Андрей Межеричер

В свете зеленой лампы

© Андрей Межеричер, 2023

© Издательство «Четыре», 2023

* * *

Вступление

Забытый сундук

Я, как и многие другие люди, люблю историю своей семьи, полную интересных событий прошлых лет и даже веков. Она похожа на давно забытый старинный сундук с вещами, случайно найденный в дальнем углу чердака. Много лет его никто не видел и даже не вспоминал, что он где-то есть. А теперь представьте себе, что именно вам вдруг удалось его обнаружить. Вот вы с трудом выдвигаете свою находку из темного угла, где она пылилась десятилетиями, незаметная под разным ненужным хламом. Тянете сундук по полу на середину, туда, где больше света и воздуха, и с усилием отпираете заржавевший замок. Ваши руки сами смахивают с дубовой поверхности, обшитой толстыми полосками меди, паутину и пыль прошедших времен, настолько вам интересно, что же там внутри. И вот вы открываете со скрипом тяжелую крышку, в течение долгих лет прятавшую от любопытных глаз и неосторожных рук свои сокровища.

Здесь нет ни золота, ни дорогих колец, но имеется нечто другое, не менее ценное для потомков, желающих заглянуть в прошлое своей семьи. Вы вынимаете вещь за вещью, с интересом рассматривая их и откладывая в сторону примерно в том порядке, как они лежали в сундуке. Вот старый фотоаппарат в потертом дерматиновом чехле – такие сейчас есть только в музеях. А под ним стопка семейных альбомов с пожелтевшими по краям фотографиями начала прошлого века. Вот длинная нитка темно-красных, почти черных, гранатовых бус и рядом, в маленькой бархатной шкатулке, серебряная ажурная брошь в виде бабочки. Кто носил эти украшения? Бабушка? А может, прабабушка?.. Вот старая пустая, но не очень чистая чернильница и ручка с железным, слегка заржавевшим пером. Тут же стопка писем в конвертах и без, аккуратно перевязанная тонкой бечевкой крест-накрест.

Ты перебираешь эти вещи, хранящие на себе следы прошлого, пытаясь связать их в памяти с событиями собственной жизни. Может, что-то из этого ты уже видел? Хотя бы в детстве? Или, может, тебе о них рассказывал кто-то из старших родственников в том возрасте, когда тебя это не интересовало? Ты стараешься уловить внутри себя какой-нибудь отклик на предметы и листки, которые держишь в руках, углубляешься в воспоминания… Но нет, вспомнить не получается, а те, кто мог поведать тебе историю вещей, теперь уже в других мирах.

Но вот твой взгляд останавливается на матерчатом свертке размером побольше, лежащем у самой стенки этой семейной сокровищницы. Что же там может быть? Ты берешь в руки этот довольно тяжелый предмет и начинаешь разматывать ткань, в которую он бережно обернут. Один оборот, второй – и у тебя в руках оказывается настольная лампа с зеленым абажуром на гнутой бронзовой ноге. Видно сразу, что вещь старинная и не из дешевых. Откуда она взялась? Кто и где ее купил, на чьем столе она стояла, в сумерки заливая комнату своим изумрудным светом? Ты ставишь ее на стол, вкручиваешь лампочку и нажимаешь маленькую черную кнопку выключателя на бронзовой ажурной подставке. Свет, исходящий от зеленого стеклянного колпака, действует завораживающе: ты словно погружаешься в тайны времени, тебе хочется получить ответы на все свои вопросы, стать причастным к той истории семьи, которая была с этой лампой связана.

Но вот пора всё складывать обратно в сундук. И ты аккуратно кладешь туда вещь за вещью, затем закрываешь массивную крышку и с трудом, упираясь ногами в пол, задвигаешь его на место. Ты понимаешь, что этот сундук и его содержимое уже не будут забыты, ведь теперь память хранит в себе увиденное. И мысль об этом погружает в воспоминания детства и фантазии о временах, когда тебя еще не было. Образы тех ушедших лет ты смог уловить именно в открывшемся таинстве этого заветного сундука… И вдруг, подняв глаза, замечаешь стоящую на столе лампу, которую забыл завернуть и положить обратно к прочим ценностям, обнаруженным так внезапно. И тебе не хочется опять выдвигать и открывать сундук, ты боишься испортить этим уже закончившееся небольшое, но важное событие, вызвавшее у тебя столько чувств и мыслей о прошлом твоей семьи. А может, ты забыл ее не случайно? Может, так и надо – пусть лампа стоит на столе и своим светом напоминает тебе об ушедших временах…

Ты живешь прежней жизнью, но она уже не совсем такая, какой была раньше. В тебе оживают фотографии и строки писем твоих ушедших родных, тебя греет вечерами зеленый свет старинной лампы. Иногда, думая о своих предках, ты представляешь себе, как жили они, и появляется настойчивое желание узнать больше об их прошлом, порыться в сундуке еще глубже, добравшись до самого дна. Тебе хочется насытить появившееся любопытство потомка и передать эти чувства дальше по цепочке родства своим детям и даже внукам…

В моей жизни было много разных событий, а также много разных людей, которым я благодарен за любовь и заботу, ощущаемые мной на протяжении всех прожитых лет, но особенно – в детстве и юности. Конечно, в первую очередь это мои родители и близкие родственники: сестра, бабушка, сестра отца – моя тетя, мои двоюродные сестры – дети маминого брата, особенно старшая из них – моя одногодка Лариса. Оглядываясь назад, я понимаю, что был счастливым ребенком, подростком, юношей. Мое же собственное чувство любви, даже в детском возрасте, распространялось не только на тех, кто каким-либо образом присутствовал в моей жизни, но также и на тех, о ком я слышал лишь рассказы родных, тех, от кого отделяли меня два или три поколения, тех, с кем мне не довелось встретиться при их жизни…

Межеричеры

С детских лет я любил историю, особенно прошлое своей семьи. Будучи ребенком, я мало знал о событиях, которые случились до меня, но очень интересовался всеми оставшимися от прежних поколений вещами и фотографиями. Они хранились в семейном архиве на одной из полок шкафа или в ящиках письменного стола моих родителей. Мне тогда казалось, что предметы из прошлого интересуют только меня и потому именно я имею право на все эти сокровища. Я брал потихоньку и прятал у себя вещи, которых касались руки моих предков: студенческую записную книжку деда, увеличительное стекло в металлической оправе на истертой деревянной ручке, оставшееся от бабушки, работавшей редактором в газете, старый циркуль в кожаном чехольчике от моего другого деда, бывшего инженером, круглые карманные часы марки «Мозель» – старые, обшарпанные и неработающие, скорее всего принадлежавшие моему прадеду по линии отца. Родители время от времени замечали пропажу своих семейных артефактов и сразу шли искать их именно в мою комнату. Они устраивали досмотр ящиков моего письменного стола, поднимали матрас на моей кровати и выгребали оттуда не только то, что я перечислил, но еще и старые фотографии, письма, папины ордена с войны и прочие семейные реликвии. Меня за это не наказывали, но ругали сильно и довольно часто.

Интересно, что желание держать у себя все реликвии и истории жизни предков не угасло до сих пор. Уже появились не только дети, но и внуки, и, казалось бы, надо передать им хотя бы часть того, что я собрал и бережно храню. Но что-то мешает это сделать. Понять бы, что именно. Может быть, опасение, что мои потомки будут не так бережно относиться к прошлому нашей семьи и что-то потеряется безвозвратно? А может, мой страх разрушить целостность той истории, что удалось собрать в одну семейную сокровищницу?

Рассказать о моих родных, представителях предыдущих поколений нашей семьи, хотя бы тех, что носили ту же фамилию, что и я, мне хотелось всегда. За два десятилетия поисков я узнал многое о своих предках и захотел поделиться этим в книге, собрав под одной обложкой историю собственного детства и юности, истории моих родителей, моих бабушки и дедушки, семьи моего прадедушки, носившего фамилию Межеричер. Именно они, Межеричеры, интересовали меня больше всего.

Няня

Я начал планировать книгу, но столкнулся с важной для меня этической проблемой, которую нужно было решить, прежде чем приступать к повествованию. Хорошо изучив своих предков, в том числе их родных и друзей, я хотел всех изобразить как можно более правдиво. Но как поступить с их недостатками, о которых мне известно, с теми чертами характера и особенностями, которые были не самыми привлекательными? Я не могу взять и написать, что моя прабабушка была сварливой и чрезмерно властной, отец – до предела упрямым, а его сестра – с детства больна психически. Перо не поворачивается. Так как же быть? И я придумал решение этой задачи.

Дело в том, что у нас в семье много лет жил еще один человек, которого я любил так же сильно, как свою родную маму. Это моя няня. Она воспитывала меня почти с рождения и до того времени, когда я уже сам стал отцом. Не имея мужа и детей, тетя Лиза всю свою женскую любовь отдала мне и даже стала моей крестной. Но важно не только это, а еще и то, что она прожила у нас, в семье Межеричер, почти пятьдесят лет!

В тридцатые годы прошлого века Лизавету взял из деревни к себе в услужение мой прадед Пётр. Девушке тогда было семнадцать лет. После смерти прадеда она перешла работать в семью его сына, моего деда, затем к моим родителям и у них жила до последних своих дней, воспитывая меня.

Она, сама родом из деревни, быстро научилась и манерам, и даже языку столичных жителей, много рассказывала мне о прошлом семьи и тех моих предках, кого знала лично. А я запоминал и фиксировал у себя в воображении образы ушедших родных со слов не просто служанки и очевидца их жизни, а фактически члена семьи.

Вот почему повествование будет вестись от лица Лизы. Именно она познакомит читателя с четырьмя поколениями Межеричеров. Я делил с няней комнату почти до восемнадцати лет, знал и понимал ее, как никто другой. Повторюсь, за те годы, что она, крестьянская девушка, жила в нашей семье, ее манера говорить сильно изменилась. Лиза, впитав в себя культуру московской и ленинградской интеллигенции, стала совсем другим человеком. Из лексикона няни напрочь исчезли слова, характерные для ее малой родины, поэтому уверен, что рассказ о нашей семье будет передан грамотно, с сохранением особенностей речи, свойственных среде, в которой Лиза находилась последние десять – пятнадцать лет. Конечно, то, что вы читаете, – это мой стиль письма и мои словесные обороты, но поверьте, если бы это писала она, то вы, может быть, и не заметили бы разницы, так как именно она меня вырастила и воспитала, именно она делала со мной школьные домашние задания и читала книги.

Прошлое всегда норовит ускользнуть от нас. Одни поколения сменяются другими, и этот процесс бесконечен. Возможно, через рассказ няни мне удастся восстановить и показать вам те фрагменты жизни моей семьи, которые уже скрыла от нас поволока времени…

Автор

Часть первая. Пётр и Мария

Коровья смерть

По нашей деревне среди ночи шла странная и пугающая толпа: три женщины в холщовых нижних рубахах, с распущенными волосами тащили большую тяжелую соху, оставляя за собой на середине улицы длинную глубокую борозду. Рядом с ними – еще восемь женщин, молодых и старых, тоже в одном исподнем, волосы неприбранные, в руках у кого вилы, у кого топор, а у кого просто толстая палка. Деревня будто вымерла за темными окнами домов: ни звука, ни света. Чувствовалось, что жители не спят, а затаились за задернутыми занавесками и запертыми на все засовы и замки дверьми. Луна на темном небосводе освещала зловещим светом это необычное шествие. Слышно было тяжелое дыхание. Ремни от сохи глубоко врезались в плечи и грудь женщин. Они натужно пели: «Девять девок, три вдовы – смерть коровья, уходи!»

И их голоса далеко слышны были в ночной тишине. Вот они остановились у одного из домов и стали громко стучать в окна и двери:

– У вас ли спряталась коровья смерть? Открывайте, отдавайте ее нам!

И из-за закрытых дверей раздавались испуганные голоса:

– Никого у нас чужого нет, идите дальше, люди добрые!

Усталые вдовы снова запрягались в соху и тащили ее дальше, к следующему дому, оставляя на земле глубокий след и громко повторяя нараспев свой заговор.

Помню, что я тогда была маленькой, а вот сколько мне было лет, не помню. Пастух наш каждое утро выгонял коров и овец на пастбище, но в тот год август был невозможно жарким, всё лето ни облачка на небе. Даже наша речка пересохла и посевы стали желтеть без дождя, еще не созрев. В это же лето две коровы из деревенского стада сдохли от неизвестной болезни. Тогда стали говорить, что это пришел из чужих мест злой дух, коровья смерть, и прячется у кого-то из жителей в доме или хлеву, его надо срочно найти и выгнать в лес. Чтобы сделать это, есть древний обряд: пропахать сохой вручную вокруг всей деревни и через ее середину глубокую борозду.

Деревенский староста накануне проходил по всем домам и наказывал жителям, чтоб этой ночью все сидели по домам, никуда не выходили: вдовы будут искать и выгонять коровью смерть.

Рассказывали, что эта коровья смерть ходит по селам и дворам в виде черной кошки или худой собаки, а иногда ночами ее видят как скелет коровы или как костлявую ведьму в черной накидке. Она наводит порчу на скотину, доводя ту до смерти. Еще с давних времен, когда в селах неожиданно начинали дохнуть коровы или другой скот, в сумерках у околицы собирали со всех дворов девять девок и трех вдов и запрягали в соху.

Сейчас такое может показаться странным или смешным, но мне, маленькой девочке, было совсем не смешно и даже очень страшно. Я в этот день ни на шаг не отходила от мамы и всё время спрашивала, не придет ли к нам во двор эта страшная ведьма – коровья смерть. Вечером, ближе к ночи, когда уже сильно стемнело и мы собирались ложиться спать, вдруг послышались людские голоса за окном, как будто кто-то пел. Голоса приближались и становились всё отчетливее. В щелочку окна мы с сестренкой и братиком увидели, как наши деревенские бабы идут в сторону нашего дома, с трудом таща за собой соху, повторяя слова заклинания. Я прижалась к маме. Она же, успокаивающе поглаживая меня по голове, сказала шепотом:

– Не бойся, это идут наши вдовы, они прогоняют всё зло из деревни.

В окна и двери стали сильно барабанить палками и кулаками, крича:

– Не у вас ли коровья смерть? Отдайте ее нам, мы пришли за ней!

Мама, обняв меня и сестричку, им отвечала:

– Нет у нас никого чужого, только я и дети мои! И корова наша не хворая. Идите себе дальше, ищите ее в другом месте!

Мы, дети, были напуганы и сидели смирно. Когда же вдовы потащили соху дальше, напевая и гремя на всю улицу своими орудиями, Вася, который был постарше, всё же спросил:

– А если кто скажет, ну в шутку, мол, она здесь, у меня! Что тогда будет?

Мама присела перед ним на корточки и ответила серьезно:

– Плохая шутка. Был у нас один такой шутник несколько лет назад, ответил им примерно так, как ты сказал. Они все стекла в его доме побили, дверь выломали, его поймали и били дубинами, пока кости не переломали. Чуть не убили.

Утром все дети рассматривали глубокую борозду, которую пропахали через всю деревню сохой вдовы, выгоняя злого духа.

Ракушино

Меня зовут Лиза Духова. Мама называла Лизонькой, а брат Вася по-нашему, по-деревенски – просто Лизкой. Я хочу рассказать вам о себе, родных и своей судьбе, связанной с четырьмя поколениями семьи Межеричер, с которыми я прожила большую часть своей жизни.

Я родилась 5 мая 1912 года в затерянной среди лесов и болот российского Поволжья маленькой деревне под названием Ракушино. Это глубинка Ярославской области в тридцати километрах от города Углича. Для меня это родина, место, где я выросла. Сюда не ходил и до сих пор, наверно, не ходит никакой регулярный транспорт. Вплоть до 80-х годов XX века, когда я была дома последний раз, гости добирались до нашей местности из соседних городов Рыбинска или Углича только на попутных грузовиках или по старинке – на подводах, запряженных лошадьми. Вы спросите, почему так? Да потому, что здесь всё как будто замерло, часы остановились в далеком прошлом. В этой глуши люди не живут: старики просто доживают свой век, а молодежь бежала и бежит в города. Такие далекие, заброшенные места, как мое, или вымирают, или уже вымерли. Но я люблю свою деревню, хоть и нечасто бывала в ней последние годы. Там все-таки дом, в котором я родилась, могилы родителей. Как такое забыть?

Дорога, идущая по лесу к деревне, почти на всем своем протяжении зажата по обеим сторонам стеной из высоких, плотно стоящих друг к другу елей. Они погружают окрестности в вечный сумрак густой, непробиваемой тени. Дорога в те годы, когда я еще сюда приезжала, была узкой, в одну колею, очень извилистой и ухабистой, вся в глубоких канавах от колес и копыт. Едущие к нам испытывали уныние, усталость от бесконечной тряски и ощущение дремучести этой местности. Но примерно в километре от деревни среди елей начинали появляться березы, рябины и другие лиственные деревья и кусты, вокруг становилось светлее и дышалось легче. И внезапно дорога выныривала из лесного плена на широкий простор, где солнце заливало окрестности до горизонта. Все словно пробуждались от спячки и уныния, начинали улыбаться, глядя по сторонам, разговаривать друг с другом. Их радовали поля золотой пшеницы по обе стороны дороги. Ветер гнал по ним волны, как будто невидимым гребнем расчесывая желтую шевелюру.

Сама деревня была небольшой: примерно пятьдесят домов, стоящих друг напротив друга вдоль единственной улицы. Она начиналась у околицы, где дорога вливалась в нее, изгибаясь крючком у высокого дуба возле первого деревенского дома, а оттуда, уже прямая, как стрела, казалось, пронизывая всё на своем пути, разрезала надвое и само селение, и поля за домами и огородами. Посередине оставался только неровный ряд старых деревянных столбов с фонарями. Не успев разогнаться, улица уже заканчивалась возле большого колхозного коровника и густых зеленых лугов для сенокоса. Там она переходила опять в ухабистую дорогу, извивавшуюся в сторону подступавшего всё ближе угрюмого густого леса. Вскоре и дорога начинала мельчать и потихоньку сходила на нет, превращаясь у первой опушки в обычную тропинку для грибников. Дальше проезда не было, да и некуда было ехать: там начиналось большое топкое болото.

В центре деревни стояла бывшая хозяйская контора, во времена моих детства и юности – сельсовет с красным флагом над входом. Ближайшие клуб, танцы и церковь были только в соседней деревне, за шесть километров.

В той самой соседней деревне мой отец, Александр Васильевич Духов, еще с царских времен был церковным звонарем на высокой колокольне. А в нашей деревне он был помощником старосты. Его у нас уважали, вспоминая и после смерти добрым словом. Папу помню плохо: он умер, когда я была еще маленькой. Но, по рассказам, он был видным и серьезным мужчиной, грамотным – читал в церкви во время служб. Моя мама Мария работала в поле, занималась домашним хозяйством, ну и растила нас, детей. Она читала и писала не очень хорошо, так как не ходила в школу в детстве, но очень хорошо считала, особенно деньги. Дожила до глубокой старости в своем доме и даже два раза приезжала ко мне в Москву, куда я в сороковых годах переехала жить. Нас, детей, в семье было трое: моя младшая сестра Мария, я и старший брат Василий. Время до советской власти я совсем не помню: была тогда еще мала. Да и не так уж много изменилось с ее приходом. Как жили до нее, так жили и после.

Всю мою взрослую жизнь возле кровати, на тумбочке, стояла дорогая мне фотография родителей, сделанная в дни их женитьбы. Я ее хорошо помню. Она была размером как открытка, всего с ладонь. Снимок, уже пожелтевший от времени, был наклеен на толстую картонную подложку с красивой, тисненной золотом рамкой. На нем изображена моя мама, еще совсем молодая. Она сидела на обитом плюшем стуле с высокой резной спинкой. На ней пышное белое платье, а в волосах белая кружевная наколка. На коленях лежал большой букет цветов. Это точно было в Угличе: дальше в те времена простые люди из наших мест даже по торжественным случаям редко ездили. Папа тоже был на этой фотографии: он стоял рядом, но чуть позади мамы, чинно положив ей руку на плечо. Молодой и симпатичный, с небольшими, завитыми высоко вверх усиками и темными волосами, причесанными на прямой пробор. На нем была шелковая рубашка, подпоясанная ремнем поверх модных тогда брюк галифе, и тоже модные сапоги, собранные внизу гармошкой. Позы у обоих моих родителей напряженные, точно застывшие: видимо, нечасто им приходилось бывать у фотографа. На картонном обороте фотоснимка розовый фигурный штамп: «Фотография Бутуз». Фото было сделано еще в царское время, вероятно в десятых годах прошлого столетия. Куда делось потом, никто не знает. Оно исчезло, но сохранилось в моей памяти.

