался сделать мне предложение, о смысле которого я даже в общих чертах не догадывался. Закинув ногу на ногу, он смотрел, не отрываясь, на игру языков пламени, пробегавших по подложенным слугой в камин поленьям.

Заметил лениво, без драматизма, тоном, каким на фуршетах обсуждают погоду:

— Прямо-таки не знаю, что теперь делать! В подавляющем своем большинстве люди упрямы и недальновидны, а еще жадны и весьма неумны, не желают думать ни о чем, кроме как о своем благе. А наставить их на путь истинный надо, очень надо. Отвлечь от мира вещей, вернуть им, одинаковым, будто сошедшим с конвейера, индивидуальность, потому как без этого они Всевышнему не интересны. Не собирается же Он, в самом деле, играть ими в оловянные солдатики!.. — Улыбнулся светло, почти по-дружески. Сказал просто, как равный равному: — Этим вам, Николай Александрович, и предстоит заняться.

Мне?!. Ну да, к этому он и подводил! Воля Твоя, Господи, только странны дела Твои! Можно ли требовать от муравья, чтобы он доказал гипотезу Лежандра? Грешен я, грешен, долги мои велики, но не по Сеньке шапка. Накажи меня, но не требуй невозможного. Пожалей раба своего неразумного.

Махнул в несколько глотков содержимое стакана, аж слезы брызнули. Перед глазами потемнело. Я увидел себя со стороны, сидящим дома в кресле с раскрытым романом на коленях. Устал немного, забылся сном, вот и привиделось. Горела в зеленом абажуре лампа, дымилась в пепельнице недокуренная сигарета. Перечитывал, не понимая смысла слов, одну и ту же страницу и, понятное дело, задремал. От сердца сразу отлегло, как бывает, когда проснешься среди ночи и поймешь, что происходившее с тобой всего лишь глупый кошмар. Лоб взмок, по спине стекал струйкой холодный пот. Прав Сеченов, сновидения — не более чем небывалая комбинация накопленных впечатлений…

Открыл глаза. Черный кардинал напротив качал саркастически головой:

— Не надейтесь, не поможет!

Улыбка его была едва ли не сочувственной. Дрожавший в воздухе образ квартиры стал стремительно распадаться, обретая черты рыцарского зала. Я уже не знал, в каком мире нахожусь, и это удивительным образом потеряло для меня значение.

— Теперь, — заметил Нергаль со вздохом, — вы станете уверять себя, что вам все только кажется. — Стер с лица остатки улыбки. — Хватит заниматься самообманом, достаточно того, что вы развлекались этим всю жизнь! И не пытайтесь себя ущипнуть, останется синяк…

Жар разгоревшегося камина лизал ноги, но меня отчаянно знобило. Отодвинул подальше кресло и упал в него мешком. Выплывший из полутьмы Джеймс поставил на широкий подлокотник новый стакан. На его хрустальных гранях ломались отблески огня.

Дула глаз Начальника службы тайных операций уперлись мне в лоб.

— Поговорим серьезно! Для вашего лучшего понимания повторю: человечество пошло по ложному пути. Беда не в том, что первые люди сорвали плод с древа познания, а в том, как их наследники этим знанием распорядились. Большую его часть утратили, остальное в угоду собственным желаниям извратили и теперь отплясывают джигу на костях того, что могло бы быть их новым, прекрасным миром. Изменить положение дел одномоментно в силу убогости человеческого сознания не удастся, процесс потребует усилий и времени. В качестве первого шага на этом нелегком пути необходимо создать нечто промежуточное между тяжеловесной и тупой материальной действительностью и светлой реальностью чувств и возвышенных идей… — Помедлил. — Вижу, до вас начинает доходить, к чему я клоню…

Если он и читал мои мысли, то как минимум через строчку, хотя и читать-то было нечего. Но черного кардинала их отсутствие нисколько не смущало.

— Вы правильно догадались, — продолжал он, — речь идет об использовании для этой благородной цели пространства Интернета. Не в том, естественно, плачевном состоянии, в каком мы вынуждены его лицезреть. Из приюта для играющих в чужую жизнь любителей треша и прочих мучимых одиночеством неудачников нам предстоит создать нечто единое, что было бы обращено к каждому из живущих. В этом вновь сотворенном мире человек получит новое «я», а по сути, своего двойника, обладающего его лучшими качествами, способного различать добро и зло и сопереживать другим. Личность этого аватара будут определять не деньги и возможность их потратить, а состояние человеческой души, богатство мыслей и чувств сидящего за компьютером человека. Не будет больше обездоленных судьбой и инвалидов, в новом мире можно будет начать жить с чистого листа. Удалившись из грязи бытия в виртуальность, жизнь станет поистине прекрасной. Это ли не идеал, к которому испокон века стремилось человечество!

В облике Нергаля появилась поэтическая одухотворенность, он продолжал:

— Богатым и уважаемым будет считаться тот, у кого богаче внутренний мир, кто способен любить. Человечество вступит в эпоху нового ренессанса, расцветут науки и искусства, люди потянутся друг к другу не только для того, чтобы скрасить одиночество. Войдут в моду высокие помыслы и благородные порывы, канут в прошлое замызганные поколениями людей лапидарные чувства, их место займет палитра оттенков прекрасного. Потеряют смысл понятия национальности и границ, о войне будут вспоминать лишь в назидание потомкам, в качестве учебного материала, иллюстрирующего, до чего доводят человека глупость и жадность. Каждый член глобального сообщества будет вносить в его развитие свою толику… — Улыбнулся. — Да, вы совершенно правы, необходимость проводить время в материальном мире останется, но будет рассматриваться как почетная повинность, нечто вроде службы в армии, надобной для поддержания жизни и продления человеческого рода. В грубую реальность станут ссылать преступников, нарушивших идиллию развитых человеческих отношений. Секс в его физиологическом понимании будет вытеснен эмоциональным богатством чувств…

Остановив себя на полном скаку, поднял к темным балкам потолка указательный палец.

— И инструментом создания новой планетарных размеров общности людей станет, и это глубоко символично, религия! — Другим, пренебрежительно брюзгливым тоном добавил: — Ей не привыкать, во все времена ходила в приживалках у власть имущих…

Если удастся отсюда вырваться, думал я, слушая черного кардинала, первым делом побегу в церковь и поставлю свечку. Самую большую, какая только есть. А не слушать Начальника службы тайных операций не было возможности, слова Нергаля ввинчивались в мозг буравчиками. Голова была готова разлететься на куски, но и это не избавило бы меня от страданий.

Он между тем продолжал меня пытать, перешел на сугубо деловой тон:

— Догмы универсального вероисповедания, естественно, не могут в значительной мере отличаться от постулатов основных мировых конфессий, однако утверждать их в Сети придется жестко, а то и агрессивно. Это делает необходимым введение в проект личности бога, скажем Интернет Иеговы, или И-еговы, и его апостолов, И-постолов. С помощью команды высококлассных психологов и программистов будет сформировано новое сознание верующих, постулированы законы, по которым обществу предстоит функционировать. Наряду с другими появятся адаптированные к виртуальному миру заповеди, такие, как не укради информацию и не пожелай быстродействия компьютера ближнего своего.

Следуя примеру Нергаля, я сделал большой глоток из стоявшего на подлокотнике кресла стакана. Виски обожгло гортань, но в целом я почувствовал себя бодрее.

— Новый виртуальный мир будет веселым и необременительным, — продолжал черный кардинал, не спуская с меня пустых, словно с нарисованными зрачками глаз. — Для занудства моралистов и снобизма интеллектуалов мы создадим несколько удаленных кластеров, где они до морковкина заговенья будут бороться друг с другом за либеральные ценности. Людям нужна незамутненная простота, а не измышления о каких-то там человеческих ценностях и прочей благостной лабуде. Одна вера, один бог, одна иерархия власти! После долгих мытарств человек заживет наконец тихой жизнью нищих духом, сделает шаг к Царствию Небесному. В эпоху, когда процесс дефекации собирает несколько миллионов просмотров, а улыбка идиота полтора, нет и не может быть спроса на душевные муки и нравственные терзания, они элементарно не востребованы рынком. Новая религия должна нести своим последователям удовольствие, только так она овладеет сердцами.

Нахмурился.

— С введением ее в обиход мы припозднились, этому есть объективные причины! Как у Иисуса был предтеча, так приход в мир нашего И-еговы готовили сразу несколько компьютерных гениев, их имена у всех на слуху. Но время пришло, тем более что за последние пару тысяч лет ничего, в сущности, достойного быть отраженным в анналах религии не случилось…

Провоцируя меня на ответ, подался субтильным телом вперед: — Или вы так не считаете?..

Речь черного кардинала обволакивала мороком слов и в то же время скользила по поверхности сознания. В ней бензиновой пленкой на воде цветами радуги переливалась фальшь. Я чувствовал ее всем своим сжавшимся в комок существом, но возразить ничего не мог. Манера Нергаля говорить подавляла волю. Мысли разбредались, я сделал над собой усилие:

— Реформы патриарха Никона…

Начальник службы тайных операций самодовольно улыбнулся:

— Скажите еще реформация! Косметические меры, продиктованные человеческими амбициями. Неужели вы думаете, что, идя на заведомый раскол, Никон заботился о пастве? Его, как и сегодняшних, интересовала только власть! Мы же с вами ставим задачу достучаться до каждого верующего, преобразить его жизнь, дать душевный покой и смирение… — Умолк, пробуя на вкус слова. — Да, именно, а лучше сказать — покорность! Конец притворству и лицемерию, используя психологические тесты и достижения компьютерных технологий, мы будет проверять глубину веры каждого и, как сказано в Библии, отделять зерна от плевел. Для этого понадобится конфессионная полиция, но на что не пойдешь ради очищения церкви от скверны! В Сети появятся Интернет-крещение, или присвоение нового ника, и Интернет-исповедь, причем исповедоваться и получать отпущение грехов можно будет не у рядового священника, а у самого И-еговы и его И-постолов. Не пройдет много времени и, как это случается с человечеством, новая религия обрастет традициями и богослужебными процедурами, и людям станет казаться, что так было всегда. Ущербные и униженные — у кого в этой жизни нет комплексов? — они воспрянут духом и почувствуют себя равными среди равных. Справедливым станет суд, потому что присяжных будут миллионы, заработает настоящий парламент, а не кучка буффонов на побегушках…

Нергаль все говорил и говорил, и до меня постепенно стало доходить, что все это умело расставленная ловушка, в которую непонятно как, но хорошо бы не попасться. И приготовлена она не столько для меня, сколько для всех живущих. Но понимал я и то, что резких движений, как при хождении по канату, делать не стоит, бездна геенны огненной была тут же под ногами. Самое время было взять себя или то, что от тебя осталось, в руки и крепко подумать. Скорее всего, рассуждал я, моя роль в этой истории сведется к написанию некоего текста, рисующего задуманный черным кардиналом мир. Прежде чем что-то начинать, всегда полезно иметь модель, которую можно изучить и внести в нее своевременные изменения. Восторга от такой перспективы я не испытывал, но и отказаться от поручения не было возможности. Оставалось только тянуть время в надежде, что все как-нибудь обойдется. Дождавшись паузы, максимально вежливо заметил:

— Прошу прощения, экселенц, только толку от меня в вашем проекте никакого! С Интернетом я знаком шапочно, с социальными сетями в игры не играю, дорожу собственным временем…

— Этого от вас и не требуется, — изобразил улыбку черный кардинал. — От каждого, если вспомнить лозунг коммунистов, по способностям, каждому по таланту! Достаточно того, что вы умеете создавать в своих романах иные миры и обладаете наглостью рассуждать о добре и зле. Мастер творить миражи, вы играете с людьми в игры, а это именно то, что требуется. Общаясь с вами, адепты новой религии научатся испытывать одновременно экстаз и катарсис, а со временем к ним добавится еще и оргазм…

Я поперхнулся, к глазам подкатили слезы. Прохрипел:

— Общаясь с кем?..

— С вами, — повторил черный кардинал тоном, каким говорят с маленькими детьми, — с Интернет-господом, с И-еговой! — Поднял тонкие брови. — Что, собственно, вас так напрягает? Не вы ли жаловались, что устали быть человеком, говорили, что хотели бы выйти за рамки тюрьмы человеческого? Вот вам и предлагается стать богом!

В груди у меня заколодило, стало трудно дышать, как если бы в нее с размаху всадили осиновый кол. Вот оно наказание, о котором предупреждал Морт, и мало мне не показалось!

Черный кардинал сделал вид, что творившегося со мной не замечает.

— Кукловод и идеолог, с помощью команды специалистов вы изваяете образ И-еговы и вдохнете в него жизнь, а уж маркетологи найдут, как продать его потенциальным верующим. Будете стоять за всеми инициативами, генерировать идеи для сайтов, направлять работу в блогах и постепенно совершенствовать нюансы личности, которой вам предстоит стать. Всемогущей, ощущающей себя творцом мира сего! Причем без дураков, люди по ту сторону монитора компьютера чувствительны к малейшей фальши. Кроме резонерства и пустой болтовни, им нечем жить, они способны светить лишь отраженным вашим светом. Вы — бог всезнающий и милостивый, получите власть, о которой ни один смертный не может и помыслить. Да-да, Николай Александрович, так все и будет! Вам выпало воплотить в жизнь мечту провидца Даниила Андреева о единой религии и наступлении эры Розы Мира. Давно известно, что именно Россия поведет за собой человечество, и вы, русский, встанете во главе этого духовного движения к светлым идеалам…

Во мне все замерло. Речь Нергаля лилась льстивой патокой, в которой я барахтался, словно муха. Чувствовал, что обессилел, что ловушка захлопнулась, что богопротивная и гнусная ложь отравой входит в кровь.

Начальник службы тайных операций наблюдал за мной с иезуитской улыбочкой.

— Что же вы, право слово, так испереживались! Если я вам что-то и предлагаю, то лишь ускорить естественный ход событий, которые и без того двигаются в обрисованном мною направлении. Такие слова, как «мораль» и «сопереживание», давно вышли из обихода, души людей высохли и покрылись пылью, в них обитают лишь пронырливые крысы стяжательства. На рынке, к вашему сведению, вот-вот появится новая компьютерная игра «Распни Христа», победители которой получат в качестве бонуса право обезглавить Иоанна Предтечу.

Если взглянуть на вещи в исторической перспективе, в появлении Интернет-Иеговы нет ничего нового, оно диктуется самой логикой развития человечества. Бог Ветхого Завета был жесток и мстителен, что диктовалось необходимостью выковать из диких племен единый народ. Иисус Нового Завета, справедливый и человечный, дал людям радостную религию любви, не сделавшую их, впрочем, лучше и добрее. За прошедшие двадцать столетий они порядочно поиздержались совестью и окончательно увязли в пороках, так что самое время их привести в чувство. Перед нами, в сущности, все тот же сброд, который Моисей гонял, словно стадо баранов, по пустыне, и наличие у них компьютеров ничего не меняет. Подписав с ними суперновый завет, нам предстоит отмыть их от скверны, даже если грязь при этом придется сдирать вместе со шкурой…

Нергаль поднялся из кресла и устало провел рукой по лицу. По залу пробежал ветерок. Пламя факелов колыхнулось, по стенам заползали огромные черные тени.

— Впрочем, я не собираюсь вас в чем-либо убеждать, — зевнул он, прикрыв рот ладонью, — своим творчеством вы уготовили себе эту роль сами! Как и всем ходом жизни. В этом смысле наша беседа не более чем формальность, не обсуждают же с подопытными крысами, хотят ли те рыскать по лабиринту в поисках выхода. Подумайте лучше о благородстве стоящей перед вами задачи. Вам предстоит явить верующим не абстрактного, взирающего на мир с безразличием бога, а своего парня, говорящего с ними на одном, пусть и убогом языке. С ним можно пошутить, а при случае и пропустить по стаканчику, он поймет и не осудит заблудшего…

Прошелся, разминая подагрические ноги, перед камином.

— Но не стоит и обольщаться, изменить гнилую человеческую сущность будет непросто! Надо быть готовым к тому, что поначалу люди станут над вами потешаться, однако постепенно привыкнут, и ваш образ войдет в круг их обыденных представлений о мире и о себе. А там уж, как водится, недалеко и до неземного обожания. Человек манипулируем и предсказуем, так было, так есть и так будет! Интернет-вероисповедание, как и любая другая религия, имеет наркотическое действие, его адепты скоро забудут о временах, когда без нового учения можно было обойтись. Тем более что их похожее на шинкованную капусту клиповое мышление неспособно удержать мысль, выраженную более чем тремя словами, максимум ста сорока символами.

