Генри Бреретон

Известия о нынешних бедах России

ИЗВЕСТИЯ О

нынешних бедах России,

происходивших в результате последней войны

Между: нынешним королем Польши Сигизмундом,

бывшим королем Швеции Карлом,

императором России Дмитрием, последним из этой династии

Вместе с достопамятными случаями участия наших национальных войск, английских и шотландских, нанятых нынешним королем Швеции

Лондон

Напечатано по заказу Джона Бэча для продажи в магазине, расположенном за Королевской биржей. 1614.

Предисловие

События Смутного времени вызвали пристальный интерес в Европе и породили обширную литературу о России. На фоне шведских, немецких, французских и даже голландских сочинений английские нарративные источники о Смуте немногочисленны[1]. Нам очень мало известно о реакции «туманного Альбиона» на события в России и о том, что вообще англичане знали о них.

В исторической литературе подробное освещение получил лишь один эпизод русско-английских отношений этого периода, связанный с планами несостоявшейся английской интервенции в Россию[2]. В этом плане сочинение Генри Бреретона «Известия о бедах России»[3], отражающее взгляд просвещенного англичанина на события в России, представляет большой источниковедческий и культурологический интерес.

Смута привела в Россию наемные армии, в составе которых были представители почти всех европейских народов. Заключив соглашение с Карлом IX, правительство В. Шуйского получило союзническую и в то же время наемную армию со всеми ее достоинствами и недостатками. Главное ее достоинство заключалось в профессионализме. Об отрицательных же качествах такой армии писал еще Никколо Макиавелли: «Союзнические войска — еще одна разновидность бесполезных войск — это войска сильного государя, которые призываются для помощи и защиты... Сами по себе такие войска могут отлично и с пользой послужить своему государю, но для того, кто их призывает на помощь, они почти всегда опасны, ибо поражение их грозит государю гибелью, а победа — зависимостью»[4].

Обладая хорошими боевыми качествами, армия. Делагарди отличалась чрезвычайной неустойчивостью в моральном отношении. К ней, в целом, применима характеристика, которую Ф. Энгельс дал европейской пехоте XVI—XVJI вв.: «В это время система военного наемничества была общепринятой в Европе; образовалась категория людей, которые жили войной и ради войны; и хотя тактика от этого быть может выигрывала, но зато качество людского состава — материала, из которого образуются армии и который определяет их morale (моральное состояние, моральный облик), от этого конечно пострадало. Центральная Европа была наводнена всякого рода кондотьерами, для которых религиозные и политические распри служили предлогом для того, чтобы грабить и убивать целые страны. Индивидуальные качества солдата подвергались деградации, которая продолжалась до тех пор, пока французская революция не положила конец этой системе военного наемничества»[5].

Профессией кондотьеров была война, из которой они стремились извлечь максимальную выгоду, продав себя той из противоборствующих сторон, которая имела больше шансов на победу, поэтому они стремились к тому, чтобы по возможности составить какое-то представление о политической ситуации в стране пребывания. Конечно, главным делом для них была нажива, но некоторые стали наемниками, мечтая о далеких и неведомых странах, удивительных тайнах и увлекательных приключениях. Они бежали от одуряющего однообразия и скуки городской или деревенской жизни.

Попав в Россию, наиболее просвещенные из них стремились осмыслить те события, в которых они принимали участие, показать современникам и потомкам, за что и на чьей стороне они сражались. Некоторые из них внесли свой вклад в историографию Смуты. Среди иностранных сочинений о России конца XVI-начала XVII вв. важное место занимают сочинения К. Буссова[6] и Ж. Маржере[7]. Менее известны небольшие сочинения П. Делавиля[8] и М. Шаума[9]. Сочинение же английского кондотьера Генри Бреретона почти не известно исследователям. Ф. Аделунг и М.П. Алексеев лишь упоминают его название[10]. Из русских историков только Н.И. Костомаров использовал его в своей работе о Смутном времени. В списке источников он отметил его одной звездочкой, т.е. отнес к группе менее важных источников по истории Смуты[11]. Более критично оценивал его сочинение шведский историк Х. Альмквист. Он писал, что Бреретон сообщает кое-что об экспедиции Э. Горна в марте — июне 1610 г., в остальном же он дает искаженные и нелепые сведения о русских делах[12]. Краткий пересказ сочинения Бреретона был приведен в комментариях к первому изданию «Краткого известия о Московии» Исаака Массы. При этом было отмечено, что «этот небольшой опус может иметь ценность для библиофилов, но с точки зрения истории — это смешная рапсодия»[13].

О самом авторе сочинения Генри Бреретоне не известно практически ничего. Наиболее полный английский биографический словарь сообщает о нем лишь то, что он является автором сочинения «Newes of the present Miseris of Rushia»[14]. По всей вероятности, он принадлежал к низшим или средним слоям английского дворянства, которые в поисках средств к существованию поступали на военную службу иностранным государям. Очевидно, он получил неплохое образование. Об этом можно судить уже по тому, что его сочинение насыщено персонажами античной литературы и истории, с которыми он сравнивает действующих лиц своего повествования. Среди них — Гекуба и Поликсена, Эней и Приам, Иоакаста и Латона, Улисс и Ахтиофель, Марк Антоний и Клеопатра, Гней Помпеи и Лукреция. Он ссылается на Плутарха и цитирует латинские стихотворения и пословицы.

Достоверно о нем известно лишь то, что он прибыл в Россию во втором потоке вспомогательного войска, посланного шведским королем Карлом IX для оказания помощи В. Шуйскому в борьбе с польско-литовскими отрядами и русскими сторонниками Самозванца.

В мае 1609 г. в Швецию прибыли наемники, завербованные эмиссарами Карла IX в Англии, Франции и Нидерландах для экспедиции в Россию. Всего их было около 3000 человек: англичане под командованием Колвила, шотландцы под командованием Коб-рона н французы под командованием Делавиля[15]. В их числе были Генри Бреретон и Томас Чемберлен, который считается автором проекта установления английского протектората над русским Севером.

В начале сентября они отправились морем в Россию, но ветром бьши занесены в Финляндию и высадились в Або. Оттуда они совершили пеший переход в Выборг, где командование над ними принял Эверт Горн. Совершив трехдневный переход по льду Финского залива, 12 февраля Горн вышел к Копорью, откуда двинулся на Старицу, где должен был соединиться с Делагарди. В Швеции и Финляндии непривычные к суровому климату наемники страдали и даже гибли от голода и холода. С этими же проблемами они столкнулись и на русской территории. Местные жители покидали свои дома и прятались в лесах. Как заметил Бреретон, «у них не было оснований доверять никому: ни тем, кто пришел защищать их, ни тем, кто пришел их убивать».

Наемники без боя взяли Старую Руссу и сняли осаду Осташкова, выбили поляков из Ржева. 24 апреля Горн взял Зубцов и послал Делавиля на помощь Григорию Валуеву, осадившему поляков и остатки тушинцев в Иосифовом монастыре. 21 мая они были изгнаны из Иосифова монастыря и Горн с Я. Барятинским осадил крепость Белую, занятую А. Гонсевским, но взять ее не смог и, узнав о приближении Жолкевското, отступил к Зубцову. Здесь наемники, недовольные задержками с выплатой жалования, были готовы поднять мятеж и перейти на сторону поляков, которые уговаривали их отступиться от Шуйского и перейти на службу Сигизмунду III. Агитацию среди английских наемников развернул командовавший ими Колвил, в результате чего только в одну ночь дезертировали 60 человек. Сам Горн чуть было не подвергся нападению и вынужден был решительными мерами наводить порядок. Колвил был отстранен от командования и заменен Коброном, несколько солдат было повешено[16].

21 июня Горн соединился с Делагарди в 25 верстах от Можайска. Оттуда они пошли на помощь Григорию Валуеву, осажденному поляками в Царево Займище. 23 июня они соединились с войском Дмитрия Шуйского около Клушина. На рассвете 24 июня Жолкевский, получивший сведения о противнике от перебежчиков, напал на клушинский лагерь. После трехчасовой битвы поляки вступили в переговоры с наемниками, которые стали переходить на сторону противника. Узнав об этом, Д. Шуйский бежал с поля боя, его примеру последовало все войско. Наемники, по словам Бреретона, «разделились: одни вернулись к царю, другие — к королю Швеции, большинство — к полякам, многие — домой в свои страны». Очевидно, в числе последних был сам Бреретон. Делагарди и Горн с небольшим отрядом финнов и шведов ушли к погорелому Городищу, где был Делавиль, а затем на Торжок, оттуда к Новгороду.

Со времени «открытия» Московии Ричардом Ченслером в 1553 г. Русское государство с его высоким торгово-промышленным потенциалом привлекает пристальное внимание английских политических кругов и купечества. Это определило тип английских сочинений о Московии. Во второй половине XVI в. работы, посвященные России, носят односторонний характер и представляют собой, как правило, либо наполненные практическими сведениями описания торговых путей, товаров и цен на них, либо отчеты послов об отношении московского правительства к английской торговле. Содержание и характер этих экономико-географических описаний Московского государства, главным образом его северной части, определялись теми практическими целями, которыми руководствовались их составители. Деловому содержанию этих записок соответствует и их изложение: не вдаваясь в общие рассуждения, их авторы сообщают краткие, но точные сведения, факты и наблюдения. По достоверности и обилию информации В.О. Ключевский относил их к лучшим иностранным сочинениям о России, благодаря которым представления англичан о России приобрели устойчивый характер[17].

У сочинения Бреретона в отличие от сочинений его предшественников (Д. Флетчера и Д. Горсея) нет практической направленности, у него другой жанрообразующий фактор: оно написано для занимательного чтения высших аристократов, в частности, для фаворита Якова 1-го государственного секретаря Роберта Карра.

Его сочинение — не только рассказ о поездке в экзотическую страну, где случались самые невероятные происшествия, но и своего рода роман. Его отличительная черта — образность. Бреретон выводит на историческую сцену людей с их сложными характерами и судьбами (как правило, вымышленными), вкладывает в их уста длинные речи и монологи, составленные по правилам античного ораторского искусства (например, речи Шуйского при захоронении останков Дмитрия Трагуса и во время судебного процесса Делавиля перед боем). У него бойкое перо, он склонен к риторике и театрализации описываемых событий. Смуту в России он сравнивает с превращением всей страны в «горестную сцену», на которой актеры играют под аплодисменты «свои кровавые роли». Стиль Бреретона напоминает стиль автора сочинения о путешествии в Россию Томаса Смита[18].

В России Бреретон попал в особый мир. Поэтому его интересовала не только современная Россия, но и подступы к современности. Он имел самые смутные представления о русской истории, поэтому многие его персонажи условны. Главной реальной фигурой ближайшего прошлого для него, как и для большинства иностранцев, был Иван Грозный. Его основная характеристика — тиран, но тиран великий, поскольку до Смуты страна «процветала в богатстве, государственных делах и мирной торговле с иностранцами». Такой унаследовал ее его сын Дмитрий, но вместе с тем он унаследовал и ненависть подданых, «которую они испытывали по отношению к его отцу, и которая была настолько сильна, что не умерев с его смертью, продолжала жить вместе с его потомком и вскоре повергла его в смятение».

Вообще, Дмитрий у Бреретона — собирательный образ. Его биография составлена из биографий Федора Ивановича, Лжедмитрия I, Лжедмитрия II. Это некий символ, за которым последовательно шли сторонники всех самозванцев[19]. Он наделяет его природными добродетелями н способностями, а также молодостью и красотой. По его словам, Дмитрий был «наиболее совершенным князем с благородной душой и царской внешностью». Его антиподом выступает ближайший советник царя, «великий Конюший» некто Vansusce (Knesevansusce). В нем угадываются черты Б. Годунова и В. Шуйского. Бреретон характеризует его как властолюбивого, лицемерного и жестокого человека, который во всех своих делах «руководствовался больше собственными амбициями, чем заботой о государстве». Сознавая исходящую от него опасность, Дмитрий решил укрепить свое положение брачным союзом и стал искать себе невесту при дворе польского короля. С этой целью в Польшу было отправлено посольство во главе с родственником царя неким Трагусом, в котором довольно трудно узнать кого-либо из реальных лиц.

Избранницей Дмитрия стала некая изумительной красоты польская госпожа княжеского рода, которую Бреретон нигде не называет по имени, поскольку, очевидно, просто не знает его. Характеризуя этот брачный союз, Бреретон пишет, что он не был навязан каким-либо предварительным согласием и между молодоженами «не было несовместимости характеров, являющейся причиной сдержанности или скуки, ибо они были одного возраста и являлись и тот и другая наиболее совершенными и абсолютными творениями природы, какие только жили на этом свете.»

Главная ошибка Дмитрия, по мнению Бреретона, состояла в том, что он не заменил польскую гвардию своими соотечественниками и тем самым попустительствовал бесчинствам поляков. Антипольскими настроениями в столице воспользовался В. Шуйский, который, сплотив вокруг себя около 12 тысяч москвичей, напал на царский дворец и уничтожил всех поляков. При этом Дмитрию удалось бежать вместе с женой в Калугу. Этим, по словам Бреретона, заканчивается последнее действие его комедии и начинается первое действие его трагедии.

Ее основную сюжетную линию составляет борьба между Лжедмитрием II, который у Бреретона по-прежнему выступает как сын Ивана IV Дмитрий, и В. Шуйским (Vansusce). Объявив Дмитрия убитым и устроив его фальшивые похороны, Шуйский решил устранить его родственника Трагуса, «который в глазах народа был также великим» и поэтому являлся для него «огромным камнем преткновения». При помощи своего брата Дмитрия и некого «подлого изменника» Glasco, который «был орудием исполнения его планов и намерений», он заманил его в Москву. Там его пытали, судили и, приговорив к смерти, бросили в тюрьму, где он покончил с собой, а его жена, которую Бреретон сравнивает с героинями античной истории, умерла от горя, явив «замечательный пример любви и постоянства». За этой античной трагедией, разыгранной Бреретоном на русской сцене, стоят реальные факты расправы В. Шуйского со своими политическими противниками[20].

Возложив на себя корону и «прибыв в гавань, к которой он так долго держал курс», В. Шуйский тем не менее не обрел покоя, поскольку, как пишет Бреретон, узурпатор «никогда не пребывает в покое и редко спит спокойно по ночам», ибо власть, достигнутая ценой крови и подлости», таит в себе много опасностей.

Античная трагедия, описываемая Бреретоном, происходила на фоне реальных событий русской истории, которые он представлял лишь в самых общих чертах. Бреретон пишет о том, что из Калуги Дмитрий бежал в Польшу и, собрав там 40-тысячную армию, осадил Москву, но встретил сильное сопротивление. Поляки же, по словам Бреретона, как и в 1605 г., вели себя не самым лучшим образом; они «грабили и убивали... проявляли всевозможные акты жестокости», а Дмитрий был не в состоянии обуздать их. Для того, чтобы защитить своих подданых от поляков, В. Шуйский обратился за помощью к шведскому королю Карлу, которого «он знал как смертельного врага польского короля Сигизмунда». При этом он из двух зол выбрал меньшее: предпочел терпимых иностранцев (шведов) нетерпимым (полякам)[21]. В свою очередь, Карл IX, понимая, что поляки в России представляют для него не меньшую опасность, чем в Швеции, направил на помощь Шуйскому 12-тысячную армию под командованием Якова Делагарди, который, как считает Бреретон, «пользовался больше славой, чем своими достоинствами».

В целом, Бреретон довольно объективно оценивает шведское военное присутствие в России, о цели которого он говорит устами Делавиля, сказавшего перед штурмом Ржева, обращаясь к наемникам: «Мы пришли с целью послужить во славу наших стран и веры». Характерно, что он не видит особой разницы между поляками и армией Делагарди и пишет, что с приходом столь пестрой по национальному составу наемной армии бедствия России увеличились. Несмотря на то, что они пришли на помощь как друзья, «однако, кто может остановить армию от разорения страны и насилия». Тем не менее, приход наемников изменил соотношение сил. Соединившись с ними, русские разбили армию Дмитрия, н поляки из его ближайшего окружения начали роптать и склонялись к переговорам с подступившим к Москве Делагарди. Видя, что его авторитет падает, приказания не выполняются и опасаясь быть убитым или отбавленным, он вновь спасается бегством в Калугу.

Узнав об этом, Сигизмунд «навсегда отказался от своей дружбы и союзничества и объявил, что впредь никогда не будет помогать ему ни людьми, ни деньгами». Теперь, чтобы возместить потери, он решил лично вмешаться в события в России и, собрав 100-тысячную армию, состоявшую из «людей со всех стран мира, привлеченных лишь жаждой убивать и грабить», вступил в Россию и осадил Смоленск. Тогда Шуйский обратился к Карлу IX за дополнительной помощью, и тот прислал в Россию новый экспедиционный корпус, в составе которого был Бреретон. Вот так он представлял развитие событий в России от смерти Ивана Грозного до начала открытой польской интервенции. Дальнейшие события, в которых он принимал непосредственное участие, Бреретон описывает в 11 и 12 главах своего сочинения.

В последней главе он дает краткий обзор событий от Клушинской битвы до взятия Смоленска поляками, среди которых он называет свержение В. Шуйского, вступление польских войск в Москву и антипольское восстание в столице, а также смерть Дмитрия.

К концу повествования главные герои из действующих лиц античной трагедии постепенно превращаются в более реальные исторические персонажи. Мы уже не видим большой разницы между В. Шуйским, у которого «не осталось ни поддержки ни надежды», и Дмитрием — «несчастным князем, который, перебегая с места на место и нигде не находя безопасности, пал мучительной смертью от руки татарина». С большим сочувствием Бреретон пишет о «несчастных московитах», для которых жизнь стала земным адом и которым борьба между двумя политическими соперниками и поддерживавшими их иностранными государями не принесла ничего, кроме бед и страданий. И еще одна актуально звучащая и сегодня мысль его сочинения: если все несчастья и замышляются дьяволом, то исполняются они самими людьми.

Наиболее сложным является вопрос об источниках сочинения Бреретона. Ими могли быть сочинения Р. Ченслера, А. Дженкинсона, Т. Рандольфа и Д. Боуса, опубликованные в 1589 г. Р. Гаклюйтом. Но хронологические рамки их сочинений (1533—84 гг.) находятся за пределами хронологических рамок сочинений Бреретона.

Он мог использовать также изданную в 1589 г. книгу Джерома Горсея «Торжественная ... коронация Федора Ивановича»[22], но это событие вообще не получило отражения в сочинении Бреретона, из чего можно сделать вывод, что эту книгу он не читал.

По всей вероятности, ему было неизвестно и сочинение Джильса Флетчера «О государстве Русском». Оно было опубликовано в 1591 г., но почти весь тираж был уничтожен, вновь оно стало издаваться только с 1625 г.[23]

Труд неизвестного автора о путешествии в Россию представителя Московской компании Томаса Смита был издан в Лондоне в 1605 г., незадолго до отъезда Бреретона в Россию. По всей вероятности, он также был неизвестен Бреретону. Если бы он читал его, то в своем сочинении написал бы о Борисе Годунове, на личности которого было сосредоточено внимание автора, и об Угличском деле, которому посвящена последняя глава сочинения его предшественника. Единственное, что объединяет Бреретона с Томасом Смитом — это уверенность в том, что на русском престоле был не самозванец, а подлинный Рюрикович — сын Ивана IV Дмитрий.