Я помню наш одноэтажный дом в Ракушине, покрашенный в голубой цвет. Он стоял почти на краю деревни. После нас до околицы еще только два дома. Наш был окружен высоким забором с широкими воротами для проезда телеги. К задней стороне дома примыкал хлев, где обитала вся наша живность, за ним начинался огород. В самом доме была кухня с русской печью и большим обеденным столом, спальня родителей и еще комната для нас, детей, или приезжавших гостей. Когда ночевали гости, мы с Васильком залезали спать на печку, а Марийка спала с родителями. От кухни шел довольно узкий коридор, куда выходили комнаты. Дверей у нас не было, вместо них висели тяжелые портьеры, закрывавшие вход. Затем были сени, откуда вели две двери: одна – на широкое и светлое крыльцо во двор, другая – на крутую лестницу в темный, но просторный хлев позади дома.

В хлеву с одной стороны стояла корова, потом небольшой загон для двух овец, за ними место для гусей за загородкой и на самом верху насесты для кур. В отдельной части справа было место для лошади в собственном стойле, и рядом, почти у самых ворот, стояла, распустив в разные стороны свои оглобли, как длинные неуклюжие руки, старая, но крепкая, еще отцовская телега, выстланная свежим сеном. В хлеву всегда было сумрачно и довольно прохладно. Вход чаще всего закрывали изнутри толстой и длинной перекладиной – «от нехороших людей», как говорила нам мама. Сквозь щели в дощатых стенах пробивался свет со двора, слышался скрип уключин да звон длинной цепи с висящим на ней ведром, когда мама доставала из колодца воду.

Под крышей хлева был сеновал, куда вела высокая и узкая приставная лестница. Это была вторая и самая любимая наша детская комната. Там мы и прятались, и играли, и отдыхали, когда солнце сильно припекало. До сих пор помню усыпляющий запах в жаркий летний день и шелест сухого сена с вкраплением в него высохших ярко-синих васильков. Помню, как, перебирая руками, находила в его густоте листья лесной земляники с засохшими на их черенках маленькими, но ароматными ягодками. Помню пробивающийся тонкий лучик солнца через щель в досках, и танцующие в его свете над головой пылинки, и похожих на них мелких комариков, жужжащих тонко, неприятно и жалящих зло, если зазеваешься и не прихлопнешь их на лету. Помню крепкие, но привычные нам, детям, выросшим на этом сеновале, запахи и негромкие звуки, издаваемые домашними животными в темноте хлева. Помню хлопанье крыльев кур, покрякивание гусей и низкий протяжный голос нашей коровы. Хотелось лежать, притихнув и закрыв глаза, слушать, дышать ароматом сена и говорить только шепотом.

Детство наше не было беззаботным. Оно проходило в работе на огороде и в поле, а в редкие часы досуга – в играх друг с другом и соседскими детьми. У детей в деревне забот и обязанностей много: надо и родителям помочь, и скотину покормить, а порой и выгнать на пастбище, и яички из-под кур и уток собрать, и лучины наколоть для освещения дома вечером. Бывало, что приходилось и на рынок ездить с мамой, торговать салом или овощами и яблоками. Но мы не столько помогали продавать, сколько смотрели, чтобы кто чего не украл.

Утром обычно все, кроме маленькой Марийки, вставали рано, еще до рассвета, но свет не зажигали и двигались тихо, чтобы ее не будить. Телу было холодно после нагретой постели, а босым ногам – зябко на холодном дощатом полу. Но вот мама разжигает печь, мы все как тени, с молоком и кусками хлеба в руках, двигаемся почти беззвучно в ее красноватом огне. Приятно запахло дымком и потянуло теплом от горящих дров… Мы, дети, бывало, и засыпали опять прямо здесь, на лавке, на которой сидели, от тепла и сытости, но только на минутку: голоса родителей уже звали нас на двор.

Вася был больше с отцом, чем с нами: то косить, то запрягать, то что-нибудь чинить, то на колокольне помогать. Мы с Марийкой дома: ходили за матерью то полоть, то сажать на огороде или в хлеву помогали прибирать и кормить скотину. Мама успевала всё: и массивные скрипучие ворота открыть утром, чтобы выгнать корову в стадо, и тяжелое ведро с водой принести, и нас покормить или позвать на помощь. Она ругала нас редко, всё больше хвалила, и мы росли старательными, ласковыми и веселыми детьми. Мы с сестрой и мамой многое делали вместе: месили тесто, учились орудовать коромыслом и ухватом в печи, пели песни в три голоса. Вечером, уже в сумерках, папа с Васей возвращались домой из церкви или с поля и мы, усталые и голодные, всей семьей собирались за столом. Мама зажигала лучину на высокой треноге, папа читал вслух из старенького Евангелия, а мы то шептались, то толкались, то хихикали, пока мама на нас не шикнет и не посмотрит строго. Тогда ненадолго затихали, но потом начинали толкаться опять. Вскоре на столе появлялась еда в пышущем жаром большом круглом чугуне и завернутый в полотняную ткань испеченный утром ароматный хлеб, а к нему еще не успевшее остыть молоко вечернего надоя в двух высоких глиняных крынках.

Мы с Василько́м съедали ужин быстрее всех и сидели, перешептываясь, в ожидании, когда разрешат выйти из-за стола. Родители ели не спеша, видимо, только за столом почувствовав в полной мере усталость, накопившуюся за день. Мария, самая маленькая, ела медленнее всех, ей и стол был высок, и ложка велика, а мы с братом громким шепотом подгоняли ее, чтобы вместе бежать во двор. Ну вот наконец папа положил ложку на стол – это для нас был сигнал, что ужин закончился. Мы ныряем со своей лавки вниз под стол, помогаем неповоротливой Марийке и просто мчимся к двери. Нас догоняет окрик мамы:

– Куда?! А спасибо сказать, а лоб перекрестить на икону?!

Но нас уже и след простыл.

Болотная Нюша

У соседских ворот вечером обычно собирались все дети нашей части деревни. С детьми другой половины мы не дружили, даже иногда враждовали. Среди нас были и такие, как мы, и постарше, и такие малыши, как Марийка, увязавшиеся за старшими братьями и сестрами. Мы обычно всей компанией шли на пустырь рядом, за околицей деревни, жгли костер, пекли картошку и рассказывали жуткие истории, в которые и сами верили. В будние дни после захода солнца уже не было сил ни у кого из детей играть в шумные игры, это больше были забавы для праздничных и воскресных дней, когда все приходили или приезжали домой после церковной службы в соседней деревне. Родители в обычные вечера располагались во дворе у дома или у колодца на лавочке и отдыхали, если погода позволяла. Они сидели молча, глядя на отблески нашего костра вдалеке и иногда узнавая смех или голоса своих отпрысков.

– Федька, расскажи, как у тебя голова поседела, – попросил вдруг кто-то из ребят, сидевших с нами вокруг костра.

И все остальные стали тоже просить:

– Расскажи! Расскажи!

У того паренька, к которому они обращались, и правда одна прядь волос на голове была белая-белая. Ему было лет пятнадцать, он сидел в телогрейке не по росту с завернутыми рукавами, протянув к огню ноги в больших, изношенных до дыр сапогах, видимо отцовских. Федька улыбнулся, показав неровные зубы, подсел еще ближе к огню, переворачивая веткой картошку с одного бока на другой – мы все ее пекли на углях костра, – и сказал:

– Хорошо, расскажу. А бояться не будете? История ведь страшная.

– Не будем, не будем! – загалдели дети и, глядя на него с интересом, тоже придвинулись к костру поближе.

– Ну, может, только чуть-чуть, – тихо сказала Марийка, но старший брат тут же дал ей подзатыльник.

– Молчи, сопля, раз мы тебя с собой взяли, а то сейчас быстро домой пойдешь! – пробурчал он сердито.

– Да ладно тебе, – миролюбиво сказал Федька. – Она же маленькая, ей бояться можно.

Все негромко засмеялись.

– Посмейтесь пока, – продолжил он, – а то как историю расскажу, кровь в жилах стыть будет, а может, кто-нибудь тоже поседеет.

Голос его стал вдруг низким и немного хриплым. Смех у костра сразу стих, и Федька начал рассказывать:

– Люди сказывают, что давным-давно в нашей деревне, на краю у леса, стоял дом и жил в нем дед Афанасьич. У него не было одной ноги до колена – вроде на войне потерял, – а вместо нее специальная деревяшка, прикрепляемая ремешками. И когда он шел по деревне, деревянная нога скрипела. Все узнавали его по этому скрипу и говорили друг другу: «Слышишь, Афанасьич идет?» Он был как все в деревне: немного плотничал, ходил за скотиной, работал на поле. Жена у него померла, рожая второго ребенка, и того тоже спасти не удалось. Осталась у него старшая дочка, которую он без памяти любил и оберегал. Звали ее Нюша…

Федька откашлялся и продолжил:

– Когда всё случилось, было Нюше лет десять. Отец на поле, а она пасла козу на полянке недалеко от леса, но загляделась то ли на цветочки, то ли на букашек и не заметила, как рогатая убежала куда-то. Когда девочка поняла, что козы нет, то стала ее звать и искать повсюду. Козочка была молодая и серого цвета, отсюда и кличка – Дымка. Нюша сначала звала ее: «Дымка! Дымка!» – и прислушивалась, вдруг отзовется.

А лес у нас за деревней сами знаете какой – дремучий и везде болота с кочками, по которым можно прыгать и не проваливаться. Ну а если промахнешься, выбраться будет трудно. Нюша услышала жалобное блеяние козы из глубины леса со стороны болота и побежала на выручку. Она ловко прыгала с кочки на кочку, держась за ветки, но все же промахнулась и упала прямо в самую топь. Как она ни кричала, как ни барахталась, густая чавкающая жижа затягивала ее всё глубже и глубже, и никто ее не услышал и на помощь не пришел… Смотрите, картошка сгорит! – вдруг истошно закричал Федька дурашливым голосом.

Все вздрогнули, а девочки запищали от страха.

Федька загоготал, довольный, что удалось всех напугать, и добавил уже обычным голосом:

– Правда картошка сгорит, пока вы рты раскрыли и уши развесили. Давайте перекусим малёк, а рассказ может и подождать. У кого-нибудь есть щепотка соли?

Все стали протягивать ему руки с солью, бережно завернутой в обрывки газетной бумаги, и каждому хотелось, чтоб именно в его соль макнул Федька свою картофелину. Ему же, судя по всему, нравилось быть в центре внимания, и он хотел продлить этот момент, хотел, чтоб его еще и еще попросили рассказать. Все, будто очнувшись ото сна, принялись деловито выкатывать к себе поближе уже спекшуюся и дымившуюся картошку с подгоревшим бочком, подхватывать ее, горячую, в руки и, подкидывая вверх, перебрасывать с ладони на ладонь, дуя, чтобы скорее остывала. А как немного перекусили, стали опять просить рассказать, что было дальше. Пламя костра освещало лица детей, перепачканные золой у рта и носа, а в любопытных глазах блестели его отсветы.

– Ну хорошо, только, чур, не бояться… – начал Федька рассказывать голосом, ставшим вдруг опять низким и сиплым.

Марийка подвинулась ко мне плотнее и взяла меня за руку.

– Старик Афанасьич запил после пропажи дочки и через два месяца от горя или пьянства умер. Но странное дело: нет-нет да и слышали в деревне по ночам, ближе к полуночи, его скрипучие шаги и то у одного, то у другого соседа стали пропадать козочки. Ей-богу, не вру, можете сами спросить у стариков.

– Да ты давай ближе к делу, как встретил Болотную Нюшу рассказывай, нечего тут нам время тянуть! – прокричал соседский рыжий мальчик, сидевший чуть поодаль от костра.

Федька, даже не взглянув на него, продолжил рассказ:

– С той поры жители нашей деревни, собирая грибы или ягоды в лесу, как услышат, что кто-то зовет в глубине леса: «Дымка! Дымка!» – сразу понимали, что зашли слишком близко к опасным топким местам и это голос Болотной Нюши, утонувшей здесь в давние времена, и, схватив свои корзинки, торопились в сторону своего дома… Ну вот, случилось это четыре или пять лет назад, я был тогда маленьким, несмышленым и непослушным. Мне сколько раз мамка говорила: «Феденька, пойдешь за грибами или ягодами, к болоту не ходи, иди в другую сторону, а то тебя кикимора болотная утащить и погубить может. А ты ведь у меня один!» А я лишь отмахивался: «Ладно!» А сам всерьез слова ее не принимал.

И вот собирал я грибы и зашел как раз туда, в чащу, где болото. Слышу, кто-то зовет: «Дымка! Дымка!» Ну, думаю, кто-то меня пугает или разыгрывает, а если это кикимора, то у меня, глянь, ножик есть, которым грибы режу, очень острый, батя точил. Иду по лесу дальше, смотрю под ноги, грибы ищу. И тут чувствую, кто-то на меня смотрит не отрываясь. Поднимаю голову, а напротив меня стоит она, Болотная Нюша: сама тоненькая и почти прозрачная, в волосы лилии и водоросли вплетены, а всё платье мхом покрыто, как мехом. И говорит она мне приятным голосом: «Здравствуй, Феденька! Я давно тебя жду, давай поиграем в догонялки». Я от вида ее оцепенел, и по спине потек холодный пот. Стою и ни двинуться, ни сказать ничего не могу. А она повернулась и побежала, засмеявшись мелодично, как будто колокольчик зазвенел на шее коровы или козочки. И вдруг ноги сами понесли меня вслед за ней. Грибы из корзинки стали вываливаться от моего бега, и тут я вспомнил про ножик. Я взял его в руку, а она как ватная. Тогда я кольнул себя ножом в ногу, чтобы в чувство прийти. И мне это помогло. – Федька всё больше и больше сам распалялся от своего рассказа. – Нет, я не перестал бежать за Болотной Нюшей, но стал лучше понимать, что делаю, как бы очнувшись от ее чар. Вижу, мы подбегаем ровнехонько к болоту. Ну, думаю, пропал! А сам бегу за ней, но не прямо, а немного вбок, в сторону двух стоявших рядом берез. Я прыгнул вперед и застрял между ними. Ножик вынул, корзинку отбросил и приготовился защищаться. Нюша остановилась, повернулась ко мне своим красивым детским лицом с большими, как у куклы, глазами и спрашивает:

– Феденька, что же ты не бежишь за мной, разве тебе наша игра надоела?

– Уходи прочь, ведьма болотная, я тебя узнал, не тронь меня, а то я тебя сейчас зарежу! – кричу я ей в страхе, а сам ножиком в воздухе машу.

– Ах так! – закричала вдруг Нюша пронзительно на весь лес и стала на моих глазах превращаться в страшную старую ведьму.

– Ах так! – громко заквакали человеческими голосами разом все лягушки на болоте.

– Ах так! – завопила вдруг ведьма громким и противным голосом, произнося с расстановкой каждое слово. – Тогда иди сюда, мой мальчик!

Руки ее сделались длинными и тонкими, как ветки березы, она крепко ими в меня вцепилась: в голову и плечи, застрявшие между деревьями, и в мои волосы. Я стал бешено махать ножом, обороняясь и ударяя по ее веткам-рукам, пытавшимся тащить меня к болоту. Они ломались от моих ударов, словно сухие сучья, только тут же откуда-то сразу появлялись другие. Но вот осталась лишь одна рука – самая толстая, державшая меня за волосы. Бить ножом я больше не мог от усталости, поэтому из последних сил осенил ее крестным знамением, как учили в церкви. Болотная Нюша громко и тонко завизжала, отпустила мои волосы и нырнула в глубь болота. Я упал на землю и потерял сознание. Сколько пролежал там, не знаю, но когда меня нашли наши мужики, то место на голове, за которое меня тащила Болотная Нюша, стало белым, как снег.

– Лиза, я боюсь! – захныкала Марийка и плотнее прижалась ко мне, крепко вцепившись своими маленькими кулачками в мою кофту.

Все сидели и молчали.

– А почему твоя мамка говорит, что ты таким родился, с седой прядью в волосах, – спросила я насмешливо, – а в обморок упал в лесу, испугавшись взлетевшего глухаря?

– Враки это всё! – пробормотал Федька и встал с земли.

Он смачно плюнул в костер и пошел в темноту в сторону своего дома. Огонь в костре затухал, никто в него веток не подкидывал. Все почувствовали, что уже поздно и надо расходиться по домам. Мы с Васей и Марийкой тоже пошли домой.

Может, рассказ о Болотной Нюше и был выдумкой, но мы его запомнили и в лес стали ходить с опаской.

Надо уезжать

Жизнь в Ракушине протекала однообразно. Отчетливо я это поняла, когда начала подрастать и перестала возиться дома с куклами и цыплятами во дворе. Я и все мои ровесники просто помирали от скуки в деревне, если не случались проводы в армию или свадьба. Но такое происходило у нас очень редко. Я росла, помогая маме зарабатывать трудодни на поле. Также у меня было много дел дома по хозяйству.

Трудодни – это когда за отработанный день на поле тебе в учетную книгу ставят палочку: значит, выполнил норму сегодня. Потом в конце сезона все палочки колхозников подсчитывают и полученный урожай распределяют в соответствии с твоими трудоднями. Когда мне стукнуло одиннадцать, в деревенской конторе маме сказали, что я давно уже должна была ходить в школу. Ближайшая находилась в соседней деревне, и идти до нее шесть километров. Ну что поделать, я стала туда ходить.

В нашей деревне было несколько таких школьников, как я, и мы то шли туда и обратно целой гурьбой, то на нашей лошади ездили с кем-нибудь вдвоем, если она не нужна была маме для работы. А иногда я и одна в школу скакала. Я это страсть как любила! Вот уж тогда ветер вовсю шумел у меня в ушах от скорости! Платье на спине надувалось пузырем, а толстая коса развевалась по ветру и мягко хлопала меня на скаку по спине. Я ведь была ох какая боевая и умела хорошо ездить верхом…

Училась я четыре года, учеба мне давалась легко, особенно чтение. После четвертого класса было учиться не обязательно, и я школу бросила: надо было дома помогать матери, да еще в моем классе почти все были года на три меня младше. Ну что я с мелюзгой за партой сидеть буду, когда я выше их всех почти на голову?

А в деревне скукота, молодежи и подростков мало, клуба нет, вечерами делать нечего. Парни собираются и выпивают, а нам, девчатам, что делать? Семечки грызть и кости соседям мыть? Любовь меня еще не интересовала, хоть грудки к пятнадцати годам были уже заметного размера – тоже одна из причин, почему я перестала ходить в школу, вернее, не они сами, а то, что со мной случилось. Это произошло весной 1927 года.

Через три дома от нас жил Федька. Тот, что рассказывал о Болотной Нюше. Его, переростка, тоже заставляли в школу ходить, хоть он был даже старше меня на пару лет. Парень он был ленивый и чаще других просился со мной в школу проехаться верхом. Особенно в те дни, когда после дождя всю дорогу развезет и надо плестись, еле переставляя ноги от налипшей глины. Ну мне-то не жалко, пусть себе сидит за седлом сзади меня да смотрит, как я лихо коня погоняю. Только он сидел как-то странно, всю дорогу сильно прижимался ко мне, сопел, ерзал, а как-то раз во время скачки руками за мои груди схватился. Я возмутилась:

– Ты чего, сдурел, что ли? А ну-ка, слезай и иди прочь! И больше не просись со мной в школу ехать.