Я не мог его больше слушать, я его перебил:

— И все-таки, почему я?

Нергаль вместо ответа пожал щуплыми плечами.

— Я разгильдяй по натуре, — продолжал я, подталкиваемый подступившим отчаянием, — на меня нельзя положиться! Очень скоро я сопьюсь с круга и стану алкоголиком…

Черный кардинал рассмеялся:

— Не стоит наговаривать на себя лишнего, не надо! Кто из творческих не закладывает за воротник? Да и пролетарский Горький сказал, что непьющим не доверяет… хотя и пьющим доверять ему тоже не стоило. Свой выбор я вам уже объяснил, но, если хотите, извольте! Вы ведь, Николай Александрович, не слишком высокого мнения о человечестве, правда? Убегая от него, вы пытаетесь жить в ваших полных миражей и иллюзий текстах, а они, между прочим, несут людям обман! О нет, я вас ни в чем не обвиняю, любое творчество неизбежно порождает надежды, которым не суждено сбыться…

— Но, экселенц, это всего лишь игра ума!

— Вот и продолжайте играть, кто же вам мешает! Мы только поднимем ставки…

Я готов был рухнуть перед ним на колени. Начал сползать с подушечки кресла.

— Помилуйте! Дайте мне здесь и сейчас умереть! Это же так просто, у вас не будет со мной хлопот…

— Нет, Николай Александрович, не помилую, — покачал головой Нергаль, — уход в иной мир надо заслужить! Сами же писали о миссии, с которой человек вступает в жизнь, ваша — далеко еще не выполнена. Вам ли не знать, сюжет дописанного до последней главы романа не изменить, show must go on!..

Демонстрируя своим видом, что разговор окончен, черный кардинал заложил руки за спину и углубился в полное оттенков красного пространство зала. Теперь, когда я стоял, держась за спинку кресла, он был виден мне весь. Мерцала сталь лат, обнаженный по пояс Джеймс замер у потайного хода, сложив на широкой груди руки.

Обречен! — стучало у меня в висках. Смерть еще долго не придет, а жизни уже нет.

Забыв о моем существовании, Нергаль дошел до дальней стены, вернулся, погруженный в свои мысли, к камину. Я себя не контролировал. Душа страдала, в ней царила безысходность. Было что-то еще, о чем я должен был попросить, о чем мы с Мишкой, два державших на плечах Россию атланта, говорили. Мир дышал предвкушением близкого рассвета, под ногами плавал белесый туман… из него весь в убранстве листьев выступил бульвар. С его центральной аллеи мне махала рукой хрупкая девушка.

Сердце зашлось от боли, из глаз катились слезы. Я размазал их, как в детстве, по щекам.

— Двадцать лет назад… в помутнении сознания…

Умолк, не было сил продолжать. В горле застрял комок, руки дрожали. Губы тронула жалкая, бессмысленная улыбка.

— Ну и зачем вы мне это говорите? — сломал бровь Нергаль. — Хотите свалить вину на темные силы? Не получится! Увольте, Николай Александрович, моя служба такими вещами не занимается, в этом нет никакой необходимости. Вы сами расставляете силки, в которые сами же и попадаетесь. Сами крадете, врете и прелюбодействуете, будто не собираетесь умирать. Нет и еще раз нет! И ваш случай тому пример, с той лишь разницей, что лгали и продолжаете лгать вы не кому-то, а самому себе. Говорите, в помутнении сознания?.. Красиво! Только страсть излагать мысли на бумаге — древняя отрава, она это ваше сознание и помутила. — На губах Начальника службы тайных операций появилась похожая на лезвие бритвы улыбочка. — Вы стояли перед выбором и этот выбор сделали, к чему теперь притворяться, будто не знали, что цена предательства любви неизмеримо высока…

— Нет! — крикнул я что было силы. — Нет! Ты лжешь, я не предавал!..

Бросился на Нергаля, стараясь сомкнуть на тонкой шее пальцы, но, схваченный ручищами Джеймса, уже летел, кувыркаясь, в струящемся холоде межзвездного пространства. А вслед мне в раскатах дьявольского хохота неслось:

— Время платить по счетам!

14

Статная женщина с пучком седых волос на затылке смотрела на меня, сложив на груди руки.

— Ну вы и орали!

С такой же укоризной рассматривал свою физиономию я сам, когда удалось продрать глаза и добраться до ванны. Помятая, с седой щетиной и мешками под глазами, она могла порадовать взгляд лишь погрязшего в человеконенавистничестве мизантропа. Подав мне завтрак, который лучше было назвать поздним обедом, отошла к буфету и замерла там памятником пушкинскому Командору. Считала, видно, от избытка воспитанности, что этикет обязывает ее составить гостю компанию, но к столу присесть не захотела. Оно и понятно, перегаром от меня разило, как из пивной бочки. Точно так же вела себя и моя любимая собака, когда после застолья я выводил ее гулять. Стоя рядом со мной в тесном лифте, пес как только мог отворачивался. Сам хозяин коттеджа, бросив меня на съедение домоправительнице, укатил в Москву. Умел, не в пример мне, держать удар, мог выпить ведро, после чего вкалывать весь день, как ломовая лошадь.

Сидя в длинном Мишкином халате за сервированным столом, я, должно быть, напоминал кого-то из персонажей «Мертвых душ», и хорошо, если не Плюшкина или Коробочку. Ковырял без энтузиазма вилкой в глазунье, стараясь не встречаться взглядом с хранительницей Мишаниного очага. Неизбежные в подобных случаях сумерки души показались бы праздником в сравнении с тем, что я испытывал. К муторности тяжелого похмелья добавилась вынесенная из ночного кошмара обреченность, с которой скот плетется на бойню. Но самое скверное заключалось в том, что я прекрасно помнил не только то, что говорил Нергаль, но и свои при этом мысли и ощущения. Воспоминания эти отдавались в сердце тупой болью, я чувствовал себя мухой, прижатой пальцем вивисектора к стеклу. Смотрел с животной покорностью судьбе на себя со стороны и понимал, что меня проще пристрелить, чем вернуть к жизни.

Могла ли понять мое состояние затянутая в платье, какие носят институтки, женщина! Синий чулок, ходячий упрек вывалявшемуся в грязи греха человечеству. Удалилась, не вынеся скорбного зрелища, на кухню. Вернулась, неся себя с достоинством, цокая по паркету каблуками. Поставила передо мной тарелочку с бутербродом с красной икрой, а рядом еще одну с маринованными огурчиками. Аккуратненько, интеллигентно. Наполнила рюмку для вина водкой. Молча, со спокойствием египетского сфинкса. Я поднял на нее больные глаза. Выражение строгого лица не изменилось. Ни звука, ни упрека, ни тени улыбки.

Выпил, страдая лицом, и потянулся к закуске. Благодетельница взялась за бутылку налить вторую, но я ее остановил. Не хватало только на старые дрожжи нализаться и окончательно подорвать ее веру в человечество. Да и сердце предательски падало, как бывает, когда самолет проваливается в воздушную яму. Как же был я к ней несправедлив! Как не разглядел материнского чувства к обормоту? Нет, не инженер человеческих душ, действительно, сантехник. Орудовать бы тебе разводным ключом да унитазы чинить, а ты, туда же, лезешь с грязными сапогами в тонкие материи!

Получасом позже знакомый шофер подал к подъезду машину. Домоправительница вышла пожелать мне счастливого пути. Картина, парная шедевру кисти Рембрандта: «Проводы блудного сына». Врать не буду, на колени не вставал, но сухую, холодную руку поцеловал с чувством искренней благодарности, а садясь в представительский лимузин, заметил, что женщина крестит меня в спину. Добрая душа, понимала, что надеяться мне больше не на кого!

Родной город, писал Генрих Бёлль, это город знакомых лиц, и прадед мой, державший извоз на Пресне, наверное, с ним бы согласился, только меня там никто не ждал. Возвращаться не было никакого смысла, но я возвращался, как делал это всегда. Открывал двери, отворять которые не стоило, разговаривал и пил с людьми, зная, что пустыми и никчемными. Окуджава сравнил москвичей с муравьями, по мне, так лучше бы с микробами, а женщин, из уважения к ним, с инфузориями-туфельками. У муравьев есть коллективный разум, у столичных обитателей и с индивидуальным проблемы. Возрастающее не без помощи мигрантов, их количество все никак не перейдет в качество, да и вряд ли теперь стоит на это рассчитывать.

Брюзглив стал, думал я, глядя на меняющийся за окном пейзаж, верный признак надвигающейся старости. Остановил машину у первой же аптеки и вышел купить валидол. Хотелось в точности такой же, как у родителей, в круглом алюминиевом контейнере, но продавали его бумажными упаковками, словно банальный аспирин.

— Может быть, посоветовать вам что-то другое? — спросила девушка в белом халатике, скорее всего практикантка. — Скажите, что вы чувствуете?..

Вопрос поставил меня в тупик, женщины последнее время моим внутренним миром не слишком интересовались. И правда, что же такое я чувствую?.. Что споткнулся, чувствую, и переставляю ноги, чтобы не упасть, и чем больше бегу, тем больше падаю. И так последние двадцать лет. Но милым девушкам о таких вещах не говорят. Стоит только начать жаловаться, и будешь приставать к прохожим на улице и рассказывать им в подробностях своей анамнез вперемежку с подробностями биографии. Но холодок под языком подействовал, боль немного отпустила.

В почтовом ящике, давно в него не заглядывал, обнаружились несколько счетов и длинный конверт с моим адресом и выведенными готическим шрифтом латинскими буквами: I. — J. Е, сунул его в карман плаща. В лифте поднимался с надеждой, что портрета в кладовке не обнаружу. Это решило бы все проблемы, превратив последние несколько дней в плод моей разыгравшейся фантазии. Не было ни Морта, ни Нергаля, ни Клары, а только один большой мираж. Я видел их в своем сладком сне, как случалось и раньше, когда сюжет романа начинал обрастать характерами.

Вот все и объяснилось, думал я, выходя из лифта. На подсознательном уровне, втайне от себя я прицениваюсь к новой вещи. И название придумал: «Канатоходец», и приступил бы уже к работе, если бы не дурацкий звонок Потапенко и эта история с многоликим дознавателем.

Открыл ключом дверь и прокрался к чулану… картон стоял, лицом к стене, накрытый махровым полотенцем!

«Это ничего не значит! — сказал я себе, возможно, вслух. — Ничего не меняет!»

Это меняло все, совсем все. Вообще говоря, существование в природе Клары не делало реальными встречи с месье и черным кардиналом, но интуиция, а ее не обманешь, подсказывала, что я их не выдумал. Надо было успокоиться и попытаться найти в этом мире хоть какую-то опору. Отнес картину в гостиную и поставил ее, как в день обретения, на стул. Снял полотенце, отошел на несколько шагов и только тогда обернулся. Встретился с собой глазами. Хмурыми, напряженными. Опустился в стоявшее на том же месте кресло.

Ну и что ты мне теперь скажешь? О чем предупредишь?

Портрет молчал, смотрел на меня со знакомой кривенькой ухмылочкой, от которой мне стало не по себе. Таким меня видят люди, а вовсе не улыбающимся с книжной обложки. Но ведь тот, глянцевый, не смог бы написать то, что удалось мне! Лицо на картоне дрожало и двоилось, будто силилось, но никак не могло улыбнуться.

Полез в поисках сигарет в карман плаща и наткнулся на конверт. Хорошие новости сообщают лично, в крайнем случае по телефону. Разорвал с дурным предчувствием плотную бумагу. Прочел:

«Уважаемый Николай Александрович! Уверены, это обращение не станет для Вас неожиданным…»

Дочитал до конца. Поднял взгляд на портрет, он саркастически ухмылялся. Руки тряслись, как после отбойного молотка.

Прошептал беззвучно:

— Нет!

Заорал так, что картинка перед глазами пошла кругами:

— Нет! Нет! Нет!..

Черты лица портрета смялись, с разинутым ртом он напомнил мне «Крик» Мунка, картину, несущую людям безумие. Ничего гадостнее в живописи я не знал. Были бы деньги, скупил бы все копии и замазал гаденышу дегтем его поганую пасть. Издевательски усмехаясь, на меня смотрел дьявол. По-приятельски подмигнул:

— А ты думал, с тобой в игрушки играют!

Мир раскололся. Прошедшая через Вселенную трещина отрезала меня от того, что было моей прежней жизнью. Морда продолжала щериться:

— Ты же прекрасно знал, что все так и будет!

Мысль пришла единственная, страшная: пропал! совсем пропал! Сидел, не двигаясь. Тело налилось свинцом, руки стали неподъемными. Не было ни грусти, ни сожалений. Что остается человеку от прожитого? Несколько не связанных между собой мгновений, послевкусие прошедшей жизни. Как ни складывай, цельная картина не получится. Их не выбирают, они живут в тебе сами по себе, приходят застывшими фигурами, выхваченные стробоскопом памяти из небытия.

Вспышка белого света.

Кладбище. Над верхушками голых деревьев синеет пронзительно-яркое мартовское небо. В пронизанном солнечными лучами воздухе кружатся редкие снежинки. Стоим вдвоем у холмика свежей могилы. Прислоненной к кресту, фотография улыбающейся матери. Отец говорит, что всегда не любил фильмы с ушедшими из жизни актерами. Оказалось, они учат смирению. А еще тому, что ничто не проходит бесследно. Помолчав, добавляет: в этом надежда. Просит: надень шапку и иди, я еще немного постою. Я не ухожу, стараюсь не смотреть, как он беззвучно плачет.

Вспышка белого света.

Пустое кафе. Дашка уплетает за обе щеки пирожное. Говорит:

— Ничего у нас с тобой, Гречихин, не получится!

Улыбаюсь:

— Я и не рассчитывал!

— Как, — удивляется она, — почему?

Мне бы, идиоту, промолчать, но кто-то буквально тянет за язык. Интересно посмотреть, как дернется лапка лягушки, когда к ней прикоснутся электричеством.

— Думал, прочтешь пьесу, подскажешь, как сделать текст напряженным, появятся же у тебя эмоции! А ты, дуреха, талдычишь про запятые. — На голубом глазу поясняю: — Когда много пишешь, чувства замыливаются. Зато теперь я знаю, что творческий вымысел первичен, жизнь тащится за ним, как собачонка на веревочке…

Знакомая по институту смотрит на меня, ничего не понимая. С негодованием морщится:

— И для этого ты постарался меня в себя влюбить? — Не может поверить. — А если бы я действительно в тебя втрескалась?..

Что я могу ответить? Пожимаю плечами:

— Сама знаешь, искусство требует…

Не договариваю, ей этого и не надо.

— Тебе никто не говорил, что ты подлец?.. — Встает из-за столика. — А еще дурак, ничего не смыслишь в женщинах! Зачем сказал?

И, поразмыслив, дает мне увесистую пощечину.

Вспышка белого света.

Курилка в подвале Ленинки. От дыма першит в горле, щиплет глаза. Старик просит угостить сигареткой. Руки в пятнах, пальцы желтые от табака. Живой скелет, кожа да кости. Костюмчик выутюжен, сидит, как на вешалке. Из застегнутого воротничка рубашки без галстука былинкой морщинистая шея. Рот шамкает, трудно разобрать слова.

— Иконы мироточат… в храм Гроба Господня на Пасху нисходит огонь… Пушкин — других доказательств не нужно! — Касается моего рукава легкой, как пух, рукой. — Болдинская осень, разве не явленное Богом чудо! Кроме творчества, ничего в этой жизни нет. — Беззубо улыбается. — Знаете, почему старики говорят друг другу «ты»? Не из панибратства, из сострадания. А табачок у вас хорош, благодарствую!