Таким образом, по всей вероятности, основным источником сочинения Бреретона была устная информация, полученная им как в Англии (возможно, также в Швеции и Финляндии, где он перед отправкой в Россию провел почти 7 месяцев), так и непосредственно в России. Косвенно это подтверждается его словами «как я слышал», «узнал понаслышке», «не смог выяснить», а также тем, что почти все русские имена искажены им до неузнаваемости, в то время как имена иностранцев, вместе с которыми он воевал, переданы практически без искажений. Если бы он пользовался сочинениями своих соотечественников, то русские имена и фамилии были бы переданы им более точно.

Конец XVI—начало XII в. было временем англо-русского культурного сближения[24]. Одно из свидетельств тому — сочинение Бреретона, которое представляет собой не только исторический, но и литературный памятник. Разрыв дипломатических отношений правительства Алексея Михайловича с правительством революционной Англии и изгнание английских купцов из России сильно уменьшили в Англии интерес к Московии. Поэтому во второй половине столетия число английских сочинений о России сократилось, изменился их характер, а действительное представление о реальной Московии, стране довольно знакомой и популярной, расплылось в красочное экзотическое пятно с оттенком русофобии[25].

ПОСВЯЩЕНИЕ

Достопочтенному сэру Роберту Карру[26], рыцарю, виконту Рочестерскому, графу Сомерсетскому, кавалеру наиболее почетного Ордена Подвязки[27] и одному из самых важных личных советников Его Величества[28]

Если в больших делах королевства, в котором в качестве высокопоставленного подданого наиболее достойно служит (под отличным руководством главы нашего государства) Ваша Светлость, найдется время, свободное от дел, связанных с Вашим высоким положением, тогда, возможно. Вашей Светлости доставит удовольствие обратить благосклонное внимание на скромные труды того, чье состояние и слабые заслуги относят его к ничем не выдающемуся рангу бедных. Относясь к таковым, я взял на себя смелость написать эту небольшую книгу как трактат, основанный на фактах, о невзгодах в России, произошедших в результате последней иностранной и междуусобной войны в этой стране, и предоставить этот труд вниманию Вашей чести (если Ваше драгоценное внимание может быть обращено на столь никчемный объект). И не самой слабой добродетелью является уважать дела беднейших: так как, лишившись доброты великих мира сего, в каком еще убежище бедные люди найдут спасение? Поэтому я осмелился предоставить эту книгу под покровительство Вашей чести и посчитал бы превосходящим все ожидаемое, если, учитывая Ваши высокие достоинства, даже получил бы от Вас письмо. Желаю Вам, чтобы эти священные брачные узы, по которым Вы теперь связаны с благородным родом Норфолков[29], даже по высочайшему назначению Господа Бога, вне зависимости от ударов судьбы оказались до Вашей смерти настолько же нерасторжимыми, как Гордиев узел[30], определяющий судьбу Азии. Желаю Вам жить долго и счастливо и впредь занимать наиболее достойное место в личной и государственной жизни, благополучия и благосклонности короля.

С нижайшим поклоном Вашей чести,

Генри Бреретон

ГЛАВА 1

Дмитрий, последний из этой династии, после смерти своего отца Василия, наследует царство. Не доверяя своему собственному народу и многим из окружающей его знати, он стремится упрочить свое положение женитьбой на молодой госпоже, близкой по крови королю Польши Сигизмунду.

Из всех конфликтов, сопровождавшихся упадком какого-либо государства или королевства, о которых я узнал из книг или понаслышке, будь то в настоящем или в прошедших столетиях, ни один, по моему мнению, не был таким неожиданным, странным и переменчивым, ни один не был таким двусмысленным по происходящему и фатальным по событиям как для государя, так и для народа, как для захватчика, так и для угнетенного, ни один не приводил к такому сокращению городского населения и волнениям в городах, к такому количеству осквернении невинности, грабежей, убийств и других ужасных преступлений, а также пожаров, случаев резни, голода, ни в одном не было таких трагических несчастий, заговоров и уловок, замышленных самим дьяволом в аду, и исполненных людьми на земле, как тот, который имел место в последние годы между нынешним королем Польши Сигизмундом[31], королем Швеции Карлом[32] и Дмитрием[33], последним из этой династии, имеющим титул Великого князя Московии или царя России, и который до сих пор не закончился.

И эта несчастная страна, которая до этого процветала в своем богатстве, состоянии государственных дел, удовольствиях и мирной торговле с иностранцами, в которой не было и никем не предвиделось никаких войн, в одно мгновение, которое для таких изменений в государстве непостижимо для человеческого ума, вдруг превратилась в горестную сцену и уличные подмостки, на которых многие актеры играли под аплодисменты свои кровавые роли, принесла своей войной горе и страдания живущим людям и несчастья для еще нерожденных детей. Господь Бог еще никогда не являл миру таких памятных примеров того, в каком неустойчивом состоянии находится любое королевство или государство, не поддерживаемое рукой Всевышнего, а также того, к каким несчастьям и бедствиям для народа, живущего в такой безопасности, могут привести подобные кровавые и опасные планы. И, наконец, что ожидает в конечном результате подобную преступную и надменную жестокость, о чем будет объявлено в последующем печальном изложении этой истории.

Итак, вы поймете, что Дмитрий, последний из этой династии царь России, после смерти его отца Василия, прозванного как иностранцами, так и своими собственными подданными за свое суровое и жесткое правление великим Тираном России[34], унаследовал от него не только государство, но и ненависть подданных: несмотря на то, что Дмитрий был во многих отношениях превосходным государем, одаренным от природы, наделенным многими достойными способностями и героическими добродетелями, в цвете своей молодости и красоты, что обычно вызывает у людей очень высокую оценку, полную богатых надежд и ожиданий. Однако, ненависть, которую они испытывали по отношению к его отцу, была настолько сильна, что, не умерев с его смертью, продолжала жить вместе с его потомком и вскоре повергла в смятение этого государя, который (если не учитывать его надменность, присущую ему от природы) был во всех других отношениях наиболее совершенным правителем, с благородной душой и царской внешностью.

Получив, таким образом, после смерти отца государство, но не утвердившись в нем, он вынашивал планы, что лучше всего в его силах сделать для укрепления своего положения, которое по причине настроений его подданных (которые были ему чужды) и также многих из знати (которые из-за его отца также не испытывали к нему теплых чувств) было очень слабым. Среди них в то время был некий Knesevansusce[35], знатного рода и обладающий большой властью. Во время правления великого Тирана, будучи великим Конюшим, он также занимал много других важных постов в государстве, которые нынешний царь Дмитрий, больше из опасения, чем из любви (к нему), позволил ему сохранить за собой. Но такое положение государя, когда власть его подданных внушает ему страх, явно является ненадежным.

Этот Vansusce во время правления бывшего государя, хитро пользуясь своей щедростью и популярностью, сумел добиться приязни и высокого мнения о себе у народа, а так как с помощью его власти и политики удалось усмирить некоторые бурные столкновения и опасные беспорядки, он пользовался большим почетом у государя и сильным преклонением со стороны знати, среди которой, однако, были такие, кто хотя и с завистью относились к его положению, но вместе с тем и внимательно следили за его действиями, кто, руководствуясь больше амбициями, чем заботой о стране или благородными целями, признавали его силу опасной. И эти дела, которые слыли и имели окраску дел на благо царя, скрытно служили для претворения его амбиций, поскольку упоминались только в связи с ним и с его собственными замыслами. Хорошо понимая это, Дмитрий, однако, закрывал на это глаза и притворно поддерживал его, постепенно разжигая огонь, тлеющий в углях.

Этот Vansusce был очень знатных кровей, происходя из древнего рода, который на протяжении многих веков был удостоен чести быть в брачных союзах со многими благородными семьями государства и был всегда в почете и уважении у народа, имел княжескую внешность, расточал любезности и светские комплименты, однако при этом был амбициозен, жесток, являлся большим лицемером, не упускающим возможности обласкать того, кому желал смерти, не щадил жизни никого, кто стоял на пути достижения его цели. Говорят, что однажды он сказал одному своему тайному другу, что тот должен быть признаным недостойным знатного рода, тем самым он лишил чести этого человека, дела которого могли бы обеспечить его независимость, и поставил его в положение вассала, предав свои собственные дружеские привязанности. Он действовал откровенно, считая, что если его слова поставят под сомнение, его власть способна защитить их. Власть этого Vansusce являлась главной причиной недоверия царя, хорошо понимающего, что как только амбиции этого человека соединятся с ненавистью народа, имеющего обыкновение следовать за знатью, может возникнуть опасная оппозиция по отношению к нему. Для предотвращения или умиротворения оной его друзья посоветовали ему укрепить свое слабое положение брачным союзом с родом какого-нибудь иностранного государя. В поддержку этих планов выяснилось, что в то время была молодая госпожа княжеского рода, изумительной красоты и еще не помолвленная ни с кем из польского двора[36]. В эту страну с большими приготовлениями были незамедлительно направлены послы. Из них главным был молодой человек по имени Tragus[37], из знати, родственник царя, наделенный полномочиями и почетным положением старшего, который будучи с почестями встречен в Польше, обнаружил, что их замыслы, к счастью, осуществляются, так как вскоре эта молодая госпожа, имевшая большое наследство и богатое приданое, была со всей торжественностью обручена с молодым государем, а щедро награжденный посол поторопился вернуться в Россию с радостным известием.

Царь с радостью принял его и обнял своего родственника за них, поцеловал портрет госпожи, подтвердил брачное соглашение и, чувствуя себя бедным среди богатства своих надежд, стал готовиться к поездке в Польшу, по-прежнему изнывая от желания увидеть наяву эту красоту, одни упоминания о которой так распалили его воображение, что к нему, кажется, применимо написанное Плутархом о томлении Марка Антония по царице Египта Клеопатре[38], что «душа влюбленного живет не в его собственном, а в другом теле».

ГЛАВА 2

Царь Дмитрий, лично приезжает в Польшу с почетной свитой и там со всей торжественностью женится на польской принцессе. Возвращается в Россию в сопровождении охраны из пяти тысяч поляков.

После пышных приготовлений Царь Дмитрий отправляется в Польшу, поручив править государством во время его отсутствия одному человеку из знати, кому он особенно доверял, назначив его наместником — своему родственнику Tragus'у. Чтобы увидеть его, отовсюду собираются толпы народа, однако люди не проявляют чувств радости и одобрения ни внешне, ни в душе, что, однако, мало его беспокоит, так как он полагает, что этот новый союз с Польшей настолько укрепил его положение, что ему нет нужды бояться каких-либо внутренних перемен, и от иностранных вторжений он в безопасности. Однако, были некоторые, кто, оценивая возможное развитие событий в будущем, исходя из существующих условий, предсказывали, что этот брак и его последствия, возможно, в будущем приведут его в смятение, что на самом деле и произошло. Тем не менее, мы не будем смешивать испытываемые им наслаждения с неуместными страхами перед будущими бедами, а со всевозможными почестями и радостью перенесем его со своих территорий в Польское королевство, где он повсеместно встречал такой прием, который соответствовал его положению и превзошел его ожидания.

Совершив много почетных визитов и встреч с большим количеством князей и знати Польши, он, наконец, прибыл к королевскому дворцу. Король в это время находился в Кракове[39], который был столицей Краконии и главной королевской резиденцией. Здесь он получил такие всевозможные почести, о которых мог только мечтать в своем сердце, а также увидел таких красавиц, от которых не мог оторвать свой взгляд. Но в самый больший восторг он пришел, увидев ее, чья красота с самого первого взгляда повергла его в такое изумление, что, обнаружив свои мысли в душе, вместо дара речи он мог пользоваться только глазами и другими органами, дополняющими внешнюю оболочку тела — он не находил слов, чтобы выразить свою радость.

В празднествах проводил он здесь время, удовлетворяя свои собственные желания банкетами, объятиями, танцами и другими любовными наслаждениями пока, наконец, не настал тот долгожданный день, когда торжественно и официально церковь должна была скрепить брачными узами их надежды и стремления к тем счастливым объятиям и тем настоящим проявлениям радости, которые томящиеся возлюбленные чувствуют на вершине блаженства, которое тогда становится самым сильным, когда подобная гармония сладострастных чувств, как глоток вина, приходит одновременно к каждому из них, вызывая обоюдное желание, как это и было между этими двумя влюбленными, брачный союз которых не был навязан каким-либо принудительным согласием. Не было между ними и какой-либо несовместимости характеров, являющейся причиной слишком сдержанных или скучных чувств, ибо они были одного возраста и являлись наиболее совершенными и абсолютными творениями природы, какие только жили на этом свете. Но, наконец, когда по истечении некоторого времени все дела, связанные с этим великолепным браком, закончились, они начали готовиться к отъезду, будучи оба охвачены новым желанием: он — снова увидеть свое родное государство, а она — лицезреть эту страну, в которой ее теперь величали царицей.

Король и королева Польши, большая часть знати и наиболее богатые красавицы королевского двора сопровождают их до границ России. Дороги, города и деревни — усыпаны цветами и душистыми травами, как будто земля показалась слишком низкой, чтобы по ней ступали эти царские особы. Отовсюду собрался народ, чтобы видеть яркие кометы из этих двух королевств, чья красота повергала всех созерцающих ее в восторг.

Наконец, подошел день прощания, когда эти двое молодых влюбленных, попрощавшись, выразив как радость, так и сожаление, продолжили свое путешествие, сначала в Смоленск[40], главный город Северского княжества[41], где их с почетом ожидал родственник царя Tragus. Здесь они оставались некоторое время для того, чтобы отдохнуть и прийти в себя. Через несколько дней они снова отправились в путь, держа курс на великий город Москву, где по распоряжению князя Tragus'а их ждала встреча со всем подобающим величием и пышностью.

Недолго они жили здесь, погруженные во всевозможные радости и удовольствия. Кто бы подумал, что это солнце, так сияющее в своей утренней красе, настолько неожиданно может попасть в затмение на горизонте, даже будучи на пути своего триумфального восхождения! Но при неопределенности земных удовольствий этот луч, который принес так много света такой большой стране, был этими же людьми, освещаемыми им в таком красивом ракурсе, и неожиданно погашен — их злой судьбой и завистью, в чем вы убедитесь ниже. Из Польши царь Дмитрий привез с собой пять тысяч[42] хорошо вооруженных воинов, которым он поручил свою личную охрану, не будучи уверенным в верности своих собственных подданных, что вызвало сильный гнев московитов против него и вскоре оказалось причиной его горестного ниспровержения.

ГЛАВА 3

Польская охрана царя, злоупотребляя его благосклонностью, совершает множество преступлений в городе и вскоре становится объектом сильной ненависти московитов. Knese vansusce, воспользовавшись этим случаем, объединяется с московитами и сеет недовольство.

В то время, как царь со своей супругой предавался наслаждениям, удовлетворяя все свои прихоти, проводя все дни и ночи напролет в пиршествах и кутежах, считая что все дела находятся в надежном и безопасном состоянии, поляки, будучи людьми по своей природе гордыми, и это чувство гордости становилось у них вдвойне сильным за счет благосклонности государя, совершили, находясь без надзора, множество преступлений в Москве и прилегающих землях и постепенно в течение короткого периода времени оказалось, что московиты их стали ненавидеть величайшей ненавистью. Осознав это, Vansusce часто выражает своим различным друзьям московитам в той степени, насколько он может отважиться, недовольство как терпимостью Князя, так и наглостью поляков, утверждая, что тирания сына, вероятно, будет еще более невыносимой, чем тирания его отца[43].

«Кто не предполагает, говорил Vansusce, если он осознает и видит в какой-либо мере, как этот новый союз с Польшей может оказаться губительным для России, что эти жесткие начала являются определенными признаками, предшествующими гораздо более великим невзгодам, если их не предотвратить вовремя! Мы теперь едва ли спокойны за наших жен, детей и имущество, напротив, уже много раз они подвергались опасности от их варварской жестокости. Если пять тысяч поляков держат нас в таком благо-вейном страхе, совершая такие насилия (о которых поступают каждый день жалобы) без контроля, что же они будут делать, когда их число будет больше, чего постоянно можно ожидать! Князь спит и тратит время в усладах своей новой любви, забывая о своих старых друзьях. Его собственный народ презираем в то время, как поляки пользуются всевозможным почетом. Ни один русский не обращается в суд, но (если попытается) должен иметь в качестве защитника поляка. Что бы поляки ни попросили, государь им дает, независимо от общих интересов. Главные учреждения как при дворе, так и в городе уже начинают меняться. Что нас ожидает, кроме дальнейшего падения от плохого к наихудшему, когда мы потеряем все, а поляки получат все!».

Эти слова в сочетании с их [поляков] произволом так распалили московитов, что требовался только повод, чтобы поднять восстание, и таковой, к несчастью, в скором времени предоставился, ибо один польский дворянин случайно обратил свой взор на дочь московского купца, девственницу замечательной красоты, и настолько воспылал в любовных чувствах к ней, что после того, как испытал все пути удовлетворения своего желания в виде переговоров и подарков и увидел, что его притязания остаются по-прежнему тщетными, но тем не менее будучи настолько пылким в своей преступной похоти, он обманом заманил ее в удобное место, где, поняв, что все честные пути исполнения его желания отвергаются, изнасиловал ее самым варварским образом. Эта обесчещенная девица, будучи в глубоком горе и несчастье, пожаловалась на это гнусное оскорбление своим близким[44].

Когда причины наших горестей переходят все границы, это производит в наших умах самые различные крайние проявления, не те, которые следуют за нашими обычными недугами или привычными нам ударами судьбы, что вызывают наши вздохи, слезы и другие обычные знаки несчастия, а те, которые в состоянии чрезмерного горя, объект которого представляет из себя нечто сверх всякого терпения или страдания, это настолько помрачает ум и поражает чувства, что здравый смысл уступает место скорби и мы падаем в безбрежный океан самых крайних страстей. В таком сложном горестном состоянии в той наиболее несчастной драме было сердце королевы Трои Гекубы[45], которая, увидев, что ее предали, что Илрум находится в огне, ее супруг Приам[46] сражен, ее дети умерщвлены, а эта цветущая красавица Поликсена[47] (в любви к которой пребывал зеркало всех рыцарей — Ахилес) убита прямо у нее на руках безжалостным Пирром — при виде всех этих горестей она была настолько далека от того, чтобы найти облегчение в выражении своего горя, что затерялась в переплетениях лабиринта безумия. Подобно этой была судьба Ниобеи[48], которая после убийстве ее семи сыновей богиней Латеной[49] была настолько поражена горем, что, как сказал поэт, превратилась в камень. Не очень далеко от этого было состояние близких этой обесчещенной девицы, которые, увидев слезы своей дочери и узнав причину ее горя, тотчас же из чувства скорби впали в чувство гнева и в ярости, с решительными намерениями, не контролируя себя, побежали в суд, где принесли жалобу на это оскорбление, нанесенное в возмутительной и непристойной манере, при этом они больше требовали, чем просили о справедливости: «Что мы совершили, — сказал отец этой опозоренной девицы, — что мы, ваши подданные, которые так долго жили под вашими законами, религией и правлением, должны настолько подвергаться недоверию в нашей верности и внушать такую неприязнь в наших качествах, что вы поручили свою охрану иноземцам и подвергли нас их жестокости! Какие бесчинства они совершили со времени приезда вашей царицы в Москву, не щадя ни старости, ни пола, ни знатности людей, как много было жалоб на их злоупотребления — и нет никакого улучшения; и я, опечаленный отец этой обесчещенной девушки, вижу по вашему виду, что говорю тщетно. Путь к угнетению прост и открыт, а тропа к справедливости не проторена, царь является иностранцем для своих подданных и царем для иностранцев, московиты чувствовали себя несчастными во время правления вашего отца, но гораздо более несчастными они являются под вашей тиранией». Эти последние слова настолько воспламенили государя, что он оттолкнул ногой отца этой девушки и, будучи в гневе, полностью потерял способность здраво судить как о причинах этой жалобы, так и недовольства московитов, и повелел посадить его как мятежника в тюрьму вместе с женой и обесчещенной дочерью.