Федька извинялся, говорил, что это он так держался за меня, а то мы уж больно быстро скакали. Ну да, так я ему и поверила! Я его ссадила посреди дороги прямо в грязюку и ускакала одна домой. А наши деревенские пацаны, известные насмешники, всю дорогу до дома дразнили его:

– Федь, а ты сам-то хоть успел «прискакать», пока за сиськи держался?

И смеялись потом. Ясно, что имели они в виду какие-то гадости, но я в мои четырнадцать лет еще о таком не знала. Вот тогда в школу и перестала ездить…

Мой брат Вася был старше меня на четыре года и, похоже, видел и понимал намного больше меня. Я родилась в царское время, но не помню ничего о революции или борьбе пролетариата. В нашей деревне было всегда спокойно. Вася же, бойкий с малолетства, всё время с чем-то боролся и очень хотел уехать в город. Он и уехал, как только ему исполнилось семнадцать и в правлении колхоза ему дали справку о возрасте. Сначала поехал в Ярославль, а потом оказался в Ленинграде. Уж какими судьбами, я теперь и не помню. Он стал работать на заводе, был активным и веселым и довольно быстро получил разнарядку учиться на рабфаке. Это такая школа для рабочих. Каждый раз, приезжая домой, меня звал тоже с ним уехать, но я всё отказывалась:

– Куда мне в город, дурехе деревенской, да и зачем? А кто будет здесь мамке помогать?

Хотя мне, если честно, хотелось из нашей дыры уехать в место побольше и повеселей. Но даже разговоры о таких больших городах, как Ленинград, меня пугали. Мы в это время с мамой обе работали в колхозе за трудодни и никогда не знали, что и когда получим за работу. Мне и хотелось уехать, и страшно было. Я никогда не бывала в таком большом городе, только в соседних деревнях да в одном селении побольше, Ефремово называется, где жила моя тетка с семьей. Мама пару раз меня еще девочкой брала в Углич торговать на пасхальную ярмарку. Хотя я уже упоминала об этом…

– Нет, не поеду, – говорю я Ваське, – даже не уговаривай!

Где-то через полгода или год после последнего разговора брат во время одного из своих приездов в деревню рассказал, что в семью старого профессора, преподающего ему на рабфаке, нужна скромная помощница по дому и что он рекомендовал меня. Там надо было стирать, убирать и готовить. У меня будет своя комната в их квартире и зарплата каждый месяц.

– Давай, Лизка, поехали, для тебя это верный шанс! Я уже о тебе с ним говорил!

Вася меня в этот раз прямо умолял, сулил, что профессорша подарит мне городское платье и что можно будет ходить на танцы, а там будут женихи. Мне было уже почти семнадцать лет, этот вопрос меня начинал интересовать, но я все равно отказалась, хотя, если сказать правду, очень хотелось, но страх пересиливал.

А тут случилась такая история: я шла в соседнее село помочь одной старушке сено закинуть на сеновал. Не бесплатно, конечно: стала бы я иначе тратить на это воскресенье! Дорога через лес, погода теплая, конец августа. У меня за спиной была котомка со всякой всячиной, да вилы на плече: со своим инструментом работать сподручней. Навстречу мне идут два взрослых бездельника из нашей деревни, «горе-солдаты», как мы их прозвали. Оба пьяные и веселые. Они, еще когда я была маленькой, вернулись с войны покалеченные. У одного глаза нет, а у другого трех пальцев на руке. Их сначала в деревне жалели, во всем им помогали, но они сами хотели не работать, а только сидеть у дома, курить и рассказывать о своих подвигах. Никому в деревне такое не нравилось, мужики говорили, что они, наверно, и воевали так же неохотно и плохо, как работают. Вот их и стали звать горе-солдатами. А они обиделись на всю деревню, считая, что их не понимают. Вот так и ходили всё время вдвоем, помогали в огородах, когда позовут, а заработанное пропивали. Они и сегодня были очень пьяными, особенно тот, что без глаза. Горе-солдаты стали здороваться со мной, а затем обниматься, вроде как в шутку. А перегаром от них несло на целый километр!

Вдруг понимаю, что дело шуткой не окончится и они задумали плохое. Один мне руки за спиной держит крепко, а другой щупает меня и пытается на землю повалить. А они мужики здоровые, не чета мне, малолетке!

– Эй, вы что, – кричу, – гадюки, обалдели от самогона? Вы это что себе надумали? А ну, отпустите, я же вашей соседки дочь!

– Будешь лежать смирно, тогда отпустим быстро, – говорит один, ухмыляясь криво, и ногой мои вилы подальше отшвыривает.

Я испугалась не на шутку, но и на насилие согласиться не могла. Как дала тому, что передо мной стоял, промеж ног, он и отпустил меня. А тот, что сзади держал, совсем пьяный был, и я легко вырвалась, но не побежала. Во мне какая-то ярость на них появилась и спокойствие одновременно. Я подняла мои вилы, наставила на них и говорю злым шепотом, смотря прямо в глаза то одному, то другому:

– С войны приехали, гер-рои? Повеселиться захотелось? Сейчас повеселитесь: я вас не только на всю деревню ославлю, но и червячки ваши поганые в мотне вот этими вилами проткну пару раз насквозь, чтоб неповадно было к девчатам приставать!

И иду на них с вилами наперевес, а они от меня пятятся, хоть и пьяные. А саму прям трясет от злости и мысли о том, что́ бы эти гады здесь, в глуши, могли со мной сделать. И ведь нет на них управы, одни старики и подростки остались в деревне…

Я об этом случае никому не стала говорить, а Ваське просто сказала, что передумала и согласна ехать с ним, попробовать, как живут люди в большом городе. Мама тоже была не против меня отпустить в Ленинград, ведь Марийка уже подросла и они могли справиться с хозяйством сами, без меня. И Вася всегда помогал нам деньгами со своей зарплаты да приезжал на посевную и уборочную на подмогу.

Вот так неожиданно я собралась уехать с братом из родных мест и уже фантазировала себе, как буду жить в Ленинграде. Но как из-за этого решения изменится моя дальнейшая судьба, какие удивительные события случатся со мной, я тогда не могла себе даже представить.

Ленинград

Была осень 1928 года, когда я приехала на поезде на Московский вокзал в Ленинграде с небольшим старым чемоданом, одетая очень скромно, совсем не по-городскому. Ведь как у нас в деревне? Что есть, то и надеваем, нам не до фасонов. Вокзал был большой, шумный. Поезда гудели, люди торопливо шли со своими чемоданами в разные стороны, кто куда. Носильщики покрикивали, толкая перед собой тележки, нагруженные багажом. Мне казалось, что я попала не на вокзал, а на какой-то большой рынок, даже голова закружилась от такого столпотворения. Вася встретил меня у поезда и на извозчике повез в центр города, на Подольскую улицу, где жил профессор Пётр Игнатьевич, к которому меня звали жить и работать.

Интересно было ехать и смотреть на высокие каменные дома, на реку, вдоль которой гуляли люди, на мосты со скульптурами и красивыми чугунными фонарями. Когда извозчик остановился на вымощенной булыжниками мостовой около кирпичного дома в несколько этажей и мы с Васей вошли в подъезд, мне показалось, что сердце сейчас выскочит из груди, так оно билось. Всё происходило как в тумане, даже не помню, поднимались ли мы на лифте или пешком. Помню только, как для смелости всё время твердила себе, что хозяйка подарит мне платье. Я хотела хоть чем-то добавить себе смелости. Так и шептала до самой двери квартиры: «Платье, платье, платье…»

Вася спросил меня:

– Лизка, чё ты там бормочешь? Молишься, что ли?

Я очень смутилась и просто что-то промычала ему в ответ.

На втором этаже брат, шедший впереди, вдруг остановился около высокой двустворчатой двери и стал крутить маленькую ручку посередине. За дверью раздалось дребезжание звонка и вскоре послышались мягкие шаги.

Она открылась, и мы увидели седого пожилого мужчину, с бородкой клинышком, в длинном, до пят, ярком плюшевом халате. У него на ногах были толстые мягкие тапки. Я подумала себе: «Настоящий профессор, только вот без очков».

Да, это был сам хозяин. Он сказал, обращаясь к нам слегка раздраженным низким голосом, почти басом:

– Ну уже заходите, Василий, не стойте в дверях, а то дует! – и закрыл за нами дверь, а сам торопливо пошел вглубь квартиры.

Мы стояли в просторной передней с высокими потолками и толстой ковровой дорожкой на полу, тянувшейся куда-то вглубь квартиры, куда ушел хозяин. Вася помог мне раздеться и повесить уличную одежду, мы сняли обувь и замерли в нерешительности. Брат в доме профессора тоже оробел.

– Ну что же вы, проходите в кабинет! – послышался голос из какой-то комнаты.

Мы пошли по коридору на голос и скоро оказались в небольшом кабинете, посреди которого стоял массивный письменный стол темного дерева, заваленный бумагами. Из-под них виднелся в одном месте кусочек зеленого сукна, которым была обита крышка стола. На краю горела старинная настольная лампа с вычурно изогнутой металлической ножкой золотого цвета и зеленым стеклянным абажуром. Портьеры на высоком окне комнаты были плотно задернуты, царил полумрак, создававший вместе со светом лампы уютную атмосферу. Профессор сидел в широком кресле такого же цвета, как и стол, с ножками и подлокотниками в виде крупных львиных лап. Оно было наполовину развернуто в сторону двери, где стояли мы с Васей. В одной руке у профессора был хрустальный стакан с утренним чаем, другая спокойно лежала на подлокотнике.

– Нуте-с, давайте знакомиться. Как вас зовут, барышня? – спросил он, внимательно разглядывая меня сверху вниз, от макушки до самых чулок.

Казалось, от его цепкого взгляда не укрылось ничего: ни дешевые сережки, подаренные мне братом на пятнадцатилетие, ни скромное платье, ни мой обшарпанный чемоданчик, с которым я вошла в кабинет. Этот взгляд очень смутил меня и заставил покраснеть: я не привыкла, чтобы меня так пристально рассматривали.

– Лиза, – сказала я тихо и опустила глаза.

– Сколько же вам, Лиза, лет?

Я назвала свой возраст. Профессор продолжал задумчиво меня разглядывать.

В это время в комнату как-то очень тихо вошла и встала за моей спиной высокая женщина в темном платье с вышитым лифом. Я бы ее и не заметила, если бы не шелест платья и запах духов.

– Мария Константиновна, – обратился к ней профессор, – позвольте вам рекомендовать: это Лиза, она хочет у нас служить. Ее привел мой студент Духов, это его сестра.

– Очень приятно, – проговорила женщина и приветливо мне кивнула.

Мы с братом всю жизнь считались маленького роста, и профессор сначала показался мне высоким. Может, от страха, может, потому, что он был на самом деле выше нас, а может, свою роль также сыграли его длинный богатый халат и низкий голос. Но когда я увидела Марию Константиновну, довольно худую женщину с моноклем на золотой цепочке в одном глазу, с холеными руками, я поняла, что профессор не так высок, как мне показалось сначала.

Их вопросы и мои ответы слышались мне как в тумане или во сне. Я стояла ни жива ни мертва, теребя одной рукой подол платья. Мне было неловко под их изучающими взглядами, хотелось куда-нибудь спрятаться или убежать и вообще уехать отсюда, из этого чужого города, где всё мне непонятно. Уехать домой, туда, где было всё просто и знакомо. Туда, где я выросла и знала всех, а все знали меня. Но в то же время сквозь страх и смущение во мне прорастало другое чувство, шептавшее еле слышно, но упрямо: «Умру, но отсюда не уеду! Хочу быть здесь, в этой квартире, носить платье, как у хозяйки, и протирать от пыли вон ту зеленую лампу, освещающую комнату неярким приятным светом!»

Наконец расспросы закончились и барыня, как я стала называть жену профессора, повела меня показывать другие помещения квартиры. Вася остался в кабинете, он уже чувствовал себя здесь довольно непринужденно. Было видно, что он здесь бывал и раньше и что профессор ему рад. Нам и из других комнат был слышен их негромкий разговор и смех.

Мария Константиновна мне сразу понравилась, она отнеслась ко мне ласково и немного снисходительно. Когда я первый раз назвала ее барыней, она улыбнулась, но не возразила, только спросила, были ли у нас в деревне хозяева. Я пожала плечами:

– Я не знаю, вроде только агитаторы и председатель.

Она опять улыбнулась и ничего мне не ответила.

Квартира профессора была просторной, в четыре комнаты с длинным и довольно широким коридором. Одна из комнат была больше других, и там стоял красивый овальный стол и несколько стульев с резными спинками. На потолке висела роскошная люстра с хрустальными подвесками. Это была столовая, как мне объяснила хозяйка. За столовой находилась кухня – тоже просторная, с большой газовой плитой. Я такую раньше никогда не видела и даже не знала, что такие бывают. Обернувшись к барыне, сказала:

– Так а как же я буду с ней управляться? У нас дома только печь да керосинка.

– Ничего, я всему тебя научу, – ответила хозяйка успокаивающим тоном.

Для меня была отведена совсем маленькая комната возле кухни, скорее даже не комната, а чулан, где окошко было под самым потолком и уже стояли кровать, шкаф, простой деревянный стул и тумбочка с будильником. Я поставила свой чемоданчик с вещами, который до сих пор держала в руке, на стул, прежде чем мы пошли дальше. Больше всего меня удивила туалетная комната. Почти всю ее занимала большая белая, как из фарфора, ванна с изогнутым краном, душем из золотого металла и ручками для горячей и холодной воды по двум сторонам. Всё это выглядело как дорогая посуда на картинках в журнале. Тут же стоял, несколько в стороне, сам туалет, про который я сразу и не поняла, что это такое и зачем. Всё в этом доме казалось странным, незнакомым и очень богатым.

По другой стороне коридора находилась хозяйская спальня. Это была совсем другая комната, не такая, как те, что я уже видела. Казалось, она полна воздуха и света. На окне легкий тюль, колыхающийся от приоткрытой двери на узкий балкон, на стенах две картины, а у кровати высокий торшер с абажуром, круглым и широким, как барабан. Во всем интерьере чувствовалась женская рука.

После спальни была еще одна дверь в просторную комнату с двумя окнами, длинным диваном вдоль стены, низким инкрустированным столиком с двумя, тоже низкими, креслами. У стены напротив, ближе к окну, стояло пианино. Крышка была поднята, белели клавиши, на подставке стояли открытые ноты и лежала плитка шоколада в цветной бумажной обертке. Небольшой кусочек был отломан или откушен с краю, и вокруг коричневого разлома в разорванной упаковке виднелась серебристо-желтая фольга и немного шоколадных крошек. Хозяева называли эту комнату «салон». Наверное, мое описание неточное и неполное, но это то, что бросилось мне в глаза в первые минуты и запомнилось на долгие годы.

Как-то раз, уже несколько позже, я спросила хозяйку, как давно профессор живет в этой большой квартире. Она улыбнулась в ответ:

– Разве это большая? Вот при прежней власти у него была квартира на этой же улице, только в три раза больше, он там жил, и там же размещалась его частная школа черчения с занятиями на трех факультетах. Квартира была двухэтажная. А потом всё изменилось и нарушилось, школу пришлось закрыть, а от квартиры – отказаться.

Когда мы вернулись в кабинет, мужчины уже обговорили все практические вопросы моей работы и проживания здесь: мой заработок, различные стороны и правила моей жизни в этом доме. Когда я вошла к ним вслед за барыней, у меня, похоже, был такой растерянный и испуганный вид, что, посмотрев друг на друга, оба засмеялись и профессор сказал мне какие-то ободряющие слова. Я и вправду была растеряна: как запомнить всё то, что мне рассказала Мария Константиновна, как всё то, что мне предстоит делать, успевать сделать в срок и так, чтобы мои хозяева были довольны? Но я не решалась спросить и отложила это до завтра. Завтра же всё разрешилось само собой: хозяйка, оказывается, не собиралась сама просто бездельничать, пока я буду работать. Она тоже надела фартук и стала делать домашние дела со мной вместе, рассказывая во время работы, что где лежит, что за чем нужно делать и как что готовить на их кухне.

Так началась моя новая жизнь, а старая закончилась навсегда. Я этого тогда еще не понимала, а воспринимала всё происходящее как временную возможность пожить и поработать в городе. Думала, полгода-год – и я вернусь обратно в Ракушино. Фантазировала, как приеду туда с новыми платьями и городскими туфлями, заработав денег для мамы, чтобы мы наконец-то могли перекрыть крышу на нашем доме и починить забор. Но всё сложилось совсем иначе, чем я представляла себе в то время.

Профессор и барыня

Мой хозяин и его жена были совсем непохожими по характеру, как будто из разных миров. Он был требовательным, энергичным, всегда чем-то занятым и часто придирчивым по мелочам. Голос у профессора был низким и резковатым. Я его, честно говоря, побаивалась и старалась пореже попадаться на глаза. Хоть я всегда знала свое место, сам профессор не давал мне забыть, что я прислуга. Он мог строго отчитать даже за мелочь, но умел и пошутить, а бывало, что и угощал конфетами.

Пётр Игнатьевич внимательно относился к своей одежде, а вот в еде был совсем нетребовательным, даже, можно сказать, безразличным. Хозяин часто не обращал внимания на то, что у него на тарелке, просто ел то, что на ней лежит. И это было неудивительно – он всё время что-нибудь читал за едой: или книгу, или журнал, или газету. Одежды у него было много, но ничего яркого, кроме того домашнего халата, в котором я его увидела первый раз. Были френчи, похожие на военные, пиджаки, куртки, все хорошего качества и спокойных цветов. Он работал в Технологическом институте и считал, что именно так должен одеваться преподаватель.

Мария Константиновна была совсем другой. Мне даже казалось, что из высшего сословия: она грациозно двигалась, хорошо одевалась и никогда не повышала на меня голос. А если я что делала не так, то барыня вела меня в другую комнату для разговора и мягко, терпеливо объясняла, где я совершила ошибку. Но делала она это всегда одна, не при муже, поманив меня пальцем в салон, где стояло пианино. Она усаживала меня напротив себя на стул и, держа мои руки в своих, спокойно разговаривала и вроде как сама извинялась передо мной за мою же оплошность. Таким добрым не был со мной никто в жизни, даже мама.

Хозяйка сама всегда составляла меню и писала мне, что купить. Вкус у нее был идеальным во всём. Я ее обожала и если не была занята домашними делами или если Пётр Игнатьевич писал в своем кабинете и требовал тишины, то просто ходила за ней хвостом. Я слушала, как она музицирует или поет, смотрела, как она двигается или отдыхает, и тихо восхищалась тем, как она всё красиво и грациозно делает.

Мария Константиновна была дома почти всегда, если не ездила к подругам, а иногда к доктору или портнихе. Порой мы с ней вместе ходили покупать продукты, и я у нее многому училась. Она вела все расчеты в доме, всегда знала, что и когда надо купить, или заказать, или подготовить. Я даже иногда мечтала, что у меня когда-нибудь тоже будет своя семья и большая квартира. Появятся детки, а я, как Мария Константиновна, буду ходить в красивом платье и делать закупки для семьи. Красивые мечты, жалко, что они не сбылись!

Профессора хозяйка называла на французский манер Пьером, это он распоряжался расходами в доме и выдавал ей деньги на все домашние нужды. Она имела к мужу такой подход, что, даже находясь порою в раздраженном состоянии, он в конце концов всё же соглашался со всеми ее просьбами, давал требуемую сумму и целовал жене руку.

У меня в их доме не было определенного выходного дня, да мне и пойти или поехать было особенно некуда, только если вместе с Марией Константиновной – их дом был моим домом, и другого я не знала. Я даже не представляла себе, что может быть день, когда я просто бы ничего не делала. Правда, субботний ужин и воскресный завтрак барыня почти всегда готовила и подавала сама, а я наряжалась и шла в церковь на вечернюю службу в субботу и на воскресную литургию. Если же хозяева ехали на пикник или куда еще, то я могла одна погулять по улицам, сходить купить что-нибудь себе или гостинцы и подарки родным. Я была довольна таким распорядком, ведь знакомых у меня в городе не было, а сама заводить их я стеснялась и не умела. Правда, Вася приглашал меня пару раз пойти с ним и его друзьями на праздник, и меня отпускали. Но мне не очень понравилось: парни вели себя шумно, пили, курили, девушки как-то слишком нескромно были одеты и накрашены. Они визгливо смеялись. А на последнем вечере, когда мы ходили с братом на чей-то день рождения, один стал приставать ко мне, выпив лишку. Он пытался закрыться со мной в комнате и хватал меня везде. Но получил такой отпор – я ведь в деревне выросла и рука у меня тяжелая, – что даже Васю на помощь звать не пришлось. С тех пор я больше к его рабфаковским не ходила.