Свет весеннего дня за распахнутым в Москву окном начал угасать, в комнате воцарился полумрак. С прислоненного к спинке стула картона на меня с сочувствием смотрел святой. Лик его, сложившийся из цветных, с острыми гранями пятен, был печален и строг. Такая светлая, несущая благую весть религия, а православные подвижники на иконах никогда не улыбаются, смотрят на мир только что не со скорбью. Может, прозревают судьбу страны? Будда радостен и доволен жизнью, что же мы-то с собой так, будто сами себе враги? В храмах пахнет ладаном, мерцают золотом оклады, горят свечи…

Свечи?.. Как же мог я забыть! Обещал ведь, если выберусь живым из замка, поставить самую толстую и дорогую. Можно юродствовать, можно всю жизнь изгаляться, а идти-то, кроме как в церковь, русскому человеку некуда! В нее да в кабак. Портрет убирать не стал, сунул под язык таблетку валидола. Боль превратилась в ноющую, с такой можно жить.

К ночи похолодало, из-за этого, скорее всего, меня и знобило. Вышел из метро на Пресне, напротив зоопарка. Родные все места, здесь жили поколения моих предков. Городская суета затихала, на Заморенова зажигали фонари. Шел бездумно, ноги сами несли в храм Иоанна Предтечи, где когда-то меня крестили. Человек не воцерковленный, я приходил сюда, постоять под старыми, расписанными еще Васнецовым сводами, замедлить свалившийся в галоп бег времени. Слушал, не вдаваясь в смысл слов, певчих на клиросе, а то и проповедь священника, и чувствовал, что принадлежу этому месту по праву, что вернулся домой.

В самые трудные годины страны двери этой церкви оставались открытыми, приняла она меня, припозднившегося, и на этот раз. Поднялся, перекрестившись, по ступеням. Служба закончилась, прихожане разошлись. Поставил в полутемных приделах свечи, произнес, как умел, молитву. У иконы своего небесного покровителя, Николая Чудотворца, задержался. За колонной кто-то истово бил поклоны:

— Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас!

Молящегося видеть не мог, но голос показался знакомым. Никогда раньше его не слышал, но что-то подсказывало, кому он мог принадлежать. Заглянул, сдерживая охвативший меня трепет, за угол и обомлел. Высокий, с прямой спиной старик осенял себя крестным знамением. На широко развернутых плечах перехваченная по поясу веревкой власяница, на босых ногах стоптанные сандалии, в каких, наверное, ходили во времена Христа. Таким, с гордо посаженной седой головой, я его себе и представлял. Таким, независимым и человеколюбивым, прошел он с посохом в руке по страницам романа. Апостол!

Едва не двинулся умом от свалившегося на меня счастья. Как же нужно было мне его повстречать! Как мечтал я когда-то оказаться после смерти у него в услужении! Выступил из-за колонны, готовый припасть к его ногам, но старика уже не было. Обернулся, он закрывал за собой дверь. Забыв, где нахожусь, бросился за ним бегом. Скатился сломя голову по ступеням на улицу, едва не сбив его, крестившегося, с ног.

— Апостол!

Выдохнул и умолк, не в силах ничего больше сказать. Старик смотрел на меня с доброй улыбкой, с какой взирал на этот мир в последней главе романа, прежде чем стереть темную нечисть в порошок. Светился изнутри, как будто только что сошел с иконы.

— Я могу тебе чем-нибудь помочь?

— Да, святой отец! Грешен, хотел бы исповедоваться…

— Тогда вернись в храм, настоятель еще не ушел! Очень достойный человек, он не откажет…

Я мотнул несогласно головой:

— Нет, святой отец, выслушайте вы, мне очень нужен ваш совет!

— Не называй меня святым, я такой же грешный мирянин, как и ты! Быть святым во все времена трудно, а в выпавшее нам с тобой и подавно. Вижу, тяжко тебе, а ты помолись Господу и претерпи, и будет тебе облегчение страданий…

— Нет, апостол, нет, не в тяжести дело! Скажи, может человек потерять душу?

Смотрел в его лучистые глаза с надеждой. Он отвечать не спешил, собрал в кулак красивую седую бороду, пожевал в задумчивости губами.

— Для начала ее надо иметь! Если спрашиваешь из праздного любопытства, не стоит сотрясать воздух, если дело серьезное…

— Серьезнее не бывает! По краю геенны огненной хожу, еще шаг и случится грех, сравнимый только с Иудиным! Грех перед Господом, перед всеми людьми, перед детьми нерожденными…

— Эка тебя! — покачал головой апостол.

— Слаб я, не справиться одному, опутан по ногам и по рукам…

Старик упер подбородок в грудь и задумался. Кустистые брови хмурились, высокое чело избороздили морщины. Сказал просто:

— Господь не по силам испытаний не посылает! — Прежде чем продолжить, еще немного помолчал. — Святой Серафим учил: спасись сам и вокруг тебя спасутся тысячи. Жизнь не рай и не ад, и даже не чистилище, она дается человеку определиться, куда лежит его дорога. Проживая ее, он тем самым выбирает дальнейшую свою судьбу: в райские кущи ему, где душа будет продолжать трудиться, или в преисподнюю, где душевная лень утянет его на дно прозябания в вечности… — Пожал костистыми плечами. — Помочь тебе с выбором никто не может, а только предупредить: берегись лжепророков, они суть волки, приходят в овечьей шкуре! — Взгляд апостола потеплел, из уголков глаз разбежались смешливые морщинки. — Такая вот у нас, раб Божий Николай, получается фенечка…

Перекрестил меня троекратно и собрался было уходить, но я схватил его за рукав. Стараясь не обидеть, старик аккуратно высвободился.

— Порвешь, вещь старозаветная, винтаж!..

— Постойте! У меня такое чувство, будто что-то пронеслось перед глазами…

— И ты не понял, что это было?.. — улыбнулся он сочувственно. — Жизнь, твоя жизнь!

И, повернувшись, пошел, опираясь на посох, вниз по переулку. Я смотрел ему вслед, пока прямая, с гордо посаженной головой фигура не скрылась за углом. Руку дам на отсечение, если при этом он касался поношенными сандалиями земли…

15

Если не церковь, то кабак! Ничего отчаявшемуся человеку не остается, как метаться между ними в поисках облегчения. То бьет в раскаянии поклоны, то пьет, только бы забыться, горькую.

Рыночек неподалеку от станции метро сворачивался, торговый люд запирал ларьки. Мусора за долгий день накопилось с избытком, и таджики взялись за метлы. Стоявший над Скандинавией антициклон сдвинулся к югу, и на Москву при ясном небе дыхнуло арктическим холодом. По крайней мере, так говорили метеорологи, только разве их птичий язык поймешь. В деревне, думал я, обходя стороной установленный на площади контейнер, должно быть, лег туман, а по-над речкой так точно. Небольшая, заросшая по берегам камышом, она была мелкой, купаться со всей округи приезжали на плотину. За ней начиналось колхозное когда-то поле, одичавшее, испятнанное порослью березняка, где по осени собирали грибы.

На ящиках у входа в рюмочную покуривали двое. Так, повстречайся они при жизни, могли бы беседовать Будда с Конфуцием. И проблемы обсуждали бы те же, все больше про то, что такое жизнь. Приветствовали меня, с кем-то спутав, словно старого знакомого. А может быть, традиция у завсегдатаев заведения такая, поскольку все пьющие — братья, если не по разуму, то по несчастью.

В полуподвале было все так же накурено, под низким потолком висел ровный шум голосов. Народу набилось порядочно, но Джинджера я увидел сразу. Он стоял за стойкой один, глядя вполоборота в высокое оконце, и совсем не походил на того вертлявого малого, с которым я в прошлый приход сюда познакомился. Приличный клетчатый пиджак, темные брюки, туфли, все, как у людей. По части прикида мы как бы поменялись с ним местами. Помахал, словно ждал, что приду, мне рукой. Был почти трезв, но сух в общении, как если бы без объявления войны на него напала философическая грусть.

Приветствовал меня на той же ноте, на которой мы с ним расстались:

— Что, плохо?.. А ведь я тебя предупреждал!

И, ничего не добавив, стал пробираться между спин посетителей к прилавку. Принес полный стакан и бумажную тарелочку с канапе, поставил передо мной. Молча, с сознанием собственной значимости. Небрежным движением присовокупил к угощению пачку дорогих сигарет и замер выжидательно напротив.

— Навоз продал? Гуляешь?..

Так говаривала бабушка, когда к нам с тортом в руках заявлялся мой беспутный дядька. В остальное время, как можно было догадаться, он перебивался с хлеба на воду. Причиной всех его несчастий была принадлежность к цеху поэтов, которая, с одной стороны, не позволяла снизойти до службы, а с другой — обрекала на жизнь впроголодь. Стихи его и раньше редко печатали, а с приходом в страну разрухи людям и подавно стало не до них.

— А ты что, держишь меня за бомжа? — скривился Джинджер. — Не сомневался, что вот-вот сюда заявишься…

— Интуиция?.. — предположил я, не скажу, что без издевки. Не знаю почему, но его вид и манеры пресыщенного жизнью сноба наводили меня на ироничный лад. Может быть, потому, что контрастировали с успевшим сложиться образом.

— И она тоже, — кивнул Джинджер и пододвинул ко мне водку. — Пей, рассказывай!..

Утверждать, что я сильно сопротивлялся, означало бы погрешить против истины. Опустошил стакан в несколько глотков и потянулся к бутерброду. Он смотрел на меня изучающе, заметил глубокомысленно:

— Да-а, досталось тебе не по-детски…

Тему мог бы не педалировать, я и сам знал, что выгляжу не очень. Закурил, щелкнул по пачке пальцем так, что она заскользила по мрамору столешницы. Поймав ее, Джинджер уставился на меня выжидательно, похоже, рассчитывал, что вот-вот начну исповедоваться. Ошибался. Кто бы сомневался, я, конечно, грешник, только вряд ли нашлись шутники, рукоположившие его в священники. Устал, выдохся, вот и весь мой сказ…

Он меня не торопил. Вытряхнул сигарету и принялся по привычке ушедших времен разминать ее в пальцах. Крошки табака сыпались на пол. Заметил походя, словно не придавал словам значения:

— Ты, помнится, жаловался, мол, достают тебя твои персонажи… — И в той же вальяжной манере заключил: — Правильно, между прочим, делают, заслужил!

Мои расширившиеся до естественных пределов глаза полезли на лоб. Джинджер, как ни в чем не бывало, продолжал:

— Накажут тебя, как пить дать накажут, но особенно-то не переживай, у жизни на каждого поставлена мышеловка с индивидуальной наживкой…

Я аж захлебнулся от негодования. Да кто он такой, чтобы говорить подобные вещи! Что себе позволяет? Кому вообще какое дело, что со мной происходит! Я к нему, можно сказать, как к другу, с открытой душой, а он!.. Полез в карман, швырнуть в морду негодяя деньги за водку, но Джинджер был к этому готов, руку мою попридержал:

— Не кипятись, пойдешь отлить, сапоги прожжешь! Я ведь не просто так клювом щелкаю, я твой роман полистал…

Сунув в обрезанную банку из-под пива остатки выпотрошенной сигареты, вытряхнул из пачки другую. Поднес к ней, не спуская с меня взгляда, зажигалку. Этакий скучающий, пресыщенный жизнью сибарит. Зная, с кем имею дело, я ему не поверил. Врал, скотина, даже улыбочку издевательскую не потрудился с губ стереть.

— Возведенный во времена Крестовых походов замок, — продекламировал Джинджер, — стоял на вершине неприступного утеса. — Не удержался в рамках взятой на себя роли, похвастался: — Идеальная актерская память, воспроизвожу текст страницами. Хочешь, могу монолог Сократа?..

Я все еще ему не верил.

— Но как?..

Улыбка наглеца стала самодовольной.

— Элементарно, Ватсон! Когда бабки из кармана доставал, визитка и выпала. Как же, как же, член Союза писателей, лауреат каких-то там премий! Спишь, наверное, зажав карточку в кулачок, чтобы, проснувшись, не забыть, какой весь из себя знаменитый… — Стряхнул в банку пепел. —  Только вот что, Николай Александрович, я тебе скажу: сказочки твои для взрослых портят им жизнь!..

— Это еще почему?

Много всяких глупостей я наслушался от читателей, еще больше от критиков, но это утверждение было чем-то новеньким.

— А так! — сделал он жест рукой, свидетельствовавший о его артистическом прошлом. — Давая людям надежду, ты не думаешь о том, что им возвращаться в мир, где их поджидают несправедливость и жестокость. А это, старичок, больно! Идеалисты и романтики — самые вредные из тех, кто берется за перо, им, чтобы не баловались с чувствами человека, надо в раннем детстве отрывать руки. Живет он себе, в ус не дует, не подозревает, что необязательно погружаться каждый день без акваланга в гнусности окружающего бытия, а тут ты со своей писаниной. Посмотри, придурок, какой существует рядом восхитительный и красочный мир! В нем царят радость и любовь, и люди живут не мелочными интересами, а глубокими чувствами и страстями. В нем нет места посредственности, а зло наказуемо, и беззащитный человек, в силу тонкости отпущенной ему Господом души, начинает верить, что так оно и есть, а если нет, то может и должно быть…

Худое лицо Джинджера перекосила кривенькая ухмылочка.

— Только стоит ему захлопнуть книжку, — продолжал он, подражая тону опытных сказительниц, — как жизнь освежает его восприятие дубиной действительности из-за угла! Затертость пыльных чувств затыкает кляпом рот, от непотребства происходящего вокруг хочется реветь белугой, а еще надо зарабатывать деньги. Ими измеряется все. О них думают и говорят. Ради обладания ими продают себя и других, лгут, притворяются, совершают подлости. И до горемыки начинает доходить, что его элементарно кинули. Тогда он воздевает руки к небу и вопрошает: за что, Господи, ведь я в эту сказку поверил! Лучше уж жить скотом среди скотов, сирым и убогим, в толпе не различить…

— Но я… — попытался я вставить слово.

Джинджер поморщился:

— Ну, что — ты?.. Памятник надо поставить, в ножки поклониться тем, кто со страниц книг и экранов телевизоров выплескивает на голову обывателя потоки крови и говна! Встряхнется он по-собачьи, оглянется по сторонам и видит, что все совсем не так плохо и собственная его жизнь где-то даже удалась. Никто не грабит и не насилует, в руках стакан и кусок колбасы, что еще надо? Не говори слепому, что его любимая уродлива, не обманывай несчастных, будто со дна помойки виднее звезды! Жили себе, понурив голову, и ничего, так и будут жить…

Раздавил со злостью сигарету о край импровизированной пепельницы.

— Ав целом мне роман понравился! Особенно удался Нергаль, стоит, мерзавец, перед глазами, как живой…

Пожалуй, даже слишком, особенно в свете последних событий! Обвинения Джинджера были конечно же несправедливы, только что я мог ему возразить? Опубликовав текст, автор не вправе что-либо пояснять, а только покорно терпеть, когда его пинают ногами. Зная об этом не понаслышке, я тем не менее открыл рот и начал произносить какие-то слова, но очень скоро обнаружил, что говорю не о романе, а о себе, о том, что в последнее время со мной произошло. Как так случилось, не знаю, видно, наболело и прорвало плотину. Не хотел ведь рассказывать, а выложил все как на духу. Так поверяют сокровенное случайно встреченному попутчику, так лицом в колени матери утыкается обиженный ребенок.

Говорил спокойно, возможно даже рассудительно, как о чем-то виденном со стороны. О ночном визите месье, об обуявшем страхе, когда в пустом доме скрипнула половица, о том, как с листа бумаги шагнули в мою жизнь ангел и бес. Пожаловался на выходки и гримасы двуликого портрета, описал пейзаж под черным, беззвездным небом. Когда перешел к устройству замка и внешности его обитателей, Джинджер замахал рукой, заторопил:

— Читал, знаю!

Забыв о вальяжности и снобизме, метнулся за новой порцией снадобья к прилавку. Вернулся со стаканами в руках и снова вперился в меня взглядом. Слушал внимательно, но о предложении Нергаля я упомянул лишь вскользь, рассказывать язык не поворачивался. Сказал только, что получил от черного кардинала предложение, от которого нет возможности отказаться.

Джинджер рассмеялся, похлопал меня панибратски по плечу:

— Будь добр, не пересказывай мне содержание «Крестного отца»…

— Эх, если бы! В юриспруденции существует понятие обстоятельств непреодолимой силы, когда человек не властен над ситуацией, нечто похожее со мной и произошло. В омут затягивает, а сил сопротивляться нет… — Посмотрел ему в глаза: — Мне не вырваться!