И, заставив их сидеть там под тяжестью оков, он настолько перегрузил себя тяжестью ненависти своего народа, что вскоре это оказалось для его непосильной ношей, давящей на него так сильно, что она лишила его государства в конце его жизни, о чем пойдет повествование дальше.

ГЛАВА 4

Vansusce с помощью мятежных московитов неожиданно нападает на замок или дворец в Москве и уничтожает всех поляков за одну ночь. В этой суматохе царя убивают, как ходят слухи, но он с помощью преданного слуги, изменив внешность, тайно совершает побег со своей женой.

В то время, как по всему огромному городу распространялась весть об обращении с купцом, несправедливости к нему, о его заточении вместе с женой и дочерью, московиты начинают все более открыто выражать свое недовольство, которое так или иначе направляется против поляков и достигает такой степени, что они начинают бунтовать, собираясь большими толпами, с решимостью в душе отомстить за допущенные к ним бесчинства. Понимая это, поляки держатся внутри дворца, не осмеливаясь передвигаться за его пределами. Государь, увидев (но слишком поздно) опасность, использует некоторых представителей знати его двора, тех, которых он знает как людей, способных быть снисходительными к народу, чтобы усмирить эти волнения. В скором времени своей заботой и усердием они, кажется, успокоили, но не умиротворили, людей — купец, его жена и дочь были освобождены, но не удовлетворены, на офицера было наложено наказание, но оно не было исполнено, сатисфакция обещана, но не выполнена, — так что этот огонь был на время ослаблен, но не потушен до конца, и некоторое времени спустя разгорелся так сильно, что его пламя чуть было не поглотило все государство.

Государь, будучи очень растерянным в душе из-за этих волнений и сохраняющейся опасности восстания, просит у своих друзей совета, что лучше сделать не столько для предотвращения беды, сколько для усмирения народа. Самый лучший совет, который ему был дан, состоял в том, что для умиротворения своих подданных ему надо лично применить к ним доброе и приятное обхождение, что послушание из любви лучше послушания из страха, что надо отослать поляков назад в свою страну и поручить его личную охрану своим собственным людям, а также что надо править так, как этого хотят московиты. Однако он последовал самому худшему совету, который состоял в том, что надо предвосхитить [события] — усилить свою гвардию с помощью поляков, укрепить дворец и другие места в Москве, имеющие важное значение, править силой, а не любовью, и полностью лишить московитов благосклонности и доверия. Для этого и с этими целями в Польшу тайно были направлены гонцы, чтобы получить дополнительно десять тысяч воинов, которые будут оплачиваться им для несения его личной охраны.

Когда в душе правителя есть ростки недоверия, а в сердцах его народа упрочилась ненависть, их вряд ли можно устранить, как это хорошо видно на примере этого государя и его подданных. Однако, если бы в этот момент он последовал лучшему совету — выгнать поляков и назначить в его гвардию московитов, он бы, несомненно, добился долгого правления счастливого государя над счастливым народом, а также предотвратил бесконечные невзгоды, которые последовали за этим и даже привели к его полному уничтожению и великому разорению в государстве. Таким образом, в самом начале заканчивается последнее действие его комедии и теперь начинается первое действие его трагедии, при этом насколько первое было коротким и полным удовольствия, настолько второе было длинным и еще более полным невзгод. Ибо его старый противник Knesevansusce, понимая, что только что отправленные в Польшу гонцы царя посланы за свежим пополнением, предвидя, что в этом случае государь будет иметь над ним слишком большое преимущество, если только он открыто не поднимет свои силы, положившись, таким образом, на волю случая в битве, исход которой, как он знал, был сомнительным — как из-за численности поляков, которые считались более хорошими воинами нежели московиты, так и по той причине, что некоторые люди из знати при дворе, обладающие и землями, и воинской силой, как ему было известно, были верны государю и могли вскоре поднять эту силу, посчитал, что самым лучшим для выполнения его планов было воспользоваться существующими преимуществами и, неожиданно напав на поляков с помощью его друзей, устроить новую бойню не только им, но также и самому государю вместе с его близкими друзьями и сторонниками, находившимся во дворце и прилегающих районах. Для претворения в жизнь этих кровавых целей он тайно оповещает своих друзей в городе, которым он особо доверяет, быть в назначенный час при оружии в готовности и, как сказал поэт, «Tenebris audacia crescit»[50] — для этого дела, (требующего) темноты, наиболее подходящим временем была выбрана ночь, а сам дворец был превращен в публичный театр, в котором была сыграна эта сцена ужасной резни. Когда наступила ночь, они собрались вокруг дома Vansusce, на всех путях к которому были устроены засады с тем, чтобы никто не проведал об этих кровавых планах. Таким образом, вооруженных с этой целью друзей и приверженцев Vansusce собралось от десяти до двенадцати тысяч. Vansusce подготавливает (людей) к этому кровавому штурму, выступая перед ними с горячими словами о том, что теперь пришло долгожданное время, которое прославит московитов перед всеми потомками за избавление от жестокой тирании поляков, надменный характер коих они испытали на себе и хорошо знакомы с их кровавыми делами, что наступил час, когда они могли бы сполна отомстить за дикие преступления и невыносимые случаи несправедливости со стороны этих несносных чужеземцев и освободить город и страну от этой опасной гадины. Эти слова Vansusce вместе с уважением и высоком мнением о нем настолько подняли решимость московитов осуществить эту попытку, что большинство из них, горя всеобщим желанием мести, а остальные, воодушевленные ненавистью и желанием прикончить (врага), разрозненными отрядами поспешили от дома Vansusce к дворцу царя, который находился в двух милях оттуда. В то время был некий Glasco[51], секретарь, пользовавшийся особым доверием царя, который, однако, оказался самым вероломным предателем, так как, будучи посвященным во все планы Vansusce, он был единственным средством их проникновения во дворец. Этот Glasco будет нести клеймо позора и оно навсегда останется связанным с его именем и памятью о нем. Оставшись верным своему царю и господину, он, возможно, открыл бы эту ужасную измену, предотвратил последовавшие за ней бесконечные невзгоды, спас жизнь своему царю и заслужил бессмертную славу.

Встретив слабое сопротивление, они проникли на нижние помещения двора и, оказавшись там, стали выкрикивать: «Свобода, свобода, свобода, убить, убить, убить». Поляки, некоторые голые, некоторые плохо вооруженные из-за отсутствия времени, оказали слабое сопротивление жестоким мечам неприятеля, и оно, как Vansusce и ожидал, было подавлено, так как остальные, не понимая причины звона набатного колокола, собирались во дворце отовсюду и, узнав, что там находится лично Vansusce, они не задавали дальнейших вопросов, а начали творить расправу, убивая на своем пути всех, кто служил при дворе — и московитов, и поляков. Теперь во дворце были слышны только ужасный глухой шум, исходящий от доспехов, лошадей и аркебуз, жалобные крики людей всех возрастов и званий, шедших на смерть, безжалостные возгласы убийц. Дворец захлебнулся в крови, к тому же, они (хотя они ранее выбрали темноту) тем не менее разожгли огонь для того, чтобы освещать эту резню. Убийства и насилия, продолжавшиеся в течение двух часов, создали позорную известность этим палачам, которая для них же впоследствии оказалась фатальной, поскольку все они были вынуждены признаться в том, что жестоко пролили человеческую кровь. Когда подобные действия могут претендовать на законность, закон в этом свете выглядит отвратительно. Тот, кто создал человека по своему подобию, воздает по заслугам авторам такого кровопролития. Однако, это было еще только введением, вступлением или первой, самой маленькой частью этой трагической сцены, так как когда мечом и огнём они добрались до внутренних покоев дворца, они уже не щадили никого, невзирая ни на чины, ни на должности, — любой, кто встречался на их пути во дворце, становился объектом их ярости.

Царь и царица, будучи в самом сердце дворца, находились в объятиях друг у друга, и в глубокой печали и в подавленном состоянии намеревались уже умереть вместе, когда один из истинно преданных слуг царя нашел путь и средство их спасения. Царь в облачении слуги, царица — в мужской одежде[52] — так, будучи в большой скорби и сильном страхе, эти двое возлюбленных, переодетых подобным образом, взялись за руки и с помощью их преданного проводника вышли окольными путями из горящего дворца. За свою заботу и исполнение своего долга перед государем этот человек заслуживает не меньшей славы и известности, чем образец добродетельного поступка, Эней[53], который нес на своих плечах своего старого отца, Анхиса, через охваченную пламенем Трою.

ГЛАВА 5

Дмитрий с царицей совершают побег в Калужское княжество, где находят приют. Vansusce сеет слухи о том, что он (Дмитрий) мертв и по его распоряжению похожего на него убитого проносят через весь город, чему московиты верят.

Таким образом, эти две царственные особы, происходящие из двух царских династий, будучи в самом расцвете своей молодости и красоты, на самой вершине своего положения и достоинства, в самый разгар удовольствий и наслаждений, из счастливого общества своих друзей и ярых сторонников, из-за жестокой измены Vansusce, принесшего им клятву на верность, из царского величия пришли в такое несчастное и жалкое состояние, что даже человек самого низкого происхождения в государстве теперь не захотел бы поменяться с ними судьбой и жизненными условиями.

Но возвратимся к их трагической истории. Преодолев с помощью их преданного проводника страхи и опасности дворца, они сели на маленькую лодку и поплыли по реке Волге. Государь сам помогал своему надежному слуге грести против течения, и какое жалкое зрелище было созерцать того, кто еще накануне держал царский скипетр и правил во всем великолепии и величии таким богатым и обширным государством, окруженный знатью и бесчисленным количеством людей, а теперь грёб с помощью простого весла и отдавал все жизненные силы за спасение той, которую любил больше своей жизни и всего мира, и из всего того, чем он наслаждался всего лишь несколько часов назад, единственно что он мог назвать своим собственным, остались лишь его безутешная царица, верный слуга, а также два жалких весла и маленькая лодка.

Но, придерживаясь нашего курса, мы должны предать огласке для мира эти последовавшие затем печальные события и тяжелые бедствия с тем, чтобы заполнить эту драму материалом более трагичным, чем описанные Сенекой бедствия Иокасты[54], или повествование Гомера о несчастиях Гекубы[55]. Итак, эти несчастные богатые осколки России, эти два драгоценных камня, грубо вырванные из своих золотых оправ, эти две великие личности, двигаясь на маленькой лодке, постепенно успокаивались от тяжелого бремени забот, разделяя друг с другом печаль и находя утешение, видя друг друга, и держали курс на Калужское княжество[56], которое находилось от великого города Москвы примерно в восьмидесяти верстах в измерении русских, что составляет около шестидесяти английских миль. Это место, благодаря своему естественному местоположению было настолько хорошо защищено за счет рек, скал и укреплений, что при наличии там армии было почти недоступным. Когда Дмитрий, оставив опасности позади, вступил на эту землю, его встречало все население княжества, а также часть знати и многие из его старых слуг, которым удалось пройти через опасности дворца и уйти от тирании Vansusce; они поспешили навстречу к нему, при виде чего он нашел в этом большое успокоение в том, что его не полностью покинули, и на коленях поблагодарил Всемогущего за то, что его положение из-за этой измены не стало безнадежным, что он сможет выжить и пережить это бедствие, и, если за такое короткое время он смог подняться от забот одного слуги и наличия одной маленькой лодки до владения многими слугами и целого княжества, он, возможно, впоследствии через некоторое время и при благоприятном раскладе судьбы сможет восстановить свою власть и вновь овладеть всем государством. Обуздывая свои страхи за счет надежд на будущие возможности, стремясь таким образом создать всю плоть из одной конечности, он скрашивал действительное состояние своей судьбы с помощью рисуемых в своем воображении планов на лучшее.

Но мы теперь оставим этого находящегося на пересечении звёзд государя в жалком утешении его слабых надежд, строящим новые воздушные замки в то время, как его смертельный враг Vansusce владеет принадлежащим ему прежде замком в его государстве и даёт ему короткую передышку после волнений той мрачной ночи, и вернемся туда, где мы оставили Vansusce, сжигающим и опустошающим московский замок, престол многих царей, который в течение многих предшествующих веков стоял монолитом, а теперь за одну ночь был уничтожен и настолько разорен, что и поныне не восстановлен. Мы теперь должны вывести на сцену узурпаторов, объявляющих людей вне закона, лишающих их прав и конфискующих земли и имущество, организующих заговоры, идущих на хитрости, чтобы выжить, ведущих политику и строящих планы, каким образом водрузить незаконно полученную корону на голову узурпатора, который никогда не пребывает в покое и редко спокойно спит ночью.

Vansusce, несмотря на то, что всё успешно завершилось в соответствии с его желаниями и планами, кроме главного — убийства царя Дмитрия, о побеге которого знали только его близкие друзья, приступает к осуществлению своей цели — самому стать царём, хотя он и сознавал, что у него на это нет ни титула, ни права.

Разум человека имеет бесконечное множество мнений и дум, дерзость которых в сочетании с амбициями ничто не сможет остановить или ограничить, как это и оказалось в случае с Vansusce, на пути которого лежали два огромных камня преткновения. Первым из них был побег царя, другим — жизнь и сила его родственника Tragus'а, который в глазах народа был также великим. Vansusce должен был его остановить, иначе бы он нашел в его лице гораздо большего врага, чем изгнанный Дмитрий. Это необходимо было сделать тайно и неожиданно, так как за три часа до рассвета после той роковой ночи брат Vansusce, также по имени Дмитрий, был отправлен с отрядом в пятьсот лошадей с тем, чтобы неожиданно напасть на него (Tragus'а), который в то время отдыхал в загородном доме в деревне, находящейся в пятнадцати милях от города, привести его пленником в Москву, где судить и приговорить к такому наказанию, которое ему было уготовано за те вымышленные преступления и обвинения, уже подготовленные для выдвижения и судебного исполнения против него, поскольку, учитывая его популярность в народе, он (Vansusce) не осмелился покушаться на его жизнь, но решил сделать это в законном порядке, а так как он знал, что застигнуть его врасплох дома — дело трудное, он повелел составить от имени царя фальшивое рекомендательное письмо следующего содержания: что существует очень важное дело, требующее его помощи и присутствия при дворе, и что он должен отложить все другие дела и как можно быстрее прибыть туда. Это письмо было доверено подлому изменнику Glasco, которого посчитали наиболее подходящим человеком для ведения подобных переговоров. Однако, наступит время, когда тот, кто сейчас является исполнителем, окажется также и объектом кровавой трагедии, когда кровь измены, которая течет в его жилах, будет выпущена рукой именно того, кому он в настоящее время служит. Но оставим на время его и брата Vansusce Дмитрия на их пути с письмом и вернемся в московский дворец, где Vansusce, осмотрев множество мертвых, нашел труп, который по возрасту, отличительным чертам и другим характеристикам был очень похож на тело царя. Vansusce воспользовался этой возможностью и, облачив труп в царские одежды, приказал объявить, что царь Дмитрий убит. Для того, чтобы доказать это, он повелел положить это ложное тело царя на носилки и с великими почестями пронести его с открытым лицом по всему городу в государственную палату, или зал для собраний, при этом он лично сопровождал процессию. Люди, собравшиеся толпами, чтобы увидеть его, без сомнения поверили в то, что перед ними тело их государя, но никто не отдал ему ни прощального вздоха печали, ни траурных слез — такова природа простонародья.

ГЛАВА 6

Подложное тело хоронят как царя Дмитрия с почестями и торжественностью, полагающимися царю. Tragus застигнут врасплох, схвачен и в качестве пленного доставлен в Москву.

Vansusce, прибыв в зал собраний подобающим образом облаченным в черные одеяния, имея царскую внешность и осанку, величественно поднялся на высокий трон, неожиданно возведенный для него. Предполагаемое тело царя было положено перед народом. После объявления тишины он, соблюдая скорбное выражение на лице, громким голосом обратился к людям со следующей речью: «Мои дорогие соотечественники, я не могу сказать, какие чувства, скорбь и печаль в глубине души вы испытываете, глядя на этого усопшего царя, которого мы недавно называли нашим повелителем и государем, но для меня это является самым скорбным и самым ужасным, что когда-либо приходилось с горестью лицезреть. За его кровь, чему свидетель вечный всемогущий бог, моя душа чиста и неповинна, поэтому заверяю вас высоким именем того, чье тело находится рядом со мной, и с вашего одобрения и согласия, что подвергну наказанию пыткою в назидание всем этого человека, который даже хуже отцеубийцы, будь то даже мой брат, будь то сделано по неведению, что часто происходит в случаях таких ужасных столкновений, если будет возможным найти свидетеля против него (убийцы), ибо не подобает, чтобы земля носила цареубийцу. Но поскольку неопределенными вещами нельзя определенным образом распорядиться, мы должны отдать суд в руки того, кто знает как намерения, так и действия человека. Нам только остается исполнить наш последний долг перед усопшим — траурные церемонии и похороны, и я хочу, чтобы они были проведены со всей торжественностью. Его смерть очень неожиданна и несвоевременна, так как мы потеряли надежду на продолжение линии престолонаследия в государстве, а убийством поляков мы нажили сильного и опасного врага. Вам должно выбрать того, кто будет править, чья мудрость и доблесть смогут поддержать славу и величие государства, а также справиться с раздорами, которые действительно вредят ему. Но самое первое и главное, что вам надлежит сделать, это положить конец гражданской и междоусобной войне, для предотвращения которой мы сегодня утром послали за родственником царя Tragus'а для того, чтобы он ответил за те преступления, обвинения в которых ему будут предъявлены, а также и для того, чтобы в это опасное время с помощью вашей мудрости избавиться от него. Сейчас наши скорбные души не могут говорить ни о чем, кроме похорон нашего царя, которые мы в скором времени совершим со всей торжественностью». И с этими словами он вытер слезы на глазах, а собравшиеся были настолько далеки от выражения печали, что сразу же перешли к бурному изъявлению радости: аплодируя, подбрасывая шапки и крича: «Vansusce, Vansusce, да хранит Господь Vansusce!»