Хочу еще признаться, что домашние вечера мне нравились больше. Мария Константиновна часто тогда играла на пианино, а профессор сидел в кресле в салоне с большой круглой рюмкой в руке, в которой на донышке было немного коньяка, и слушал. Приглашали и меня, если я не была занята делами по дому. Хозяйка пела, а муж ей подпевал низким бархатным голосом. Как я любила такие вечера, разве их сравнишь с заводскими танцами или пьянками на днях рождения?

Хозяйка иногда занималась со мной чтением и письмом. Я, конечно, умела и читать, и писать, но Мария Константиновна считала, что я должна быть более грамотной. Это было трудно и нудно, но я старалась, понимая, что это может мне пригодиться в жизни. Перо всё время выскакивало у меня из пальцев, и я ставила кляксы, сильно потела от старания и смущения, что у меня плохо получалось. Барыня меня хвалила, а я понимала, что получаю одобрение незаслуженно, и от этого мне было еще более стыдно. Хозяйка, зная, что у меня с чтением трудности, покупала специально для меня за свои деньги журналы с картинками и подписями под ними: мне по ним было учиться читать легче, и я была ей за это благодарна.

Так шли дни, недели, месяцы, я привыкла к своей работе и своему новому дому и была счастлива.

Я долго не могла запомнить фамилию своих хозяев, а писать ее так и не научилась. Она вроде бы была еврейской, но Пётр Игнатьевич почему-то посещал лютеранскую церковь. Надо сказать, что делал это профессор нечасто, и я никогда не видела, чтобы он молился. Может, он ездил туда просто посмотреть на людей да свечку поставить? А вот барыня была верующей, посещала нашу православную церковь довольно часто на церковные праздники и порой по выходным дням. Причащалась пусть и не всегда, но регулярно. Бывало, мы даже ходили с ней вместе к причастию или на литургию.

Так сложилось, что у меня не было любимой церкви для молитв и исповеди. Ближайшим к нам был красивый и просторный собор Святой Живоначальной Троицы с высокими колоннами и голубыми куполами в золотых звездах. Местные пацаны собирались у его стен и ждали: может, какая звезда упадет? Я сама слышала их разговоры об этом. В таком большом храме меня смущало, что многие прихожане, даже богато одетые дамы, стоя в очереди к причастию, могли разговаривать друг с другом о пустяках или смеяться, а ведь это грех. Поэтому храмы поменьше, такие как церковь митрополита Петра или собор апостолов Петра и Павла, мне нравились больше. Туда ходили люди попроще, но, видимо, более набожные. Там я любила встать незаметно в темном уголке и думать или молиться, когда никто тебя не видит, кроме ангелов и самого́ Господа.

Мария Константиновна хорошо знала Писание и то, как и что надлежит делать в церкви по правилам. Намного лучше меня. Она даже могла подпевать хору, если хористов было маловато. Накануне, когда хозяйка собиралась идти со мной на литургию и причастие, мы как бы с ней объединялись: вместе готовили еду и постились, даже помолиться вместе могли вечером. Профессору эти наши «бубнежки», как он их называл, не нравились, и он ворчал сердито на нас, но не более того. Я любила ходить в церковь вдвоем с Марией Константиновной. При этом расстояние между мной и ею как хозяйкой будто сокращалось. Мы могли что-то обсуждать по дороге, а порой и немного шутить, и это мне льстило. Одно было не так, когда мы ходили в церковь вместе: я не столько молилась и слушала священника, сколько, стоя сзади на некотором отдалении, за ней наблюдала. Мне всё в ней нравилось и было интересно: как и когда она крестится и кланяется, как ставит свечи, как идет к причастию. Она всё делала не торопясь и с изяществом, а я прямо впитывала в себя каждое ее движение.

Однажды я стала свидетелем необычного причастия Марии Константиновны. Накануне вечером хозяин получил письмо из Москвы. Знаю потому, что это была моя обязанность – собирать приходящие письма, класть их на маленький поднос и подавать профессору. Он тогда поправлялся после сильной простуды, но был еще болен, и, видимо, немощь, сидящая внутри, делала его более раздражительным, чем обычно. В тот раз он открыл мне дверь и, стоя на пороге, взял не весь поднос, а лишь тот единственный конверт, что лежал на нем, и, взглянув на адрес, бросил обратно, сказав коротко и зло:

– В печь!

Ну в печь так в печь. Я пошла на кухню выполнять его волю. А там барыня увидела письмо, узнала от меня о происшедшем и говорит мне мягко:

– Нет, Лиза, подожди, дай его мне.

И пошла в кабинет, закрыв за собой дверь.

Сначала слышался только нервный рокот профессора и голос хозяйки:

– О Пьер, ты не можешь! Я тебя умоляю, не делай так, это не по-христиански!

Я не то чтобы подслушивала, просто они говорили всё громче и громче. В конце барыня даже заплакала, со словами: «Вы с Софьей друг друга сто́ите!» – вышла на кухню и, не глядя на меня, кинула так и не распечатанное послание в огонь.

Я поняла из этого разговора, что у профессора есть единственный сын, с которым он не общается. Тот живет в Москве, и письмо, как сказала барыня, «в ко́и веки раз», было от него. В чем там дело, почему они поссорились, мне было непонятно, но Мария Константиновна долго сидела в гостиной, читала Евангелие и вздыхала, а профессор лег спать на диване в кабинете. Кто такая Софья, я знала из их разговоров – это бывшая жена профессора, с которой они расстались много лет назад, и она не ценила Петра Игнатьевича, как он того заслуживал. Мне было жалко барыню.

И вот на следующий день мы пошли в церковь, как договаривались. У барыни было настроение грустное, но ведь таким оно и должно быть, когда готовишься к исповеди и вспоминаешь о своих грехах перед причастием. Я даже и не связала тогда это со вчерашним ее разговором с мужем.

Церковь была небольшая, народу немного. Чтец за аналоем негромко читал молитвы перед началом службы, и эхо уносило его голос к куполу, к лику Спасителя, изображенному там, в самой вышине. Царил таинственный полумрак, лишь горели свечи. Их огоньки одновременно колебались, как крылья огненных бабочек, когда кто-нибудь тихо проходил мимо. Прихожане, подойдя сначала к центральной иконе, перекрестившись и поцеловав ее, не спеша и бесшумно выстраивались в очередь на исповедь. И на исповеди говорили тихо, стоя в отдалении, спиной к остальным и боком к священнику.

Когда подошла очередь Марии Константиновны, она, низко наклонившись к столику перед священником, где лежали крест и Библия, стала как-то необычно быстро и эмоционально говорить. Вдруг плечи ее задергались, речь начала прерываться сначала всхлипываниями, а потом и просто рыданиями. Слышны были слова, которые она повторила особенно громко несколько раз: «Я так больше не могу!» – и снова слезы.

Очередь заволновалась, люди стали перешептываться. Батюшка успокаивал Марию Константиновну как мог, что-то говоря своим ровным негромким голосом, да она и сама скоро взяла себя в руки и успокоилась. Затем, поцеловав ему руку, вышла из храма, вытирая маленьким кружевным платком заплаканные глаза. В этот день мы и службу не достояли, и не причастились. Вместо этого пошли в парк неподалеку, гуляли, ели мороженое, кормили уток и много молчали. Я смотрела на нее, печальную, украдкой и всё вспоминала вздрагивающие от плача плечи, звуки голоса, в котором слышалось страдание. Она мне в эти минуты казалась такой беззащитной и хрупкой, а ее шея, белевшая из-под накинутого на голову темного платка, – такой тонкой и бледной, что сердце сжималось в груди и мне самой хотелось плакать.

Такие события в нашей семье случались очень редко, в основном всё было тихо и мирно. Каждый занимался своим делом.

Пётр Игнатьевич преподавал какое-то черчение моему Васе и другим студентам в «Техноложке», как он называл свой институт, и еще писал учебники по математике. Он был очень умный человек, писатель, я очень его уважала и немного побаивалась его низкого раскатистого голоса. К нему иногда в гости приходили люди, о которых Вася говорил, что все они очень известные, но я не запоминала, кто есть кто. Вроде бы какие-то ученые и издатели. Бог их разберет. Иногда он приглашал к себе своих студентов. Те, сидя в столовой на краешке стула за чашкой чая с печеньем, вели себя скромно, даже не клали локти на стол, накрытый крахмальной белой скатертью, разговаривали тихо и уважительно и не смеялись громко, как прочие гости.

Барин вставал рано, делал зарядку у открытого окна, умывался и сразу надевал свой любимый теплый и яркий халат. Он мог не снимать его до самого ужина. Профессор практически целый день, когда не был на работе, проводил в своем кабинете. Туда через некоторое время, после звонка в колокольчик, я подавала завтрак на подносе. Выходил Пётр Игнатьевич оттуда обычно, когда Мария Константиновна, постучав в дверь, приглашала к столу обедать или ужинать. Но порою он и сам среди дня неожиданно появлялся в дверях кабинета, чтобы выйти с ней на небольшую прогулку в парк неподалеку от дома или просто выпить чаю из любимого хрустального стакана в серебряном подстаканнике. Они тогда оба садились в глубокие кресла в салоне у окна и неспешно разговаривали. Он сам что-нибудь рассказывал жене о своей жизни или о книге, которую писал. А бывало, что просто листал газету, прихлебывая остывающий чай и комментируя иронично ту или иную статью вслух.

Дом на Подольской улице

Только когда профессора не было дома, я могла сделать настоящую уборку в его комнате, протереть пыль на шкафах и всех предметах, которых в кабинете было немало. Я могла залезть под стол, стоя на коленях, всё там вытереть и промыть, что в его присутствии никогда бы не стала делать, он ведь любил подшутить надо мной и обязательно бы меня за что-нибудь схватил или ущипнул. Была у него такая слабость.

Одна вещь в кабинете у Петра Игнатьевича вызывала мой особенный интерес – это его настольная лампа. Я ее заприметила в первый же день, как пришла в этот дом. Лампа приковала мой взор своей необычной формой и мягким зеленым светом, в который погружалась вся комната благодаря цветному стеклянному абажуру. Я полюбила ее протирать и делала это не торопясь, с чувством, рассматривая каждый раз раз все ее детали. Проводила тряпкой по изогнутой бронзовой ножке с орнаментом на тяжелом металлическом основании, поднималась рукой к изумрудно-зеленому стеклянному колпаку с металлическими винтами по обеим сторонам. Я натирала все бронзовые части, чтоб они блестели как золотые, потом то зажигала, то гасила лампу, проверяя, работает ли, и, довольная результатом своего труда, принималась дальше протирать пыль на полках. Мария Константиновна не раз спрашивала меня в шутку:

– Лиза, что ты всё время трешь лампу Пьера? Смотри, дырку протрешь!

А мне это незамысловатое занятие и эта старинная красивая лампа давали успокоение, отвлекая от прочих дел, и мои мысли улетали далеко-далеко, к изумрудным лесам и золотым полям моего детства.

В нашей квартире была еще одна удивительная вещь – это большой лакированный телефон, висевший на стене в прихожей. Сам корпус был коричневого дерева, размером с небольшой шкафчик, с одной стороны имелась металлическая ручка, которую надо было крутить до и после разговора, а с другой, на витом толстом проводе, – большая черная трубка, которую надо держать у уха и в нее же говорить. Сверху были два, размером с блюдце, медных электрических звонка, которые сильно дребезжали, пугая меня, когда кто-то звонил. Я его называла «бе́сова машина», а профессор смеялся и говорил, что напишет об этом какому-то шведу Эрикссону, который его изобрел, с просьбой, чтобы для меня прислали другой, с мычанием коровы или хрюканьем свиньи. Со временем я научилась даже отвечать в трубку, когда кто-нибудь звонил профессору, но всё равно протирала аппарат от пыли с некоторой опаской: вдруг сейчас зазвонит и опять напугает меня.

Мария Константиновна не ходила на работу, была всё время дома, но не сидела без дела, хоть я была при ней и всё, что нужно, делала по хозяйству. Она очень любила свою квартиру, содержала ее в порядке и сама составляла меню к столу. Хотя я это уже говорила…

Барыня много музицировала на пианино в салоне, разучивая новые мелодии. К ней дважды в неделю приходили девочки-школьницы на занятия музыкой. Одна постарше, но какая-то вся воздушная. Она приходила сама с нотами в изящной сумочке, от нее всегда исходил запах легких, словно весенних, духов. Другую, помладше, приводила служанка. Мы с ней сразу понравились друг другу, сидели пили чай и тихо разговаривали, пока шел урок. Она тоже была из деревни, но значительно старше меня, служила в своей семье давно, но жаловалась на хозяев, что недобрые, людей не любят и всех осуждают. А я? Что я могла ей сказать, когда была всем довольна и очень уважала своих, а барыню еще и немного жалела?

Как-то раз весной я помогала Марии Константиновне перебирать в шкафах зимние вещи. Всё, что убиралось до следующего холодного сезона, мы упаковывали в холщовые чехлы от моли и вешали в дальний шкаф. Кое-что из одежды, то, что, как она считала, устарело или не очень ей подходит, хозяйка отбрасывала в сторону, но перед этим поворачивалась ко мне и спрашивала: «Хочешь?»

И я хотела всё. Что-то себе, что-то родным в деревню. В этот раз она протянула мне серую цигейковую шубку, которую уже не собиралась носить. У меня такой красивой и теплой одежды никогда не было. Я ее, конечно, взяла, глаза наполнились слезами от благодарности, и я убежала в свою комнату, чтобы не показывать барыне, как я растрогана. Разложив свое новое меховое сокровище у себя на кровати, а сама сев на пол, я стала гладить курчавый мех рукой, а потом прижалась к нему щекой и затихла, погрузившись в свои мысли.

О чем я думала? Конечно, о доме. Мне всё здесь, в Ленинграде и в квартире профессора, нравилось, я попала сюда как будто в волшебный незнакомый мир. Но в то же время он был совсем реальный – здесь всему можно было научиться и получить такие вещи, о которых раньше и не мечталось. Но я всё же очень скучала по своей деревне и родным. Часто, закончив дела и уже лежа в кровати, я думала: как там моя мама? Представляла, как она спит, устав после рабочего дня и положив свои натруженные руки поверх старенького одеяла. Как Марийка? Тоже спит? С моим отъездом на ее долю выпала двойная нагрузка по дому…

Я уже не плакала, а просто сидела на полу у кровати, положив голову на шубку и перебирая мех одной рукой.

И тут я вспомнила, как в детстве мы с сестренкой выходили встречать стадо, когда пастух гнал наших коров и овец с пастбища. Это было невозможно пропустить, так как коровы громко мычали, качая наполненным молоком выменем, овцы блеяли, а пастух лихо щелкал своим длинным кнутом над их головами, покрикивая и подгоняя их неторопливый шаг. Из пыльного тумана от копыт сначала появлялись овцы, шедшие впереди кудрявым облаком, а за ними уже коровы, и каждая хозяйка стояла у ворот или калитки и звала свою скотинку по имени.

Мы с Марийкой ждали овец, стоя прямо посреди дороги, расставив руки, а стадо проходило, блея, мимо, обтекая нас плотно, как потоки реки, лаская и щекоча наши тела своими меховыми нежными боками. Мы погружали руки в их мягкую и теплую шерсть и могли так стоять, пока все стадо не пройдет. Вот такую память о нашем с сестрой детстве разбудила во мне цигейковая шубка, лежавшая на моей постели, сама как серая овечка из детских воспоминаний.

Мария Константиновна часто сидела в кресле одна с карандашом в руке и читала рукописи профессора. Я так понимаю, она поправляла что-то в его записях. У него был очень мелкий и непонятный почерк, и хозяйка тогда снимала свой монокль и надевала на нос пенсне, тоже золотое, на золоченом же шнурке. Хозяин иногда бурно обсуждал ее правки, но всегда потом извинялся и, соглашаясь, делал, как она советовала.

Еще Пётр Игнатьевич любил всё техническое. У него в кабинете было много разных приборов и каких-то крупных деталей. В углу стояла специальная доска для черчения на высокой ноге, и он иногда там что-то рисовал. У нас на кухне была радиоточка, и он постоянно приносил разные новые радиоприемники и подсоединял к ней, а после звал жену и меня посмотреть на новинку. Он хотел, чтобы мы пользовались радио, но не любил современные песни и голоса дикторов, читающих новости, всегда их передразнивал. А мне нравились, особенно утром, бодрые молодые голоса, приглашавшие на зарядку, и наши песни – «Нас утро встречает прохладой» и «Подмосковные вечера». Профессор, услышав, просил выключить «большевистскую агитку», как он называл это всё. Видимо, втайне хозяин не любил нашу власть, и я переживала, как бы не вышло из-за этого чего-нибудь плохого.

Дом у нас был действительно как дореволюционный: профессор в дорогом халате, хозяйка в красивом платье и пенсне, пианино, большая люстра в столовой, картины на стенах, ковры и столовое серебро. Так в то время жили немногие. А мне, приехавшей из далеких от столичного богатства мест, и подавно всё казалось дворцом или музеем.

Я начала служить у них осенью. И вот незаметно прошла зима и наступила весна, первая моя весна в Ленинграде. Хотя такой же была и вторая, и третья: снег почти везде растаял, только на набережной у оград, куда его сгребали всю зиму, еще лежал подтаявшими грязными кучами. Из-под них по тротуарам прозрачными извилистыми змейками текла талая вода. Откуда-то опять появились и начали свои любовные трели птицы, а в воздухе «летали сердечки», как говорила Марийка. Сейчас, когда прошло так много лет с тех пор, мне трудно вспомнить, что было в первую, а что во вторую весну, да это и не важно. Важно, что за зимой наступила весна и душа радовалась ее приходу. Мне кажется, что люди не вспоминают события своей жизни по порядку, часто на память приходят отдельные кусочки, как отрывки из фильма. Вот и я такая же, даже не всегда помню, когда и что случилось.

И вот еще что важно в моем рассказе: я ведь в нем не главная героиня, хоть кажется, что пишу о себе. Я просто стараюсь, как лампой, а может, даже и прожектором, осветить окружавшую меня в прошедшие годы жизнь и тех людей, которые были важной ее частью. Без них всё было бы совсем по-другому. Мой рассказ, конечно, субъективен, но в этом нет ничего плохого, ведь это я, Лиза, так видела и запомнила события, ведь и я сама, со своими мыслями и взглядами, была их частью.

Я не привыкла так много рассуждать, но еще одну вещь все-таки хочу вам сказать: за прошедшие годы многое изменилось как в моих взглядах, так и в том, как я живу и думаю. Я даже читаю и пишу сейчас совсем не так, как раньше, и интересы стали совсем другие. Но я пытаюсь передать, как думала и что чувствовала именно тогда, с тем, прошлым моим опытом и прошлыми взглядами.

Щегол

Итак, весна, первая моя весна в Ленинграде. Она запомнилась мне особо, так как в деревне мы встречали ее по-другому, копанием грядок на огороде и работами в поле перед посевной. А в Ленинграде весной мы любили просто гулять по набережным, когда уже было не так холодно и профессор мог составить нам с хозяйкой компанию, не боясь простудиться. Часто мы шли мимо Технологического института к гранитной ограде Фонтанки и порой доходили до Покровского острова. Этот маршрут Пётр Игнатьевич особенно любил. А иногда ему хотелось идти в другую сторону, и мы отправлялись к Обводному каналу в сторону Лиговки, затем вдоль воды, но до Невы не доходили, больно далеко было идти.