Возвращаясь в прокуренный мир рюмочной, огляделся по сторонам. Потянулся за сигаретами.

— А сегодня с час назад повстречал в церкви апостола…

— Да ну? — удивился Джинджер, чиркая зажигалкой. — Я его отлично помню! Такой высокий, мосластый, с львиной гривой седых волос. Здорово он с камарильей Нергаля расправился.

Я не дал ему пуститься в воспоминания о том, чего он знать не мог:

— На мою просьбу о помощи старик ответил словами из романа! — Прикурил, поводил кончиком сигареты по краю обрезанной пивной банки. — Сказал, не по силам Господь испытаний не дает…

Глаза слезились от дыма, лицо единственного моего слушателя начало расплываться. На нем появилось выражение, какое бывает у людей, сидящих в ногах кровати умирающего.

— А что ты хотел услышать, — удивился он, — если разговаривал, по сути, сам с собой? Пугаешь себя и сам же боишься, строишь миражи и пытаешься потрогать их руками. Если это еще не психиатрия, то до нее уже недалеко…

Я вертел в пальцах полный водки стакан и раздумывал, не плеснуть ли ему в физиономию. Ругал себя, что все рассказал.

— А не пошел бы ты к чертовой матери!

— Хорошее предложение, — согласился Джинджер, — я бы с удовольствием, если ты покажешь дорогу…

И вроде бы ничего особенного не сказал, а мной вдруг овладела злость. Давно такого не было, чтобы все внутри вскипело. Придвинувшись к нему, прошипел:

— Если ты, сволочь, еще хоть раз выкинешь одну из своих шуточек, убью!

— Учту! — кивнул Джинджер, как если бы разговор носил сугубо деловой характер. Только тут есть одна маленькая закавыка: до следующего раза надо еще дожить, в то время как для одного из нас это выглядит проблематичным. Судя по всему, погрузившись с головой в мир фантазий, ты потерял ощущение реальности, а заигрывания со смертью и подавно ни к чему хорошему не приводят. Нечто похожее переживали Есенин и Маяковский, не смог уйти от своего «Демона» Лермонтов. Не получилось это и у Врубеля, с той лишь разницей, что тот преследовал его с холста и загнал в конце концов в психушку. Для Достоевского расплатой за сюжеты стала эпилепсия, и даже наше всё, но это строго между нами, не с бодуна написал: пора, мой друг, пора, покоя сердце просит… — Уставился на меня без тени улыбки. — Диагноз?.. Он у всех один: осложненная муками творчества непереносимость принадлежности к человечеству!

С каким удовольствием я вмазал бы сейчас по его довольной собой, глумливой роже! Глухарь на току не упивается так собственным пением, но Джинджеру все было мало. Спросил, доверительно понизив голос:

— Думаешь, пургу несу!.. Помочь тебе пытаюсь! Слышал, должно быть, о Фрейде, который Зигмунд? Его лечение сводилось к тому, чтобы дать человеку выговориться, облегчить, так сказать, душу. Твой рассказ — готовый сюжет для романа, напиши его, и морок тебя оставит. Добавь пару-тройку постельных сцен, перескажи своими словами несколько старых анекдотов и, главное, не забудь выразить мне благодарность…

Как я ни был на обормота зол, в словах Джинджера была правда. Так бы, как он советовал, я бы и поступил, если бы…

Достал из кармана плаща и протянул ему конверт с тремя выведенными на нем готическим шрифтом буквами: IJF.

— Прочти!

— Это что еще за аббревиатура? — удивился он. — Просьба пожертвовать на Международный фонд жокеев?

Выудив двумя пальцами письмо, поднес его, подслеповато щурясь, к свисавшей с потолка тусклой лампочке. Читал, двигая от усердия губами. Перевел на меня взгляд:

— И что с того? Предлагают подписать контракт…

Я молчал.

— Не хочешь, — неопределенно пожал плечами, — не подписывай, зачем делать из этого трагедию?.. — Поднял глаза к началу письма, нахмурился. — «Internet — Jehovah Foundation»! Что это еще за хреновина?..

На меня напало безразличие. Говори теперь — не говори, все едино! Ловушка захлопнулась, кто не спрятался, я не виноват.

— Фонд Интернет-Иеговы…

— Да неужели? — осклабился Джинджер. — Я вообще-то грамотный, буковки разбираю. От тебя чего хотят?

Чего?.. Да всего! Всего, что у меня было, есть и будет. Самого меня с потрохами.

— Это и есть предложение, которое сделал мне Нергаль, — вздохнул я, — предложение, от которого нет возможности отказаться! В проекте по созданию сетевой религии мне отведена роль бога. Ты ведь не считаешь, что появление письма всего лишь совпадение? Вот и я так не думаю! Нет, Джини, это не морок, о котором ты говорил, и не мираж, теперь это моя действительность. Все, отыгрался поп на скрипке, ездец! Был Колька Гречихин, и нет его.

Нергаль хочет, чтобы я стал во главе организации, цель которой превратить человека в скота… — продолжал я расковыривать кровоточащую рану, — что ж, я им стану! Как этого добиться, он мне объяснил. Простая и доходчивая Интернет-религия заложит фундамент общества жизнерадостных идиотов, не заморачивающихся поисками смыслов. Становление ее не займет много времени, потенциальные адепты сидят на игле… — Я уже брызгал слюной и размахивал руками. — Не задавайте вопросов, верьте, и будет вам счастье! Мы захватим контроль над умами, над душами людей, будем контролировать глубину зомбирования каждого. Никто из тех, кто недостаточно любит своего бога, меня, не уйдет от конфессиональной инквизиции. Сайты новой церкви вымарают представления людей о добре и зле, они забудут, как произносится слово «свобода»! Я выхолощу их души, выверну наизнанку! Мои проповеди!.. Мои иконы!.. Я!..

Джинджер тянул меня за руку:

— Хватит орать, люди смотрят…

Я замер, огляделся по сторонам. Посетители за стойками повернулись в нашу сторону, под низким потолком рюмочной повисла непривычная тишина. Зеркала, чтобы не приумножать число пьяных рож, в рюмочной не повесили, но я и без него знал, что лицо у меня цвета пороха, а на виске предательски бьется жилка. Сердце трепыхалось выброшенной из воды рыбой.

Джинджер, словно опытная сиделка, поднес к моим губам стакан:

— Выпей водочки, она оттянет! Вот увидишь, мы что-нибудь придумаем…

Я взял его, немного пролив, но на стойку не поставил.

— Я конченый человек, Джини, давай меня помянем! Покойный был нормальным малым, не хуже и не лучше других, а то, что все еще жив, так это недоразумение. Не хотел подписывать контракт с дьяволом, а силы ему противостоять нет…

Джинджер слушал меня, качая двуцветной головой. Глаза запали, выглядывали словно из пулеметных гнезд. Непривычно глухим голосом попросил:

— Помолчи немного, дай подумать…

Словно опасаясь, что я заставлю пить за упокой моей души, отодвинул от себя стакан, закурил. Зубчиком одноразовой вилки принялся развозить по столешнице лужицу водку. Получилась фигурка человечка: ножки, ручки, огуречик. Я смотрел на него и чувствовал, как во мне поднимается волна благодарности. Среди тех, кто не прочь залить за воротник, попадаются на беду народу харизматические личности, но есть и такие, от которых исходит человеческое тепло. Они не делают вид, будто знают, как жить, а живут, помогая этим жить другим. Не ангелы во плоти, часто лгут, но все больше во спасение. Не их вина, что оно все никак не приходит.

— Не мучайся, плетью обуха не перешибешь!

Он посмотрел на меня отсутствующе:

— Сделай одолжение, заткнись! — Стряхнул наросший на сигарете пепел. — То, что я тебе сейчас скажу, на первый взгляд может показаться безумным, но только на первый. Если я все правильно понял, Морт трендел, что мы живем в причинно-следственном мире, так?..

— Вроде того! — согласился я, припоминая, как месье расхаживал по избе.

— Но ни словом не обмолвился о том, что для человека это ловушка… — продолжал развивать мысль Джинджер. — Людям просто некуда деться от того, что они совершили, вот и приходится жить с непреходящим ощущением собственной греховности в ожидании заслуженного наказания. А заодно и незаслуженного, потому как справедливости в этом лучшем из миров нет и не предвидится…

Сделал последнюю затяжку и потыкал окурком в дно банки из-под пива. Я следил за ним с ощущением, что являюсь свидетелем откровения. В зачумленной атмосфере рюмочной я ждал чуда, я очень на него надеялся.

— В таком случае, — посмотрел на меня Джинджер с видом триумфатора, — надо сделать то, чего темная шелупонь от тебя не ждет, а именно выйти за границы навязанной людям логики!

— Конгениально! — похвалил его я, понимая, что чудо откладывается до лучших времен. Это было все равно, что сказать человеку: надо найти способ, как выйти за стены тюрьмы человеческого. Именно этим я всю жизнь и занимался, но как-то не преуспел.

— Ты, я вижу, мне не веришь, — ухмыльнулся Джинджер, — а я знаю, как это сделать! Сейчас выпьем и объясню. — Чокнувшись, влил в себя добрую порцию водки и от удовольствия крякнул. — Хорошо! — Утер рот ладонью. — Теперь слушай! Ты ведь не станешь спорить с тем, что люди пользуются полученными от Бога преимуществами?..

Демагог, не привыкший лезть в карман за словом, но мне доводилось слыхивать и не таких. Ждал, не пытаясь понять, к чему он клонит.

— Что же ты молчишь, — хмыкнул Джинджер по иезуитской привычке юродствовать, — ведь любишь бегать впереди паровоза! Спорт, между прочим, травмоопасный, рано или поздно задавят. Наша с тобой задача найти то, чем ты одарен с избытком, причем походы Ермака по бабам не в счет. А это, — сделал драматическую паузу, — твоя неуемная фантазия! — Посерьезнел. — Стороннему человеку от того, что ты мне рассказал, может показаться, будто к тебе подкрадывается безумие, ты слышишь его вкрадчивый шепот — только это неправда! Не обольщайся, сойти с ума не так просто, как тебе кажется, иначе от желающих показать гребаной жизни фигу и выйти из игры не было бы отбоя. Ничего похожего с тобой не происходит. Да, заигрался в слова, превратил свою жизнь в одну сплошную медитацию, с кем не бывает! Большинство наших с тобой сограждан могут этому только позавидовать. В то время как они в поте лица своего душат друг друга за копеечку, ты создаешь свой мир, куда более красочный, чем их тусклый и утомительный…

— Слушай, — взмолился я, — не пытайся подсластить пилюлю, говори прямо…

— Если я что-то и пытаюсь, — отрезал он, — так это заставить тебя поверить в собственные силы и выскользнуть из ловушки! Надеюсь, тебе не составит труда представить, каким ты был двадцать лет назад, когда вознамерился двинуть сдуру в литературу. — Оперся сложенными на груди руками на столешницу, приблизил ко мне лицо, посмотрел в глаза. — Скажи, был в твоей жизни день, когда ты почувствовал себя писателем?

Был ли в моей жизни такой день? Был, я помнил его едва ли не по минутам! Писательское ремесло подразумевает навык смешить по желанию читателей и выжимать из них слезу, но душу до дна оно мне не высушило. Цену заплатить пришлось, и немалую, разучился радоваться простым вещам, но день тот не забыл и никогда уже не забуду. Помирать буду в собственной постели или в канаве под забором, вспомню его, и жизнь покажется прожитой не зря.

После периода нудных, затяжных дождей в Москву пришло бабье лето. На пороге долгой зимы город стоял притихший, облаченный в золото листвы. Мы гуляли с Варей по его бульварам, ели мороженое и строили планы. Впереди была длинная, прекрасная жизнь. Варенька смотрела на меня огромными, восторженными глазами, а я, не закрывая рта, говорил и никак не мог остановиться. Сюжеты в голове роились тучами, я рассказывал ей, сколько всего настоящего, захватывающего воображение напишу. Она улыбалась и все сильнее сжимала мою руку. К вечеру мне предстояло отнести в редакцию журнала рассказ, у Вареньки были занятия в университете. Вылизанный до последней запятой, он лежал в кармане у сердца, мысль о нем грела душу. А по бульварному кольцу плыл тревожащий душу горьковатый запах жженых листьев, и до самозабвенья остро хотелось жить.

Говорят, безудержное веселье не к добру, так все и произошло. Через три месяца, где-то перед Новым годом, мое творение опубликовали, а месяцев через шесть, холодным и ветреным мартовским утром, произошел разговор, вспомнить о котором без содрогания я не могу. Варя стояла растерянная у окна, а я, утомленный ночью за письменным столом, выговаривал ей за то, что у меня не шла работа над романом. Холодно в комнате было до дрожи. Расхаживал из угла в угол, злой на себя и на весь мир. Она со слезами оправдывалась, словно была виновата. Я нес такое, что и теперь стыдно. Что не могу по ее милости посвятить себя делу всей своей жизни, что должен принести жертву на алтарь литературы… Безумец! Вырвавшиеся несправедливые и, как оказалось, роковые слова можно было объяснить лишь помутнением сознания или наваждением…

Джинджер смотрел на меня не моргая.

— Да, такой день был!

Он обрадовался, как будто только этого и ждал.

— Прекрасно! Но на всякий случай, вдруг затея не удастся, надо иметь в виду и предложение стать секретарем нашего общего друга месье Морта. Если верить твоим словам, он готов немного подождать при условии, что ты найдешь хотя бы одного человечка и поставишь его первым в очереди в могилу. Я правильно излагаю?..

Видит Бог, думал я, глядя на потиравшего энергично руки Джинджера, кто-то из нас слетел с катушек! Я ничего не понимал. Чувствовал только, что безмерно устал и едва держусь на ногах. Сердце то падало в бездну, и на меня наваливалась слабость, то с трудом поднималось, и меня обдавало жаром. Присесть бы, а лучше прилечь и провалиться в сон, но Джинджера было не унять.

Язык поворачивался с трудом.

— Прости, нет сил тебя слушать…

— Потерпишь! — хмыкнул наглый малый, придвигаясь ближе. Задал свистящим шепотом вопрос, от которого все во мне перевернулось: — Скажи, что бы было, если бы в тот день ты себя убил?

Не уверенный, что правильно расслышал, я смотрел на него ошалело, но, судя по кривой ухмылке, со слухом у меня проблем не было. Чего нельзя сказать о способности понимать происходящее. С силой потряс головой, от чего картинка перед глазами пошла кругами.

— Ты предлагаешь мне свести счеты с жизнью?

Джинджер всплеснул от отчаяния руками:

— О чем ты, безумец! Какое, к черту, самоубийство, да еще в прошлом? Самоубийство — это то, чем ты занимаешься сейчас. Да, воображение убивает, но убить человека в воображении нет никакой возможности…

— Не понимаю, что ты хочешь сказать!

— Сам вижу, не дурак! — огрызнулся он. — Начнем с начала: тебе ведь не составит труда представить, как ты теперешний убиваешь себя того, вбившего в башку намерение стать беллетристом?

— Нет, — повторил я за ним, как попугай, — не составит…

— В таком случае, — продолжал Джинджер со вздохом, — вариантов два. Первый, ты себя молодого убиваешь, но это ничего не меняет, вообще ничего! Твоя жизнь, если ее можно назвать жизнью, остается такой, какой и была. Зато ты сможешь сказать Морту, что не только нашел человека, но и выполнил за него работу. Он же обещал оттянуть за это час расплаты, пусть выполняет…

Стремясь сохранить интригу, сделал паузу, освежил восприятие глотком из стакана.

— Но есть и второй вариант, он куда интереснее! — Заглянул мне в глаза, проверить, слежу ли за его рассуждениями. — А ну как, стреляя, ты убьешь в себе писателя, свою закусившую удила фантазию?.. — Поднял, призывая к вниманию палец. — В таком случае твоя жизнь будет развиваться совсем по другому сценарию!

Я пытался следить за его логикой, но не очень, честно говоря, получалось.

— Как это? А двадцать лет! А больше десятка изданных романов? А наш с тобой разговор в этой рюмочной?..

Джинджер похлопал меня отеческим жестом по спине.