Размышляя об этом, следует отметить и обратить внимание на то, какое разнообразие форм может принимать лицемерие. «Нас simulat a sanctis as, b.c. dissumulat a iniqust as»[57] — на какое множество миль отстоят друг от друга слова и мысли обманщика, как много неизвестного существует между тем, что у него на языке, и тем, что у него на сердце. Но, согласитесь, что в течение определенного периода времени мысли и слова лицемера лежат близко друг от друга, и это будет обнаружено, когда его неправедность выйдет наружу, и, хотя его преступления и имеют некоторое время незаслуженный и находящийся вне подозрений выход, имея внешне обманчиво благоприятный и замечательный вид, тем не менее приходит день, когда он будет держать ответ за свои неправедные дела и лишится всех лживых титулов и почестей, которые он получил с помощью убийств, вероломства и ужасных измен, когда, будучи низверженным с высот его лживого величия, он будет служить символом, внушающим ужас всем предателям и изменникам, и ныне, и во все времена его имя и память о нем будут отвратительны и покрыты позором как для бога, так и для всех добрых людей, которые почитают человеческое общество и его добродетели.

Вскоре после этого были торжественно проведены со всей пышностью и почетом похороны живущего государя в лице другого человека, который, хотя и был низкого происхождения и, вероятно, не совершил в своей жизни чего-либо замечательного, был тем не менее в своей смерти удостоен царских похорон и погребён в царской усыпальнице[58].

Но мы должны возвратиться туда, где мы покинули брата Vansusce Дмитрия и изменника Glasco, которые за много дней до этих фальшивых похорон предали и захватили врасплох молодого князя Tragus'а. Это произошло следующим образом: рано утром, незадолго до рассвета они подошли к месту, с которого был виден замок, где на расстоянии одной мили от замка в небольшой рощице, состоящей из деревьев и другой растительности, они нашли подходящее для засады место. Дмитрий залёг там со своими людьми, чтобы перехватить князя в пути, в то время как этот Ахтиофель[59], этот Иуда, который до этого самым гнусным образом предал своего господина, теперь шел также предавать его родственника, которому прежде был так многим обязан. Но никакие полученные выгоды или предоставленные удовольствия не могут остановить вероломное сердце, склонное ко злу, поскольку оно полностью направлено на ту цель, которой служит, и, не считаясь ни со способами, ни с путями ее достижения, какими бы грязными или окольными они ни были, он приходит, как коварный Улисс[60], который выкрал Паладий из Трои, с честным лицом, но грязными намерениями, со спокойствием в поведении, но с гнилой душой. Он стучит в ворота замка и его впускают, он понимает, что князь почивает во сне, и только Бог знает, как мало было позволено поспать в эту кровавую ночь его родственнику царю, и каким несчастливым будет для него самого этот день, когда он будет предан. Итак, поскольку этот Glasco сказал слугам в доме, что его дело настолько важно, что он уполномочен не считаться с отдыхом князя, они разбудили его. Узнав о прибытии Glasco, он был очень рад и послал за ним, чтобы его провели в спальню — насколько бессмертна чистота и искренность невинности на фоне слитых воедино измены и зла. Но вот этот гнусный предатель Glasco входит в спальню и в очень почтительной манере приветствует князя, делает ему множество тонких комплиментов, а также вручает фальшивое письмо от царя. Князь в бодром настроении, ничего не подозревая, протягивает ему руку, радушно приветствует его, справляется о здоровье царя и новостях при дворе. Всё это сообщается в учтивой манере и окрашивается лживыми словами. Князь верит всему, берет и читает без тени подозрения письмо и готовится к поездке в Москву. Итак, в то время, как с одной стороны слова и правдивое сердце идут параллельно друг другу, сердце и язык изменника настолько далеки друг от друга, насколько далеки земные полюса — такая дистанция лежит между его арктическими слова ми и антарктическими целями. Вскоре князь готов отправиться в путь, целует свою красавицу жену, собираясь не просто быстро, а как можно поспешнее отправиться с этим изменником в Москву, откуда ему уже не суждено вернуться и когда-либо еще видеть снова свою супругу. При прощании она плачет, как будто орошая откровенными слезами его скрытую судьбу, то ли от любви, которую к нему испытывает, то ли от предчувствия беды. Они усаживаются верхом на лошадей и в сопровождении полудюжины людей князя держат путь к Москве пока не оказываются окруженными людьми в засаде. А так как все это происходило глубокой ночью и сигнал тревоги прозвучал неожиданно, им удалось застигнуть князя врасплох и захватить его в плен, не встретив никакого сопротивления. Князь, увидев, что его так вероломно предал именно тот, кому он особенно доверял, решительно пожелал узнать причину этого и не является ли это прихотью царя, что его подобным образом захватили в плен. Они грубо ответили ему, что он все узнает по возвращении в Москву. А когда он, будучи человеком весьма учтивым, начал в благожелательной манере доказывать свою невиновность, они не дослушали его речь до конца и грубо оборвали его. При этом князь опечалился, но это не возымело никакого успеха. Всё это происходило в пределах видимости из дома князя и на глазах его жены. Как ценимы вы все, благородные женщины, которые любят своих супругов и повелителей безраздельной любовью, с какими чувствами горестные глаза этой безутешной госпожи могли лицезреть это несчастье, своими глазами видеть, как предают ее мужа! Такой же была горесть незабвенной Римской госпожи Корнелии[61], жены великого Помпея[62], которая издали видела, как в маленькой лодке ее господина и супруга предают и убивают вероломные советники и кровавые министры этого клятвопреступного правителя, царя Египта Птоломея, под защиту которого он отдал себя после своего поражения в Тефалии[63]. А горе этой женщины было еще сильней, так как она не знала ни причины этого, ни их целей, ни способа помочь ему. Но мы должны оставить ее в страданиях и последовать за пленником, которого они вскоре спешно доставили в Москву и поместили в сильно укрепленную тюрьму.

ГЛАВА 7

В Москве Tragus предстает перед судом, ему предъявляются обвинения и выносится несправедливый приговор. Обладая сильным духом, в знак протеста против тирании Vansusce он кончает жизнь самоубийством.

Теперь в городе каждый день проходили совещания и консультации относительно продвижения дела этого человека из знати, которые проводились Vansusce и теми людьми из его окружения, кому он доверял секреты, и которые быстро стали могущественными по причине его сильной охраны и многочисленности его друзей, собравшихся вокруг него со всех мест. Вскоре был назначен день суда над этим молодым господином не с целью оправдания, исходя из его уверенности в своей невиновности, а с целью поставить его в тупик заранее составленными ими обвинениями. Было назначено место проведения общественного суда, театр, на сцене которого должна была быть сыграна трагедия этого господина, куда в назначенный день приходит Vansusce, облаченный в царскую мантию, вместе со своими друзьями, союзниками и сильной охраной из воинов, в сопровождении главных чиновников города. Когда все заняли свои места, перед ними поставили этого благородного узника, который с неунывающим и безбоязненным видом лицезрел всех. Против него были выдвинуты следующие необоснованные обвинения в государственных преступлениях: в том, что по его инициативе была начата недавняя война с татарами[64], которая унесла больше средств и крови, чем того стоила победа, что его стараниями и посредничеством был заключен этот злосчастный брак с польской принцессой, что с его помощью была привезена польская охрана, которая совершила так много преступлений, что они были вынуждены были предпринять меры, чтобы обуздать ее, и при этом несчастная судьба постигла самого царя, вина за смерть которого была возложена на него как первопричину, хотя и не главную; что по его настоянию было вызвано дополнительно десять тысяч поляков, что царская казна за счет его чрезмерного расточительства сильно уменьшилась, что он допустил передачу Северского княжества во владение Польской короне, а также были выдвинуты другие менее значительные обвинения. На всё это князь ответил настолько полно и настолько достойно, что каждый непредвзятый слушатель признал его невиновность.

Однако, истине так и не удалось восторжествовать, а зависть была готова как очернить её намёками, так и преподнести ее в ложном свете с помощью подкупа, поскольку против него были представлены лжесвидетели, в результате показаний которых невиновный князь был признан виновным. Затем со своего трона поднялся Vansusce и выступил со следующей заранее хорошо обдуманной речью: «Не знаю, мои верные соотечественники, каким образом и какими словами мне продолжать выступать с осуждением этого знатного человека, родственника и ближайшего соратника нашего дорогого усопшего царя, так как, когда я размышляю о прошлых временах и сравниваю их с настоящими, эти мысли настолько повергают меня в изумление, что, будучи в душе раздираемым между заботой о моей стране и уважением к этому человеку из знати, мое мнение делится на две части — одна призывает к суровому наказанию, другая — к жалости. Что я точно хочу определить в приговоре за него или против него, это то, что главное — воздать ему по заслугам, невзирая на сожаление по поводу того, что такой знатный господин, настолько полно обладающий такими замечательными свойствами души, имеющий такое восхитительное самообладание, такое телосложение, в расцвете своей молодости, такую красоту на вершине своего положения и удовольствий, находящий отраду и утешение в лице жены и детей, этот человек своими чрезмерно беспечными действиями и слишком самонадеянными замыслами, воспользовался своей силой и злоупотребил благосклонностью государя и поэтому недостоин жизни, хотя во всем остальном его жизнь была бы наиболее желанна. Лично я лучше бы хотел вообще не жить, или по крайней мере не жить до настоящего времени, если бы забота о моей стране, а также та полнота уважения и любви, которые я испытываю к вашим жизням и безопасности, не заставили меня против согласия, достигнутого в моей душе, вынести обвинительный приговор человеку, которого до недавнего времени я так уважал. Ибо в моих личных мыслях и общих заботах я пришел к следующему: когда знатность, величие, благосклонность царя, а также какие бы то ни было отличные качества тела или души находятся в одном человеке, который стремится их направлять только на себя, без учета всеобщего блага общества, хотя и имеет обязанность заботиться о нем, этот человек становится не только невыгодным, но также и опасным членом этого общества, и когда от такого разума исходят действия, увы, преступные, что вызывает опасения относительно еще больших последствий, как в этом случае, это дело — забрать жизнь такого величия и принести ее в жертву народу — уже выходит за рамки политики или правосудия и является вопросом божественной справедливости и служения нашему Господу Богу. А посему с вашего согласия, поскольку положение вещей изменить по-иному нельзя, я отдаю его в руки сурового правосудия и его служителей».

В течение всего этого времени плененный Князь, хотя и видел, как прямо и косвенно всё это преподносилось, хотя он и слышал во время своего заключения о мнимой смерти царя, убийстве во дворце поляков и многих людей высокого звания и положения, действиях настолько кровавых и роковых, что, зная о том, что мир полон бедствий и что по его тропам ступают не святые, он тем не менее думал о том, что требуется для того, чтобы подобное злобное начало в душе человека породило, взрастило и произвело такие ужасные и отвратительные убийства. Он, однако, ни в думах об этих нечеловеческих убийствах в прошлом, ни в мыслях о невыносимости своих собственных бедствий в настоящем не показал никаких признаков страха или ужаса, а, сохраняя то же самое самообладание, которое и ранее соблюдал, занимая своё высокое положение, он теперь лицезрел этих авторов-тиранов и кровавых актеров его трагедии — настолько благородно внутренние добродетели в его душе образовали и составили внешние действия и жесты его тела. И, таким образом, со словами настолько же уверенными и отважными, как и его вид, он обратился к ним со следующей речью:

«Я заставил себя собрать все самое лучшее во мне, чтобы спокойно выслушать и перенести все ваше недоброе обращение, несправедливые предположения, яростные нападки, ваши многочисленные и разнообразные злобные заявления, ваши грязные искажения фактов и их невозможное истолкование, и всё это для того, чтобы показать меня как опасного для государства члена общества, отобрать мою жизнь, как у обыкновенного врага, только устранив которого можно очистить дорогу к вашим нынешним целям и намерениям. По этой причине была пролита благородная кровь моего высшего Правителя и родственника — для того, что дать вам возможность вырасти в этом фальшивом величии. Я обращаюсь к Vansusce, который в глубине своей души знает о моей невиновности по всем предъявленным мне обвинениям, знает, что этот спектакль суда является всего лишь формой, просто способом или приёмом, которому вы следуете со злобными намерениями навести лоск на проделанные вами ужасные убийства, а также лишить меня жизни под предлогом закона. Показал ли я себя опасным для моей страны, когда во время последней войны с татарами я так мало заботился о своей собственной жизни, что не жалел своей крови в этих боевых действиях и вернулся домой с победой, несмотря на мнение тех, кто видел и знал опасность этого времени? Нанёс ли я вред моей стране, когда с вашего согласия и одобрения я заключил этот почетный контракт с польской принцессой? Царские ли средства я потратил во время этой поездки, когда моя собственная казна опустела из-за этих расходов? Что касается польской гвардии, это было больше моим вынужденным согласием, чем добровольным советом или одобрением. Относительно права владения на княжество и остальных пунктов обвинения я считаю для себя унизительным их повторять. Великий Господь, я надеюсь, знает, что в моих поступках и намерениях я свободен от обвинений, также как и знает о том, что Vansusce виновен в этой ужасной измене. Я заявляю о своей невиновности не для спасения моей жизни, так как это предопределено неизменным велением судьбы, а только для того, чтобы облегчить моё сердце, отягощенное грузом горечи, которая вызвана вашими подлыми преступлениями и фальшиво сплетенной клеветой, и то, что мне позволено говорить, является единственным утешением. Я не выступаю ни против твоей тирании, ни против того, что мои звёзды оказались несчастливыми — нет человека более сильного, чем его судьба, и не ограждаю свои добродетели, которые так слабы в моей душе, ни против злого рока или вашей злобы, я говорю о том, что может преодолеть моя сила духа и решимость — это и твоя нечеловеческая жестокость, Vansusce, и твоё необычное чудовищное предательство, гнусный Glasco, и вся ваша ненависть, недобрые Московиты, а также о том, что еще ценно для меня, это и любовь жены и детей, и лишение меня земель и почестей, и пытки, и смерть, и что бы то ни было, что может произойти с родом людским. Всё это, а также всё остальное, что находится во власти зависти, ненависти, злобы или тирании, — ниже меня. Жизнь не является моей любовницей, я не влюблён в ее удовольствия. Мир для меня совершил прелюбодеяние между своими прекрасными заявлениями о любви и уважении и отвратительными проявлениями сегодняшнего зла. Я увидел окончание моей фортуны и положил конец всем моим желаниям. Единственной мечтой, которая осталась во мне, является надежда на то, что наступит радостный миг большой славы для страны, именно этого жаждет моя душа, и именно туда устремится мой дух до того, как для вас настанет этот час. И если в этом собрании людей есть те, кто оказался, находится сейчас или окажется в будущем в такой же опасности и захочет узнать, как выразить протест против Vansusce, пусть они следуют моему примеру». И с этими словами, быстро достав короткий кинжал, специально спрятанный для этого часа, он вонзил его себе в сердце. Этот поступок, хотя и сам по себе казался актом отчаяния и полного ужаса, тем не менее в тех обстоятельствах вызвал огромное уважение к тому по-настоящему знатному и достойному славы человеку, который не потерпел триумфа своего противника и смертельного врага над всем, что ему дорого и, в конечном счёте, доказал свободу своего духа.

Неожиданная и добровольная смерть этого знатного человека повергла всех в изумление и среди присутствующих оказались люди не самого плохого качества, которые в этот момент почувствовали такое внутреннее сострадание к тяжелому несчастью, постигшему этого князя, к его невиновности и оскорблениям, которым он подвергся, что они внешне выразили это слезами. Увидев это, а также почувствовав, что молчание всех означает их общую печаль, Vansusce понял, что исходя из этого пристальный взгляд может рассмотреть более внимательно его замыслы и планы. Он начал оглядываться вокруг и собираться с мыслями, как удалить это подкрадывающееся подозрение из сердец Московитов, от любви и уважения которых главным образом зависели его надежды и дальнейшие действия. Он вновь обратился с речью к ним, в которой настолько полно раскрыл текущее положение дел, настолько ярко выступил против преступной жизни и поспешной смерти князя, проявил такую заботу о безопасности государства, с которой связана их безопасная жизнь, что в скором времени спокойное течение их горькой печали переросло в необъятный океан присущей им ярости, направленной против рода Дмитрия, его имени и семьи. И в этом новом настроении, похожем на то, какое имело место в результате лести иудеев к Ироду[65], после его обращения к народу, они ошибочно приняли его речь за слово Ангела, выкрикивая в своей обычной манере: «Vansusce! Спаси Боже Vansusce!». Такая изменчивость — в природе народа. С этими долгожданными проявлениями шумного одобрения суд был тут же распущен, мертвое тело князя перенесено обратно в тюрьму, откуда на следующий день оно было снова вынесено и убого похоронено, и это изумило мир тем, что земля, никогда не отказывающая в изобилии князю в его жизни, на этот раз должна отказывать в необходимом для его погребения.

ГЛАВА 8

Жена Tragus'а умирает от горя, двое его детей содержатся в качестве пленников. Vansusce коронован царём России. Дмитрий с царицей бежит в Польшу, откуда с большой армией возвращается в Россию: начинается война.

После того, как этот высокий кедр Русского государства был повержен с огромной высоты его величия и силы, множество более низко растущих деревьев и кустарников постигла подобная участь, поскольку всех тех, кто бы ни стоял на пути Vansusce, необходимо было убирать до тех пор, пока этот путь не стал бы свободным от какой-либо тени для его пышного восхождения и ровным по направлению к великому трону Русского государства. При этом подлый Glasco был главной действующей силой и специальным орудием исполнения его планов и намерений.

Но перед тем, как мы водрузим корону на голову этого узурпатора, в то время, как начинаются приготовления к его коронации, мы вернемся немного назад и взглянем на жалкое состояние и бедственное положение этой женщины, преждевременно ставшей вдовой, жены умершего знатного князя Tragus'а, и его двух сыновей, обоих в настолько молодом возрасте, что они были неспособны понять постигшее их несчастье. Описывать слезы и глубокое горе этой госпожи — это то же самое, что художнику воплотить в искусстве слезы Лукреции[66] по поводу зла, которое она невольно причина Коллатину, или то, как искренне оплакивала Порция[67] своего дорогого супруга Брута — изобразить эту трагичную сцену и таким образом посеять семена фантазии воображаемого горя, в котором тем не менее не будет ни жизни, ни чувства настоящей скорби.

Поэтому мы оставим эти слезы той, которой они действительно принадлежат, той, которая вскоре покинула мир и его радости и заточила себя в молитвенном доме, где в длительных постах и глубокой меланхолии, скорбя, проводила свои дни в одиночестве. В скором времени она закончила свою земную жизнь, оставив после себя замечательный пример любви и постоянства. Двое его сыновей по-прежнему живы, но содержатся в качестве пленников Vansusce, хотя им была предназначена лучшая участь.

Теперь Vansusce прибыл в гавань, к которой он так долго держал свой курс, хотя и по морю крови, но в которой, однако, он не найдет той безопасности, какую ожидает, поскольку опасно то положение, которое достигнуто ценой крови и подлости, о чем и пойдет дальнейшее повествование. По водружении на его чело царской короны последовали крайне тяжелые бедствия и, поскольку вещи, полученные неправедным путём, обычно редко или никогда не содержатся в порядке, так и в течение всего времени его узурпированного правления никогда не прекращались кровавые войны и убийства, не говоря уже о его собственном крахе и захвате в плен — он едва успел закончить государственные дела и торжества по поводу коронации, как до него дошли вести о больших военных приготовлениях в Польше, направленных на то, чтобы, во-первых, отомстить за подлые преступления, совершенные по отношению к царю, а также за убийство поляков или, что гораздо более вероятно, Сигизмунд, король Польши, использовал эти всего лишь мнимые предлоги для выполнения своих замыслов другого плана: возвратить себе Северское княжество, на право владения которым он претендовал, а в дальнейшем, если ему будет сопутствовать удача, захватить всё Русское государство и удерживать его в своей власти с тем, чтобы таким путём еще раз вторгнуться в Шведское королевство[68], — такой пассаж вызвал этот раскол общества, который привел к упадку государства. Но теперь мы должны вернуться к законному царю Дмитрию, который, родившись по счастливой судьбе государем, был теперь по воле злого рока изгнанником, так как, имея вокруг себя небольшое количество друзей, следовавших за ним при любом повороте его судьбы, и поручив им внимательно следить за состоянием дел в этом княжестве, которое по-прежнему служило им пристанищем в самый разгар опасности, он со своей несчастной госпожой в иностранных одеждах и обличий, вместе со своим верным слугой отбыли из Калуги и после длительного и изнурительного путешествия добрались наконец до реки Днепр и благополучно вступили на территорию Польского королевства.