Одно происшествие в ту первую весну я запомнила особо и даже помню дату. На третьей неделе Великого поста, в пятницу после обеда, кто-то позвонил в дверь. Я открыла и увидела мужика лет пятидесяти, одетого не по-городскому. Подумала, что это опять какой-то попрошайка, и, сказав, что здесь живут приличные люди, а ему нечего тут делать, стала пытаться закрыть дверь. Но он не давал мне это сделать и просил позвать профессора. На шум вышла хозяйка.

– А, это ты, Игнат, заходи. Лиза, пропусти его, это птицелов, он приходит к нам каждый год весной, – сказала она, повернувшись ко мне. – Пьер, иди сюда, к тебе Игнат пришел! – позвала она мужа.

Вышел профессор, а тот, кого назвали Игнатом, уже стоял в передней, держа в одной руке большую клетку для птиц, накрытую серым платком.

– Нуте-с, проходи в кухню. Давненько тебя не было, показывай, – сказал ему хозяин с нескрываемым интересом, – что ты нам принес.

Ну, думаю, сейчас сапожищами натопчет, а я только пол помыла. Но мужик ловко, без помощи рук, вылез из своих сапог и пошел в кухню за профессором в одних портянках. Когда он поставил клетку на стол и снял покрывало, я увидела в ней несколько маленьких птиц. Я всех знала: и чижа, и чечетку, и моего любимого щегла, трели которого в лесу мне особенно нравились. Я к клетке буквально прилипла и смотрела во все глаза на эту лесную пернатую мелкоту, особенно на щегла, весеннего щёголя. Черная шапочка, белые щечки, красная кайма вокруг острого клювика и на лбу и вдобавок черно-желто-белые крылья. Просто загляденье!

– А что мы будем делать с птицами? – спросила я, когда птицелов ушел.

– Как что? Выпустим в воскресенье! Разве вы так дома не делаете на Благовещение? Оно уже по совдеповскому календарю в это воскресенье, седьмого апреля, – ответил профессор.

– Нет, не делаем. А нашто птиц ловить, а потом выпускать? Нечем больше заняться, что ли?

– Ну ты и дремучая, Лизавета! – воскликнул профессор и засмеялся своим низким голосом.

Тут вмешалась Мария Константиновна и сказала примирительно:

– Давайте-ка пить чай, и я всё Лизе сама расскажу. Всё равно вы, лютеране, всё не так понимаете, как мы, православные.

К чаю на столе был сахар и постные пироги с капустой. Все-таки еще Великий пост. Профессор наморщил нос:

– Дайте хоть рюмку сливовой, а то совсем замучили своим постом!

– Нельзя и для здоровья не полезно. Настанет воскресенье, и можно будет есть рыбу и выпить вина, а до этого нет и нет! – хозяйка говорила шутливо, но в голосе чувствовалась твердость. – Лизочка, в праздник Благовещения христиане выпускают на волю лесных птиц. Считается, что если ты это сделал, то твоя птичка летит к самому престолу Господню и несет туда с собой в благодарность за освобождение твою самую сокровенную молитву. Мы и тебе дадим птичку. Какую ты хочешь?

– Щегла! – выпалила я не задумываясь.

– Хорошо, будет тебе щегол.

Клетку с птичками я поставила на эти дни у балкона в салоне, где было больше солнца, налила воды в блюдце и насыпала пшена.

– Ешьте, пейте, дорогие посланники Божия, а я пока над молитвой подумаю.

В воскресенье мы с хозяйкой сходили в церковь, причастились Преждеосвященных Даров, послушали проповедь, где, кстати, говорилось о выпускании птиц, и к обеду вернулись домой к профессору. Он уже нас ждал, сидя в пальто возле клетки у открытой настежь двери балкона. Когда настала моя очередь выпускать птицу, я взяла маленького испуганного щегла в свои ладони, но так, чтоб не сдавить крепко и не выпустить слишком рано. Я смотрела на него, чувствовала рукой, как его сердечко бешено колотится, а коготки впились в мой мизинец. Я его зачем-то понюхала, он пах курочкой. И в тот миг забыла всё, что себе напридумывала: Ленинград, платья, женихов… А помнила только маму, дай Бог ей здоровья, нашу корову, квохтанье кур, пахнущих так же, как этот щегол, и брата с сестрой. Я открыла свои руки, щегол полетел высоко в небо, к облакам и солнцу, и скоро я уже его перестала видеть. Видимо, полетел прямо к Богу. Щеки мои были мокрыми от слез, и я даже не видела, как профессор и хозяйка выпускали своих птиц.

Отпуск

Однажды барыня позвала меня в салон для разговора. Позвала как-то очень официально. Я испугалась: «Не дай бог выгонят!» Даже слезы подступили.

Мы с ней сели в салоне как обычно, когда я что-нибудь сделала не так, а я всё теребила в руках то платок, то подол своего фартука от волнения. Она стала спрашивать, как мне у них живется и работается, какие планы на лето, не нужно ли мне съездить домой и помочь родным. Это меня еще больше взволновало. Сердце заколотилось, как у курицы, когда ее поймаешь, чтоб забить, слезы уже просто сами потекли из глаз.

– Что такое, почему слезы? – спросила барыня.

Тут я не удержалась и расплакалась:

– Матушка Мария Константиновна, простите Христа ради, не выгоняйте меня, я всё исправлю, в чем провинилась! – и упала перед ней на колени.

– Что ты, что ты, глупая! Встань немедленно и вытри слезы, никто тебя не выгоняет. Что ты, в самом деле, себе придумала? – с улыбкой говорила барыня, поднимая меня с пола за плечи.

Но я никак не могла остановить плач, даже стала подвывать. На шум вышел профессор, и они вдвоем подняли меня с пола и посадили обратно в кресло. Он не ругался, а улыбался и качал головой, что меня пугало еще сильней, и я, вроде слегка перед этим успокоившись, завыла в полный голос. Тогда он прикрикнул на меня строго:

– А ну-ка, прекрати! Сейчас же вытри слезы! Слушай, что я тебе скажу!

И этот окрик как-то сразу успокоил меня. Профессор продолжил:

– Ты же с осени работаешь у нас, и мы очень тобой довольны. Но ты же не знаешь все наши распорядки в году. А я каждый год в августе живу один месяц в доме отдыха для писателей и ученых. Он находится под Ленинградом в поселке Ермоловка по Приморской железной дороге. Я живу там в одной и той же комнате весь август уже много лет, а Мария Константиновна остается в квартире в Ленинграде одна, и ей прислуга на этот месяц не нужна. Вот мы и подумали предложить тебе на это время отпуск, чтобы ты могла съездить и навестить своих родных. Билеты туда и обратно мы тебе купим. Что ты об этом думаешь?

Ничего я об этом не думала, я только поняла, что меня не увольняют, и улыбалась сквозь слезы и всхлипы, тыльной стороной руки вытирая мокрые щеки и нос, пока хозяйка не протянула мне платок.

– Ладно, – сказала она, – потом поговорим, пошли пить чай!

Мы пошли в столовую все втроем, даже профессор отложил свои бумаги. Они мне всё объяснили еще раз, и мы сидели, смеялись надо мной, глупой, и пили чай с пряниками.

Первого августа должен был начаться мой первый отпуск, и этот день становился всё ближе. Я с нетерпением его ждала. Целый месяц дома! Когда об этом думала, у меня прямо сосало под ложечкой, так хотелось обнять маму и сестру, которых не видела почти год! Еще хотелось пройтись, вся такая городская, по нашей единственной в деревне улице. Хозяин и хозяйка с улыбкой смотрели на мои приготовления: как я собирала вещи к поездке, как считала дни до отъезда. Какие они все-таки были хорошие и добрые ко мне люди! Вася тоже едет со мной, но не на месяц, как я, а на неделю. Он за прошедшее время уже дважды съездил в Ракушино помочь матери. Последний раз на посевную, без него они бы не справились. А вот теперь поедет и со мной на недельку.

Я давно уже подкапливала кое-какие подарки своим родным. Мне заработанные деньги тратить не хотелось, и я исхитрялась по-другому. То барыне разонравился веер, и она его хочет выбросить. Благодарствуем, он поедет в подарок сестренке. То у нее кружевные перчатки зацепились за гвоздь и порвались – так она их вон! Благодарствуем! Я их так заштопала, что они как новенькие стали. Опять сестренке подарок. И всего такого набралось много, целый чемодан. Я и себя не забывала. Все платья и блузки, да и еще кое-что из белья, то, что барыне разонравилось или не подходило, – всё сразу перекочевало в мой гардероб. У меня была и шляпка, и помада, и даже начатые французские духи. А всё, что мне доставалось мужское, я Васильку то подштопаю, то перешью. Ему получалась и экономия, и подарок от сестры.

Как-то раз вечером, когда я уже закончила работу по дому и была в своей комнате, в дверь постучался профессор и отдал очень приличный чемодан, немного больше того, что у меня был. Мой-то старый, обшарпанный, а этот хоть и не новый, но красивый, лакированный, с двумя замками, внутри обит шелком, а в крышке с внутренней стороны был большой карман на кожаных застежках. Одна беда: ручка из него была вырвана аж с мясом! Я, конечно же, его взяла, а Вася на работе починил ручку.

Ну вот и всё, теперь я была полностью готова к поездке на родину, осталось только дождаться заветного дня и сесть в поезд на Ярославль.

И вот он настал, тот день. У подъезда меня уже ждала коляска с кучером. Наш дворник стоял и разговаривал с ним. Когда я появилась, он снял свой картуз и слегка поклонился. Потом спросил:

– Лизка, это ты, что ли? Вот нарядилась! Я ж тебя за какую-то важную даму принял, думаю, кто такая?

И немудрено было ошибиться! Я вышла в длинном летнем платье и светлых перчатках. На согнутой руке висел легкий плащ, этой же рукой я держала зонтик от солнца, а в другой была сумка. Сзади Вася тащил мой тяжелый чемодан. Мои светло-коричневые башмачки цокали по тротуару новыми набойками на каблуках. Правда, хозяева, когда я показалась им перед выходом, переглянулись, и профессор проговорил с улыбкой:

– Ну, Лизавета, все парни и в деревне, и на вокзале будут у твоих ног!

А Мария Константиновна добавила:

– Доброго пути! Береги себя, Лиза.

Вася был налегке, с небольшой котомкой за спиной и с сумкой еды для нас в дорогу. Мы ехали не в общем, а в плацкартном вагоне, это я настояла: боялась всяких проходимцев, которых много в поездах. У меня было нижнее место, у брата верхнее, напротив нас ехала семья – муж и жена средних лет со своим сыном, видимо гимназистом. Они тоже ехали в нашу сторону и тоже в отпуск. Брат болтал без умолку, смеша и меня, и соседей по вагону. Я больше молчала, смотря задумчиво в окно и думая, что еду к себе в деревню, к родным, по которым соскучилась, а мысли мои в Ленинграде, где я уже очень привыкла и куда меня даже сейчас, по дороге домой, тянет. Я чувствую, что моя жизнь уже там, что для дома и семьи в Ракушине я навсегда потеряна.

Очнулась от своих мыслей, когда брат разговорился с попутчиком, который был, видимо, очень умным. Он рассказывал о прочитанном в газетной статье, что в Италии появились какие-то фашисты. Я так и не поняла, кто они и какое нам до них дело. Сын-гимназист тоже участвовал в разговоре, он рассказывал, что китайцы захватили часть нашей земли и наше правительство послало их правительству ноту, и еще о том, что объявлено какое-то «социалистическое соревнование» на заводах. Это было Васе очень интересно. Время в разговорах пролетело быстро, и мы распрощались с ними уже как друзья.

Эта первая поездка в отпуск мне запомнилась больше всего. Когда мы наконец сошли с поезда на родной станции в Угличе, я от радости дышала полной грудью, смотрела вокруг как будто новыми глазами. Здесь было всё родное: и звуки, и лица, и запахи, и нелегкий крестьянский быт. Я за этот год выросла и еще больше оформилась как девушка. На наше счастье, мой Василий, которого знали все в округе, заприметил и окликнул земляка из нашей деревни, который подвозил своих родных к поезду и собирался как раз ехать обратно. Они оба обрадовались этой встрече: нам не пришлось никого нанимать, чтобы добраться до дома, а соседу было веселей ехать с попутчиками, слушать ленинградские новости и расспрашивать про столичное житье-бытье. Мы выехали почти сразу, правда, сначала напоили лошадь и дали ей немного овса, заранее припасенного в телеге. Вася принес две охапки свежего сена нам под спины, чтобы удобней было ехать, и мы отправились в дорогу. Я полулежала на ароматном сене. Сразу вспомнилось детство и сеновал, наши игры в сене под крышей хлева, мычание коровы Зорьки и громкое квохтанье курицы, снесшей свежее яичко. Я и не заметила, как задремала под разговор Васи и соседа, сидевших спереди.

Я проснулась, когда телегу особенно сильно подбросило на ухабистой дороге, и, поднявшись на локте, оглянулась. Мы всё еще ехали через лес. Дорога в Ракушино, которая была обычно такой тягучей и тряской, в этот раз показалась более привлекательной. Я легла на спину и стала смотреть вверх. По лазурному небу, между верхушками зеленых деревьев, всё время убегавших назад и качавшихся в такт движущейся телеге, плыли небольшие пушистые облака. Своими легкими движениями они создавали ощущение того, что я и сама лечу, подобно им. Повернув голову в сторону, я увидела лес с тенями и бликами от высоко стоящего солнца. Чувствовалось, что день знойный, но мне жарко не было, так как ели обступали дорогу плотно с обеих сторон, словно сберегая для нас прохладу.

Мама с сестрой были бесконечно рады нашему приезду, особенно мне. Они и плакали, и смеялись, и обнимали меня всё время. Сестренка расспрашивала про городскую жизнь и хозяев просто без остановки. Я еще не успевала ответить на один вопрос, как она задавала два других. Вечером после ужина Вася пошел к друзьям, а мы забрались все вместе в постель к маме и лежали обнявшись, секретничая и смеясь.

Я помогала везде: и в огороде, и в хлеву. Видимо, и душа, и руки соскучились по сельской работе, но спина к вечеру ныла от непривычки, и я всегда засыпала первой от усталости, обняв потрепанного плюшевого мишку, игрушку моего детства, которую для меня сберегла мама.

В выходной день мы с братом пошли на танцы в соседнее село, надев наши городские наряды. Мы там были в этот вечер самыми популярными. Меня наперебой приглашали танцевать, а вокруг Васи девчата так и крутились, так и крутились. Местные парни даже хотели его поколотить из ревности, чтоб не отбивал их невест. Но мой Вася крепкий, с ним так легко не справиться. Да он к тому же успокоил их, сказав, что у него в Ленинграде есть своя невеста, городская.

Мама, конечно, хотела, чтобы я осталась в Ракушине с ними навсегда, нашла себе здесь парня, вышла замуж, нарожала ей внуков. Она выпытывала, понравился ли мне кто, и заглядывала при этом прямо в глаза. Я понимала, что ее надежды напрасны, но не хотела ее огорчать раньше времени и поэтому больше отшучивалась. Меня в деревне вообще-то любили. Я была скромная, трудолюбивая и вся в веснушках. Да и полдеревни были мне роднёй. Мы вечерами с мамой ходили побалакать и попить чаю то к одним родичам или соседям, то к другим. И для всех у меня были какие-нибудь маленькие городские подарки. У нас в деревне люди простые, и угодить им несложно.

Иногда и к нам приходили гости, но это выглядело больше как смотрины, и мне такое совсем не нравилось.

Я бы никогда не подумала, что целый месяц может пролететь так быстро! Провожать меня к нашему дому пришла почти вся деревня. Пришел и гармонист Петя с инструментом, а сосед Палыч запряг лошадь в новую телегу да положил на дно свежего сена. Подружки сделали всем нам веночки из ромашек и колокольчиков и даже заплели ленты в гриву лошади. Всем было и весело, и немного грустно. Мы, молодежь, пели песни и даже танцевали, мама угощала всех во дворе домашней вишневой наливкой и пирогами с яблоками. Потом вся компания отправилась меня провожать за околицу. Шли с песнями и частушками, ушли далеко за деревню. День был жаркий, из-под каблуков летела пыль, когда притопывали в такт частушкам. Вот одна из них:

Васька Духов – балабол,

А сестра – красавица!

Загляну к ней под подол,

Думаю, понравится!

Это спел один мой сосед и друг детства. Вот ведь дурной! А сам-то, когда разговаривает со мной, всегда краснеет и заикается…

Мы всё шли и шли за телегой. Гармонист играл, сидя на заднем ее краю. Девушки кружились в своих разноцветных сарафанах, а парни выбивали на пыльной дороге чечетку в такт задорной мелодии, соревнуясь друг с другом. Мама шла за нами, концом нарядного платка, накинутого на плечи, вытирая мокрые глаза, а нам было весело и немного печально, как на проводах в армию.

Снова на Подольской

Как я была рада вернуться в уже полюбившийся мне Ленинград и в ставшую почти родной квартиру профессора на Подольской улице! Дверной звонок, при первом моем визите сюда показавшийся неприятно дребезжащим, теперь для меня прозвучал долгожданной музыкой. Так как хозяева сами брали мне билеты на поезд, Мария Константиновна точно знала, когда я приеду, и уже ждала меня дома. Мы обнялись и обе расчувствовались до слез. Я обошла всю квартиру. Всё здесь теперь было мне так знакомо и приятно. Конечно, я не забыла зайти и в кабинет профессора (он же был в доме отдыха писателей, как вы помните) и погладить запылившуюся за месяц мою любимую зеленую лампу. Я пощелкала ее выключателем, и этот звук как бы сказал мне, что всё хорошо, всё в порядке и на своем месте.

В этот день хозяйством мы не занимались, а устроили банный день. Мы мылись по очереди в ванной с каким-то душистым мылом, потом долго расчесывали друг другу волосы, мазались кремами. От всех этих процедур к вечеру даже устали. Немного перекусив и отдохнув, милая Мария Константиновна помогла мне разобрать чемодан и все вещи положить и повесить в шкаф. Она была рада моим подаркам – незамысловатым, но от души. Вечером за столом на кухне, под уютным круглым абажуром, мы с ней пили чай со сладкой наливочкой и пирогами, которые хозяйка сама испекла к моему приезду.

Мы сидели долго, разговаривали и пели песни: видимо, наливочка расслабила нас и сделала более открытыми в общении. Я осмелилась спросить барыню, отчего у них с профессором нет детей. Она, по своему обыкновению, улыбнулась сначала, а потом ответила:

– Ты же уже не маленькая и знаешь, что женщина не может рожать всю свою жизнь. Мы с Пьером встретились, когда я эту возможность уже утратила. А до него сначала казалось, что еще всё успею, что семья – это сейчас не главное. Я больше училась и занималась музыкой, а не ходила на свидания. Была порою увлечена кем-то, но, видимо, время еще не настало, и мои платонические романы были как романсы, сыгранные на пианино, – трогательными, легкими, но короткими, – она замолчала на секунду, подлила нам вина и продолжила задумчиво: – Потом я наконец встретила человека, которого полюбила, но ошиблась и вместо счастливой жизни получила глубокую рану в душе и недоверие к мужчинам на долгие годы. Потом, в семнадцатом году, всё изменилось, были страшные, непоправимые потери как в семье, так и во всей стране. Я их переживала одинаково тяжело. Потом встретила Пьера и как-то по-женски прониклась к нему, полюбила всем сердцем. Он честный и умный, в нем многое не так, как хотелось бы, но и эти черты мне милы. И когда я сама себя спрашиваю, почему именно он из всех тех, кому я нравилась, получил мою душу и мою любовь, то я знаю ответ: он страдал не меньше, чем я, но его душа не очерствела. Он живой, он порядочный и он меня искренне любит.

Мы обе вздохнули и только в этот момент поняли, что засиделись допоздна и пора идти спать. Мария Константиновна поцеловала меня в лоб на прощанье, как ребенка. Нам обеим было очень хорошо в этот вечер, и этот день запомнился мне как один из самых счастливых в моей жизни.