— Старик, ты все выдумал! Всю свою жизнь с начала и до конца. Год за годом, по-крупному и в мелочах. Прожил два десятилетия в собственном воображении. С твоей отвязавшейся фантазией это, как два пальца об асфальт. И разговор наш за стаканом водки происходит в созданной тобой реальности, а точнее, в голове того парня, каким ты был, когда только еще собирался посвятить себя литературе. Люди имеют склонность мечтать, чем ты и занимаешься. Теперь понял?.. Фишка в том, что не было этих двадцати лет, они — мираж! Тем более что, по мнению философов, нет возможности узнать: лев ты, воображающий себя бабочкой, или бабочка, представляющая себя львом. Мир устроен по принципу сообщающихся сосудов, реальность перетекает в иллюзию, в то время как иллюзия занимает место реальности. Мастер творить миры, ты делаешь это так же естественно, как дышишь, и в одном из них поселился…

Заглянув в пустой стакан, Джинджер извлек на свет сотенную. Я рефлекторно полез в карман, но он меня остановил:

— Лекарство за счет фирмы!

Растворился в табачном дыму. Я смотрел ему вслед, держась обеими руками за стойку, с трудом соображал, стараясь хоть что-то понять. Если он прав, то не было ни Морта, ни Нергаля, а главное, не было того дикого разговора, и Вареньку я не потерял! Озноб перешел в жар, меня накрыло удушливой волной. Подступившая дурнота мутила сознание. Я не очень понимал, где нахожусь и что вокруг происходит. С аллеи украшенного золотом листьев бульвара мне махала рукой девушка. Крах последней надежды было не пережить…

Джинджер тронул меня за рукав. Я вскинул голову и от резкого движения пошатнулся, облизал пересохшие губы:

— Нет, этого не может быть! Я не мог…

Он обнял меня за плечи:

— Пойми одну вещь! Если ты не попробуешь того себя убить, вся эта тягомотина без любви в ожидании смерти и будет твоей жизнью. Оглянись вокруг, политики рассказывают народу небылицы, ученые, не парясь, сочиняют историю тысячелетий — в сравнении с ними выдумать два десятка лет такая мелочь, о которой неудобно даже говорить…

Черты его лица начали расплываться, шум голосов наваливался волнами.

— Тебе-то что от этого, какая корысть?

— Не скажи! — покачал головой Джинджер. — Помнишь рассказ Брэдбери про чувака, наступившего во время экскурсии по прошлому на козявку? Если все вокруг придумано тобой, то и моя теперешняя жизнь твоих рук дело. Вернувшись на двадцать лет назад, я могу и не пойти в тот гребаный кабак, в котором съездил по морде сукину сыну, а значит, не загремлю под фанфары на нары. Знал бы ты, как мне было горько, как хотелось сделать выставку «Ню в фотографиях»! Ее успех открывал передо мной фантастические возможности. И потом, — прижался лбом к моей горящей голове, — может же статься, что судьбы России — тоже твоя работа! Тогда, начав жить сызнова, мы получим шанс избежать той безразмерной жопы, в которой соборно обретаемся по милости жадных до денег и власти ублюдков. Другого пути выбраться из кучи дерьма нет…

Я обнял его. Кто знает, вдруг свезет и все так и будет! Тогда, отмотав назад время, может, больше не доведется свидеться. На языке вертелось что-то доброе, что хотелось ему сказать, но путались слова, и я только улыбался.

— Постой, я мигом! — потрепал меня по плечу Джинджер. — Главное, запомни, когда будешь себя убивать, все должно быть без дураков, в точности, как в жизни…

Направился в угол рюмочной, где на двери большими буквами стояло «WC».

Я все еще улыбался, когда меня начало выворачивать наизнанку. Голова раскалывалась, мысли плавали бесформенные, как разваренная в хлам капуста. На лбу выступила испарина. Светильник, повторял я про себя, пробираясь между спинами пьющих к лестнице, сдвинули светильник, вот и блуждаю, словно слепой, в потемках собственного «я». Желудок бился в судорогах, тошнило. Перебирая по перилам руками, принялся карабкаться по ступеням.

На улице немного полегчало. Воздух был прохладен, хотелось дышать. Дрожь сотрясала волнами. Крупная, какой, отгоняя кровососущих, вздрагивают пасущиеся в леваде лошади. Поднял воротник, холодно мне среди людей. Кровь стучала в висках отбойными молотками. Светила полная луна. Оторвался от стены рюмочной. Как солдат под перекрестным огнем, пересек, шатаясь из стороны в сторону, площадь. Безлюдный в этот поздний час рыночек показался мне печальным. Контуры торговых палаток расплывались, зато лицо Вареньки видел отчетливо. Она улыбалась, но как-то очень уж грустно, будто хотела верить и не верила…

Привалившись плечом к ларьку, нащупал в кармане мобильник. Как, черт побери, называется город?.. Стэнфорд?.. Оксфорд?.. Что скажу?.. Правду! Скажу, умираю, только уж больно долго, и все никак не могу умереть… Вспомнил, Милуоки! Надо же, я здесь, в центре столицы, а Варенька там, в забытой Богом американской дыре, где никто мне не ответит по-русски… О’кей, ноу проблем! Их мёх-те фрау… нет, это, кажется, немецкий! Учил его в школе, учил, да так и не выучил. У немки была кличка Бульдожка. Читала нам Гёте в подлиннике, а ее все равно никто не любил. Ай вонт ту спик, скажу… Нет, она не может быть замужем! Скажу: помнишь тот день в сентябре? помнишь нежность ласкового солнечного утра?..

Зажатый в кулаке телефон вибрировал. Не звоните, ребята, меня уже нет. Сейчас, Варенька, сейчас, только наберу номер…

— Их мёхте!.. Ай вонт!..

Шагнул в залитый лунным светом проход между ларьками.

— Только, ради всего святого, не спрашивай, я не знаю, как жил!..

16

Из всех уголков Москвы больше всего я люблю Тверской бульвар. От улицы Горького он тянется до Никитских Ворот, где стоит церковь Вознесения Господня в Сторожах, в которой венчался Пушкин. Сидел в его начале на скамье и вспоминал, как оказался в этом районе еще мальчишкой. Люди по случаю Первого мая собирались на демонстрацию, а мы с пацанами, где дворами, а где и по крышам, пробирались посмотреть на готовившуюся к параду технику, но до Манежной в тот раз так и не дошли. Центр города был оцеплен милицией и внутренними войсками.

Место для встречи назначил сам, хотя оно, скорее всего, было неудачным. Опыта в таких делах явно не хватало. Точно знал, что мне предстоит, но планов не строил, полагался на экспромт, он в жизни часто помогал. Покуривал, хотелось бы верить, с беззаботным видом, посматривал лениво по сторонам. Как ни убеждал себя, что совершенно спокоен, а нервозность давала знать холодком в желудке. Все должно быть, как в жизни, сказал Джинджер, что ж, так оно и будет! Одет был как все, взгляды не привлекал, сигареты купил в ларьке, они обладали кислым вкусом и на редкость скверно тянулись. Наискосок за моей спиной стояло красивое, но довольно обшарпанное здание, перед глазами, за невысоким чугунным забором, катился поток машин. В массе своей все больше отечественные «Жигули» и «Волги», иномарки встречались редко, да и те были явно подержанными. Через двадцать лет улицы столицы будут забиты дорогими тачками, но эти двадцать лет бегущим мимо меня людям еще предстояло как-то прожить. Хмурые, погруженные в себя, они не обращали внимания на красоту замершего в золоте листвы бульвара. Тихий день начала сентября был по-праздничному ярок, но им, с их заботами, до этого не было дела.

Таким же серым и невзрачным был и вертевшийся в нескольких шагах от лавки малый. Зыркал из-под козырька бейсболки настороженными глазами и то и дело сплевывал на землю. В одной руке держал пластиковый пакет, другую, с больших размеров часами, подносил время от времени к глазам, как будто ждал кого-то опаздывающего. В пошитом в ближайшей подворотне костюме от «Адидас» он выглядел органичным своему времени. Такие подделки после эпохи тотального дефицита быстро наводнили страну.

Между тем время шло, я докуривал уже третью сигарету. Нервное напряжение нарастало. Вертлявый гопник как нельзя лучше подходил под описание того, кого я поджидал, но первым делать шаг было рискованно. Блатной, возможно, чем-то фарцевал, а то и толкал наркоту, за ним могли следить. Торчать битый час у всех на виду тоже было небезопасно, но ничего другого не оставалось. О том, что могут замести, старался не думать. Сидел, откинувшись на круглую спинку скамьи, и наблюдал, как, перепутав все на свете, гоняются в тихом воздухе друг за другом бабочки. Хрупкое тепло на пороге близкого ненастья навевало светлую грусть. В городе жгли листья, их горьковатый аромат бередил безотчетной тревогой душу. Хотелось забыть обо всем, замереть на жердочке над пропастью, прислушаться к себе…

Кто-то с силой пихнул меня в бок:

— Слышь, братан, возьми котлы!

Я не заметил, как парень оказался рядом. Отвел его руку с часами:

— Спасибо, не нужны!

— Тогда угости обездоленного табачком!

Вытащил желтыми пальцами из протянутой пачки сигарету и, как бы невзначай, огляделся по сторонам. Прикурив, отодвинулся, будто и подсел ко мне только для того, чтобы стрельнуть курево. Произнес, не поворачивая головы:

— Я тя сразу срисовал, не думал только, что придется иметь дело с лохом.

Я не подал вида, что слышу. Блатной заерзал тощим задом по сиденью.

— Бабло принес? Грины, деревянные не в кассу…

Я так же молча кивнул, но деньги сразу доставать не стал. Делая вид, что завязывает шнурок, он положил пакет между нами.

— Пощупай ствол.

Я пощупал. Судя по всему, внутри был завернутый в тряпку револьвер. Не большой знаток оружия, кое-что для одного из романов пришлось почитать.

— Наган, — подтвердил сосед по скамье, пока еще не подсудимых. — Маслята в барабане… — И неожиданно засмеялся: — Семь пулек, как в Сараеве!

Швейка почитывал на нарах, заключил я, посматривая на парня искоса. Демонстрируя собственную эрудицию, поинтересовался:

— Давно откинулся?

Гопник скривился, дал понять, что феня из уст фраера не катит.

— Гони хрусты! Положь на лавку…

— Что?

— Манюхи давай, по-русски не понимаешь?..

Я положил. Почтовый конверт. С маркой. Подобрав его быстрым движение руки, малый заглянул внутрь, пощупал прокуренными пальцами через бумагу деньги.

— Не кукла?

— Обижаешь!

— Гляди, паря, найду, урою! — Щелчком отбросил в сторону окурок. — Может, возьмешь еще и мухобойку? Слетаю за ней, перднуть не успеешь…

Я растерялся. Гопник с издевкой ухмыльнулся:

— Пионэр!.. Винтарь в масле прямо с завода. Цейсовские стеклышки, в пятак с двухсот метров не промажешь. Живем теперича при капитализме, клиенту надо выбор давать… — Видя мое недоумение, поднялся на ноги. — Хозяин барин! — Покачал головой в бейсболке. — Во времена настали, фраера идут на мокрое! Чую, заметут меня с тобой, с желторотым…

Ушел поспешно, не оглядываясь. Какое-то время я сидел, не прикасаясь к пакету. Если до того все казалось простым и ясным, то что теперь делать с револьвером, не знал. Сунуть за пояс? Больно здоров, будет проступать через ткань ветровки. Положил пакет на колени и заглянул внутрь. Сунул руку, как будто что-то искал, и развернул тряпку. Наган с длинным тонким стволом был красив, если красивым может быть орудие убийства. Поддавшись инстинкту, нацепил на нос темные очки. Закурил свежую сигарету, хотя в горле першило от предыдущей. Все, обратной дороги нет!

Часы на площади напротив памятника Пушкину показывали начало четвертого. В редакцию журнала назначили прийти к пяти. Повстречать нас с Варенькой мог бы и раньше, но убить себя на ее глазах рука бы не поднялась. Если бы даже удалось достать револьвер, то нажать на курок точно не смогу. Морт говорил, что человеческая жизнь не представляет для меня ценности, обращаюсь с персонажами как Бог на душу положит, только это в романах, тут другое. Да и не то чтобы был прав: в шпионском триллере, при всей напряженности сюжета, погиб всего один человек, и тот профессиональный киллер, его на Шпицбергене задрал белый медведь. Нет, если уж принял решение где и когда, надо его держаться!

Время тянулось медленно, скоротать его заглянул в гастроном, посмотрел на полупустые полки и, ничего не купив, вернулся на бульвар. Дошел до дальнего его конца, где стоит известный монумент Тимирязеву. Известный главным образом тем, что москвичи любят показывать его гостям столицы. Под определенным углом создается впечатление, что академик справляет малую нужду. Сравниться с ним в этом смысле мог бы только памятник Достоевскому перед Ленинкой, но его еще только предстояло поставить, да и нужда у классика была побольше.

Пластиковый пакет жег руки, казалось, все на него смотрят, а если кто случайно коснется, то сразу обо всем догадается. Забившись в кабинку платного туалета, достал наган и тщательно его осмотрел. Блатной не обманул, патроны с блестящими латунными ободками были на месте. Обернул револьвер ветровкой так, чтобы можно было извлечь одним движением, и вернул на дно пакета. Спустил в унитаз воду, а оказавшись на улице, вдруг занервничал, направился к зданию редакции едва ли не трусцой.

У входа в нее творилось нечто непонятное, заставившее вспомнить детектив Агаты Кристи о заранее объявленном убийстве. Как люди прознали, неизвестно, только вокруг маленькой площади их собралось где-то около пары сотен. Над их головами на площадке подъемника торчал оператор с камерой, в то время как в толпе, что не могло не напугать, мелькала фуражка милиционера.

Первым побуждением было бежать, но, заметив сидевшего под зонтом небритого, похожего на недовольного мопса типа, я тут же успокоился. Вспомнил, что в окрестностях редакции в тот день снимали кино, а вернее, эпизод из бандитского сериала, которые затопили страну лившимися с экранов потоками крови. Актеров на главные роли было всего несколько, так что вчерашний мент сегодня уже играл пахана, от чего голова у зрителей шла кругом. Впрочем, как говорил мой знакомый сыскарь, полицейские и воры — животные одной породы.

Тут же стоял и автобус с логотипом известной кинокомпании, но на съемочной площадке ничего не происходило. Настолько ничего, что любознательный народ начал понемногу разбредаться. Мелькнуло знакомое лицо, почему-то в бородке и усах, прошла, закуривая на ходу, актриса с характерной внешностью на роли хозяек притонов. Продвинувшись в первый ряд зевак, я остановился вплотную к натянутой красно-белой ленте. С этого места до дверей редакции — к ним вели три полукруглые ступеньки — было метров семь, не больше. С другой стороны, моим зеркальным отражением, маячил пузатый милиционер, призванный обеспечивать съемочной группе покой, а городу общественный порядок. За его жирной спиной виднелся угол здания, из-за которого я должен был появиться. Меня отделяло от него метров тридцать, так что выхватить револьвер и сделать выстрел времени хватало. Теперь оно уже измерялось минутами.

День между тем начал клониться к вечеру, так что съемку, по моим понятиям, должны были отложить. Позевывал на подъемнике оператор, покуривали у автобуса какие-то женщины. Тот, что с небритой физиономией мопса, ругался с кем-то по радиотелефону, напоминавшему антенной фильмы про шпионов. Рядом, подперев сложенными руками впечатляющих размеров бюст, отиралась содержательница воровской малины.

Представившаяся взгляду картина располагала ко сну, поэтому, когда режиссер схватился за мегафон, я вздрогнул.

— Посторонних с площадки! На исходные!

В ту же секунду все ожило и завертелось. Забегали неизвестно откуда взявшиеся люди, проснулся оператор, даже милицейский сержант втянул насколько мог в себя живот. Круглые часы на столбе показывали без десяти пять.

— Готовы?.. Мотор!

Из-под платформы подъемника с бравшей его в спину камерой вышел актер и направился небрежной походкой к полукруглой лестнице. Рядом с ней на месте доски с названием журнала красовался логотип иностранной фирмы. Шел вразвалочку, не спеша, как вдруг двери редакции распахнулись и из них выскочил мужчина.

В спортивном костюме, с балаклавой на голове, вскинул автомат и полоснул очередью по ничего не подозревавшей жертве. Шансов выжить не было, актер начал заваливаться на бок, но был остановлен воплем режиссера.