Сигизмунд, получив сообщение об их прибытии, выслал эскорт для их безопасного проезда и распорядился оказать им приём, но не такой пышный и роскошный, как раньше, ибо при изменении своей судьбы мы обнаруживаем и изменение дружбы и своего значения. Однако, когда они прибыли к королевскому двору, им был оказан почётный прием и после всех невзгод, которые они вынесли, предоставлены все удобства. Некоторое время они предавались отдыху до тех пор, пока не были завершены приготовления для похода в Россию — собрана армия в сорок тысяч воинов[69].

С этой новой поднятой ратью также появились и новые надежды Дмитрия на то, чтобы восстановить свою власть и отомстить, однако, всё вышло не так, как он желал — человек предполагает, а Бог располагает.

В это время Vansusce, услышав об этих приготовлениях в Польше, укрепляет город Москву и другие важные места, набирая солдат со всех краев для укрепления своего лагеря, обманывает московитов заявлениями, что это политика польского короля — принять у себя какого-то сбежавшего бродягу, присвоить ему имя и положение Дмитрия с единственной целью — оправдать своё вторжение; успокаивая подобным предположением неуверенную душу московитов, которая иначе, как он знал, может пойти по другому направлению. Однако Дмитрий, теперь во всеоружии готовый двинуться со своей большой армией в Россию, прощается с королём и королевой и остальными своими друзьями в Польше, но в первую очередь со своей дорогой любимой царицей, которую его несчастные глаза больше никогда не смогут лицезреть. Не станем показывать её горе при расставании с ним и будем следить за событиями этой большой войны, которые развертывались со всей стремительностью и жестокостью. Итак, Дмитрий, совершив множество длительных переходов, наконец, пересёк границу Польского королевства, но как только он вступил на земли своего собственного государства, начались невзгоды войны, и эту страну, которая до этого процветала в продолжительном мире и стала чрезвычайно богатой как за счет своего собственного изобилия, так и с помощью успешной торговли с другими, стали теперь грабить и лишать её изобилия силой огня и меча. Поляки грабили и убивали повсеместно в отместку за бойню, совершенную во дворце в Москве, не щадя никого, невзирая ни на род, ни на пол, ни на положение, ни на возраст людей, которые встречались на их пути. Однако, большинство людей заранее спрятались в городах, крепостях, лесах и других укрепленных местах.

Однажды придя в Россию, эти бедствия в скором времени настолько глубоко пустили корни, что в течение длительного времени их нельзя было искоренить, а Дмитрий либо был на это согласен, либо был не в состоянии обуздать их. Он, однако, двигался со всей возможной скоростью к Москве с целью своими быстрыми переходами уменьшить вред, наносимый его стране, или, напротив, горя желанием быть отомщенным в том самом месте, где ему причинили такое зло и подлость. Подойдя, наконец, к Москве, он осаждает город[70], но встречает неожиданное сопротивление и обнаруживает, что он настолько укреплён людьми и вооружением, что является почти неприступным. Все укрепленные и важные места вокруг города были в скором времени взяты и отданы полякам, которые творили там всевозможные акты жестокости. Дмитрий выжидал, стараясь отрезать любую возможную помощь городу, так что вскоре московиты стали испытывать большие лишения и бедствия. Чтобы описать во всех деталях эту осаду, которая длилась в течение двух лет, потребовалась бы отдельная книга. Я же, насколько это будет в моих силах, только затрону самые важные события, произошедшие в это время.

Vansusce, зная о невзгодах, которые претерпевают жители страны от жестокости поляков и опасаясь также еще более сильных бед в городе в случае продолжения осады, срочно и секретно направляет своих гонцов к королю Швеции Карлу, которого он знает как смертельного врага польского короля Сигизмунда, с просьбой оказать помощь по снятию блокады на определенных условиях[71]. Король Карл в это время имел армию, состоящую из французов, англичан и шотландцев, которым платил на случай любых действий со стороны Сигизмунда. Понимая, что в то время судьба задуманного им предприятия решалась в России, и зная также, что вступив в Россию, поляки будут представлять для него большую опасность, чем в его собственной стране, он охотно соглашается на просьбу Vansusce использовать этих иностранных наемников, которых он усилил множеством отрядов шведов, доведя численность армии до двенадцати тысяч человек и передав ее под командование некоему Понтусу Делагарди[72], французскому военачальнику, человеку, который пользовался среди них больше славой, нежели своими достоинствами.

ГЛАВА 9

Сэр Роберт Ширли прибывает в качестве посла из Персии к Дмитрию в его осадный лагерь. Московиты бунтуют, но их умиротворяют. Glasco арестовывают по подозрению, осуждают, предъявляют ему обвинения и казнят в Москве.

Хотя Knesevansusce и не испытывал большой симпатии к королю Карлу, а также чувствовал отвращение к тому, что такое большое количество иностранных наёмников необходимо привести в Россию, чтобы они разоряли и грабили страну, он, однако, знал о существующих разногласиях между ним (королём Карлом — Е.К.) и королём Польши Сигизмундом и делал всё для того, чтобы использовать это, заставить разногласия между ними служить его собственным целям. Он считал, что лучше всеми средствами избавиться от поляков, чем даже на самых хороших условиях согласиться на их пребывание в стране, делая таким образом выбор между иностранцами, которых было можно и нельзя терпеть. В то время, как в Швеции собирались силы для выполнения данных планов в России, а Дмитрий со своей армией находился вокруг Москвы, в качестве посла к Дмитрию прибыл из Софии в Персии этот храбрый дух Англии, Сэр Роберт Ширли[73], который попросил его помощи в качестве вклада в общую борьбу христианских государей против общего врага — турок. Там он нашёл такой приём, который только был возможен в те неспокойные времена в лагере, находившимся на военном положении. Но относительно дела, с которым он прибыл в качестве посла, существующие заботы отрезали какую-либо возможность предоставления такой помощи в настоящее время, и посему после нескольких дней его пребывания там, получив множество почетных наград и подарков, он отбыл, имея на руках лишь надежды и честные обещания. Однако, его приезд туда позволил Московитам сделать предположения о том, что город осадил именно настоящий Дмитрий, и что сообщение о его смерти было всего лишь вынужденным делом, так что почти повсюду и особенно в Москве они начали роптать, шептать друг другу, что из-за их неверности Бог отвернулся от них и от города и передал их в руки иностранцев и прочих. Между собой они говорили, что быть такого не может, чтобы король Польши, другие князья и многие из русской знати, находящиеся в осадном лагере вокруг города, были в течение такого долгого времени обмануты фальшивым царём, что его бы выдали либо внешность, либо поведение, либо речь, либо какое-то сообщение или еще что-нибудь. Сравнивая время настоящее с временем прошедшим, они обнаруживали, что ошибки и неблагоразумные поступки молодого царя, который был их природным государем, было легче переносить, чем более мягкое правление узурпатора, так как злоупотребление им своей властью и нестабильность его положения вызвали бесконечные опасности и беды со стороны противоположного лагеря, из-за которых они теперь так страдали и, похоже, в будущем будут страдать еще больше. Когда это роптание и тайные откровения достигли ушей Vansusce, он начал размышлять и с целью предотвратить все возможности образования оппозиции внутри города, он постарался умиротворить московитов, приложив для этого все свои силы, и посему послал тайно (с надежным сопровождением) некоторых знатных людей из его друзей в осадный лагерь к царю с поручением заявить, что если он является настоящим Дмитрием, его действительным и законным государем, он должен доказать это своей естественной любовью и заботой о стране, а не заставлять ее так страдать и проливать кровь своего народа из-за жестокости поляков, а со своей стороны, если он обнаружит, что это на самом деле так, он не только сдастся ему, передав титул и власть, которыми в настоящее время обладает, вместе с городом и другими местами, находящимися под его контролем, но также со всей покорностью признает его и будет служить ему со всей верностью и уважением как своему настоящему господину. Затем он дал им наставления принять его извинения за те заговоры и действия, которые он совершил, а также, соблюдая уважение, поставить ему в вину его терпимость по отношению к преступлениям поляков, что вызвало ненависть и негодование московитов в такой степени, что, достигнув самой высокой точки и вылившись в действия, они превратились в бушующий поток или сильное наводнение, которое остановить нет никакой возможности. Он пожелал, чтобы они далее обратились к обсуждению деталей и затронули от его имени несколько вопросов: что он был вынужден воспользоваться предложениями своих друзей и возможностью любого восстания, преследуя ту цель, что избранный, как он, их главой, он будет надежнее всего охраняться, а это, по его словам, он узнал из будущего и необходимости, которые учат любое существо защищаться. И хотя он может в течение длительного времени выдерживать осаду, а также знает, что в Швеции готовы силы, чтобы попытаться прозвать осаду, он тем не менее откажется от этих новых надежд и военных планов и сделает всё возможное, чтобы заключить мир, при этом торжественно заявив, что если по милости его величества он сможет пользоваться теми землями, почестями и должностями, которые частично он получил по наследству и частично — в качестве подарков от покойного царя и за счет своего собственного продвижения, никакой государь в мире не сможет найти настолько лояльного подданного и верного джентльмена, чем он. Дмитрий, хотя и подозревал подвох, тем не менее согласился на переговоры, а спустя некоторое время прервал их, отпустив посланников с добрыми словами. По возвращении в город они, по наущению Vansusce, объявили, что он не настоящий, а фальшивый Дмитрий, и что, если они продержатся несколько дней до прихода шведской армии, осаду можно будет легко снять.

Vansusce также энергично взялся убеждать московитов терпеть осаду до прихода сил короля Карла. Между тем Дмитрий тайно узнал о некоторых причинах недовольства, которое Vansusce испытывал к предателю Glasco, что выразилось как в отказе выдать ожидаемое им вознаграждение, так и в смене благосклонности и моральной поддержки Vansusce — поскольку это обычно так и происходит с узурпаторами, которым для выполнения их целей служат такие министры. Использовав их до конца, они превращают эти услуги в преступления, особенно в тех случаях, когда есть ожидание вознаграждения сверх всяких заслуг — благодеяния для тиранов удовольствия уже не приносят, поскольку они легко могут возвратить эти милости себе. Раз преступив черту, они уже думают не о том, как наградить, а о том, как убить. Так и Glasco, вообразив, что его услуги Vansusce настолько велики и достойны награды, что за них и половины государства мало, упомянул, что для того, чтобы вернуть себе любовь и уважение Бога и людей, ему не остается никакого другого пути, как еще раз пройти по тропе измены. Дмитрий, стремясь сыграть на этом недовольстве Vansusce, с помощью которого можно добиться некоторых возможностей для неожиданного вторжения в город, от своего имени секретно послал Glasco письма, в которых коснулся (в мягких выражениях) его неверности, а также измены, на которую его преступные стопы направила его растленная порочная душа. Он дал ему слово государя, что если он найдет для него способ, как войти в город, он не только простит ему его прошлое, но и восстановит его в прежней должности и милости. Эти письма были перехвачены и доставлены Vansusce, который тотчас приказал заточить этого предателя в тюрьму, где, претерпев в течение долгого времени большие бедствия и страдания, он был подвергнут суду и признан виновным, а затем, неважно, был ли он виновен в предъявленных ему обвинениях или не был, он был казнён в Москве — достойная смерть для такой жизни. Было также много других, обвиненных в преступном сговоре с ним, и поскольку я не знаю их имен, я не буду описывать, что с ними произошло, однако мне сообщили, что никто из них не умер естественной смертью, кроме одного, который по-прежнему живет в глухой деревне в России в бедности, жалкий, несчастный и отверженный всем миром.

ГЛАВА 10

Король Швеции Карл присылает в Россию армию в двенадцать тысяч солдат под командованием французского военачальника Делагарди. Русские присоединяются к ним и они прорывают осаду. Царь Дмитрий снова бежит в Калужское княжество.

Теперь с приходом этой армии, состоящей из представителей такого множества стран — англичан, французов и шотландцев — Россию ожидали еще большие бедствия, поскольку хотя они пришли как друзья на помощь, однако, кто может удержать армию от разорения страны и насилия, в чем несчастные русские убедились воочию в ходе этой кровавой войны, когда не только их имущество и скот, но даже жены и дочери стали легкой добычей похотливого аппетита солдат. Было начало лета[74], когда эта армия короля Карла вступила в Россию под командованием вышеупомянутого французского военачальника Делагарди[75], на полном ходу прошла в походном марше к Москве и разбила лагерь в наиболее удобном месте неподалеку от осаждающих город поляков. Дмитрию уже ранее советовали снять осаду те, кто заранее предвидел, как уже говорилось в этом повествовании, что войскам Дмитрия будет сложно оказать сопротивление как силам Москвы, так и этой новой собранной армии, поскольку, будучи очень сильно ослабленными этой длительной осадой, и противостоя теперь еще и этой свежей армии, они оказались как бы в окружении и вскоре обнаружили потребность в провианте и других необходимых вещах, что в короткий промежуток времени привело их к большим лишениям. Для усиления шведской армии брат Vansusce Дмитрий[76] выдвинулся вперед с двадцатью тысячами русских солдат, чтобы соединиться со шведскими силами. Теперь все пути, по которым могла поступать помощь лагерю поляков, были перекрыты. Царь Дмитрий оказался в необычайно бедственном положении, поскольку не только он сам испытывал лишения, но и поляки начали так сильно роптать и бунтовать против него[77], что он был вынужден часто слышать дерзкие слова и упрёки в свой адрес о том, что он — несчастный государь рожден жить под звездой, несчастливой не только для него самого, но и для тех, кто эту судьбу с ним разделяет.

На совещаниях, которые проходили ежедневно, мнения постоянно разделялись: некоторые советовали пробиваться через шведскую армию, другие — продолжать осаду, большинство же предлагало переговоры. Последнее устраивало Дмитрия в наименьшей степени, так как он хорошо знал, что не будет достигнуто никакого соглашения без его передачи живым или мертвым в руки Vansusce. И хотя поляки сознавали, что это для их безопасности является самым лучшим, они тем не менее питали отвращение к этому варианту как к делу мерзкому — предать государя, которого они обязались охранять, и отдать в руки врагов того, кого они поклялись защищать. Продолжать осаду не представлялось никакой возможности, поскольку запасы провианта в лагере настолько истощились, что в качестве съестного поглощалась любая провизия вплоть до того, что они были вынуждены есть своих лошадей, а из этой скудности провианта вытекала высокая смертность. В ситуации, когда поляков так косила смерть, что им не хватало земли для захоронения трупов, несчастный государь сидел в одиночестве в своей палатке, будучи в полном смятении и безысходности, нуждаясь в этих бедственных условиях как в мужестве, так и в добром совете, и при этом наблюдая, что его авторитет в лагере падает, что его команды не выполняются. Он боится, что его убьют, что ему подадут чашу с ядом, и хотя причины этих страхов не имеют под собой основания, так как таких намерений не существует, разве может находиться в спокойствии и быть довольной смятенная душа, отягощённая скорбью, подавленная заботами, полная тревожных дум! Его друзья, несколько русских из знати, которые находятся при нём, успокаивают его и дают ему совет, что ему вместе с теми небольшими отрядами русских, которые всё еще находятся под его командованием и были всегда верны ему во всех перипетиях судьбы, численностью, однако, не превышающей тысячи человек, надо совершить смелую попытку глубокой ночью прорваться через шведскую армию. «Время и место, — говорили они, — диктуют вам настоятельную необходимость принять это опасное решение или умереть. Третьего пути вам не дано. Вам не следует сомневаться в нашей верности, поскольку наши жизни находятся в такой же опасности, и если мы останемся живы или погибнем, это будет наша слава, заключающаяся в том, что мы либо спасли вас от опасности, либо отдали свою жизнь на благо нашего государя. Что касается самой попытки, она, к счастью, может оказаться не настолько опасной, как это кажется. Тёмная ночь, неожиданность действий и выгодное положение, в котором мы находимся — напротив фланга шведской армии, могут удачно содействовать нашему безопасному продвижению и уменьшить ожидаемые потери. Как бы то ни было, наибольшая опасность — это оставаться здесь, что без всякого сомнения будет означать полный разгром». Эти слова вкупе с безнадежным состоянием дел, неожиданно заставили его оценить замысел и принять мужественное решение о такой попытке, что было сделано настолько быстро и тайно, что не было обнаружено вплоть до сигнала тревоги. Это произошло примерно в полдень, весь вечер прошел в совещаниях и отдаче распоряжений, что также было сделано настолько правильно, что сами поляки ничего не заподозрили. И вот пришел час, когда Дмитрий должен бьы пройти такое же или даже еще более опасное испытание (по общему мнению), чем то, которое было в московском дворце, правда, сопряженное с меньшими опасениями и страданиями, поскольку его несчастная судьба настолько приучила его к таким катастрофам, что его душа, казалось, привыкла к лишениям. Когда всё было готово, они начали выдвижение. В шведской армии был подан сигнал тревоги, который был настолько неожиданным для всех повсюду, что вызвал ужасное смятение: поляки опасались неожиданного нападения со стороны шведской армии, шведы — со стороны поляков. Войдя в палатку царя и не обнаружив там ни его охраны, ни его самого, они (поляки — Е.К.) стали кричать, что он предал их. Делагарди подтягивает свои самые лучшие силы к центру своего лагеря и там ожидает попыток наступления. А в это время царь, потеряв несколько человек, уходит от опасности, чему очень хорошо содействует темное время ночи. И до рассвета его проводники выводят его туда, где он может уже не опасаться преследования. Впоследствии, однако, многие поляки последовали вслед за ним и сдались ему в Калуге[78].

Всё это время оба лагеря находились без движения и не совершали никаких попыток нападения ни с одной, ни с другой стороны. Горожане, не знающие причины тревоги, были вскоре в боевой готовности, однако продолжали оставаться в пределах городских стен. Поляки к утру обнаружили замысел и, будучи полностью вынужденными считаться с необходимостью, запросили у Vansusce мирную капитуляцию, которая была им предоставлена. Было составлено мирное соглашение, подписав которое, поляки снялись с места и со знаменами отправились: некоторые в другие места России, где стали казаками, занимающимися грабежом, другие — назад в Польшу, где доложили своему королю о том, каким образом Дмитрий совершил свой побег, который привел к их собственным вынужденным действиям. Он навсегда отказался от своей дружбы и союзничества, объявив, что впредь никогда не будет помогать ему (Дмитрию — Е.К.) ни людьми, ни деньгами. Но хотя король и казался недовольным, в душе же на самом деле был рад предоставившейся возможности отомстить и возместить понесенные им потери и под этим предлогом, наряду с нарушенным обещанием о передаче ему Северского княжества, захватить все Русское государство и владеть им самому, что вскоре он и сделал, о чем вы узнаете из дальнейшего повествования. Таким образом была окончательно снята польская осада.