На следующее утро всё было по-другому. Мы устроили генеральную уборку в квартире. После чудесного вчерашнего отдыха у нас для этого были и силы и желание. Мы мыли всё, что только возможно, выбивали ковры, начищали всё металлическое: медные ручки дверей, самовар, серебряные ножи и вилки, даже бронзовую лампу и медные части звонка на телефоне в прихожей. Нам хотелось, чтоб всё блестело к приезду профессора. В завершение мы испекли большой пирог и сварили суп к его завтрашнему возвращению.

Пётр Игнатьевич появился ближе к полудню, загорелый и отдохнувший. Светлый льняной костюм и шляпа очень подходили к его солидной седой бороде. Он был весел и остроумен, делился с нами за столом планами насчет новой книги и пугал, что на отдыхе нашел для меня жениха из писателей. Я смущалась и краснела от его слов, а барыня хлопала в ладоши и, веселясь, требовала подробностей.

– Тот готов жениться хоть сегодня на такой пышке и хозяйке, как Лиза, – продолжал Пётр Игнатьевич рассказывать, обращаясь к жене, словно меня и не было за столом. – Правда, есть одна проблема: он немного старше меня, лет так на пять-семь.

Все смеялись, а я смущалась и краснела еще больше и не знала, что сказать, хоть и понимала, что он шутит.

Через несколько дней начались занятия в Технологическом институте, к барыне стали опять приходить ученицы, и жизнь вошла в свой привычный ритм.

Так проходили недели и месяцы, наступила зима, принесшая неприятное и тревожное событие: профессор сильно простудился и слег. Сперва он кашлял, сердился на нас с барыней, когда мы ему предлагали лекарства или лечь в постель. Когда же ему стало совсем плохо, то он сам позвонил какому-то знакомому врачу и перешел на постельный режим надолго. Хозяйка говорила мне раньше, что нет ничего хуже больных мужчин. Они капризны, мнительны и требовательны. Так и было. Больной профессор раздражался по малейшему поводу, всё ему было не так и невкусно. А как он жаловался на то, что всё болит и его никто не любит! Его просто нельзя было узнать. Он пробыл на постельном режиме целых два месяца, после чего врач разрешил понемногу выходить на улицу. Потом и работать разрешил, но тоже понемногу. Хозяйка говорила, что преподавание в «Техноложке» ему уменьшили до четырех часов в неделю. Он хорохорился и утверждал, что может работать больше, но нам всем было очевидно, что он прилично сдал за время болезни.

Ученики навещали его часто в течение всей болезни. Это было приятно и ему самому, и нам, его домочадцам, так как он веселел от этого и становился на некоторое время не таким нытиком и ругателем. Врач, посещавший его регулярно, волновался за его здоровье, так как пневмония, случившаяся зимой, уже к весне спровоцировала у Петра Игнатьевича обострение стенокардии. Я этого слова не знала и спросила Васю. Он сказал, что эта болезнь по-народному называется «грудная жаба», человеку становится плохо с сердцем, он задыхается и может умереть. Я сразу представила себе темно-зеленую жабу размером со шляпу профессора. В моем воображении она была большая, очень неприятная, слизистая, усевшаяся всем своим весом прямо на грудь, прямо туда, где у него сердце. Она давит ему на грудь и горло, а он задыхается и зовет на помощь, но никто не приходит. Мне даже приснилось что-то подобное. Я очень переживала за здоровье Петра Игнатьевича, но гнала от себя плохие мысли, чтоб они не материализовались.

Хочу рассказать кое-что еще о профессоре. Когда я начала у него служить, такие проблемы со здоровьем уже и ранее случались, и ишемическая болезнь была диагностирована за несколько лет до этого. А за два года до меня зима была очень холодной, и произошла ситуация, подобная нынешней: он простудился и долго болел. Институт дал профессору отпуск по болезни на два месяца, и они с хозяйкой ездили в Крым, отдыхали и для укрепления здоровья пили там целебные воды. В начале 1928 года Пётр Игнатьевич ушел на пенсию, но остался преподавать черчение в институте по несколько часов в неделю. На работе его ценили и относились с большим уважением к его педагогическому и научному опыту. Он написал, кажется, четырнадцать разных учебников…

Мария Константиновна серьезно отнеслась к болезни мужа, опекала его, составила специальный рацион питания, стала каждый день с ним гулять в парке поблизости от дома. Она подарила Петру Игнатьевичу палку с бронзовым набалдашником в виде головы орла. Подарок пришелся по душе, и муж опирался на нее на прогулках. Они любили гулять вдвоем. К Новому году профессор совсем поправился, и они стали гулять чаще.

Порой память сохраняет то, что и не надо бы запоминать, что к тебе не относится, а вот всё равно помнится. Как-то раз Пётр Игнатьевич с женой сидели в кухне, обедали, кажется, а может, просто кофе пили, я точно не припомню, а я мыла окно. День был хороший, конец весны или начало лета. Наверно, это был май, тогда все моют окна. Всего разговора хозяев я не слышала, а прислушиваться стала, только когда профессор заговорил громче, с чувством:

– Нет, сударыня Мария Константиновна, вы со своими аристократическими корнями даже понять этого не можете, не только прочувствовать! А беретесь судить. А у меня этот вопрос вот где сидит с самого детства. – И профессор крепко похлопал себя несколько раз ладонью по загривку. – Есть разные мнения, но верно только то единственное, исходящее от людей, которые сами испытали это на себе. И даже не спорьте! Кто любит евреев или, наоборот, ненавидит их, но сам таковым не был в своей жизни, скорее всего, имеет какие-то другие причины к этому своему мнению, не связанные с их собственным происхождением…

– Но Пьер, – возразила несмело барыня, – мы же знаем людей с еврейским происхождением, которые стали известными врачами, политиками и даже писателями. Что далеко ходить, вот ты издал столько книг с твоей еврейской фамилией…

– Ну, дорогая моя Маша, это удар ниже пояса – приводить в дискуссии со мной в пример меня самого! Но хорошо, я тебе отвечу и отвечу искренне. Мне мое происхождение всю жизнь эту самую жизнь портило! Порой я даже горевал, что родился в еврейской семье. Нет-нет, я не испытал на себе погромов или других ужасов, которые пережили иные мои соплеменники, но, вероятно, на генетическом или на каком-то другом уровне каждый еврей знает, что когда-нибудь это может коснуться или его, или его детей.

Профессор выглядел очень взволнованным. Мария Константиновна, сидевшая напротив, взяла его руку в свою и сказала как-то несмело и просительно:

– Пьер, дорогой, прости, я не хотела трогать эту тему, просто так получилось. Давай потом, в другой раз.

Но его, видимо, уже захватило, и он не мог остановиться:

– Да что ты вообще знаешь о моей жизни? Я родился в нищем Бердичеве, и даже это неправда! Моя мама потеряла предыдущего ребенка, рожая его в Бердичеве, где мы жили, и поэтому меня ездили рожать в губернский Житомир, где условия были лучше. И в училище я поступил раввинское, а не в то, куда мне надо было бы. А почему? Потому что папа еврей! И всю жизнь из всех путей, открытых моим сверстникам, мне годились лишь те, что вписывались в мою национальную принадлежность. Да, меня не били, не угнетали лично, но всегда на широкой дороге выбора жизненного пути была узкая темная труба для нас, евреев, по которой нам приходилось ползти к свету и успеху. Я преувеличиваю насчет трубы, но это для того, чтоб ты поняла, как нам это чувствовалось.

Фамилия моя, ты верно подметила, еврейская, но она похожа на немецкую. И я интуитивно с детских лет старался впитывать в себя всё немецкое: язык, технику, даже религию сменил потом на лютеранство. Я всю жизнь хотел быть кем угодно, но не евреем! И вот так из Перца Исааковича стал я Петром Игнатьевичем. Стыдно мне было? И да и нет. Я стыдился моих ортодоксальных родителей, когда они приезжали навестить меня в Санкт-Петербург, где я учился, ведь все видели, что они скромные местечковые евреи. А со мной дружил князь Оболенский, то есть в простом, обывательском понимании Пётр Межеричер ну никак не мог быть евреем, он скорее немец. Ну да, как же мы сразу-то не догадались?! Немец, да, конечно, немец!.. И мне было стыдно, что я стыдился своих корней. Мне было горько и стыдно!

Но это одна сторона, а ведь была и другая – суровая реальность борьбы за свое место в этом мире. Евреи всегда здесь побеждали, как бы их ни притесняли. А почему притесняют и до сих пор, ты не задумывалась? У власти сидят совсем не дураки, и они понимают, что если евреям дать полную свободу выбора, то в скором времени у целых народов останется очень мало шансов написать, открыть или сыграть хоть что-то гениальное. Вот они с помощью погромов, черт оседлости и других мер и стараются хотя бы сравнять шансы всех многочисленных народов мира с моим народом, у которого нет даже своей страны. Есть только Бог, да и тот распятый…

Пётр Игнатьевич вздохнул, встал и пошел в свой кабинет работать дальше. Барыня осталась за столом и сидела, задумчиво глядя сквозь окно, которое я уже успела домыть. А я… Что я? Мое дело – кухня да тряпки, да и про евреев я мало что понимала.

Последний год в Ленинграде

Это было время, богатое событиями, очень важными для меня.

Летом 1930 года Вася окончил рабфак, но поступать в Технологический институт не спешил, взвешивал все за и против. Дело в том, что у него был товарищ, который после рабфака уехал и уже год как работал в Москве на заводе. И он уже несколько месяцев сманивал Васю туда. Он говорил, что того и без института, с одним оконченным рабфаком, возьмут мастером в цех, так как он и чертить, и читать чертежи умеет хорошо. А здесь, в институте, надо еще учиться и учиться, и неизвестно, какой будет результат. В Москве зарплату хорошую обещали, говорили, что и комнату дадут. Последнее, видимо, было решающим аргументом, так как брат до сих пор еще жил в общежитии в комнате с двумя соседями. Их кровати стояли по стенкам комнаты, к нему или его соседям всё время кто-нибудь приходил, было шумно. В таких условиях ты никак личную жизнь не устроишь, нет ни своего свободного угла, ни времени.

Я его отговаривала уезжать, даже плакала, но он все-таки уехал.

Писал Вася мне редко. А я очень по нему скучала: по его шумным посещениям нашего дома, по прогулкам вдвоем по красивым набережным Ленинграда, даже по его глупым шуткам. Как он там один, без меня? Но с другой стороны если поглядеть, то и я уехала из родной деревни, никого, кроме него, не слушая, и живу здесь, в городе, одна уже третий год. Может, мы, Духовы, такие, руководим своей жизнью сами и не боимся переездов?

Профессор был сердит на Василия за то, что тот не захотел поступать учиться дальше. Он говорил, что у брата были хорошие способности, но тот их не ценил. Об этом хозяин мне рассказывал, когда выходил на небольшие перерывы из своего кабинета и мы пили чай или морс.

У него было сразу несколько рукописей в работе. Профессор уже несколько лет не писал новых учебников, но так как и на изданные книги спрос был хороший, то часто вставал вопрос о переиздании то одной, то другой. Мария Константиновна говорила, что он к каждому следующему изданию писал новое вступление и всегда что-то добавлял или исправлял в самом учебнике. Некоторые его книги переиздавались по пять или шесть раз. Вот и теперь он подготавливал шестой выпуск учебника по механике.

А тут еще надвигалось большое событие: в середине января профессору исполнялось семьдесят пять лет. Из-за болезни мы об этом просто забыли, а теперь, перед праздниками, вспомнили. Он, уставший от постельного режима, одиночества и тишины, настаивал на торжестве, говорил, что два раза семьдесят пять в одной жизни не бывает. По метрике он вроде родился в 1858 году, а значит, семьдесят пять ему будет через два года. И хозяйка пыталась ему аккуратно об этом напомнить. Но Пётр Игнатьевич утверждал с жаром, что это была ошибка при переписывании бумаги, которую он сначала не заметил, а когда понял, что запись неправильная, уже неохота и муторно было заниматься всей этой бюрократией.

– И потом, – добавлял он, – два года – большой срок в моем возрасте, и в таком климате, как в Ленинграде, немногие доживают до этого юбилея.

К слову будет сказано, Технологический институт и сам планировал чествовать его в ближайшем январе. Профессор уже пару лет как был на пенсии, но всё еще продолжал преподавать. Пётр Игнатьевич, поступая на работу, указал правильный год своего рождения, 1856-й. Ну, раз так, то решили, что праздник будет.

Все приготовления легли на наши с Марией Константиновной плечи. Я-то что: купи, сготовь, подай и убери. А на нее свалилось много забот: список гостей, приглашения, меню, закупки, оформление квартиры к юбилею, ну и, конечно, финансовый вопрос. Хорошо, что незадолго до этого профессору прислали гонорар за переиздание одного из учебников. Какого именно, я не знаю, но барыня говорила, что это получилось очень кстати. Профессору даже купили новый костюм к юбилею. Он хорошо в нем смотрелся: в белой накрахмаленной рубашке и с памятной медалью к 100-летию Технологического института на лацкане.

Я в списке гостей не разбиралась, знаю, что моего Васю, который часто бывал у нас, хозяин приглашать не захотел, всё еще обиженный на него за переезд в Москву. Но одно имя я узнала – Орест Данилович. Он тоже еврей, Хвольсон его фамилия. Он иногда приходил к профессору в гости на чай или выпить по рюмочке чего покрепче и поговорить о физике, которую оба хорошо знали и любили.

Как-то раз после его визита Мария Константиновна решила рассказать историю их дружбы, а профессор добавлял к ее рассказу подробности.

Если я верно помню, было это в 1900 году. Тогда Пётр Игнатьевич жил в Одессе, был женат на своей Софье, и у них уже родился сын. И вот его вдруг посылают на какую-то международную выставку в Париж, столицу Франции. Это было и событие, и награда для него, простого учителя, бывшего на хорошем счету у городского начальства. Его, конечно, интересовало там всё техническое, а выставка была большая, всю за один день не обойдешь. Там они с Орестом и повстречались. Примерно одного возраста, оба занимались техническими науками. Хвольсон жил в Ленинграде, или как тогда наш город назывался, а Пётр Игнатьевич собирался туда переезжать и уже договаривался в типографии о печати своего учебника. Оресту Даниловичу на выставке даже медаль какую-то вручили. Французскую. В общем, он был и немного постарше, и поважнее, чем мой хозяин, но они подружились. Кстати, он тоже писал учебники, и, как хозяин добавил тогда к рассказу своей жены, они днем ходили по выставке и слушали доклады, а вечером, придя домой усталые и полные впечатлений, до поздней ночи за бутылкой французского вина делились друг с другом историями из жизни и спорили о своих работах. Оказалось, что они оба учились в Германии, только Орест раньше, так как был старше моего хозяина.

Пётр Игнатьевич на следующий год и сам переехал в город на Неве, где продолжал встречаться с Хвольсоном. Тот работал над учебником по физике в нескольких томах, и профессору было очень интересно, когда Орест показывал ему написанное и советовался. Вот так они и дружили, писали свои книги, и, кстати, это Хвольсон порекомендовал Петру Игнатьевичу отдать сына учиться в немецкую гимназию Карла Мая, которую сам окончил и очень хвалил.

Орест Данилович был приглашен на юбилей и пришел, хоть сам был уже очень старым и больным…

Итак, наступила середина января 1931 года. Хозяева решили устроить фуршет – это когда гости, приглашенные на банкет, свободно приходят и уходят в течение дня. При этом все едят, стоя с тарелками в руках. Еда лежит на столах в общих блюдах, а напитки стоят в открытых бутылках на обоих краях стола. Рядом с едой и бутылками – бокалы и тарелки стопками, в корзинках ровными рядами – столовые приборы и белые салфетки. Подходи, наливай и накладывай сам что и сколько хочешь. По-другому никак не получалось: слишком много было заявлено желающих прийти и поздравить Петра Игнатьевича.

В помощь нам хозяйка наняла на вечер двух официанток, которые ходили среди гостей и меняли на столах пустые блюда и бутылки на полные. Я же распоряжалась на кухне: доставала еду из холодильника, резала хлеб и мыла посуду. Работа у меня просто кипела весь вечер до полуночи, и у плиты было неимоверно жарко. Я приоткрывала окно, но ведь середина января, и на улице мороз. Мне страшно было простудиться от сквозняка, ведь можно от этого было получить воспаление легких. Поэтому я иногда выходила остыть в зал, заодно посмотреть на гостей и послушать заздравные тосты. Наняли еще швейцара, чтоб встречал гостей в форменном пальто и фуражке. Это был солидный пожилой мужчина, отставной полковник, он помогал гостям снять верхнюю одежду и вешал ее на временные вешалки, установленные в прихожей и даже на лестничной площадке у дверей квартиры. Мария Константиновна встречала гостей, провожала в комнаты и знакомила друг с другом.

Пришел декан рабфака профессор Бирзович, потом заведующий библиотекой института профессор Овсянников, а также профессор Холмогоров, хорошо знавший хозяина по совместной работе. Ближе к концу праздника пришел и Орест Хвольсон. Казалось, что вокруг были одни профессора.

В столовой большой стол сдвинули к стене, накрыли красивой скатертью до пола и расставили на нем еду и вино. В середине комнаты разместили несколько небольших круглых столов на высоких ножках, за которыми три или четыре гостя могли и есть, и общаться. Это сделали для того, чтобы было больше места. Все стулья перенесли в салон и поставили у стен по периметру. Здесь были спиртные напитки, сигары и кофе с пирожными. Только в этой комнате разрешалось курить, и поэтому дверь на балкон оставалась постоянно полуоткрыта. Играл граммофон, было оживленно, и Пётр Игнатьевич находился почти весь вечер именно здесь. Много пили за его здоровье, приносили и дарили подарки, которые тут же рассматривали, и довольный хозяин уносил их к себе в кабинет. В кабинете обосновались дамы: в других комнатах было слишком шумно. Они сидели или полулежали, кто где устроился, обменивались новостями и при этом пили шампанское, которого было много во всех комнатах, и закусывали фруктами и шоколадом.

Казалось, что общему веселью и поздравлениям не будет конца, но ближе к полуночи все разошлись, и мы остались с хозяевами и нанятой прислугой мыть и убирать за нашими гостями. Вся квартира пропахла сигарным дымом, и было холодно от открытого балкона. Профессор в одной рубашке с закатанными рукавами, слегка во хмелю, громко шутил и расплачивался с работниками. Мария Константиновна безуспешно пыталась надеть на него пиджак, но он, разгоряченный, отказывался. Она его просила:

– Пьер, пожалуйста, оденься, ведь ты можешь простыть. Вспомни, что тебе говорил врач, ты же не так давно болел!

Мы разошлись по своим спальням уже после двух часов ночи, но всё, что было нужно, помыли и убрали. Даже столы, что брали напрокат, уже были упакованы и стояли внизу в подъезде в ожидании грузчиков и транспорта.

Следующее утро оказалось тревожным: у профессора поднялась температура, стал хриплым голос и появился сильный кашель. Барыня, переживая за мужа, сама позвонила врачу. Тот приехал очень быстро, послушал больного, назначил ему строгий постельный режим, выписал лекарства и всё сокрушенно качал головой:

– Ну как же вы так неосмотрительно себя ведете, батенька?

Видно, положение оказалось серьезным, так как на Марии Константиновне просто лица не было и доктор первую неделю приезжал по два раза в день. Хозяину не становилось лучше, на третий день он потерял сознание и приезжала скорая помощь из ближайшей больницы, куда сразу же позвонила обеспокоенная жена. Слава богу, в больнице нашего профессора привели в сознание и подлечили чем-то, но врач назначил капельницы, и мы пригласили по его настоянию медицинскую сестру-сиделку.

Прошло два месяца, а Пётр Игнатьевич всё лежал в постели, вставая лишь по нужде да к столу. Он был очень слаб, врач никого к нему не пускал, ни студентов, ни коллег. Доктор ругался на особенно докучливых:

– Время инфекций, можете грипп или какую другую заразу принести, приходите, когда он выздоровеет!