— Рано! — верещал тот, словно резаный. — Сколько можно, твою мать, говорить: подпусти ближе, чтоб наверняка…

— В упор, что ли? — развел руками киллер. — Это ж «калаш», а не рогатка! Надо будет, я отсюда из вас сделаю дуршлаг, откидывать макароны…

И, сожалея, что об этом можно только мечтать, скрылся за дверью.

Захваченный красочным действием, я перевел взгляд на уличные часы… и увидел себя! Выскочив из-за угла, я призовым клипером «Катти Сарк» несся на всех парусах к вратам литературного рая. Вприпрыжку, ничего вокруг не замечая. Обошел на манер баскетболиста раскинувшего грабли милиционера и, порвав оградительную ленту, устремился к заветным ступеням. Все произошло так быстро, что я растерялся.

— Куда? — орал сержант, стараясь меня догнать, но стартовал слишком поздно. Бегом на короткие дистанции в юности он явно не занимался, а с возрастом еще и пристрастился к пиву, заколыхался на месте потревоженной медузой.

Я был уже в паре метрах от лесенки, когда мне удалось сдернуть с револьвера пакет. Шагнул навстречу.

Увидев перед собой мужчину с наганом, я остановился как вкопанный. Не испугался, не попятился, удивился. Наши взгляды встретились.

Публика оживилась, оператор без команды включил кинокамеру.

Тяжесть револьвера в руке придала мне уверенности. Палец лег на спусковой крючок. Ствол смотрел мне в грудь, в то место, где на подаренной Варенькой рубашке красовался маленький зеленый крокодильчик. Она мне очень шла, надевал ее только в особых случаях.

Режиссер ревел «боингом» на взлете:

— Бутафор, почему револьвер?..

Время замедлилось.

За прошедшую долю секунды я успел рассмотреть свое мальчишеское лицо, белый конверт в руке и крошечный порез на подбородке. Брился утром, спешил, пока Варенька спала, рука с безопасной бритвой дрогнула. Почувствовать с расстояния не мог, но в нос ударил знакомый аромат одеколона. Ощутил прикосновение к шрамчику ее нежной руки. Господи, неужели все это было!

Раскачиваясь на бегу кадрами замедленной съемки, бежал сержант, глаза вылезали из орбит. Рвал непослушными пальцами застежку кобуры. Зеваки на заднем плане стояли с открытыми ртами, боялись пропустить малейшую деталь разворачивавшейся на их глазах драмы.

Я взвел курок. Барабан со щелчком провернулся, готовый изрыгнуть смерть.

Кто этот мужик с револьвером в руке, я знал. Расхристанный, с застывшей в глазах болью.

По легкой улыбке на губах, по взгляду с таким знакомым ироничным прищуром я видел, он меня не боится. Да и никто бы на его месте не поверил, что я могу нажать на спусковой крючок. В центре Москвы, на съемочной площадке, где все фальшиво, включая жизнь людей по обе стороны кинокамеры! Но с кем столкнула его судьба, понимал.

Время остановилось окончательно.

Я смотрел на него и не мог смириться с мыслью, что когда-нибудь стану таким. Как же надо было жить, чтобы до этого докатиться! Сколько ему сейчас? Нет, полтинника, пожалуй, нет, а голова уже пегая от седины, и по бокам рта горькие вертикальные морщины. Глаза вон, как у незаслуженно побитой собаки, нет, жизнь не была к нему добра. Мог бы по такому случаю сбрить щетину, а что это за случай, я догадывался.

Неужели я когда-то был таким: длинным, тощим, вихрастым? Стричься, помнится, не любил, да и лишних денег на парикмахерскую в кармане не водилось. Зато джинсы, предмет гордости, носил дорогие, из самой Америки. Туфли поношенные, но белые, тогда уже любил светлую обувь. По-детски открытая улыбка, а ведь не мальчик, на следующий год двадцать пять. Смотрясь в зеркало, давно не нахожу ее следов. Когда и как случилось, что скользнувший змейкой в душу страх перед жизнью свил в ней гнездо? Сколько всего ненужного за эти годы переговорено, сколько выпито с пустыми, случайными людьми!

На правах старшего окликнул его первым:

— Как дела?

Какой дурацкий вопрос, знает ведь, что это лучший день его жизни.

— Отлично! Я счастлив, а ты?..

Можно было не спрашивать, счастливые люди с лицом страстотерпца по улицам не ходят. Когда-нибудь, очень-очень нескоро, когда доживу до его лет, расскажу Вареньке об этой странной встрече и мы вместе посмеемся. Неплохой сюжет для небольшого рассказа, надо только придумать концовку, что-нибудь в стиле О’Генри.

Я знал, о чем он думает и что чувствует. Всегда испытывал приподнятость духа, когда находил что-то стоящее, что могло украсить текст, а то и стать фабулой новой вещи. Знал, но должен был его огорчить:

— Сюжет действительно стоящий, только рассказа ты не напишешь! Как не напишешь десяток романов и пьесу, ее, впрочем, так и не поставили. Жалко было терять не вошедшие в книжки диалоги, вот и слепил из остатков комедию. У тебя будет совсем другая жизнь, я об этом позабочусь…

— Постой, — перебил его я, — ты не догадываешься, что я задумал! Это будет совершенно необычный роман, действие происходит сразу в нескольких временных и пространственных сферах, в нашем мире и в мире тонкой материи. Представь себе, что в Небесной канцелярии существуют департаменты светлых и темных сил, отвечающие за соотношение добра и зла на Земле. Я придумал, как и где будет организовано покушение на Сталина, в то время как черный кардинал…

— Нергаль, — усмехнулся я невесело, — ты имеешь в виду Начальника службы тайных операций?..

Конверт с рукописью едва не выскользнул у меня из рук.

— Откуда ты знаешь? Ах да, совсем забыл!..

— Если бы роман был написан, — продолжал я, — критика навесила бы на него ярлык, что-то вроде «магического реализма». Заумь этих ребят можно понять, им надо кормить семью. Он, кстати, имел бы успех, был бы переведен на десяток языков…

— Вот здорово! Скажи, есть писатели одной книги, я ведь не таков?

— Нет, — вздохнул я, — кое-что тебе бы в литературе удалось, но не стоит говорить о несбыв-шемся! Да и читающая публика порядком деградировала, так что не переживай…

Жирный страж порядка справился наконец с застежкой и вытащил из кобуры пистолет. Пыхтел, как паровоз на подъеме в гору. Сделав дикие глаза, прохрипел:

— Брось пушку, мордой в землю!

И тут же из дверей редакции выскочил киллер и полил окружающих очередью из автомата.

— Видишь, — ухмыльнулся я, — что востребовано народом, и это еще цветочки! Не стоит тешить себя иллюзией, что, водя глазами по строчкам, кто-то будет еще и думать. Зачем в таком случае рвать пупок и портить себе жизнь…

— А ты стал циником!.. — заметил я, прикидывая, что в два прыжка мог бы оказаться в коридоре редакции.

Я не обиделся.

— Это все потому, что игра в слова высушивает чувства. Очень, между нами говоря, удобно. Растираешь их в порошок и добавляешь в качестве приправы в текст по мере необходимости. Надо только определиться с рецептурой и не перебарщивать, а то получится женская проза. Хотя, к чему я это говорю, тебе не понадобится…

Что бы ни сказал, из упрямства и по молодости он мне не поверит. Стоит, прижимая к груди конверт с рукописью. Они, как известно, не горят, но и от пули защитить не могут, в чем имел возможность убедиться Бабель и многие, многие другие. Мне было его жаль. Иногда, конечно, можно позволить себе быть с самим собой откровенным, но до известного предела. Не стоило затевать этот разговор, гуманнее сразу убить человека, чем долго и нудно убивать его мечту. Чистая правда обжигает, слава Богу, в природе она не водится.

— Да, — продолжал я, не опуская револьвера, — роман мог бы получиться забавным! Среди моих знакомых был один парень, кто, прочитав его, влюбился. Какое-то время я считал это своим высшим достижением, пока не узнал, что женщина — ее, как и главную героиню, звали Анна — исковеркала ему жизнь. Выходит, наведенное литературой чувство не бывает долговечным…

Зачем он мне все это говорит? Скорее всего, не может заставить себя нажать курок, соображал я лихорадочно, не в состоянии отвести глаза от черной дыры ствола. Не хватает духу сделать то, на что пошел. Или, как все в его возрасте, ищет прожитому оправдание? Ведь было же в жизни что-то, о чем он не жалеет…

— Было, — согласился я, — только было и много другого! Выплескиваясь на страницы книги, слова оставляют на дне души горечь, с ней все труднее и труднее жить…

— А ведь неплохо сказано! — покусал я в задумчивости губу. — У меня в конверте рассказ, называется «Счастье», для этого пассажа в нем найдется место…

Я не мог сдержать улыбку: парнишка-то борзый! Узнаю себя, жадный был до слов, таскал в кармане блокнот. Когда забывал, просил у кого придется карандаш и бумагу, записать подслушанное или придуманное. Смотрели, правда, как на сумасшедшего, но мне было наплевать.

Если бы не упиравшийся в мою грудь ствол нагана, беседу можно было бы назвать дружеской. Старик, похоже, расчувствовался, вот-вот пустит слезу, а это шанс.

— И ты вознамерился избавить меня таким образом от разочарований?.. — показал я кивком головы на револьвер. — Что ж, гуманно, только кто тебе сказал, что я повторю все твои ошибки?

Жаль, не получится многое из того, что понял, ему объяснить.

— Насчет всех не знаю, а одну совершишь неизбежно, и не ошибку — вещи надо называть своими именами, — предательство! Оно испортит тебе жизнь, и даже не испортит, а сольет ее, как целое, в отхожее место. Улыбаешься?.. Зря, таковы правила затеянной тобой игры…

Удивительно, думал я, разглядывая его поношенное лицо, как с возрастом люди приобретают склонность выдавать утрату вкуса к жизни за мудрость. Называют черное серым, а серое белым, лишь бы сохранить то немногое, что ставят себе в заслугу.

Покачал головой:

— Позволь тебе не поверить! Достаточно того, что ты выдумал свою жизнь, не пытайся сочинять еще и мою. Я буду много работать, принесу себя в жертву на алтарь литературы, тогда однажды наступит день…

Увидев появившееся на моем лице выражение, не договорил, запнулся. Боже мой, Боже, прости нас, ибо мы не знаем, что творим! Как же все до боли знакомо! Облизал пересохшие губы.

— Страшные слова!.. Именно их одним холодным мартовским утром я и произнес. Не обольщайся, ты принесешь в жертву не себя, а нечто значительно большее, без чего жизнь превращается в существование. Но в одном ты прав — день наступит! День, когда ты в полной мере ощутишь убийственную пустоту бытия, поймешь, что не осталось больше сил быть человеком…

В искусстве демагогии он, конечно, поднаторел, но тут я его поймал. С издевательской улыбкой — люди-то свои! — спросил:

— А как же творчество?.. Ты же сам писал, что оно — дорога к Господу! Неужели его муки и восторги неспособны заполнить пустоту? А Варенька? А моя любовь?..

Я сделал шаг вперед и поднял револьвер:

— Той, кто могла бы тебя спасти, рядом не будет!

Оторвав от дыры ствола взгляд, я посмотрел ему в глаза:

— Ты хочешь убить во мне фантазию? Хочешь сделать таким, как все? А что, если за способность создавать миры Варенька тебя и любила!..

Я видел, как дрогнула его рука, я его переиграл. Улыбнулся снисходительно, поставил ногу на ступеньку.

Грустно мне было, грустно и светло. Нет, сказала Варенька, ничего твоего я не читала, а потом плакала в темноте комнаты у окна. А еще мне очень не хотелось, чтобы через двадцать лет он стоял на моем месте, сжимая в руке наган. Нажал на курок.

— Прости, старик!

17

Бесконечный мир был бел ослепительной, сияющей белизной, и меня в нем не было. Белое безмолвие Джека Лондона. Тишина. Вечный покой. Ощущение такое, что находишься в середине ничто, не имеющего начала и конца, в самом центре никогда. На триллионы мегапарсеков вокруг ни пространства, ни времени, и я против этого ничего не имел…

Не имел?.. Но как же так, не иметь ничего против — значит иметь сознание, которое, худо-бедно, к тебе возвращается! Я на это не подписывался. Не звал его и вообще прекрасно без него обходился! Без сознания проще жить, многие знают это по собственному опыту. Никто при сотворении мира не поинтересовался на этот счет нашим мнением. Наделяя нас им, Господь, возможно, имел в виду нечто конкретное, но не мог не знать, что и его, как и все прочее, мы извратим и приспособим к собственным нуждам. В конце концов, элементарно нечестно, чтобы так вот внезапно, без предупреждения…

Окружающий мир, несмотря на мой протест, начал тем временем проявляться. Приблизительно так, как это происходит с опущенной в кювету с химикатами фотопленкой. Видеть его я не мог, хотя бы потому, что не хотел на него смотреть. Лежал, плотно смежив веки, понимая, что долго притворяться не удастся. Как нельзя быть чуточку беременным, не получается находиться немного в сознании. Стоит ему самую малость появиться, как в пробитую в борту брешь устремляется океан действительности, и все, ты пропал.

Но это еще полбеды, с наличием в обиходе сознания можно как-то смириться, а что делать с воспоминаниями? Рассаживаясь вокруг волчьей стаей, они ждут, когда ты ослабнешь, и тогда уже снисхождения не проси. Без них человек свободен, словно птица, с ними — раб собственного «я», а это худшее из рабств, с которым даже ООН справиться не может. Не по своей воле пришли мы в этот мир, но презумпция невиновности здесь не работает.

Но и этого Создателю показалось мало. Зная о врожденной человеческой лени, Он, опережая Зигмунда Фрейда, придумал либидо, вот миллиарды несчастных и маются, ищут в свободное от похоти время смысл выданной им напрокат жизни.

Вместе с воспоминаниями появлялись и чувства, и первым из них было недоумение. Пахло чем-то медицинским, похожим на камфару. Сомнений не было, я находился в больнице, но как и когда загремел на койку, понятия не имел. Прошлое виделось смутно, струилось и дрожало, словно в потоках воздуха в знойный день над асфальтом. Для возвращения в мир и обретения полной ясности можно было попробовать открыть глаза, но именно этого я делать и не хотел. Пока рефери на ринге выкидывает пальцы, у поверженного боксера есть несколько секунд, чтобы прийти в себя и оценить ситуацию.

Прислушался. Ровный, гудящий звук доносился словно из созвездия Кассиопеи. Жизнь в мое отсутствие, как ни странно, продолжалась, но я был не в претензии. Мне еще только предстояло занять в ней свое место, и спешить с этим я не собирался. Хорошо новорожденному, думал я, ощущая свое распростертое на простыне тело, ему дается время адаптироваться, мне на такую милость рассчитывать не приходилось. Стоит ребенку появиться на свет, как к нему слетает дежурный серафим, проводит над лицом младенца ладонью, и тот забывает все и начинает жить с чистого листа. А что забывать — имеется. Ученые выяснили, дети в утробе матери видят сны. Я бы тоже не отказался вымарать кое-что из памяти жирным фломастером, только кто ж ко мне прилетит? Разве что дворник с метлой, проведет заскорузлой ладонью над небритой физиономией и, дыхнув свежим перегаром, даст пинок под зад: хватит валяться, вставай, в книгах пишут, жизнь прекрасна.

Но полно развлекать себя прибаутками! Пора было скрепя сердце принять действительность такой, какая она есть, и я приготовился это сделать, как вдруг различил в звенящей тишине шаги. Это заставило меня повременить. Вернуться в жизнь я всегда успею, не стоило упускать шанс узнать, что вокруг происходит. Человек, судя по всему, шел энергично, но припадал, похоже, на ногу. Я весь обратился в слух.

Тихо скрипнула дверь, шаги приблизились. Дыхание вошедшего было прерывистым. Где-то совсем рядом, вставая, отодвинули стул. Приятный мужской голос, каким романсы под гитару петь, тихо спросил:

— Как он?..