ГЛАВА 11

Kresevansuske по-прежнему продолжает удерживать узурпированную власть. Король Польши Сигизмунд прибывает в Россию с армией в сто тысяч человек, осаждает Смоленск и огромный город Москву. Царь Дмитрий совершает еще одну попытку, однако его отбрасывают снова в Калугу.

Теперь Vansusce, как никогда ранее, пользовался огромной властью в государстве и уважением народа. В городе теперь ежедневно проходили празднества и торжества, которые все посвящались успешным делам Vansusce. В общественных местах каждый день произносились торжественные речи с выражением бессмертной славы и вечной благодарности величию Vansusce, причем тональность речей была даже выше обыкновенной лести. Его мудрости и осторожности приписывались безопасность людей и сохранение их жизни и имущества, а также общее благосостояние всей страны, явную угрозу полного разорения которой он уменьшил. «Благо от мира в стране, — говорили они, — и почти райское счастье в государстве мы получили от Его Царского Величества в его природном и политическом лице, причем первое настолько абсолютно по крови и качеству, а второе настолько превосходно по достоинствам и решениям, что ему, по величию и территории, простирающейся от реки Днепра до Каспийского моря, нет равных среди государей по славе и известности, все они уступают ему, и вся страна рада тому, что на смену сластолюбивому и полному недостатков правителю, каким был Дмитрий, пришел государь таких высоких достоинств и уважения». Также выражалась огромная благодарность и вручались богатые подарки французам, англичанам и шотландцам, которые по-прежнему содержались в Москве, в своем гарнизоне, за их усилия и проявленный героизм по защите страны. Однако, хотя в течение этого времени в городе было так безопасно и спокойно, поляки оставались по-прежнему в стране. Захватив множество крепостей и укрепившись во многих местах, они совершали всевозможные акты отвратительной жестокости и злодейства по отношению к бедному народу, который был поставлен в такое положение, что не имел ничего собственного, ни своих жен, ни детей, ни имущества, являясь предметом продажи и грабежа со стороны похотливых и жадных поляков — в своих домах их уничтожали огнем и мечом, в лесах их ждала смерть от голода и холода. Таким образом, во многих частях страны бедные русские по-настоящему страдали и подвергались мучительным испытаниям — живые и мертвые, они были под гнетом тирании поляков. Однако, эти действительно имевшие место несчастья и бедствия являлись всего лишь как бы мучительной болью или болезнью, поразившей одну часть или одну из конечностей тела, если их сравнивать с последующими разрушительными болезнями, которые мучили и почти разрушили все тело государства. Дело в том, что к этому времени король Польши Сигизмунд собрал мощную армию, состоявшую из многих национальностей, таких как татары, литовцы, курляндцы, а также нескольких отрядов из Англии, Шотландии и Голландии, множества казаков, то есть людей со всех стран мира, привлеченных лишь жаждой убивать и грабить.

Узнав об этих крупных подготовительных действиях в Польше, Vansusce укрепляет Москву и другие важные города России, среди которых особое внимание уделяет городу Смоленску, в котором князем и губернатором был некий Knelacob[79] из знати, обладающий большой властью и заслугами, однако в то время по каким-то причинам он передал управление и оборону города другому человеку, имя которого я выяснить не смог. Таким образом, когда все было подготовлено, поляками для вторжения, а русскими для сопротивления, Сигизмунд выступил со своей армией, насчитывающей сто тысяч воинов[80]. Это имело место где-то около Михайлова дня[81] в 1609 году, так как он оставался на месте с целью дождаться окончания сбора урожая, чтобы люди освободились для вступления в его армию. Вторгшись в Россию, он со всей своей армией подошел к городу Смоленску, его генерал-лейтенантом был некий Жолкевский, воин знатного происхождения, прославившийся в войне против Турции[82].

До этого Vansusce (о чем мне следовало упомянуть раньше) обратился за дополнительной помощью[83] к королю Швеции Карлу, который направил гонцов во Францию, Англию и Нидерланды за людьми. В Англии было набрано две тысячи английских и шотландских добровольцев под командованием военачальника Колвила[84], шотландца, подполковника у милорда Вормстона, и военачальника Коброна[85], бравого воина, полковника кавалерии. Из Франции и Нидерландов в это же время были посланы силы численностью в одну тысячу человек, французы — под командованием месье Лавиля[86], военачальника, пользовавшегося среди них известностью и уважением, голландцы — под командованием полковника Дуэ[87]: силы Англии и Шотландии прибыли в Швецию примерно в конце мая вышеуказанного года[88], одни — в Нюлис[89], другие — в Стокгольм, третьи — в другие места, в зависимости от неустойчивых ветров и погоды. Через некоторое время все они встретились в Стокгольме, где развлекались, совершенствовали свою подготовку, а затем приняли присягу королю Карлу. Наши силы, которые к тому времени объединились с силами Франции и Голландии, оставались там большую часть лета до конца августа, когда король был в готовности выполнять свои намерения по отношению к России. Примерно в начале сентября эта армия направилась по морю в Россию, но в результате переменных ветров оказалась у берегов Финляндии, где военачальники не знали, в каких местах высадить людей. В условиях, когда было холодно и продукты питания оказались за бортом, многие наши люди, не привыкшие к такому суровому климату, умирали, одни — от голода, другие — от сильного холода. Будучи не в состоянии выносить такие экстремальные условия, наши силы высадились под руководством губернатора Або, города, расположенного на побережье моря, с тем, чтобы оттуда следовать пешим строем до города Выборга, находящегося на расстоянии семидесяти лиг[90] от места высадки. На этом отрезке пути они потеряли от сильного холода многих людей, многие также заболели и отстали, однако впоследствии смогли догнать армию. Добравшись наконец до города Выборга в Финляндии, наши силы смогли отдохнуть после такого длительного марша. Их гостеприимно приняли горожане, в городе они встретили Рождество и отдыхали там в течение четырнадцати дней, не отказывая себе ни в чем. По истечении этого времени они проследовали трехдневным маршем к побережью. Морской залив, отделяющий в этом месте Финляндию от России, был узким: здесь они прошли по льду восемь лиг и, наконец, вступили на территорию России. Люди в этой стране, не ожидавшие их прибытия, покидали свои дома, убегая в леса и другие глухие места. Претерпеваемые ими военные невзгоды от преступлений солдат были такими сильными, что у них были причины не доверять никому — ни тем, кто пришел защищать их, ни тем, кто пришел их уничтожать. Наши войска, однако, на пути не совершили никакого грабежа, кроме добычи провианта, который был здесь в изобилии. В течение последующих четырех месяцев: января, февраля, марта и апреля наши силы продвигались небольшими дневными переходами, руководствуясь направлением и указаниями проводника, некоего Бориса из знати этой страны, назначенного с этой целью Vansusce[91]. В течение этого похода они освободили те части страны, которые ранее были захвачены поляками, первым был освобожден важный город Старая Русса, который поляки при их приближении покинули бегством. Однако месье Лавиль с небольшим кавалерийским отрядом настиг их и уничтожил. Оттуда они направились к городу под названием Осташков, который поляки немногим ранее осадили, однако, пытаясь взять его штурмом, натолкнулись на неожиданное сопротивление. Узнав о приближении иностранных войск, они пустились в бегство до нашего прибытия.

К этому времени солнце в своем восхитительном движении прошло точку равноденствия и превратило унылые картины разрушительной зимы в радостный пейзаж красоты лета. К этому времени, что было в начале мая, наши войска оказались в очень приятной части страны, где они имели в большом достатке все необходимое для людей и лошадей. После нескольких дней похода по этой благословенной части страны наши силы получили разведывательное донесение о местонахождении врага численностью в семь-восемь тысяч человек. В городе под названием Ariova[92], находящийся от них на расстоянии примерно восьмидесяти верст, что в английском измерении равняется шестидесяти английским милям. Ariova был крупным городом, расположенным на склоне холма, разделенным на две равные части большой рекой Волгой и имеющим сильную и красивую крепость. Однако, сам город не был окружен стеной и не был защищен от нападения.

Получив достоверные сведения о городе, численности поляков, расстоянии до города и кратчайшем пути до него, наши люди приступили к совещанию о том, что лучше сделать, чтобы обеспечить внезапность подхода к городу и штурм поляков. И, как обычно бывает при обсуждении таких важных вопросов, возникли различия в суждениях и мнениях. Одни выдвигали свои предложения, другие придерживались другого мнения, наиболее храбрые по духу, движимые благородным стремлением быть достойными славы и величия других, с готовностью предлагали свои услуги. Полковник Коброн первым предложил решить эту задачу кавалерией численностью в пятьсот лошадей, однако его замысел посчитали слишком опасным, и он не был одобрен. Месье Лавиль, французский полковник, вызвался достичь тех или иных важных результатов, если предоставится возможность, силами в четыреста кавалеристов. Очень часто в таких спорных случаях непредусмотренные случайности и незапланированные действия имеют большие возможности и более неожиданный успех, чем заранее обдуманные и согласованные решения. От каждой части объединенных сил, английской, шотландской и французской, было отобрано в общей сложности четыреста человек кавалерии, включая выделенных в помощь еще трех военачальников: Космора[93] из бедного сословия, очень храброго воина, проявившего себя в войнах Нидерландов, Крэйла, англичанина, и Кретона, шотландца. С этими силами рано утром Делавиль отправился из расположения армии по направлению к городу Ariova. На пути они встретились с конным отрядом противника численностью в сто лошадей, который находился на окраине леса. Этот отряд был отправлен из основной армии в Ariova в качестве дозорного для обнаружения наших сил, так как их разведка донесла им, что наши войска уже находятся в стране. Дозорные отряда, обнаружив наши силы, подняли тревогу, и отряд немедленно повернул назад, спасаясь бегством. Однако наши силы вступили в преследование, некоторых убили, других загнали в реку Волгу. Остальным удалось уйти от преследования, удирая, они поджигали все на своем пути, а, прибыв в Ariova, сообщили вести о нашем приближении. Делавиль со своими силами продолжал путь без каких-либо происшествий, пока они не добрались до небольшой реки, которая из-за позднего таяния снега оказалась настолько глубокой и имела такое быстрое течение, что они не знали, как переправиться через нее. Делавиль сам вызвался сделать попытку, однако другие его остановили, посчитав это опасным. Французский воин из его отряда, являя пример больше отваги, нежели предусмотрительности, отправился через реку вброд верхом на лошади, но не справился со стремительным течением и утонул вместе с лошадью. В течение некоторого времени они искали брод, однако, не нашли такового: наконец, им удалось обнаружить узкое место, где, (разобрав старый дом, стоящий совсем рядом), с помощью стропил от этого дома они соорудили небольшой мост, по которому переправились пешком, держа под уздцы плывущих рядом лошадей. После этого они отправились вперед и шли, пока примерно в полдень не оказались в пределах видимости Ariova. Подойдя к месту, откуда можно было обозревать город, Делавиль увидел, что он разделен на две части рекой Волгой, а на на другом берегу реки далеко вдали развеваются в большом количестве знамена противника. Неожиданность происходящего вызвала смятение у обеих сторон, у поляков, считающих, что рядом находится основная армия наших войск, и у наших, предполагающих, что численность противника на этом берегу реки не уступает его численности на другом, хотя этого замечено не было. Они все же продолжали двигаться по направлению к городу с решимостью действовать достойным образом — умереть или одержать победу. Когда они подошли к городу на расстояние в половину лиги, то заметили, что против них движется в наступление кавалерия противника численностью в пятьсот лошадей. Мгновение спустя обе стороны стояли, созерцая друг друга, затем сорок всадников противника устремились вперед с показной решимостью нанести удар, двенадцать — тринадцать наших всадников произвели ответную атаку, убив несколько человек и вернув остальных назад в строй врага. И, таким образом, снова обе стороны стояли, пристально изучая друг друга. Несколько человек высказало опасения, что это тактика поляков, которые хотят заманить наши силы поближе к городу, а затем окружить их войсками своей армии, находящейся на другой стороне реки.

Но Делавиль, отвага которого победила все опасения, понимая, что третьего пути не дано — либо умереть, либо стать хозяевами города, обладая смелым и благородным духом, выступил с небольшой речью на голландском языке и тем самым вселил мужество среди своих воинов. «Мы пришли, — сказал он, — так далеко (мои любящие друзья и последователи) с целью и решимостью сослужить ту или иную особую службу во славу наших стран и веры, для того, чтобы содействовать успеху основных действий, направленных против тирании поляков, на пользу этой стране от имени короля Швеции. Этот пост военачальника, который сейчас я занимаю с вашего согласия, я буду стремиться всеми силами использовать как для вашей безопасности и благополучия, так и для полдержания моей собственной чести и репутации. И, хотя мы все являемся представителями разных народов, языков и традиций, мы все вместе связаны в этом деле неразрывными узами любви и партнерства, чтобы вместе жить или умирать. Нашей самой сильной надеждой является то, что с нами наш Бог, который будет защищать нас всех, направляя каждого указующим перстом. И посему пусть не страшит нас ни наша собственная слабость, ни сила врага, так как кроме стремления к славным достижениям, что побуждает вперед любой достойный уважения ум, у нас есть и необходимость наступать, поскольку назад мы идти не можем без непременного позора и гибели — все места опустошены и разграблены поляками и невозможно будет найти никакого подкрепления, реки и равнины также дадут им преимущество для того, чтобы, используя свое превосходство в силе, окружить и раздробить нас, и, если я не ошибаюсь, они больше опасаются нас, чем мы их, о чем я сужу по тому, как неуверенно развеваются их флаги на другой стороне реки, возможно, потому, что они опасаются, что не получили полных разведывательные сведений о том, что мы должны получить подкрепления от наших основных сил, которые, как они полагают, находятся рядом. Эти их опасения дают мне надежду, что вместо поляков сегодня ночью мы будем отдыхать в этом городе». И затем с громогласным и страстным кличем: «Ihesus met ounce», который по-английски означает «Иисус с нами!», они отважно бросились вперед. Первый удар нанес командир англичан Космор, за этим последовала атака французов.

Поляки, увидев такое решительное наступление, опасаясь (как стало известно впоследствии) приближения нашей основной армии, повернули назад и обратились в бегство. Несмотря на то, что у них в резерве было еще четыреста лошадей, наши силы преследовали их на полном ходу, многих порубили мечом, большая их часть бросилась в реку Волгу, думая добраться до их основной армии, однако большинство из них утонуло. Таким образом наши силы вошли в город Ariova без какого-либо дальнейшего сопротивления, обнаружив крепость покинутой. Это привело их в изумление — чтобы город с крепостью такой силы и важности, обороняемый восемью тысячами воинов, был так оставлен.

ГЛАВА 12

Vansusce посылает свои войска для воссоединения с иностранными в количестве тридцати тысяч человек. Генерал Делагарди, командующий иностранными войсками, пытается снять осаду поляками Смоленска, но в жестокой битве объединенные войска терпят поражение от поляков.

Захватив таким образом Ariova, наши войска оставались там в течение трех дней до тех пор, пока не подошла наша основная армия. Поляки в это время находились в городе на другой стороне реки. Но когда они увидели, что подходят все наши силы, они ускорили свой отход, а так как они считали, что жители города их предали, глубокой ночью с целью мщения подозреваемым в этом они подожгли эту часть города, и крайне жестоко и варварски жгли и убивали всех — мужчин, женщин и детей; это было прискорбное зрелище: видеть огонь и слышать отчаянные вопли людей и, что было наиболее ужасным, при отсутствии у поляков жалости к этим людям у наших войск не было возможности освободить их из-за того, что не было лодок для переправы через реку. Поляки таким образом выместили свой гнев на бедных русских — кровью и огнем, как сущие дьяволы, беспощадно уничтожая в этом горящем земном аду несчастных от мала до велика — от беспомощной старости до невинного младенчества, а затем маршируя в походном строю из города под бой барабанов, звуки труб, с развевающимися знаменами, как будто достигли каких-то значительных успехов. Рано утром Делавиль, которому русские накануне подвели вверх по течению реки множество лодок, обнаружив, что поляки уходят, переправил свои основные силы через реку и бросился за ними в погоню. К вечеру они перехватили поляков в их лагере, многих из них убили, забрав большое количество знамен, а остальных обратили в бегство. По мере своего продвижения поляки по-прежнему жгли и грабили страну, не давая нашим силам никаких возможностей облегчить преследование. Поэтому через три дня, очистив от неприятеля этот район страны, наши силы возвратились в Ariova, где наша армия находилась в течение примерно четырнадцати дней; а так как противоположное всегда лучше познается через противоположное, они поняли преимущество отдыха после своих тяжких трудов и достатка после многих лишений — ведь здесь они нашли то изобилие, в котором ранее в других местах нуждались.

Через небольшой период времени Лавиль с Космером Муром, а также с лейтенантом Конисби, очень решительным воином, захватили город под названием Погорелое[94] вместе с сильным укреплением, занятым поляками. Город был захвачен ночью и мечу Vanscusce были преданы все, кроме губернатора и нескольких других людей, которым удалось спастись. Через некоторое время Лавиль вместе с многими английскими, шотландскими и французскими офицерами направился в Москву, где Vansusce с почестями встретил их, вручив каждому щедрые подарки и награды. Там они встретились с Делагарди[95] и нашли русских в хорошей боеготовности. Сигизмунд еще до осады Смоленска, понимая важность свободных проходов до Москвы, получив дополнительные разведывательные данные о том, что их силы готовы объединиться для того, чтобы снять осаду Смоленска, неожиданно послал под командованием генерал-лейтенанта Жолкевского пятнадцать тысяч уланов и тридцать тысяч казаков для взятия имеющего большое значение укрепления под названием Григорьевское[96], которое находилось на пути между двумя крупными городами: Москвой и Смоленском. Учитывая, что это укрепление осаждено таким образом со всех сторон, Vansusce вывел свою армию из Москвы, назначив генералом над ней своего брата Дмитрия, который, объединившись с иностранными войсками под командованием генерала Делагарди, направился к Григорьевскому укреплению, при этом объединенные силы насчитывали сорок тысяч человек. Когда армия была на расстоянии двухдневного перехода от этого укрепления, противник получил от нескольких наших дезертиров разведывательные данные о приближении армии, ее количестве и намерениях, что держалось в секрете в расчете на внезапный штурм ночью[97]. Жолкевский для предотвращения их планов накануне выдвинул из своего лагеря три тысячи пятьсот воинов, состоящих из знати и джентльменов высоких рангов и большой решительности, пришедших из Польши вместе с королем, а также семь тысяч казаков, и с этими силами, имея в резерве еще девять тысяч уланов, глубокой ночью совершил марш и ранним утром в Иванов день[98] внезапно обрушился с ударом на наши позиции. Наши люди надеялись на то, что московиты, знающие местность, будут в дозоре и поднимут тревогу в случае любого приближения неприятеля. Однако русские, боявшиеся высунуться из их лагеря, стали причиной нашего несчастного поражения и их собственного горького разгрома, так как наши люди были застигнуты врасплох таким войском. Генерал Делагарди, учитывая нехватку времени и степень опасности, смог по-своему распорядиться нашими силами. Он поставил Эдварда Горна[99], настоящего воина и бравого командира, во главе полка финнов, который принял на себя первый удар поляков. Но в силу количественного превосходства польских пехотинцев его полк отступил, едва сдержав удар. Полковник Коброн, командовавший английскими силами, выдвинулся вперед со своим войском для отражения атаки поляков. То же самое сделали французы и голландцы. Но Жолкевский, видя, что они имеют слабое вооружение и недостаточное количество лошадей, будучи воодушевленным поражением финнов, смело и решительно воспользовался своей удачей и вскоре нанес поражение силам иностранцев, хотя и потеряв при этом многих своих уланов. Видя судьбу наших войск, вся армия русских, будучи сама вне опасности, отступила, не произведя ни одного удара. Наши пехотинцы, видя, как развиваются события, забаррикадировались с помощью телег и повозок, решив биться до последнего солдата или добиться какого-либо выгодного перемирия. Жолкевский, увидев это и сомневаясь в возможности осуществления каких-либо дальнейших обманных действий, также отступил к Григорьевскому укреплению[100], будучи удовлетворенным победами этого дня, и сделал следующие предложения: если они прекратят сопротивление, они будут иметь свободный выбор: либо служить царю, либо королю Польши, за то же жалование. Если они захотят вернуться к королю Швеции[101], то им это будет разрешено, если они захотят возвратиться в свои страны, то при этом им будет выдано разрешение и оказана помощь в проходе по польским землям при благосклонности короля. Эти предложения были приняты, и, сдавшись, они разделились: одни вернулись к царю, другие — к королю Швеции, большинство — к полякам, многие — домой в свои страны. Таким образом, эта огромная армия, к сожалению, была расформирована и никогда больше уже не была собрана в таком виде. Делагарди, Эдвард Горн, Лавиль, Колэйн и Коброн вместе с несколькими офицерами и солдатами в количестве пятисот человек вернулись к королю Швеции.