Я плакала, представляя, чем эта его болезнь может закончиться, ходила в церковь, молилась за него, ставила свечи, заказывала молебен «за выздоровление». Мария Константиновна полностью посвятила себя больному мужу, очень похудела, стала беспокойной и грустной. Когда сиделка отдыхала, то барыня старалась быть у постели мужа, порой сидела там часами, смотря на него. Я приносила ей туда чаю и чего-нибудь поесть и иногда подсаживалась сама и пыталась разговорами полушепотом отвлечь ее от грустных мыслей.

Я спрашивала ее:

– А где профессор учился, что он такой умный? Его батюшка тоже профессор?

И Мария Константиновна рассказала мне за два вечера удивительную историю его жизни. Оказывается, Пётр Игнатьевич на самом деле родился не здесь, а в небольшом украинском городе в небогатой еврейской семье. У его отца была мастерская, где чинились часы и прочие механизмы. Отсюда любовь к механике, которую он преподавал моему брату Василию. Затем по этой же специальности хозяин учился в Киеве и в Германии. Поэтому он хорошо говорит по-немецки и любит точность. Затем он учился в том же институте, где сейчас преподает, и после этого начал писать книги и работать учителем. Но не просто учителем: он почти всегда был или директором, или заведующим курсами, но всегда при этом также и преподавал. А до революции у него была своя школа черчения в Петрограде.

Личная жизнь у него вроде сначала тоже складывалась неплохо. Он женился по любви на еврейской девушке из хорошей семьи, у них родился сын, который впоследствии учился в гимназии Карла Мая здесь, на Васильевском острове. Но потом супруги начали ссориться, пришлось развестись, и его бывшая жена уехала в Москву к брату и сына увезла с собой. Как так получилось, что отец перестал общаться с сыном, а сын прекратил общение со своим отцом, барыня не знала. То ли бывшая жена строила преграды их встречам, то ли сам не хотел бередить свою ноющую рану, да и жили они далеко друг от друга. Сейчас сын уже взрослый, изредка пришлет письмо, да отец эти письма даже не всегда читает…

– Так вот и живем вдвоем, без детей и внуков. Может, это нас с ним и сблизило, – закончила свой рассказ Мария Константиновна.

В середине марта болезнь вроде начала отступать, и врач прописал Петру Игнатьевичу понемногу бывать на свежем воздухе. Профессор был так слаб, что не было даже речи о том, чтоб ему выйти из дома. Мы с Марией Константиновной под руки выводили его в теплой одежде на балкон, он там сидел минут пять-десять – и обратно в постель. И так два-три раза в день. Хозяйка уже давно перешла спать в кабинет, чтобы не мешать больному, сделалась забывчивой, порой никак не могла собраться с мыслями от усталости и волнения за мужа. В доме стало уныло, ничто не радовало. Мы обе ждали выздоровления Петра Игнатьевича как спасения.

Но спасение не пришло. Двенадцатого апреля, когда хозяйка утром вошла в комнату профессора, он не дышал и даже был уже холодным. Как мы с ней рыдали – это не передать словами! Горе просто затопляло все другие чувства в нас, мы выли до хрипоты, до того, что наши слезы кончились, а мы всё плакали уже сухими глазами. Казалось, что и наша жизнь ушла навсегда вместе с ним. Я и до сих пор вспоминаю это время с печалью, крещусь на икону и желаю Петру Игнатьевичу вечного покоя в раю у ног Господа нашего, а Марии Константиновне – здоровья и всех Божеских благ на земле.

На поминки на девятый день приехал сын профессора из Москвы. Мы похоронили Петра Игнатьевича на Новодевичьем кладбище в самом центре Ленинграда, у Московского проспекта. Сыну поздно сообщили, и он не успел на похороны.

Его звали Леонид, как друга Петра Игнатьевича, который много ему помогал в молодости. Это мне рассказала Мария Константиновна. Леонид был совсем другой, вообще внешне не походил на отца. Гладко выбритый, без бороды и усов, высокий, лицо в очках умное и интеллигентное. Говорил он мало, хотя мы все в эти дни общались только по необходимости. Я так поняла, что он приезжал и в связи с похоронами, и по своим делам тоже. Мария Константиновна разговаривала с ним в кабинете на второй день. Дверь была открыта, и я всё слышала. Она рассказывала, что больших накоплений у профессора никогда не было, она сама тоже работала, давала частные уроки, чтобы можно было нормально жить. То немногое, что было, ушло на похороны.

– Книги, что написал ваш отец, и его личные вещи можете взять, они здесь, в кабинете. Квартира эта съемная, от нее придется отказаться, дачи у нас нет. Все-таки жаль, что вы с отцом не нашли общего языка при его жизни. Теперь уже этого не поправишь, – подытожила она, вставая с кресла и оставляя Леонида одного в комнате.

Хозяйка попросила меня проводить Леонида Петровича на кладбище и показать могилу. Мы ехали на трамвае, и я всё рассматривала сына своего усопшего хозяина. Он был довольно молод, лет тридцати – тридцати пяти, то есть всего лет на десять с небольшим старше меня, но в нем чувствовалась уверенность начальника или командира. Лицо гладкое, с крупным носом, на носу пенсне, не такое, как у Марии Константиновны, попроще, но и не совсем простецкое. Он весь как бы тоже профессорского сословия или масти, но совсем другой, не такой, как его отец.

Сын постоял у могилы отца минут десять, поправил спутанные ветром ленты на венках с живыми цветами, которые уже начали подсыхать без воды. Он был задумчив, немного печален, но не плакал, как мы с хозяйкой. Леонид наклонился, взял из одного венка цветок, видимо на память, ничего мне не сказал и пошел мимо меня обратно, прямо к трамваю. Я двинулась за ним, вытирая подступившие к глазам слезы. Пошли, Боже, моему Петру Игнатьевичу блаженное успение!

Леонид Петрович был молчаливым, но, судя по всему, не бесчувственным. По его просьбе мы еще раз съездили на могилу, и он там сидел долго на каком-то ящике и думал, низко опустив голову.

Он задержался еще на несколько дней: оформлял какие-то справки в связи со смертью отца. Мария Константиновна была благодарна ему за это. Когда мы ужинали или пили чай вместе, то сидели молча. Мне было это странно: почему он ничего не спросит о своем отце? Каким он останется у него в памяти?

Однажды вечером хозяйка позвала меня в кабинет, где в любимом кресле профессора уже сидел Леонид Петрович. Я почувствовала, что предстоит какой-то разговор. Она начала с того, что со смертью мужа многое изменилось в ее жизни и ей приходится подстраиваться под сегодняшние обстоятельства. Она, скорее всего, не сможет жить в такой большой и дорогой квартире и будет вынуждена искать подешевле, а мебель продаст. У меня уже глаза были полны слез от нехорошего предчувствия, когда она сказала, что и прислугу содержать и оплачивать уже не сможет. А это значит, что нам надо будет расстаться. И у меня, и у нее из глаз потекли слезы: мы ведь в эти последние трагические дни думали о многом, но мысль о том, что мы можем и должны расстаться, даже не приходила никому из нас в голову. Я спросила тихо:

– Матушка Мария Константиновна, а куда же мне тогда идти? Я ведь назад, в деревню, ехать не хочу. Совсем не хочу!

Тут Леонид Петрович, сидевший до этого тихо и только наблюдавший за нами, подал голос:

– Вот для того, Лиза, мы все здесь и сидим, чтобы обсудить этот вопрос. Мария Константиновна охарактеризовала тебя как покладистую и умелую помощницу по дому. Я как раз ищу себе в семью такую девушку, и ты бы мне подошла. Но это в Москве. Что ты об этом думаешь?

У меня всё поплыло в голове, я не могла переварить это сразу: то я оказываюсь без жилья и зарплаты, прощаюсь с любимой хозяйкой, то меня зовут служить в семью в Москву. Я сидела в растерянности. Он, видимо, по-другому истолковал мое молчание и продолжил:

– Можешь не волноваться, зарплату я тебе оставлю ту же и отпуск тоже сохраню. Мы живем с женой и двумя детьми. Мы с женой работаем много, сын учится в школе, а вот дочка Люся болеет, у нее эпилепсия, и нужен присмотр. Ей четыре года.

Я всё еще молчала, пытаясь осознать сказанное, а Леонид Петрович продолжил:

– Если ты согласишься, то уже завтра или послезавтра мы сядем на поезд и поедем. Билеты оплачу. Ты познакомишься с моей семьей, попробуешь пожить у нас, а если не приживешься, то я куплю тебе билет домой и посажу на поезд.

Я перевела взгляд на барыню, и та мне улыбнулась глазами, полными слез, ободряюще.

– Я думаю, что это хороший вариант для тебя, Лиза. Где ты сейчас найдешь работу или службу? А тут, по крайней мере, мы знаем, что ты попадешь в приличную семью и с приличной оплатой. Да и брат твой Василий, кажется, тоже в Москве? – грустно добавила она.

А я даже об этом не подумала! Вся ситуация сразу стала выглядеть не такой пугающей, раз мой старший брат будет рядом. Но тут слезы опять полились из моих глаз:

– Матушка, а как же вы? Совсем одинешенька? Даже не с кем будет поплакать или обняться в своем горе?

Мария Константиновна опять чуть не заплакала вместе со мной, но поднесла платок к глазам и сказала растроганно:

– Какое же у тебя доброе сердце, моя девочка, как мне не хочется с тобой расставаться! Но послушай, поезжай в Москву, я буду тебе писать, а ты мне отвечать, ведь недаром же мы занимались с тобой два года. Вот и будем рассказывать друг другу о своем житье-бытье… – Она улыбнулась мне влажными от чувств глазами. – А обо мне не переживай, я связалась со своей кузиной, она живет тут недалеко за городом одна и рада принять меня в компаньонки.

– Ну, раз так, то я согласна, – сказала я, вздохнув и вытирая мокрые щеки рукой. – Забирайте меня в свою Москву, Леонид Петрович.

Уехать сразу не удалось, нового хозяина задержали дела, а я этому даже была рада. Я пыталась свыкнуться с этой новой ситуацией, собиралась, посетила все церкви, в которых молилась здесь, в Ленинграде, походила с Марией Константиновной по набережным и паркам, как бы на прощание. Во время одной из прогулок мы даже заходили в магазины на Невском проспекте, там барыня мне покупала всякие мелочи на память, а я ей, тоже на память, купила серебряный крестик на цепочке.

Через несколько дней, уложив все вещи в два свои чемодана, я была готова к новому этапу своей жизни.

Я была рада, что Леонид Петрович взял с собой лампу своего отца, ту самую, с зеленым стеклянным колпаком.

А получилось это так. Мы уже собрались и готовились выходить.

– Ну, Мария Константиновна, – сказал Леонид Петрович на прощание, – спасибо за приют, за то, что много лет скрашивали жизнь моего отца и обеспечили ему достойные последние дни и вечное успокоение. Спасибо за Лизу, которую как память о вас я увожу с собой в Москву. Хочу еще сказать одну вещь… – Он помолчал минуту, задумавшись и проведя медленно себе по лицу рукой, как бы ощупывая его или снимая невидимую пелену. – У нас с отцом были непростые отношения, сложившиеся такими еще с моего детства. Я не хочу разбираться, почему они такими были и кто виноват в том, что не было между нами близости. Но вы своей тактичностью и открытостью, своей любовью к нему, которую так просто и естественно мне здесь показывали каждый день, поселили во мне много мыслей, ранее меня не посещавших. А также чувств, – продолжил он, помолчав, – которые, видимо, жили где-то в глубине сердца, но еще спали. Я не знаю, увидимся ли мы с вами опять, но будьте уверены, я вас никогда не забуду.

– Нет-нет! – воскликнула моя теперь уже бывшая хозяйка. – Вы не можете так уехать! Что же вы не взяли совсем ничего отсюда на память? Так ведь нельзя – покидать дом, чувствуя, что, может, уже никогда сюда не вернетесь. Хоть что-нибудь, что напомнило бы вам о Пьере, который был, поверьте мне, достойным человеком… А что он не смог стать вам хорошим отцом, так это, видимо, не суждено ему было судьбой.

– Хорошо, – сказал Леонид. – Можно я возьму вот эту зеленую лампу? Она мне нравится, и в ней есть связь и с памятью об отце, и с вашим уютным домом.

– Конечно, берите! – ответила она с чувством и прижала руки к груди. – Я очень рада, что она будет у вас в доме. И раз уж вы так со мной откровенны, то позвольте и мне сказать вам кое-что. Я всегда молилась, чтобы вы с Пьером встретились. Встретились как отец с сыном. Сама по воле судьбы не имея детей, я чувствовала, как ему тяжело нести свое одиночество. Не осуждайте его, поверьте, он сделал много хорошего и нужного, а то, что вам не удалось встретиться и полюбить друг друга при его жизни… Так нам Бог дает еще шанс и после ее окончания. И пусть он вас и ваших детей хранит и оберегает.

С этими словами она подошла к Леониду Петровичу, перекрестила его и трижды поцеловала в щеки.

– А теперь идите, а то я сейчас расплачусь, – сказала она нам на прощанье.

* * *

Так закончилась моя жизнь в Ленинграде, в доме на Подольской улице, у людей, которые не только были моими хозяевами, но и во многом определили мою дальнейшую жизнь на годы вперед. Я часто их вспоминала, особенно когда протирала на столе зеленую лампу, раньше принадлежавшую профессору, или читала письма, приходившие мне иногда от Марии Константиновны.

Часть вторая. Леонид и Ольга

Третий дом Советов

Москва мне показалась значительно шумнее и многолюднее Ленинграда. Это я почувствовала сразу, как вышла из здания Ленинградского вокзала, куда мы приехали рано утром на следующий день. Всё вокруг находилось в движении и было похоже на большой плоский муравейник.

Леонид Петрович оставил меня сторожить чемоданы на улице у выхода из вокзала, а сам легко сбежал по ступеням длинной и широкой лестницы вниз, к привокзальной площади. Там стояли пролетки, запряженные одной или двумя лошадьми, и автомобили с ожидающими возле них водителями. Хозяин подошел к одному из них и о чем-то стал договариваться, потом приглашающе махнул мне рукой и что-то крикнул. Я не расслышала: я в это время стояла со всем нашим багажом недалеко от парапета идущих вниз ступеней, и всё мое внимание было направлено вниз на площадь. Мне было всё хорошо видно с самого ее верха. Я смотрела на улицы, кишащие пешеходами с чемоданами и сумками, видела, как разворачивающийся на площади троллейбус держится своими длинными усами за провода, натянутые, подобно ажурной паутине. Наблюдала за трамваями, пролетавшими по блестящим рельсам со звонкими переливами электрических звонков, и спрашивала себя: «Что, это теперь мой город, мой новый дом?»

Хозяин позвал меня еще раз, уже более громко. В его голосе послышалось легкое раздражение, прямо как у Петра Игнатьевича.

– Тяжело, я одна не справлюсь, слишком много чемоданов! – прокричала я в ответ. Он, видимо, забыл, да снизу и не видно было, что у нас много багажа. Леонид Петрович быстро взбежал по ступенькам, и мы, забрав весь наш скарб, поехали на машине к нему домой.

– Третий дом Советов, – сказал он водителю адрес, тот кивнул, и мотор зарычал. Я сразу запомнила этот адрес.

Я первый раз ехала на машине, и мне было очень странно сидеть на холодной скрипучей коже сиденья позади водителя и хозяина под низким потолком крыши и смотреть на улицу через маленькие оконца в дверцах. Пахло бензином и кожей, машину подбрасывало на выбоинах дороги. Запахи были мне неприятны, хотелось открыть окно и вдохнуть свежего воздуха, но я стеснялась попросить. Мы ехали довольно долго, я смотрела по сторонам на новый для меня город, удивляясь широким центральным улицам, тоннелям и высоким зданиям. То там, то здесь развешивали флаги и красные транспаранты с лозунгами. Я спросила, зачем они это делают, и водитель ответил, что Москва готовится к Первомаю.

Мы подъехали к красивому трехэтажному дворцу, шофер сказал:

– Приехали! – и в голосе его прозвучало уважение.

– Заезжай во двор, я распоряжусь, – ответил Леонид Петрович.

Мы объехали дом сбоку. Там при въезде во двор стояла охрана в белой милицейской форме и был шлагбаум. Леонид Петрович опустил стекло в передней дверце, высунул голову наружу и кивнул дежурному. Тогда нашу машину пропустили. Я поняла, что это дом не простой и люди здесь живут не простые.

Жили Межеричеры не в само́м высоком доме-дворце, там было какое-то учреждение советской власти, а в прилегающем к нему длинном двухэтажном флигеле, выкрашенном в белый цвет. Мы поднялись на второй этаж, и хозяин открыл дверь своим ключом. Услышав, что дверь открылась, к нам вышли и выбежали все домочадцы: жена, мальчик-школьник и маленькая нарядная девочка. Это, скорее всего, и была Люся четырех лет, за которой меня взяли присматривать. Еще вышла серая пятнистая кошка, хвост у нее торчал вверх трубой, изгибаясь лишь на самом кончике.

Мы познакомились. Жену звали Ольга Николаевна – миловидная, слегка полноватая молодая женщина невысокого, как я, роста. Она была приветливой и представила детей. Сначала Игоря, мальчика девяти лет. Она рассказала, что сын ходит в школу неподалеку от дома в третий класс и увлекается авиамоделями вместе с отцом. При этом она притянула его к себе и погладила по коротко постриженной голове. Он нахмурился:

– Ну мама, не надо, я уже не маленький!

Затем взяла на руки девочку и представила мне ее, а ей меня:

– Люся, это Лиза, она будет тебя любить и играть с тобой! Ну а теперь бегите к себе, взрослым надо поговорить, – добавила Ольга Николаевна и пошла, чуть прихрамывая, к открытым двустворчатым дверям ближайшей комнаты.

Молодая хозяйка стала меня расспрашивать. Она ничего обо мне не знала, только то, что ее муж взял меня в услужение. Он ей написал об этом второпях в письме из Ленинграда, которое успел отправить оттуда на второй день. Как оказалось, они часто писали друг другу письма, порою даже когда оба были в Москве. Удивительно и трогательно.

Ольга Николаевна показала мне квартиру. Она была более просторная и более представительная, чем ленинградская, но обставлена простой и современной мебелью. Не было старинных люстр, медных ручек, изогнутых ножек и плюшевых диванов, всё выглядело достойно, но строго, я бы сказала, по-военному. Оказалось, что Леонид Петрович и правда занимал раньше довольно высокую должность в военном ведомстве, несмотря на свой молодой возраст. Видимо, тогда он и привык к простоте домашнего быта.

Первой комнатой после обширной передней с длинной вешалкой, около которой тоже висел телефон, но посовременнее, чем у покойного профессора, был гостиный зал. Я не решусь назвать его комнатой, такой он был большой, наверное, в два раза больше, чем на Подольской улице в Ленинграде. Дальше располагался кабинет хозяина со шкафами до потолка, полными книг и журналов, с письменным столом – простым, струганым, но с огромной столешницей. Хозяйка пояснила, что на этом столе раскладывались армейские карты. Стол – это память Леониду Петровичу о службе в Красной армии, о Григории Котовском, с которым он и воевал, и дружил. Имя мне было незнакомо, но я понимающе кивнула и постаралась его запомнить. На столе лежало много бумаг и разных предметов, всё больше фотоаппараты в чехлах и без, линзы и объективы. Суконные шторы были открыты, и через окно виден двор и дети, играющие возле качелей.

Затем была спальня хозяев, простая, без изысков, с широкой кроватью и двумя тумбочками. У окна – детская кроватка, видимо для Люси. Вдоль той стены, где была дверь, стоял большой платяной шкаф с антресолями. Эта комната походила скорее на скромный гостиничный номер для супругов, чем на будуар жены важного чиновника, каким, видимо, был муж Ольги Николаевны. Напротив находилась детская – комната Игоря с кроватью, письменным столом, узкой полкой с книгами и всякой всячиной, видимо, важной для мальчика, и там стояла еще одна детская кроватка. На полу в ящиках виднелись его игрушки, сложенные как попало. Тут были и машинки, и кубики, и самолеты, и торчали рельсы от игрушечной железной дороги. Дальше располагался чулан без окна, но со светом. Когда хозяйка его зажгла, я увидела странный высокий прибор на столе, натянутые под потолком веревки с висящими на них прищепками для белья, бутылки темного стекла с какими-то жидкостями. Запах в чулане был неприятно сладким и химическим. Увидев мое удивленное лицо, Ольга Николаевна рассмеялась:

– Не бойся, это фотолаборатория. Мой муж редактирует журнал по фотоискусству в Советском Союзе и сам тоже снимает и печатает семейные фотографии. Здесь мы убираемся очень редко, так как это бесполезно.