Я вспомнил все. Разряд дефибриллятора был детской шалостью в сравнении с моим потрясением. Сердце оборвалось. Трудно было придумать что-то более жестокое, чтобы вернуть меня в сознание, если бы я в нем не находился. Вопрос доктора предназначался сидевшей в изголовье кровати законной Любке! С плотно сомкнутыми веками я видел происходящее так же ясно, как если бы участвовал в их разговоре. Вспомнил, как, сжимая в руке револьвер, смотрел себе в глаза, каким мягким и податливым был под пальцем курок. В памяти всплыли слова Джинджера о двух возможных исходах покушения… Первый сценарий! Реализовался первый сценарий, в моей жизни все осталось неизменным! В ней были Нергаль и Морт, был написанный Кларой гримасничающий портрет, не было в ней только Вареньки. Не заметив выстрела, мир вернулся на круги своя. Мне стало так плохо, как только может быть на белом свете человеку. Будь ты проклят, причинно-следственный мир, не выпускающий из своих удушающих объятий! И без того небогатая смыслом жизнь потеряла его окончательно.

Звук голоса законной Любки звучал для меня реквиемом:

— Без изменений, док, — сказала она, не утруждая себя необходимостью говорить шепотом, и повторила: — Без изменений!

Ницше похоронил бога, я хоронил свою надежду. Она умерла последней, покинув меня, как покидает погружающийся в пучину корабль капитан. Не было нужды открывать глаза, чтобы представить себе мир, в который мне предстояло возвращаться. Разве может он, тоже вроде бы белый, сравниться с ослепительной белизной ничто? Облупившаяся побелка стен палаты, белые когда-то, обшарпанные коридоры с сестричками в застиранно-белых халатах. Выкрашенная белой краской, пожелтевшая от дыма курилка, помутневший белый кафель туалета, куда с упорством маньяка волокут свои старчески-белые тела те, кого не успели накрыть белым саваном. Почему я должен смотреть на этот паноптикум? Потому, что белый цвет на Востоке — цвет скорби? Или из принадлежности своей к белым воронам, родственницам по жизни обитающих там белых слонов? Устав от насмешек, и те и другие кончают белой горячкой. Да и цвета белого в природе не существует, им надо уметь наслаждаться. Будь я художником, работал бы белой краской по белому, чтобы, глядя на мои полотна, каждый видел свое. Написал бы на зависть Малевичу белый квадрат, Казимиру на это таланта не хватило. Нет и еще раз нет, я не хочу возвращаться в тоскливый серый мир, мне не сделать его кипельно-белым!

Законная Любка между тем замечанием о моей безрадостной судьбе не ограничилась. Поправив отработанным движением прическу, пожаловалась:

— Бредит! Принимает меня за другую…

Я представил себе ее лицо, на нем блуждала неопределенная улыбочка. Слишком хорошо я знал Любку, чтобы не видеть ее в любых ракурсах и при любом освещении. Сохранились и тактильные ощущения, куда же от них денешься. Поднятие руки выгодно подчеркивало линию груди, хотя, возможно, оно было бессознательным. Как и многое из того, что она делала и говорила. Грудь же, надо отдать должное, и без того заслуживала внимания. После десяти лет в браке все мы родственники, так что по-родственному я ее прекрасно понимал и готов был простить легкий флирт у одра готовящегося склеить ласты мужа. Ей надо заниматься устройством личной жизни, а тут такая незадача! И ведь не бросишь бедолагу, люди осудят. Жизнь пролетает, как фанера над Парижем, вот и приходится совмещать приятное с полезным. Тем более что глаз у доктора играет, мужичок в расцвете сил, не беда, что хроменький…

Нарисовать его портрет не составляло труда, врачей на своем веку я повидал. Средних лет, не то чтобы толстый, а упитанный, когда думает, пощипывает двумя пальцами бороденку. Смотрит на мир внимательно, но не без иронии, что свидетельствует о близком знакомстве с жизнью. Она у него монотонная, день за днем одно и то же, а тут красивая женщина. Да и в клятве Гиппократа, кстати, о целибате ни слова. Наверняка подыскивает, какой бы дамочке рассказать анекдот, но попадаются все больше про прозектора и про морг, а это в создавшихся обстоятельствах не совсем удобно.

Хоть и со смешком, а попытался звучать ободряюще:

— Говорите, принимает за другую? Такое случается! Хуже, если это происходит не в бреду…

Любка прыснула в кулак, но в рамках приличий. После стольких лет сожительства я могу на нее в этом положиться. Посыпать голову пеплом не буду, оставим процедуру для крематория, но, возможно, в чем-то я тоже бывал неправ. Промокнула кончиком платочка глаза, аккуратно, чтобы не размазать тушь.

— Видите ли, доктор, вам, как лечащему врачу, я должна сказать! У меня такое чувство, что он… — последовал кивок в мою сторону, — притворяется!

Брови медика, несмотря на профессиональную выдержку, поползли вверх.

— Думаете?..

Любка убежденно кивнула, чем привела его в еще большее замешательство.

— Э… — протянул на одной ноте врач, — возможно, в чем-то вы и правы, но я не был бы столь категоричен! Анализы ничего определенного не показали, но это еще ни о чем не говорит. Я в профессии много лет, однако на моей памяти такой случай первый, хотя… — Похлопал себя по карманам в поисках сигарет, но вовремя спохватился. — Доцент-реаниматолог на курсах повышения квалификации затрагивал эту тему, правда очень аккуратно и не на лекции, а в курилке. Сказал, что, согласно его гипотезе, некоторые люди способны впадать в кому по собственному желанию. Достала их жизнь, они раз — и спрятались от нее в иной мир. Но подчеркнул, что убедительной статистикой не располагает, да и вряд ли собрать ее возможно…

Слушавшая его внимательно Любка всплеснула руками:

— Побойтесь Бога, док, о какой статистике идет речь! — От возбуждения или от нахлынувшей интеллигентности начала грассировать. — Вы наблюдаете моего мужа короткое время, я же, при желании, могла бы защитить на его примере диссертацию, и не одну. Кроме того что этот тип исковеркал мне жизнь, он еще и писатель. Придумывая своих персонажей, Николай и к себе относился, как к одному из них. Ему нет нужды сбегать от жизни в кому, он находил убежище в тексте, жил между его строчек и слов годами. Не говоря уже о том, что окончательно потерял ощущение реальности, стер грань, отделявшую ее от создаваемых им миражей. Вот вы лично, вы когда-нибудь пробовали жить с иллюзией?..

— Пожалуй, нет, — покачал головой доктор, — если, конечно, это не имя собственное! А то знаете, как только в наши дни детей не называют, одну девочку, я слышал, нарекли Липо-сакцией…

Любка его замечание проигнорировала:

— Я ушла от него, когда он начал встречать своих героев на улице, оказалось, это были еще цветочки! Теперь с ним стало происходить то, о чем он писал, собственная его жизнь превратилась в один большой сюжет! — Доверительно коснулась наглаженного рукава халата врача. — Нет, вы представляете!..

Как тут было страдалице не посочувствовать! Особенно когда она упомянула, что была вынуждена со мной расстаться. В другой раз я и сам не упустил бы такой случай. Не сплоховал и доктор, со словами: «Интересно, интересно!» — накрыл ее руку своей. Жест христианского сострадания с учетом возможного развития событий. Произнес с воодушевлением:

— Вы знаете, Любовь…

— Можно просто Люба!

— Знаете, Люба, — повторил врач, сопровождая речь легким пожатием руки, — случай вашего мужа требует специального рассмотрения. Возможно, мне понадобится материал для статьи, так я, с вашего позволения, позвоню. Что ж до высказанного вами предположения… — пощипал свободной рукой бородку, — оно значительно расширяет круг возможных диагнозов! В качестве одного из них правомерно рассматривать истерию…

Час от часу не легче! Парень совсем отвязался, лепит что ни попадя, только бы произвести впечатление. Если Любка еще что-нибудь вякнет, запись «параноидальная шизофрения» в медицинской карте мне обеспечена.

— Она великая, скажу я вам, обманщица! — продолжал доктор, распаляясь. — Истерия способна имитировать симптомы самых разных заболеваний, о чем в американском журнале «Healthy Nation» за январь опубликована статья профессора… — Схватился обеими руками за голову и, оборвав себя на полуслове, видимым образом занервничал. — Совсем забыл, зачем вас искал! Профессор этот в сопровождении наших лучших специалистов вот-вот сам сюда пожалует!

Метнулся, припадая на ногу, выглянул в коридор. Вернулся и торопливо зачастил:

— Мировая величина, мировая! В Москве проездом из Пекина в Хельсинки. Наш главный, однокашник его по институту, упросил заехать по старой памяти в клинику, проконсультировать сложных пациентов. Имя вам ничего не скажет, но поверьте на слово: гений! Гонкуровская премия — давно пройденный этап, в будущем году получит Нобелевскую… — Опасливо оглянувшись, понизил голос: — Человек мира, живет между Лондоном и Нью-Йорком! Своя клиника в Швейцарских Альпах, и, что характерно: либерал и демократ. Согласился посмотреть вашего мужа, коллекционирует необъяснимые случаи…

И, заслышав в коридоре шум, бросился к двери. В нее, в сопровождении внушительной свиты врачей, уже входил сухощавый, энергичный мужчина в белоснежном халате, поверх великолепно сшитого костюма от «Версаче». Отменный вкус его обладателя подчеркивали темно-синий галстук-бабочка в мелкий белый горошек и элегантные, ручной работы туфли. Волосы профессора были расчесаны на английский косой пробор и уложены волосок к волоску, на мизинце правой руки красовался массивный перстень-печатка.

В пропитанном запахами лекарств воздухе палаты распространился аромат дорогого одеколона.

— Ну-с, — заметило медицинское светило рассеянно, — приступим! Что тут у нас приключилось?..

И посмотрел почему-то не на меня, а на стоявшую в головах кровати законную Любку.

Под его пристальным взглядом она зарделась.

Повернулся к сопровождавшим его лицам.

Секретарь с блокнотом наперевес и авторучкой в руке вполголоса подсказал:

— Жена!

Профессор кивнул и, сломав бровь, загадочно заметил:

— Приблизительно такой я ее себе и представлял!

Сунул пенсне в золотой оправе в жилетный карман, потер, как если бы озяб, руки. Стоявшие на почтительном расстоянии врачи, включая главного, замерли в почтительном молчании. Спросил, казалось бы, просто, но властно:

— Кто будет докладывать историю болезни?

Вперед, стараясь не хромать, выступил знакомый мне доктор и, запинаясь и подглядывая на манер двоечника в бумажку, начал говорить, но был тут же безапелляционно прерван:

— Отвечайте на вопросы! Когда и как больной поступил в клинику?

Врач окончательно смешался. К нему на выручку пришел седой, благородного вида старик, заведующий отделением:

— По «скорой», в мое дежурство. Полиция подобрала его на улице без сознания…

— Какие-нибудь дополнительные детали?., — продолжал допрос профессор. — Что-нибудь характерное, специфическое…

— Да вроде бы ничего определенного… — пожал плечами седовласый, — разве только фельдшер сказал, что обнаружили его в странной позе, будто, упав, он до последнего продолжал ползти и куда-то тянуться. В руке сжимал мобильник, его с трудом удалось отнять…

Светило посмотрело на заведующего отделением укоризненно:

— Вот видите, коллега, а вы говорите: ничего особенного! В мелочах кроется не только дьявол, но и возможность понять, что привело человека на грань жизни и смерти. Если их вовремя распознать, считай, полдела сделано, дорога к выздоровлению открыта… — Обвел сгрудившихся вокруг врачей строгим взглядом. — Внимательнее надо быть к людям, как-никак, а Божьи твари, их стоит пожалеть! Будь моя воля, выражал бы каждому при встрече глубокие соболезнования…

Идеи летают в воздухе, пришло мне на ум слышанное много раз клише, что-то похожее я и сам недавно произносил, не мог только вспомнить где и когда. Времени на это профессор мне не дал, достав, словно бы в назидание, свое блеское пенсне, продолжал:

— Нашли бы нашего пациента, скажем, свернувшимся калачиком, у него было бы меньше шансов вновь обрести здоровье. А так сразу видно, человек в жизни чего-то хотел, из последних сил куда-то стремился, и мой личный опыт подсказывает, что к любимой женщине…

Дав секретарю возможность дословно записать, повернулся на каблуках и прошелся в задумчивости по палате.

— Все-таки странные мы, русские, люди! Доведем себя работой до потери сознания и продолжаем в этом состоянии трудиться. — Посмотрел на старавшуюся не дышать Любку. — Ваш муж, я так понимаю, писатель? Профессия не могла не внести в анамнез коррективы! Если, конечно, писательство — профессия, а не Божье наказание. Похожий случай был у меня года два назад в госпитале Сент-Джона в Южной Англии, правда, в тот раз, несмотря на все усилия, дело кончилось плохо…

По палате пробежал недоверчивый ропот, послышались приглушенные возгласы: «Не может быть!»

— Может, — вздохнул профессор, — еще как может! Нет, жить больной, естественно, остался, только назвать это жизнью язык не поворачивается. Хороший художник, он обретался в своем собственном мире, а вылечившись, забросил кисти и начал смотреть телевизор, дни напролет просиживает в пабе с кружкой пива. И что самое страшное, лет двадцать, а может, и больше, еще протянет… — Вскинул, выходя из задумчивости, голову. — Тут-то, коллеги, и возникает вопрос: а надо ли лечить? Стоит ли растягивать до неприличия поминки по человеку?..

Обвел притихших присутствующих пытливым взглядом.

— Ну хорошо, если вы иного мнения, то приступим!

Взяв в руки поданный листок с результатами анализов, углубился в его изучение. Подступивший к нему заведующий почтительно топтался рядом.

— Видите ли, профессор, признаться, мы затрудняемся с постановкой диагноза! Поскольку больной находится в бессознательном состоянии…

— Так уж и в бессознательном? — усомнился тот с показавшейся мне знакомой издевательской интонацией. — Хотя, возможно, вы правы, сознание и раньше у него мерцало… — Обернулся к смотревшим ему в рот врачам: — Обратите внимание, в определенном смысле мы имеем дело с типичным случаем! Исследования отечественных социопсихологов показывают, что наши люди находятся в сознании в среднем около десяти минут в сутки. В остальное время оно им без надобности, а зачастую, при наличии развитых инстинктов, даже мешает. На этом, кстати, строится внутренняя политика всех ветвей государства, при том, что ветвь эта у нас одна…

Джинджер!.. — обмер я. Неужели, Джинджер?..

Вот проходимец, сумел заделаться медиком и несет пургу. Персонал больницы тоже хорош, слушают, развесив уши, как будто речь его — истина в последней инстанции.

— Талантливый человек талантлив во всем! — заметил походя профессор, но так, чтобы услышать мог я один. Поискал взглядом стоявшего несколько поодаль главного врача больницы. Обращаясь к нему, поинтересовался: — Скажите, коллега, есть ли в вашей лавочке отделение психиатрии?

Обиженный формой вопроса, тот лишь кивнул, и тут же повисшую в палате напряженную тишину нарушил возглас лечащего врача:

— А как же диагноз?

— Диагноз?.. — удивился в свою очередь профессор. — Зачем вам диагноз, когда известно лечение!

— Вы думаете, это истерия? — допытывался хроменький с фанатичной убежденностью правдолюбца.

Профессор поставил его на место, но дружески и где-то даже по-отечески:

— Думают, голубь мой, те, кто сомневается, а я знаю точно!

— Но позвольте! — вмешался, защищая честь мундира, в разговор благородного вида старик. — Электроэнцефалограмма, магнитно-резонансная томография мозга…

— Поверьте мне на слово, пустое! — заверил его с непринужденной улыбкой светоч медицины. — Практикующие врачи испокон веку доверяли только интуиции. Да и кто из нас, скажите на милость, может считать себя здоровым в издерганной, страдающей неврастенией стране? Как его, это здоровье, сохранить, если граждане до ночных судорог боятся собственное, закатывающее их под асфальт государство? Не хотелось бы вас огорчать, но мы все моральные уроды, искалеченные российской историей и властью. Ни к чему нам увлекаться техническими наворотами, когда я собаку съел, изучая извращенную человеческую натуру. Кажется, чихуахуа, хотя мои многочисленные ученики утверждают, что не одну, а стаю собак, правда, не сходятся во мнении насчет породы…

И, нацепив золотое пенсне, приказал:

— Двух санитаров из дурки, килограммов по сто двадцать каждый, смирительную рубашку, электрошокер! — И, заметив, что секретарь перестал записывать, повысил голос: — В чем дело!