ГЛАВА 13

Царь Дмитрий возвращается из Калуги с армией в сто тысяч человек и осаждает Москву с одной стороны города, Жолкевский — с другой. Vansusce берут под стражу и высылают в Польшу. Дмитрий снова спасается бегством в Калуге и наконец, погибает мучительной смертью от руки татарина.

Vansusce, получив известия о разгроме его армии, был очень сильно расстроен, особенно из-за поражения иностранцев, на которых он возлагал основные надежды. Теперь он видел, что Бог отвернулся от него в неминуемых опасностях, которых он не мог избежать силой человеческого разума и рассудительности. С одной стороны, он опасался Дмитрия, который в Калуге собрал армию в сто тысяч человек с целью осадить Москву. С другой стороны, он знал, что армия поляков находится под Смоленском и что она стала более сильной за счет новых пополнений. Его страшило то, что Григорий[102] не сможет удержать укрепление, носящее его имя и окруженное силами Жолкевского, и что он сдаст его по любому мирному соглашению. Он знал, что тогда на пути польской армии от Смоленска до Москвы не будет ни преград, ни остановок. В дополнение к этим его страхам, он видел, что в городе нет провианта и других запасов, необходимых для ведения военных действий. Но больше всего его беспокоило то, что его репутация в глазах московитов, как он обнаружил, упала. В то время, как Vansusce пребывал в таком состоянии тревоги и растерянности из-за этих опасений, находясь между Сциллой и Харибдой, раздумывая, какой выбрать путь, царь Дмитрий пользуется случаем и предпринимает еще одну попытку, используя вновь собранную военную силу, вернуть себе государство. Поэтому он полным ходом выступает с этой огромной армией, насчитывающей сто тысяч человек, которые в эти смутные времена перебежали к нему либо из верности, либо из заботы о собственной безопасности. В этой армии было также десять тысяч поляков, которые последовали за ним во время его последнего бегства из Москвы[103]. Итак, будучи снова царем, командующим такой армией, которая, однако, была страшна больше своей численностью, нежели вооружением и отвагой воинов, подошел к городу (Москве — Е.К.), укрепил свой лагерь и установил артиллерию, которая вскоре начала вести огонь. Король Польши Сигизмунд, получив сведения об этом, в свою очередь пользуется данной ситуацией и посылает Жолковского, своего генерал-лейтенанта, который незадолго до этого захватил Григорьевское укрепление, во главе сорока тысяч человек, для осады города с другой стороны. В его армии было также полторы тысячи иностранцев, англичан, шотландцев и французов, которые поступили на службу к королю Польши[104] после своего поражения на Иванов день. Теперь этот большой город был окружен со всех сторон большим количеством воинов и в скором времени претерпел такие сильные невзгоды, какие только можно представить среди наихудших бедствий — такова была несчастная судьба этого города, где царили ужас и отчаяние, был слышен гул орудий за городом, плач женщин и детей внутри него, шум барабанов, труб, лошадей, аркебуз, беспомощные стоны умирающих — все это стало земным адом для несчастных московитов. Кроме того, муки настоящего голода были настолько сильны, что эти невзгоды стали для них невыносимыми. Теперь у Vansusce не осталось ни поддержки, ни надежды, и каждый день он боялся предательства со стороны своих собственных соратников, если мы можем назвать предательством измену изменнику. И его опасения оказались правильными, так как большая часть знати, стоявшая вокруг него, учитывая существующую ситуацию и в душе преуменьшая значение состояния дел в прошлом, пришла к мнению, что Vansusce был действительно первопричиной всех этих несчастий, и что Бог таким образом наказал их людскими бедствиями за то, что они позволили узурпатору править собой. Поэтому вняв, наконец, этому совету, они заключили Vansusce под стражу[105] и стали между собой совещаться, предлагая либо самим заключить мир с Жолкевским, отдав ему пленника, либо дать возможность недобрым и неустойчивым московитам самим доставить узурпатора к их законному царю Дмитрию, находящемуся по другую сторону от города, с выражением своей покорности и верности ему и тогда, возможно, рука Господня будет снова помогать им, и в скором времени они снова обретут былой мир и славу. Однако, опасаясь его слабости и силы поляков, они решили сдать их пленника вместе с городом армии Жолкевского в подчинение королю Польши. Что было и сделано.

Между Жолкевским и Русским государством было достигнуто соглашение[106] о том, что Жолковскому будет передан город с крепостью, где будет располагаться военный гарнизон от имени короля Польши Сигизмунда, на верность которому они присягнут при условии, что Жолкевский со своей армией одновременно снимет осаду царя Дмитрия на другой стороне реки. Это предложение вместе с условием были приняты Жолкевским, который выдвинул свое условие о том, что они должны отдать в его руки заложников в количестве, достаточном для обеспечения безопасности лично его и его армии. Это условие бьыо удовлетворено и среди знати было выбрано много людей, таких как великий Патриарх Москвы, князь Смоленска Якоб и другие влиятельные лица, которых всех передали Жолкевскому в качестве заложников короля Польши[107]. Жолкевский, овладев таким образом городом, направляется в наступление против Дмитрия и в скором времени наносит ему поражение. Тот снова спасается бегством в Калуге, где оказывается также покинутым всеми своими соратниками. И этот несчастный государь, перебегая с места на место и нигде не находя безопасности, впоследствии (как я слышал) пал мучительной смертью от руки татарина[108].

Жолкевский с триумфом возвратился в город, где был торжественно встречен московитами, одарившими его множеством богатых подарков. Пробыв некоторое время в городе и разместив в крепости гарнизон численностью в восемь тысяч поляков, он возвратился в Смоленск со своим пленником Vansusce и передал его своему властелину, королю Польши, который вскоре выслал его в Польшу для заключения в крепость Варинборо, где тот по-прежнему находится в мучительном заточении[109].

В следующем году Сигизмунд штурмом овладевает Смоленском[110] и возвращается в Польшу, рассредоточив большую часть своей армии по гарнизонам в России. Но вскоре происходит восстание московитов, которые, получив помощь от татар[111], после длительного и кровавого штурма, наконец, вернули себе город Москву с крепостью[112], предав всех поляков мечу. Затем была вновь освобождена Калуга, что не избавило страну от тирании поляков, которые все еще владеют большой ее частью, то проигрывая в одном месте, то выигрывая в другом, никогда не успокаиваясь и действуя по-прежнему, что приносит несчастному народу настоящие беды и страдания.

Вот таково (в моем понимании) состояние этого растерзанного Русского государства на сегодняшний день.

КОНЕЦ

Примечания

1

1) Thomas Smith. Voiage and Entertainment in Russia. London, 1605. (Перевод: Сэра Томаса Смита путешествие и пребывание в России. СПб, 1893). 2) The Report of a bloudie and Terrible Massacre in the City of Mosco with the femefull and tragicall end of Demetrius the last Duke, before him reigning at this present., London, 1607. (Перевод: Московская резня 1606 г. Сочинение неизвестного автора // Русский заграничный сборник. Ч. III. Тетр. IV Berlin-Paris-London, 1859). 3) Состояние Русского государства. Английское донесение 1607 г. // Старина и новизна., XIV, 1911; Исторические записки. Т. 13. 1942, Смирнов И.И. Восстание Болотникова. М., 1951; Восстание Болотникова. Документы и материалы. М., 1959. С. 180-182; 4) 1608. Донесение одного англичанина из Москвы; Riksarkivet. Extranea. 156. I. 26. 5) Рассказ шотландского капитана Дэвиса Гильберта о событиях в России (S. Purchas. His Pilgrimes. v. III. London, 1625; S. E. Howe. The false Dmitri. A Russian Romance and Tragedy. London, 1916).

2

Любименко И.И. 1) Английский проект 1612 года о подчинении русского Севера протекторату короля Иакова I // Научный исторический журнал. II, вып. 5. Спб., 1914.; 2) Планы английской интервенции в России в начале XVII столетия // Советская наука. 1941. №2; Виригинский В. Проекты превращения Северовосточной России в английскую колонию в XVII веке // Ист. журнал. 1940. №11; Darning Ch. S. L. Л Letter to James I Concerning the English Plan for Military Intervention in Russia // Slavonic and East European Review. Vol.67.1989. P.94-108; Konovalov S. Thomas Chamberlayne's Description of Russia 1613 // Oxford Slavonic Papers. V. 1954.

3

Brereton Henry. Newes of the present Miseries of Rushia, occasioned by the late Warre in that Countrey, Commenced betweene Sigismond now King of Poland, Charles late King of Swethland, Demetrius, the last of that Name, Emperour of Rushia, Together with the Memorable occurrences of our owne Nationall Forces, English and Scottes under the Pay of the now King of Swethland. London, 1614 Сочинение Бреретона дважды было издано фототипическим способом: в 1855 г. в Берлине и в 1968 г. в Амстердаме.

4

Макиавелли Н. Избранные сочинения. М., 1982. С. 339.

5

Маркс К.. Энгельс Ф. Сочинения. T. XIV. С.368.

6

Буссов К. Московская хроника. 1584-1613. M. 1961.

7

Россия начала XVII в. Записки капитана Маржерета. M., 1982 (To же: Смута в Московском государстве. М., 1989)

8

Pierre de Laville. Discours sommarie de ce qui est en Moscovie depuis le regne de Ivan Wassiliwich, empereur, jusques a Vassili Ivanovitz Soushy // La chronigue de Nestor. Paris, 1834.

9

Matthias Schaumius. Tragoedia Demetrio-Moscovvitica. Rostock, 1614. Tragoedia ... История достопамятных происшествии, случившихся со Лже-Димитрием и о взятии Великого Новгорода // Иностранные сочинения и акты, относящиеся до России, собранные К.М.Оболенским. М., 1847.

10

Аделунг Ф. Критико-литературное обозрение путешественников по России до 1703 г. ч.2. М., 1864. с. 178; Алексеев М. П. Русско-английские литературные связи // Литературное наследство. Т. 91. M. 1982. С. 36.

11

Костомаров Н.И. Исторические монографии и исследования. T.V. СПб., 1868, с. 1-2.

12

Almquist H. Sverige och Ryssland 1595-1611.Uppsala, 1907. S. XII.

13

Massa J. Histoirie des guerres de la Moscovie (1601-1610). T. 2 Bruxelles, 1866, p. 252-255.

14

Allibone S.A. A critical Dictionary of English Literature & British & American Authors... Vol. 1. London, 1859. P.241.

15

Brereton. Н. Op. cit.s.43; Wide/and J. Thet Swenska i Ryssland Tijo ehrs Krijgz-Hlstorie... ifren 1607 intill 1617. Stockholm, 1671. S. 140-141; Almquist H. Op.cit. S. 180

16

Almquist H. Op. cit. S. 181-184; Widekind J. Op.cit. S. 140-141

17

Ключевский В.0. Сказания иностранцев о Московском государстве. М., 1991. С. 11; Лимонов Ю.А. Культурные связи России с европейскими странами в XV-XVII вв. Л., 1978. С.231-232.

18

См.: Алпатов М. А. Русская историческая мысль и Западная Европа: XVII-первая четверть XVIII в. М., 1976. С. 70-81

19

В поэтической форме такое восприятие искателей русского престола современниками выразил М.Волошин в стихотворении «Dmetrius-Imperator» (1591-1613). Хронологические рамки в заглавии стихотворения не случайны, именно в это время «убиенный много и восставый» Дмитрий был для многих русских людей своего рода единым русским демоном, который четверть века правил Русью, «смущая ее судьбою дивной». (Волошин М. Избранные стихотворения. M. 1988. С. 156-158)

20

См.: Абрамович Г. В. Князья Шуйские и российский трон. Л., 1991, С. 137

21

Такая оценка шведской военной помощи перекликается с мнением другого современника событий И.Тимофеева, который расценивает ее как намерение защитить стадо от одной стаи волков при помощи другой стаи. (Временник Ивана Тимофеева. М.-Л..1951. С. 131)

22

Д. Горсей. Записки о России XVI — нач. XVII вв. М., 1990. С. 31. Другие его сочинения были изданы в 1626 г.

23

Алпатов М. А. Русская историческая мысль и Западная Европа XII-XVII вв. M. 1973. С. 299.

24

См.: Алексеев М. Л. Указ. соч. С. 17-39

25

Там же. С. 40, 44

26

Карр Роберт (? — 1645) — первый граф Сомерсет, политик, государственный деятель, «шотландский фаворит» короля Якова I. В 1612-1614 гг. — государственный секретарь и советник короля, ведавший его личной перепиской. (English Historical Facts 1603-1608. 1980. P.11; Dictionary of National Biography. Vol. IX. London, 1887. P. 172-176).

27

Order of Carter — старейший орден Великобритании, учрежденный в 1348 или 1350 г. Эдуардом III.

28

Яков I (1566—1625) — первый английский король из династии Стюартов, сын Марии Стюарт и лорда Дарнли. Вступил на английский престол после смерти Елизаветы I Тюдор.

29

Норфолки — герцогский род, ведущий свое начало с XIV в. и происходящий от сына короля Эдуарда I Томаса Вротертона. У Р.Карра был роман с представительницей этого рода графиней Эссекс, дочерью графа Суффолка. После скандального бракоразводного процесса она вышла за него замуж. (Dictonary of National Biography. Vol. IX. London, 1887. P. 173-174).

30

Гордиев узел — в греческой мифологии был завязан царем Фригии Гордием. Считалось, что тот, кто сумеет развязать его, станет повелителем всей Азии. Согласно легенде, Александр Македонский, не сумев распутать узел, разрубил его мечом.

31

Сигизмунд III Васа (1566-1632) — сын шведского короля Юхана III и польской принцесы Екатерины Ягеллонки. В 1587 г. стал королем Польши, а в 1592 г. после смерти Юхана III унаследовал и шведскую корону. Был низложен со шведского престола в 1599 г. шведским протестантским дворянством.

32

Карл IX Васа (1550-1611) — король Швеции, сын Густава I и брат Юхана III. В 1592 г. после образования польско-шведской унии возглавил борьбу шведского протестантского дворянства против своего племянника Сигизмунда III, проводника католической реакции. В 1599 г. был избран правителем, а в 1604 г. — королем Швеции. В 1609 г. заключил с В.Шуйским союзный договор, направленный против Польши.

33

Дмитрий (1581-1591) — сын Ивана IV от Марии Федоровны Нагой. После смерти царя был отправлен в Углич, где погиб при невыясненных обстоятельствах. Под его именем в начале XVII в. выступило несколько самозванцев. У Бреретона от реального Дмитрия взято только имя. Вся же его биография составлена им из биографий Федора Ивановича, Лжедмитрия I и Лжедмитрия II.

34

Бреретон имеет в виду Ивана IV, которого иностранцы часто называли Васильевичем.

35

Knesevansuage (Vansusce) — центральный персонаж сочинения Бреретона, в котором угадываются черты Б. Годунова и В. Шуйского

36

Речь идет о дочери польского магната Юрия Мнишка Марине Мнишек (1588/89-1614?). Характерно, что Бреретон нигде не называет ее по имени

37

Tragus — персонаж явно собирательный, в котором довольно трудно узнать кого-либо из реальных лиц.

38

См. у Плутарха: Деметрий Полиоркет и Марк Антоний

39

В Кракове 12.XI.1605 состоялось обручение М.Мнишек с Лжедмитрием, на котором роль жениха исполнял дьяк Афанасий Власьев.

40

На пути в Москву М.Мнишек ночевала в Смоленске две ночи 21 и 22 апреля. (Дневник Марины Мнишек. СПб., 1995. С.36-37)

41

Севера (Северская земля, Северская Украина) — расположена на территории бывшего Черниговского княжества, на юго-западной окраине Русского государства по течению Десны и Сейма. Северское княжество присоединялось к Москве отдельными частями, начиная с XVI в. (Трубчевск, Стародуб, Рыльск). В 1503 г. все эти земли по разделу с Литвой перешли к Москве, в 1523 г. были окончательно уничтожены остатки суверенности. Пограничное положение, постоянные военные стычки на границе Северской земли создавали здесь особые условия жизни для населения, которое по образу жизни напоминало казаков. Сюда бежали крестьяне и холопы, и к концу XVI в. здесь скопился горючий материал, вспыхнувший во время Смуты. (Тихомиров М. Н. Россия в XVI столетии. М., 1962. С. 407-412)

42

В свите М.Мнишек, прибывшей в Москву 2 мая 1606 г., было около 2500 человек

43

Здесь речь идет явно о В.Шуйском, возглавившем заговор против Лжедмитрия.

44

О жалобе на поляка, обесчестившем знатную русскую девушку, есть сведения у Костомарова (Костомаров Н. И. Смутное время Московского государства в начале XVII столетия. М., 1994. С. 262)

45

Гекуба — в греческих сказаниях жена троянского царя Приама, пережившая при разрушении Трои смерть всех близких.

46

Приам — в греческой мифологии последний царь Трои, убитый при взятии Трои Неоптолемом.

47

Поликсена — дочь Приама и Гекубы, принесенная при взятии Трои в заклание сыном Ахилла Неоптолемом (Пирром)

48

Ниобея — в греческой мифологии дочь Тантала, обладавшая многочисленным потомством, которым она возгордилась перед богиней Лето. В отмщение за это ее дети были уничтожены Аполлоном и Артемидой.