Я что, неясно выразился? Если этот недоумок хочет жить в мире собственных фантазий, не будем ему мешать! «Недоумок» подчеркните двойной чертой…

И как-то вдруг обмякнув, словно с него разом слетела спесь, направился развинченной походочкой к кровати, присел у меня в ногах. Достал из кармана версачьего пиджака пачку дешевеньких сигарет и, сплюнув на пол табачные крошки, закурил. Сказал просто, не пряча за словами грусть:

— Что, Коль, заигрался, никак не можешь остановиться? — Пожал с кислой физиономией плечами. — Нет проблем! Продолжай выдумывать свою жизнь, чем ты сейчас и занимаешься, но учти, теперь в своем долбаном воображении тебе придется рисовать психушку со всеми ее прелестями. Возможно, это справедливо, рано или поздно больная фантазия все равно привела бы тебя в дом скорби, где тебе самое место. С этой минуты все прежние страшилки, которыми ты себя пугал, покажутся в сравнении с дурдомом праздником души. Ее для начала тебе исковеркают, а потом вытравят, как и не было. Ну да что тут говорить, это твой выбор! Сам шаг за шагом дошел до ручки, и мучить себя в своей новой выдуманной действительности тоже будешь сам… — Вздохнул тяжелее некуда, словно не верил, что слова его найдут отклик. — Так незаметно в могилку и сойдешь. Решай, это твой последний шанс вернуться в реальный мир, другого не будет! Слышишь топот санитаров в коридоре? Они за тобой…

И, прощаясь, с силой сжал мою лежавшую поверх простыни руку…

Я открыл глаза.

Слова Джинджера еще дрожали в отдалении, но меня не трогали. Лежал, глядя в потолок с пожелтевшим от времени пластиковым плафоном. Какая разница, пусть так, я возвращаюсь в мир, в котором меня ничего не ждет. Смешно предполагать, что, обретаясь в нем пятый десяток, я не знаю ему цену. Пахло чем-то медицинским, похожим на камфару. Распростертое под простыней тело казалось невесомым. Картинка перед глазами не попадала в фокус. Боковым зрением я различал сидевшую в изголовье кровати женщину. Смутно, как в тумане. Соскучиться по законной Любке как-то не успел, зато день за окном, судя по освещению палаты, выдался солнечным. Ее рука — надо же так расчувствоваться! — накрывала мою. Скотина, конечно, но к отношению к жене это ничего не прибавляло. С младшей мочалкой пообщался бы, если бы она вспомнила о существовании отца, а с Любкой мы наговорились лет на двести вперед.

В ногах кровати в белом халате стоял врач, но разглядеть его я тоже не мог. Свет был слишком ярким, резал глаза.

— Я же говорил вам, — произнес доктор бархатным баритоном, — он вот-вот придет в себя!

Скорее всего, док при этом улыбался. Человек с принципами, не побоялся перечить заезжей знаменитости, думал я, но как-то неясно, как если бы и сам удивлялся таким мыслям. В голове все путалось, наслаивалось одно на другое. Из тянувшегося за мной шлейфом зыбкого небытия выплывали смутные образы, грозил пальцем, обещая упрятать в текст, седовласый старик. Настроение было мутным и безрадостным, хотелось свернуться, как в детстве, калачиком и заснуть.

Поднявшись со стула, Любка отступила к окну и закрыла лицо ладонями. Всхлипнула, чего на моей памяти с ней давно уже не случалось. Лившийся с улицы свет заставлял щуриться, но это не помогало.

— Ну это вы зря, принялся успокаивать ее доктор, — кризис миновал, все будет хорошо!

Она продолжала плакать. Досталось, видно, со мной бедняге, как-никак, а столько лет вместе из жизни так просто не выкинешь. Обвел затуманенным взглядом палату. Набитая медицинским оборудованием, она, скорее всего, была реанимационной. Мне всё было все равно, такое нахлынуло безразличие. К себе, ко всему на свете. Что ж теперь делать, если выжил, придется притворяться, будто живу. Походя вспомнилось когда-то написанное про жизнь, которая вяжет зубы тянучкой.

Теперь пойдет на поправку! — заверил доктор, направляясь, прихрамывая, к двери.

Интеллигентный человек, решил, самое время оставить нас вдвоем. Как будто мало нам было двух десятков лет одиночества. У меня своего, у Любки своего. Славный малый, таких, как он, губит хорошее воспитание. Кто попроще, берет быка за рога, а они отходят в сторонку и начинают несчастное животное жалеть. Отвернулся носом к стене, где на столике стоял включенный самописец. Его лента была сплошь исчеркана всплесками, как если бы он регистрировал землетрясение, а не возвращение ко мне моей никчемной жизни. Как там у Александра Сергеевича? Дар напрасный, дар случайный!..

Любка продолжала хлюпать носом. Могла бы не экономить получаемые на содержание дочки деньги и обзавестись пачкой носовых платков. Знал, что жесток, что несправедлив, но вызвать к ней чувство благодарности не получалось. Каждый должен нести свой крест, но Любка всегда удивлялась, когда я просил ее раскинуть в стороны руки.

Произнес одними губами:

— Уйди, пожалуйста, я хочу заснуть…

И не просыпаться, но об этом умолчал. Она зарыдала. Запустить тарелкой в голову, пожалуй, могла бы, но так вот, чтобы в голос? От слез, говорила, портится кожа лица, а это у нас святое. И ведь обидеть не хотел, попросил по-человечески! И мне, и ей самой так будет легче. Кризис миновал, смену отстояла, попрекнуть черствостью ни у кого язык не повернется. Подожди немного, свыкнусь с необходимостью жить, тогда и найду, как выразить свою благодарность…

Если бы последовавшие за этим слова произнес спустившийся с небес ангел, я бы меньше удивился.

— Спасибо Тебе, Господи, внял моим мольбам!

Меня едва не снесло с койки. Тянувшиеся к телу провода разлетелись веером.

— Варя?!

Попытался приподняться на локте, но рухнул на подушку.

— Варя, ты?..

Она смотрела на меня и улыбалась сквозь слезы. Губы пересохли, я едва мог говорить.

— Ты прилетела! Значит, той ночью на рынке мне удалось до тебя дозвониться… — Тяжело, с трудом сглотнул. Мышцы рта задеревенели и плохо слушались. — Ничего не помню, бредил наяву…

Варя прижала руки к груди и замерла. Я был, словно в лихорадке. Занервничал, заспешил, надо было успеть сказать самое важное.

— У тебя дома за картами… последние двадцать лет… не было и дня…

Задохнулся. Не то говорю, не так, не о том.

Эти годы, их ведь не вычеркнуть, не начать жить сначала. Они всегда будут стоять между нами, как бы все ни обернулось. Чертов Джинджер, что же такое важное он сказал, что мне сейчас так надо вспомнить?

Последние слова произнес, наверное, вслух, потому что она переспросила:

— Джинджер?.. Кто это, я его не знаю…

Попробовал сесть в кровати. Варя пришла мне на помощь, подложила под спину подушки. Теперь я мог лучше ее разглядеть, но черты милого лица расплывались.

Приговаривала, поправляя простыню:

— Тебе надо хорошенько отдохнуть! Мне пошли навстречу в университете, я могу больше времени проводить с тобой…

— Американцы, — улыбнулся я, — хорошие ребята. Я ведь не забыл, город называется Милуоки…

Тон Вари стал озабоченным.

— Ты все еще бредишь, две недели в коме даром не проходят…

Что значат две недели в сравнении с двадцатью годами! Оправдываться было бессмысленно, но я тем не менее сказал.

— Знаешь, почему все так получилось? Мерзавки-мойры накосячили! Порвали спьяну нить судьбы и связали узелком, думали, никто не заметит… Облизал потрескавшиеся губы. — Как хочешь, только я без тебя жить не смогу! Все, что со мной было, можно назвать мороком, можно прозябанием, только не жизнью…

Занятая тем, что доставала из сумочки термос, Варя слушала меня вполуха. Налила бульон в кружку, похожую на ту, из которой пил месье, и поднесла к моим губам.

— Сделай пару глоточков! Я, как знала, сварила дома курицу, а ночью раскинула карты: все будет хорошо…

Дома?.. В сумрачной, запущенной квартире, где мы сидели в компании с прошлым под красным абажуром? Где жизнь на чемоданах и гуляют, хлопая форточками, сквозняки? К горлу подкатил комок, на глаза навернулись слезы. От непоправимости случившегося хотелось выть.

Стиснув зубы, попросил:

— Отойди подальше от окна!

— Оно заперто, — не поняла Варя. — Солнце обманчиво, осень выдалась холодной, обещали ранние заморозки…

Не выпуская из рук кружки, встала у дальней спинки кровати. Моих сил хватало лишь на то, чтобы не разрыдаться. Как бы ни распорядилась судьба, Варенька навсегда останется со мной такой, какой я ее сейчас увижу. Тяжело станет, начнет душить тоска, смежу веки, и она передо мной. Пусть не та девочка в легком платьице на аллее украшенного золотом листвы бульвара, пусть с седой прядью через голову, мне будет праздник!

Открыл глаза.

На лице Вареньки играла милая улыбка, с какой, убегая в университет, она махала мне в тот сентябрьский день рукой. Крупно вьющиеся каштановые волосы стянуты на затылке в хвостик, вместо сарафана тонкий свитер, а в остальном!.. Нет, этого не может быть! Прогоняя мираж, провел ладонью по лицу. Сколько было их в моей жизни! Господи, только не сейчас! Нет больше сил играть с собой в игры. Пожалей, не буди надежду, потеря ее меня окончательно убьет. Ты же знаешь, мне и так нечем жить…

Улыбка Вареньки стала шире, в глазах запрыгали озорные чертики. Она вдруг радостно рассмеялась:

— Насмотрелся?

У меня из глаз в два ручья катились слезы. Текли по впалым щекам, я их не вытирал.

Никогда в жизни так не плакал… все двадцать четыре года! Чувствовал, что подступает истерика и ничего с собой поделать не мог. Губы сами повторяли:

— Второй сценарий! Не было этих долгих, мучительных лет, их не было! Не было ничего, я все себе придумал!

Желание жить захватило с такой силой, что боялся умереть от счастья…

Варенька бросилась ко мне, обняла и, не сдержавшись, тоже заплакала. Гладила по голове, прижимала к себе, нашептывала, словно ребенку, что-то нежное и ласковое. Я слушал ее, не понимая ни слова, и чувствовал, как морок непрожитой жизни начинает меня покидать. Все то болезненное и ненужное, что выстрадал, что передумал бессонными ночами. Слезы лились и лились, Варенька растирала их по лицу ладошкой, промокала носовым платком. Помогла спуститься с подушек и растянуться исхудавшим телом на постели.

Сказала тихо и немного устало:

— Тебе надо поспать. — Накрыла ноги одеялом, поплотнее его подоткнула. Приговаривала, как если бы напевала вполголоса колыбельную: — Вот выздоровеешь окончательно, пойдем с тобой гулять по нашим любимым местам, по бульварам. Ничего, что холодно, потеплее оденемся. Посидим в кафушке в Камергерском, заглянем в Манеж, там открывается выставка «Ню в фотографиях», вся Москва только об этом и говорит…

Слова доходили до меня с опозданием, как будто из далекого далека. Переспросил:

— Ню в фотографиях?.. Там есть один парень… его надо обязательно найти…

— Нет, милый, — засмеялась она, — в экспозиции исключительно женские тела…

— Он… он художник, оформляет выставку… Может наделать много глупостей…

Сдвинув к носику брови, Варя оживилась:

— Кстати об этом! Кто такие Клара и какая-то Любка, ты произносил их имена в бреду? Смотри, Гречихин, доиграешься, удушу подушкой, и суд меня оправдает…

И что приятно, не пустые слова, как обещала, так и сделает. Наклонилась поцеловать.

— Я так счастлива! Отдыхай, мне пора бежать, пока в университете не забыли, как выгляжу. — Пригладила мне волосы, вспомнила: — Да, Мишка твой несколько раз заходил, но его не пропустили. Говорит, поступает в аспирантуру, а там английский, хочет, чтобы ты его натаскал…

Я кивнул. В причинно-следственном мире все должно идти своим чередом. Не проделав часть пути, не доберешься до развилки, пусть затею свою он скоро бросит. Удержал руку Вареньки в своей.

— Постой!.. В нашей комнате, в ящике стола, рукопись…

— Да, милый, — улыбнулась Варенька, приняв мои слова за симптом возвращения интереса к жизни. — Рассказ называется «Счастье», в редакции журнала согласились его прочесть…

Я облизал запекшиеся от сухости губы.

— Порви его и сожги!

Она нахмурилась, в глазах мелькнуло беспокойство, но сказать ничего не успела, я ее опередил:

— Сделай, как прошу, обещаешь?..

Варя кивнула:

— Мне казалось, ты был так счастлив, когда его писал! Да и рассказ стоящий, так много в него вложил…

Я слабо улыбнулся. Что я мог моей любимой сказать? Что за все в этой жизни приходится платить? Она бы не поняла, а объяснить у меня бы не получилось. Достаточно того, что прописную истину эту я почувствовал на своей шкуре.

— Спи! — помахала мне рукой, переступая через порог, Варенька. — Пусть тебе приснится что-то доброе и красивое. До завтра!..

Притворила за собой дверь. Я с наслаждением закрыл глаза, действительность до поры до времени была прописана мне в гомеопатических дозах. В наступившей тишине тончайшей кисеей на меня снизошла блаженная пустота, отняла, словно у спящего дитя погремушку, все чувства и мысли. Из-за огромности случившегося им просто не нашлось места. Никогда бы не поверил, что от счастья можно так безмерно устать.

Давивший к земле груз непрожитых лет соскользнул с плеч, но воспоминания о непомерной его тяжести еще были живы. Набежавшие волны сна подхватили и понесли. Игрушка в руках судьбы, я отдался на их волю. Надо мной в пронзительной синеве, не помня себя от восторга, заливался жаворонок. По морю колосьев ржи пробегал легкий ветерок, на холме над невидимой речкой вся пронизанная лучами солнца замерла березовая роща.

Ступая босыми ногами по нежной пыли, я шел по дороге, и все во мне пело. На душе было тихо и радостно… старуха сидела на обочине за поворотом. Грузная, в летах, с яркими, молодыми глазами. Натруженные руки лежали на прикрытых пестрой юбкой коленях, седую голову охватывал цыганской расцветки платок. Внутри у меня все оборвалось, предчувствие беды кольнуло сердце. Пусть не двадцать пять, но двадцать отпущенных лет еще не прошли! Или прожитая в воображении жизнь тоже идет в зачет? Или выстрел ничего в моей жизни не изменил, а встреча с Варенькой стала прощальным миражом, навеянным моей обезумевшей фантазией? Замер словно громом пораженный.

Старуха поманила меня пальцем. Подошел, волоча ставшие ватными ноги. Опустился перед ней обреченно на колени. Должно быть, прошла минута, прежде чем, глядя мне в глаза, она произнесла:

— Помнишь, о чем в тот раз говорили?

Помнил ли я?.. Одно дело знать, что смертен, и совсем другое, когда тебе известен срок! Как себя ни обманывай, а отсчет ведешь от даты ухода, живешь с чувством утекающего между пальцами времени. Вопрос прозвучал приговором, надежды не было. Коснувшаяся ее полных губ улыбка говорила: смирись, такова жизнь! В полдень жаркого летнего дня на меня пахнуло холодом могилы. Ткнулся повинной головой ей в колени. Грешен, Господи, не дозволено смертному пытаться вырваться из тюрьмы человеческого! Прости раба Твоего неразумного, ибо не ведал он, что творит!..

Взяв руками за плечи, старуха заставила меня выпрямиться. В ярких, живых глазах светилась усмешка. Провела шершавой ладонью по щеке.

— И ты поверил?.. Я же пошутила!

Продолжила, не давая опомниться, но я видел, что что-то в выражении ее лица изменилось. Так, стараясь угадать судьбу ребенка, вглядывается в малыша мать, так, прежде чем сообщить диагноз, смотрит врач на больного.

— Послушай меня внимательно, канатоходец! Можешь воображать, что угодно, но знай: коли уж дает Всевышний смертному талант, убить его в себе человеку не дано…

Москва — д. Юминское

Июнь 2014

Content

Николай Дежнев
Канатоходец. Записки городского сумасшедшего

Несколько слов от издателя

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17