49

Лето (Латона) — дочь титанов Коя и Фебы, мать Аполлона и Артемиды, которые оберегали ее и убивали тех, кто пытался оскорбить ее.

50

«Темнота придает смелости» (лат.)

51

Clasco — персонаж также собирательный, в котором довольно трудно узнать кого-либо из реальных лиц.

52

Во время восстания 17 мая М. Мнишек была взята под стражу, в августе она вместе с отцом и братом была выслана в Ярославль, откуда летом 1608 г. выехала к польской границе через Тверь. Недалеко от границы она была перехвачена отрядом Лжедмитрия II и доставлена в Тушино. Эпизод с бегством в мужской одежде относится к событиям в Тушине в январе 1610 г.

53

Эней — в греческой и римской мифологиях сын Афродиты и Анхиса, один из троянских героев, участник многих важных сражений. В «Энеиде» Вергилия по приказу богов он бежит из захваченной ахейцами Трои вместе с престарелым Анхисом.

54

Иоакаста — в греческой мифолофии фиванская царица, мать и жена Эдипа, покончившая жизнь самоубийством. Этому сюжету посвящена трагедия Сенеки «Эдип».

55

См. прим. 20

56

В этом эпизоде по всей вероятности отразилось начало калужского периода биографии Лжедмитрия II.

57

«Это мнимая святость, притворная строгость» (лат.)

58

Бреретон соединил в одном эпизоде сожжение трупа самозванца и перенесение мощей царевича Дмитрия в Архангельский собор.

59

Ахитофель — советник царя Давида, присоединившийся к заговору Аввесалома. Убедившись в том, что заговор обречен на неудачу, покончил с собой, опасаясь мести со стороны Давида.

60

Улисс — латинская форма имени Одиссей, царь острова Итака, один из вождей Троянской войны. Узнав, что одним из условий победы над троянцами является обладание статуей Афины Паллады (Палладием), он проникает в осажденный город и похищает ее.

61

Корнелия — жена Публия Красса, после гибели которого стала женой Гнея Помпея.

62

Гней Помпей (106—48 до н.э.) — римский полководец и государственный деятель, консул, соратник, а затем соперник Цезаря. Потерпев от него поражение, бежал в Египет, где был предательски убит по приказу Птоломея XIII на глазах его жены Корнелии.

63

Здесь у Бреретона ошибка. Помпей был разбит Цезарем в битве при Фарсале (Pharsalus) в Фессалии.

64

По всей вероятности, имеется в виду поход Б.Годунова с войском против крымского хана Казы-Гирея под Серпухов в мае — июне 1598 г.

65

Ирод — царь Иудейский, отличавшийся крайней жестокостью.

66

Лукреция — жена римского гражданина Тарквиния Коллатина. Обесчещенная сыном последнего римского царя Тарквиния Гордого Секстом, она покончила жизнь самоубийством. Согласно легендарной версии, ее поступок послужил поводом для ликвидации царской власти в Риме.

67

Порция — дочь трибуна Марка Порция, жена участника заговора против Цезаря Марка Юния Брута (85-42 д.н.э.). После убийства Цезаря он бежал из Рима. Потерпев поражение в борьбе с триумвирами Окатавианом и Антонием, Брут покончил жизнь самоубийством. Его жена Порция последовала его примеру.

68

Возможность такого развития событий была одной из главных причин, заставивших Карла IX вмешаться в события в России.

69

На стороне Лжедмитрия II выступило около 4000 поляков.

70

В начале июня 1608 г. Лжедмитрий II подошел к Москве и встал лагерем в Тушине.

71

Инициатором переговоров о союзе был Карл IX. Впервые он обратился к В.Шуйскому с предложением о помощи еще в 1606 г.

72

Бреретон имеет в виду Якоба Понтуссона Делагарди (1583-1652), сына шведского полководца французского происхождения. Карл IX поставил его во главе войска, направленного им в соответствии с условиями Выборгского договора 1609 г. в Россию для оказания помощи В.Шуйскому.

73

Роберт Ширли прибыл в Персию в 1598 г. вместе с братом Антони к шаху Аббасу (1587—1625) с неопределенными полномочиями и расплывчатыми предложениями о союзе против Турции. По предложению шаха они поступили на службу в иранскую армию. В 1599 г., готовясь к войне с Турцией, Аббас послал Антони Ширли с дипломатическим поручением в Европу. Из этой поездки он не вернулся. Роберт в это время продолжал служить в иранской армии, занимаясь ее перевооружением и обучением. Он отличился в битве с турками в 1605 г., в 1607 г. он женился на дочери черкесского вождя Исмаил-хана.

После того, как в 1606 г. был подписан Ситваторокский договор между Турцией и Австрией, шах обратился за военной помощью к Московскому государству (посольство Сеид-Азима 1506 г.). В 1608 г. шах послал Роберта Ширли с дипломатической миссией в Европу, целью которой было создание антитурецкой лиги Европейских государств. Его путь в Прагу, Рим и Мадрид проходил через охваченную Смутой Россию.

Исследователь русско-иранских отношений П. П. Бушев предполагает, что «Ширли не достиг Москвы, а был перехвачен тушинцами. Сочинение Бреретона подтверждает это предположение и является единственным источником, проливающим свет на содержание переговоров Р.Ширли и самозванца. (Бушев П.П. История посольств и дипломатических отношений Русского и Иранского государств в 1586-1612 гг. М., 1976. С. 201, 339-340, 403-409).

74

Войско Делагарди выступило в поход из Выборга в начале марта 1608 г. и в конце месяца подошло к Новгороду.

75

См. прим. 45.

76

Дмитрий Шуйский Иванович (? — 1612) — князь, боярин, брат Василия Шуйского. Участвовал в заговоре против Лжедмитрия I. После воцарения В.Шуйского занял одно из первых мест в государстве, участвовал в военных действиях против И.Болотникова. В борьбе с отрядами Лжедмитрия I и Лжедмитрия II проявил себя как бездарный и трусливый военачальник. Потерпел сокрушительное поражение в сражении с поляками в битве под Клушиным 24.06.1610, умер в польском плену. Народная молва считала его вместе с братом виновниками смерти М. В. Скопина-Шуйского, которого после освобождения Москвы они считали опасным соперником. (Абрамович Г.В. Князья Шуйские и российский трон. Л., 1991).

77

Разногласия между Лжедмитрием II и польскими тушинцами начались после того, как в Тушино прибыл представитель польского короля Станислав Стадницкий, которому было поручено уговорить тушинских поляков оставить самозванца и перейти на службу королю.

78

Лжедмитрий II бежал из Тушинского лагеря в Калугу в январе 1610 г.

79

В 1608 г. В.Шуйский назначил воеводой Смоленским Михаила Борисовича Шеина, отличившегося в сражении с войсками Лжедмитрия I при Добрыничах в 1605 г. Вторым воеводой был Горчаков. До него смоленским воеводой был Василий Васильевич Голицын, очевидно, именно его Бреретон называет князем Якобом, (см. примеч. 80).

80

В армии Сигизмунда было около 30000 человек.

81

Михайлов день отмечался 29 сентября.

82

Станислав Жолкевский (1547—1620) — польский военачальник, гетман, канцлер, автор «Записок о Московской войне». Принимал участие в подавлении восстания Наливайко-Лободы и рокоша М. Зебжидовского. Принял участие в походе Сигизмунда III в Россию, в 1610 г. нанес сокрушительное поражение русско-шведскому войску под командованием Д.Шуйского и во главе польской армии вступил в Москву. Погиб в битве с турками под Цецорой.

83

В конце августа — начале сентября Э.Горн и Р.Таубе были посланы в Нарву за подкреплением. В декабре в Выборг из Швеции прибыли наемники: англичане под командованием Колвила, шотландцы под командованием Коброна и французы под командованием Делавиля. В начале февраля Горн перешел по льду Финский залив, вышел к Копорью и двинулся на соединение с Делагарди.

84

Колвил — капитан наемной английской пехоты. Весной 1610 г. он поддержал мятеж в рядах наемников, за что был отстранен от командования. После Клушинской битвы уехал в Германию.

85

Коброн (Cockburn) Самуил (Даниил) (1574—1621) — шотландец на шведской службе, в 1609 г. по поручению короля ездил с Якобом Спенсом вербовать наемников в Англию и Шотландию. Вместе с ними прошел с боями путь от Копорья до Зубцова. После подавления мятежа в рядах наемников возглавил английских и шотландских наемников. После поражения под Клушиным остался под командованием Делагарди, участвовал в военных операциях под Ладогой, Новгородом, Гдовом, Тихвином, Бронницами. (Svenskbiografisk lexikon. Band 8. Stockholm, 7929. S. 678-685).

86

Делавиль Пьер — (Pierre de Laville, sieur de Dombasle) — французский дворянин, с 1609 г. наемник на шведской службе, в составе армии Делагарди участвовал в походе на Москву, затем был послан к Ладоге, которую взял в 1611 г. В 1611—1612 гг. вербовал наемников в Нидерландах. В октябре 1613 г. вернулся в Россию, где принял участие в военных акциях, в частности, в осаде Псково-Печерского монастыря. По возвращении во Францию описал события в России, в которых он принимал участие, в сочинении «Краткое сообщение о том, что происходило в Московии « (Discours sommaire de ce arrives en Mosgovie... // La chronigue de Nestor. Tome I. Paris, 1834}.

87

Очевидно, речь идет о полковнике Рейнгольде Таубе, представителе лифляндского дворянского рода, члены которого с XVI в. служили Шведской короне. (Hofberg H. Svenskt biografiskt handlexikon. Senare Delen. Stockholm, 1876. S. 377).

88

Имеется в виду 1609 год

89

Nulies = Lodose (Nylose, Nylues)

См.: Eduard van Ermen. Erikvan Mingroot. Sverige och Skandinaviska lander i gamie kartor och tryck. Atlantis, 1987. S. 44-47; Goteborgs eskader och oriogsstation 1523-1870. Goeteborg, 1949. S.10-11

90

Лига (League) = 3 милям = 15840 футам = 4827 м. (Введение в специальные исторические дисциплины. М., 7990. С. 160). От Або до Выборга по прямой ок. 360 км.

91

Горн совершил марш через Старую Руссу, Осташков, Ржев. Взяв 24.04 Зубцов, он послал Делавиля на помощь Г.Валуеву, осадившему поляков Иосифовом монастыре. 21.05 они были изгнаны из Иосифова монастыря и Горн с кн. Барятинским осадил крепость Белую, занятую А.Гонсевским, но взять ее не смог и отступил к Зубцову.

92

По всей вероятности, речь идет о Ржеве, о сражении под которым по русским источникам ничего не известно (Один из вариантов написания Ржев у Видекинда — Ortzzove).

В середине апреля с отрядом в 400 кавалеристов к Ржеву был отправлен Пьер Делавиль. Сражение закончилось полным разгромом поляков, при этом многие из них утонули в Волге. (Видекинд Ю. История шведско-московской войны XVII в. М., 1994. С. 529; Almquist Н. Sverige Ryssland 1595-1611. Sundberg U. Svenskakrig 1521-1814. 1998. S. 124).

93

Возможяо, речь идет о пехотном капитане Гансе Море (Hans Moor).

94

Посад Погорелое городище.

95

Горн соединился с Делагарди 21.06.1610 в 25 верстах от Можайска в Мышкине (Маслово).

96

Сигизмунд III, узнав о соединении Делагарди с Горном, отправил навстречу им Жолкевского, который 14 июня осадил Царево Займище (Gregory), где сидели воеводы Григорий Валуев и Федор Елецкий. Здесь к нему присоединился Зборовский с остатками тушинских поляков.

97

Два наемника из войска Делагарди перебежали к полякам и сообщили им о продвижении войск под командованием Д.Шуйского.

98

Решающая битва между правительственными войсками под командованием Д.Шуйского и польскими войсками под командованием С.Жолкевского произошла 24 июня 1610 г. у села Клушина в 20 верстах от Гжатска, где встала лагерем русско-шведская армия, которая шла на помощь Г. Валуеву и Ф. Елецкому. Победа поляков открыла им путь на Москву и привела к свержению В. Шуйского. Русские источники (прежде всего «Новый летописец») возлагают вину за поражение на наемников, которыми командовал Я. Делагарди. Иностранные же, как правило, обвиняют русских в трусости и пассивности. Аналогичной точки зрения придерживается автор «Летописной книги» С. И. Шаховской. (ПЛДР. Т. 9. С. 403)

Описание Клушинской битвы является одним из наиболее интересных мест сочинения Бреретона, поскольку это — свидетельство очевидца, хотя и не беспристрастного. Поражение в ней он объясняет тем, что противник получил от дезертиров подробные сведения об армии, посланной В.Шуйским против поляков, а также внезапностью нападения поляков, которую он вменяет в вину русским. Он обвиняет их также в бездействии во время сражения. Однако в отличие от Делавиля он ничего не пишет о том, что часть наемников во время сражения взбунтовалась и перешла на сторону противника. Вполне вероятно, что он умалчивает об этом потому, что среди тех, кто перешел на сторону противника, были прежде всего англичане. Известно, что после сражения Карл IX просил Якова I наказать английских наемников, если они объявятся в его владениях. (Cronholm A. Sveriges historia under Gustav II Adolfs regering. Del I. Stockholm, 1857. S. 206).

99

Горн Эверт (1581—1615) — шведский военачальник, прибыл в Россию весной 1609 г. в составе шведского вспомогательного корпуса под командованием Я.Делагарди, отличился в боях под Каменкой, Торжком, Клушиным. Во время штурма Новгорода в июле 1611 г. он командовал кавалерийской колонной, которая первой вошла в город. В феврале 1612 г. он нанес поражение казачьему отряду С. Наливайко под Боровичами. В том же году он захватил Ям, Копорье, Гдов и Ивангород. Зимой 1614—15 гг. во время отсутствия Делагарди возглавил шведскую военную администрацию в Новгороде. По приказу короля безуспешно пытался привести новгородцев к присяге шведской короне. Погиб при осаде Пскова войсками Густава II Адольфа в июле 1615 г.

100

Оценка Бреретоном действий Эверта Горна совпадает с мнением П. Петрея (О начале войн и смут в Московии. М., 1997. С. 353) и коренным образом расходится с оценкой «Нового летописца», который обвиняет Горна в предательстве.

«Князь Дмитрей же Иванович с немецкими людьми пойде к Клушину. Туто же к нему приде Иветгорн с немецкими людьми; и подошла х Клушину и укрепишася обозом. Немецкие же люди начаше же у нево прошати найму. Грех же ради наших ничто же нам успеваше, нача у них сроку просить, будто у него денег нет, а у него в те поры денег было, что им дать. Немецкие люди начаша сердитовати и умышляти. Тот же Иветгор после к гетману Жолкевскому, чтоб он шол не мешкая, а он с им битися не станет. На утренней же зоре приде Жолкевский х Клушину. Московские же и немецкие люди, кои были с Яковом, начаша битися. Той же Иветгор опять послал, а велел литовским людям непущати. Литовские же люди ..... на московских людей, а тот Иветгорн отъеха со всеми немцами. Литовские же люди русских людей побише ...» (ПСРЛ. T.XIV. М., 1965. С. 97-98).

101

После победы под Клушиным Жолкевский пошел к Цареву Займищу. Считая дальнейшее сопротивление бессмысленным, Елецкий и Валуев подписали с ним договор об условиях избрания Владислава на Московский престол. Вслед за Царевым Займищем Жолкевскому сдались Можайск, Волок, Ржев, Иосифов Монастырь.

102

Делагарди с Горном и Делавилем ушли к Торжку. 7 взводов (fanikor) английской пехоты остались у Жолкевского, часть французов у короля под Смоленском. Glasnapp, Linck, Betti, Colville, Kolf, Qvamhem, Post ушли в Германию. (Almquist Н. Sverige och Ryssland 1595—1611. Uppsala, 1907. S.191).

103

Григорий Леонтьевич Валуев — представитель дворянского рода, переселившегося из Литвы в Россию в XIII в., активный участник майского переворота 1606 г. Считается, что именно он убил Лжедмитрия I. Воевал под командованием М. В. Скопина-Шуйского, освободил из польского плена Филарета. В 1610 г. вместе с Ф.А.Елецким во главе шеститысячного отряда был послан для обороны важного укрепленного пункта Царева Займиша. Они храбро защищали его против Жолкевского. После поражения под Клушиным присягнули Владиславу и, соединившись с поляками, пошли на Москву.

104

Когда весть о поражении правительственных войск дошла до Калуги, Лжедмитрий II решил, что настал подходящий момент для свержения В.Шуйского, и двинулся к Москве, заручившись поддержкой Сапеги. Взяв Серпухов, Коломну и Каширу, он встал в июле у села Коломенского.

105

17 июля 1610 г. В. Шуйский был свергнут с престола дворянами под предводительством З. Ляпунова, власть перешла в руки Боярской думы во главе с кн. Ф. И. Мстиславским.

106

Речь идет об августовском договоре, подписанном в польском стане под Москвой 17 августа 1610 г. Ф. И. Мстиславским, В. В. Голицыным и Д. И. Мезецким. Согласно договору, московский престол передавался королевичу Владиславу при условии его перехода в православие. (См.: Записки гетмана Жолкевского о Московской войне. СПб. 1871. Приложение 20).

107

7 октября под Смоленск к Сигизмунду III для утверждения договора об избрании Владислава было отправлено посольство по главе с представителями знатнейших московских родов В.В.Голицыным и митрополитом Филаретом. Переговоры с королем не увенчались успехом, и в апреле 1611 г. члены посольства в качестве пленников были отправлены в Польшу. Упоминание князя Якоба подтверждает наше предположение о том, что под этим именем Бреретон имеет в виду князя Василия Васильевича Голицына. (См. примеч. 52). Он участвовал в низложениях Лжедмитрия I и был серьезным конкурентом В.Шуйского, после свержения которого стал одним из претендентов на российский престол. Именно поэтому Жолкевский настоял на том, чтобы он был включен в состав посольства. В 1616 г. он отказался агитировать москвичей в пользу Владислава. Умер в польском плену в 1619 г.

108

После свержения В.Шуйского Жолкевский от имени короля предложил самозванцу Самбор или Гродно. Лжедмитрий отверг это предложение и засел в Угришском монастыре. Жолкевский хотел захватить его, но он бежал в Серпухов. В сентябре он вернулся в Калугу. 11 декабря был убит одним из своих бывших сподвижников Петром Урусовым.

109

В. Шуйский был пострижен в монахи и выдан Жолкевскому. Он взял его с собой под Смоленск, оттуда — в Варшаву. После торжественного представления пленника королю и сенаторам он был помещен под почетную и свободную стражу в Гостинском замке в 130 верстах от Варшавы, где скончался 12 (22) сентября 1612 г. (Либрович С. Царь в плену. М., 799/).

110

Смоленск пал 3 июня 1611 г.

111

Первые попытки освобождения Москвы от поляков совпали по времени с набегами крымцев и ногаев на Московскую Украину (Новосельский А.А. Борьба Московского государства с татарами в XVII в. М.-Л., 1948. С. 73-74).

112

24—26.10.1612 г. объединенные силы и казаки под руководством Д.Трубецкого штурмовали Китай-город и Кремль. Польский гарнизон в Москве капитулировал.

Content

Генри Бреретон
Известия о нынешних бедах России

Предисловие

ПОСВЯЩЕНИЕ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

Примечания