За чуланом находилась просторная кухня с большой газовой плитой и шкафами с посудой. В одной из стен имелась широкая полукруглая арка без двери, ведущая в такое же по размеру помещение рядом. Там стоял круглый стол, пять стульев вокруг него и высокий детский стульчик – для Люси, как я поняла. У противоположной стены от двери был шкаф с праздничной посудой, напротив окна – еще одна дверь, в коридор, но она была закрыта, и в замке торчал ключ.

Ольга Николаевна сказала:

– Это кухня и столовая. У нас часто бывают гости, и мы устаем от приемов в гостиной. Поэтому когда мы одни, то едим вот здесь, в этой небольшой, но уютной столовой. А когда ждем гостей, то здесь удобно и готовить, и украшать еду перед подачей на стол. Мы тогда приглашаем еще повара в помощь, раздвигаем широко этот стол, и работа кипит весь день.

За кухней находилась еще одна маленькая спальня. Хозяйка пояснила:

– Это гостевая комната. Здесь чаще всего ночует, когда приезжает нас навестить, моя свекровь Софья Абрамовна. Не удивляйся, если она сразу начнет тобой командовать, и, ради бога, не возражай, делай, как она говорит, она такая, и ее не переделать. Иногда приезжает мой папа, он священник в Риге, один раз приезжал мой брат Борис. Гостей ведь надо где-то размещать.

Дальше, у самого коридора, была еще одна комната – кладовка для вещей, но с окном. Здесь хранились чемоданы и всякое ненужное. Хозяйка повернулась ко мне:

– Мы эту комнату освободим для тебя, только перенесем вещи в другое место. Можем в кладовку на чердак, можем в еще одну комнату, которая есть у нас. Ты ведь видела запертую дверь в торце коридора? Это будет комната для Люси, когда она сможет спать одна.

На этом наша экскурсия по большой шестикомнатной квартире закончилась. Мы вернулись обратно в маленькую столовую, где Леонид Петрович ставил чайник, а сын Игорь под его руководством носил чашки на стол. Люся тоже была здесь, старалась сама залезть на свой стул и сердилась, что не получается. Хозяйка сразу подбежала к ребенку и взяла ее на руки:

– Лиза, запомни, ей нельзя сильно сердиться или плакать, это может вызвать эпилептический припадок!

– А может и не вызвать, – сказал, проходя мимо, Игорь.

– Вот видишь, на мужчин нельзя надеяться, они несерьезные, – вздохнув, сказала Ольга Николаевна.

– А что, барин тоже накрывает на стол? – с удивлением спросила я. – Его батюшка никогда так не делал.

Хозяева переглянулись. Возникла пауза, затем хозяйка сказала мне:

– Лиза, есть вещи, которые ты должна запомнить накрепко. Леонид Петрович не барин, это буржуазное обращение, а мы советские люди, и мы с мужем большевики с восемнадцатого года, обращайся к нему по имени и отчеству. И еще одно… Да, Лёня? – Она повернулась к мужу, и он кивнул утвердительно. – Никогда, слышишь, никогда не упоминай имя его отца, особенно если тут Софья Абрамовна. Она не знает, что ты у него служила, и не должна знать.

Слово «никогда» она произнесла с особенным нажимом. Я слегка опешила от такой бурной речи, обращенной ко мне, но заверила, что поняла и всё выполню.

Здесь освоиться мне было труднее, чем в Ленинграде, так как они оба работали и каждый день уходили рано, а приходили, бывало, поздно. Квартира для уборки была тоже больше, правда, они не были педантами и не надо было, как в Ленинграде, каждый день протирать пыль. Игорь в школу ходил сам, за продуктами ездил шофер, которому надо было писать список. Спасибо, Мария Константиновна, храни вас Бог, что занимались со мной письмом, но почерк у меня всё же был довольно корявый. На мне была готовка, уборка и стирка. Ну и, конечно, Люся. Я с ней ладила. Она ходила за мной по пятам целый день в свои четыре года. Мы разговаривали между дел, я ее чем-нибудь угощала, а когда могла, то и играла с ней в куколки или во что другое.

В кабинете хозяина висел портрет Ленина, я его лицо знала. Хотя ведь и все знали, кто это. А сбоку был портрет мужчины – носатого, в берете, с длинными волосами до плеч. Я спросила у Ольги Николаевны, но она с улыбкой сказала, что лучше спросить у хозяина. Так я некоторое время и не знала, кто это, думала, что родственник, а оказалось, какой-то немецкий поэт.

Мои хозяева оба были журналистами. Они писали и читали бумаги даже дома после работы и в выходные дни. У хозяина в кабинете имелась печатная машинка, и они стучали на ней без остановки, споря, чья сейчас очередь. Эта машинка своим треском мешала мне порой укладывать спать Люсишку, как дочку называли дома. Они оба курили, но не часто, и смотрели, чтобы в квартире не было накурено, только в кабинете и иногда в спальне. Я им по этому поводу ничего не говорила, да и что я могла сказать?

Ели мы все вместе за одним столом, это на службе у профессора я питалась отдельно на кухне или у себя в комнате.

Новые хозяева были демократичными и убежденными большевиками. В отличие от них, мой прежний хозяин Пётр Игнатьевич здорово не любил нашу власть, это видно было по всему: по тому, как он одевался, какая была мебель, как он о власти говорил. Всё у них было, как сейчас говорят, «буржуазное». Они с Марией Константиновной любили порой оторваться от своих дел и сесть в салоне у окна с чашкой чая и пирожным за легким разговором. Посуда была из тонкого, почти прозрачного фарфора гнутых форм, чашечки маленькие, на тонкой, как карандаш, ножке, и оканчивались внизу круглой пяточкой с золотым кантиком. Даже щипчики, которыми они доставали из хрустальной вазочки колотый сахар и бросали осторожно в кофе, и ложечки, которыми они помешивали, были тоже золотыми и малюсенькими. Даже эклеры к кофе были миниатюрными, на маленьких тарелочках, и всё это стояло на инкрустированном, тоже маленьком столике между их кресел. Профессор имел обыкновение в такие часы открывать какую-нибудь газету и читать жене вслух. Часто он читал просто заголовки статей, читал громко, с выражением, можно сказать, даже театрально, с апломбом:

– Ты, Маша, послушай только, какой перл: «Правда берет на буксир Союзмясо»! Это же они газету «Правда» имели в виду. Каков получился каламбур!

И заливался громким смехом.

– Или нет, подожди, вот еще: «Канцелярский аппарат считает мух»! Нет, я не могу! Совдепия необразованная! Безграмотные комиссары! – не мог он остановиться.

Здесь, в Москве, всё было по-другому, можно сказать, по-партийному. Даже по телефону все обращались друг к другу «товарищ» или «гражданин», и шуток, подобно тем, что допускал профессор, явно бы не одобрили, а может, и сообщили бы «куда следует». Но мое дело маленькое – тряпки да кастрюли, мне годятся и «господа», и «товарищи», главное не перепутать.

Как-то так получалось, что я всё время была занята, у меня никогда не было свободного часа-двух или свободного дня, как в Ленинграде. Правда, и хозяева были такие же, работали с утра до ночи. Не то чтобы я уставала до смерти, но ведь и Люся была всё время на мне, и прочие дела по дому занимали много времени. Ведь я всё делала сама, а хозяйку-хромоножку жалела, она и так свою ногу перенапрягала. Ее даже врач за это ругал. И все-таки была одна вещь, которой мне в этом доме очень не хватало, но я боялась об этом даже заикнуться кому-нибудь из хозяев. Это церковь. Они же были атеистами, а Леонид Петрович еще и рисовал раньше очень крамольные карикатуры в журнал против Бога и священников.

Я не была в храме месяц, второй, третий, вот уж и Пасха прошла, а я не причастилась. Мне хотелось послушать, хотя бы иногда, проповедь священника, чтение Библии, почувствовать сладкий запах ладана. И главное, я даже представить себе не могла, как и когда смогу попасть в церковь. Словно всё это теперь в моем прошлом, моем детстве и ленинградской квартире с телефоном на стене прихожей. У меня от той жизни осталась только зеленая лампа на столе у Ольги Николаевны, и я часто к ней подходила, когда хозяев не было дома, щелкала выключателем и думала о прошлом. А потом я придумала: глядя на нее и представляя себе церковь и какую-нибудь икону, негромко, почти шепотом читать перед ней молитвы, а бывало, что увлекусь и поцелую ее зеленую поверхность вместо образа… Ну а что поделать? Я же в церкви была с детства, мне нужно было что-то, на что можно смотреть, когда молишься, вот лампа Петра Игнатьевича и пригодилась.

Двор нашего дома в Москве был большой: много деревьев, качели, песочница и две лавочки. Был большой неработающий фонтан посередине, видимо, «пережиток прошлого», как сейчас говорили. Жили здесь только семьи особых работников, так называемой номенклатуры. Я не знаю, что это значит, но, видимо, не простые люди. Собак выгуливали не около детского уголка, а подальше, в посадках, и охранники возле шлагбаума за этим следили. С детьми в колясках по дорожкам гуляли мамки, а с такими, как Люся, няньки. Они тоже были в основном из деревни, и мы, встречаясь у песочницы, говорили о своем, деревенском, о хозяевах редко и потише. Особенно сдружилась я с Дашей, тоже ярославской, которая служила у нашего соседа напротив, где была дверь с табличкой «Профессор Григорий Фридлянд». Он как-то был у хозяев в гостях на дне рождения, высокий, полноватый, в пиджаке и белой рубашке с галстуком-бабочкой. У него оказался очень громкий голос, и когда он смеялся, было слышно везде, другие гости переглядывались с удивлением.

Лёня и Олюшка

Мои хозяева очень любили друг друга и очень заботливо друг к другу относились. Ольга Николаевна, которую муж нежно называл Олюшка или Кисёнок, была доброй хозяйкой, могла посидеть и поболтать со мной, когда было время, могла изредка сходить со мной, показать, как закупаться в соседнем магазине, но делала это нечасто. Дело в том, что у нее болела нога, а точнее, одна нога была немного короче другой. Наверно, с рождения, я никогда не спрашивала, но видела, что один ее ботинок всегда выше другого. Она одевалась со вкусом, но довольно просто, по-пролетарски. У нее даже была кожаная куртка на военный лад, но сшитая для девушки, с вытачками на груди.

Сам Леонид Петрович был внешне очень интересным мужчиной, и по всему было видно, что жена им любуется. Она подбирала одежду ему сама и тоже в духе времени – без изысков, но с намеком на элегантность. Оба, и Леонид, и Ольга, любили спорт. Они то ездили на велосипедах, то ходили играть в теннис. Всё это больше по выходным, а по будням бывали очень загружены работой. Еще они любили кататься на речном трамвайчике по Москве-реке и брали детей и меня с собой. До этого я и не представляла, что можно поехать на машине или на корабле для развлечения, просто покататься. Мне это очень понравилось, и я с нетерпением ждала, когда мы поедем снова.

Хозяин просто обожал разные приборы и технические новинки, видимо, наследственное от отца, но предпочтение отдавал фото– и радиотехнике. Он работал каким-то начальником в журнале «Советское фото» – писал там статьи и говорил, что и кому делать. У нас дома нередко бывали его сотрудники-репортеры. В то время, когда я у них начинала служить, часто после работы заходил фотограф по фамилии Альперт. Бывало, что целый вечер они сидели в чулане, печатали снимки и, щурясь, выходили оттуда на свет к лампе в коридоре или окну в кухне, посмотреть качество напечатанного, капая на пол с мокрых листов и споря:

– Нет, Макс, светлый фон дает больше жизни при постановочной съемке, лучше видны детали, а также вдохновение на лице у строителя. А это важно для большевистской фотографии.

– Леонид Петрович, но техническая сторона изображения от этого страдает!

– Ничего, в серийной съемке важна фактура героев, и главное здесь – это донести основную мысль серии до наших строителей коммунизма.

Еще заходил его сотрудник, которого называли Аркаша, и с ним они тоже сидели часами в чулане и щелкали аппаратурой, бегали туда-сюда, и в доме не было покоя. Если кто-то из этих двоих приходил, я знала, что после них предстоит основательная мойка полов, так как паркет становился липким от жидкостей для фотопечати и по всей квартире пахло химическими приторными растворами.

Еще к нему заезжал Михаил Кольцов, известный писатель. Я помню, как он вместе со всей нашей семьей ездил – по-моему, это было летом, в августе – смотреть новый самолет АНТ-14. Нечасто человек видит так рядом самолеты, вот я и запомнила: большой, много винтов, и на борту написано «Правда». Когда моторы стали работать, я с Люсишкой на руках отошла подальше, такой стоял шум. Там был и хороший знакомый Леонида Петровича, Борис Ефимов, они с Кольцовым были родственники, и Ефимов раньше работал с хозяином в журнале «Крокодил».

Хорошо, что я вспомнила: Леонид Петрович прекрасно рисовал! Я не знаю, учился ли он этому где-то или был самородком, но он работал художником после того, как ушел с военной службы по здоровью, и его рисунки были удивительно мастерски выполнены. Он рисовал или гуашью, или акварелью, но всегда быстро. Видимо, ему не хватало терпения. Рисовал очень смешно и всегда людей: то царя, то буржуев. Много было в журналах его сатирических картинок. Я и сама не раз наблюдала за ним, когда он рисовал дома, но тогда он уже занимался другим делом, а рисование было для души.

Леонид Петрович брал небольшие листы плотной бумаги, размером примерно с конверт, и сначала обводил рамку. Потом рисовал пером контуры, а заканчивал рисунок тонкой кисточкой, сделанной из хвоста белки, у него таких было несколько, все разной толщины, и он очень ими дорожил. Он обмакивал кисточку кончиком в черную китайскую тушь, разведенную водой, и рисунки получались очень четкие и красивые, прямо ажурные. Жена их сохраняла себе на память. Я помню два из них. На одном в рамке из тонко нарисованных роз и подсолнухов на кровати спит красивая девушка с длинными волосами, подложив на подушку под голову руку. Перед кроватью стоит тумбочка, на ней свеча в подсвечнике и книга. Сзади к ней подкрадывается молодой усатый мужчина с густыми черными волосами, падающими ему на плечи. Он одет в старинный костюм, в глазах его нежность. Очень романтичный рисунок, я бы взяла его в рамочку. Другой много проще, сделан одним пером, но в нем тоже много жизни. У письменного стола, забравшись с ногами в кресло и поджав колени, уютно сидит девочка лет восьми. Облокотившись на столешницу, она ладошкой подпирает растрепанную голову с короткой стрижкой. На ней домашнее платье с пояском, простые чулки и туфельки. Она что-то рисует или пишет, чувствуется тишина и покой вокруг. У ее ног стоит, вытянув к ней голову, кошка. Вот и всё. Я узнаю, это Люся, и от этого на душе становится тепло.

Было еще одно, что Леонида Петровича отличало от других, обычных людей: он писал стихи. Конечно, я в стихах не разбираюсь, но его нежные письма жене были полны красивыми строчками о любви. Ольга Николаевна как-то рассказывала мне:

– Лёня писал стихи с гимназических пор в Петрограде, как и многие другие восторженные юноши, но многие перестают со временем этим заниматься, перерастают этот возраст, а он вот нет – пишет до сих пор.

И в ее голосе слышались и нежность, и гордость за талантливого мужа.

Видимо, они оба слишком много работали, и их здоровье было довольно слабым. Ольге приходилось хотя бы раз, а то и два раза в год ездить в санаторий или специальный дом отдыха, чтобы ее подлечили. Чаще всего она бывала в Кисловодске или в Хосте. Леонид Петрович все время покашливал – это была «память» о перенесенном на военной службе туберкулезе от окопных холодов, голода и непомерных нагрузок. Болезнь регулярно обострялась, и он лечил ее опять и опять то в санатории в Крыму в Ливадии, то в доме отдыха в Марьино под Москвой, где был частым пациентом. За год до смерти отца он был в длительной и утомительной командировке в Новосибирске. Конечно, было холодно, и он не успевал хорошо поесть или поспать. Как результат – обострение, и он оттуда поехал сразу в госпиталь. Еще и рука, раненная на фронте, то и дело побаливала.

Игорёк, Люсишка и бабушка Соня

Я слышала, что дети – это цветы жизни. Правильно говорят. Я всегда мечтала о собственных детях, чтоб слышать их смех, чувствовать их тепло и нежный запах, заботиться о них и любить, как меня любила моя мама.

У Межеричеров были чудесные дети. Игорь, дома его звали Игорёк, был живой и смышленый мальчик, в меру шаловливый, но все-таки послушный. У него всегда был хороший аппетит и хорошее настроение. Родители, любившие искусство и музыку, привили и ему эту любовь. Он, по настоянию родителей, пытался играть на пианино и даже на гитаре, но самого́ мальчика привлекало другое – футбол, друзья, авиамодели, которые он с друзьями и отцом мастерил во дворе дома и запускал в парке. Не всё и не всегда у него было гладко, случались и неприятности. Я сама это не застала, но соседская Даша, которая работала здесь несколько лет, рассказывала, как Игорька и еще одного мальчика поймали во дворе. Они писали в детские коляски, стоявшие в подъездах. Это была неприятная, но шалость, недогляд взрослых. Дети были наказаны, и такое больше не повторялось. Но случилось другое событие, чуть не ставшее трагическим.

Это произошло пару лет назад. Игорь и соседский Феликс, сын профессора Фридлянда, играли во дворе. В том же подъезде на первом этаже жили люди, у которых был старый и безобидный бульдог. Он всё лето лежал и спал в подъезде в холодке и при этом храпел, раздувая свои брыли. Пацанам это показалось забавным, они сели около него на корточки и стали тоже храпеть в такт, передразнивая спящую собаку. То ли Игорь наклонился слишком близко, то ли была какая другая причина, но бульдог, не открывая глаз, тяпнул его зубами прямо за нос. Видимо, мальчик так завизжал от страха и боли, что пес, отпустив его, убежал во двор. На плач сбежались мамы и няни со всего дома. Ребенок ревет, нос покусан, из него капает кровь. Был огромный переполох, мальчику вызвали скорую помощь и увезли в больницу, а отец ходил разбираться с хозяевами собаки. Что было дальше, я не знаю, но нос зажил, соседи с бульдогом скоро переехали, а легенда о напрочь откушенном ребенку носе осталась в анналах дома, чтобы было что рассказать новым жильцам.

Люся была очень милым ребенком, но припадки эпилепсии, преследовавшие ее, не давали расслабиться взрослым в нашей семье. Я не знаю, что было причиной болезни, может, она была врожденная? Хоть родители лечили ее у самых лучших врачей, ничего не помогало. Приступы случались опять и опять, отбирая у ребенка и силы, и радость детства. Девочка была очень смышленой, но с виду довольно болезненной. Уже когда ей было пять лет, мама стала учить ее играть на фортепиано. И Люся очень в этом преуспела. Где бы она ни жила впоследствии, в доме всегда был рояль, и только фирмы «Стейнвей», на других она не хотела играть. Но я забегаю несколько вперед, очень уж хочется рассказать что-то позитивное из жизни этой милой малышки.

Настал тот день, когда к нам приехала ненадолго мать Леонида Петровича, Софья Абрамовна. Это случилось в воскресное утро. Она длинно и громко позвонила в звонок входной двери. Звук получился требовательный, как будто приехала комиссия с проверкой или пришла милиция. Все всполошились и побежали открывать. Правда, о ее приезде была договоренность заранее: у нее в квартире должен был в понедельник начаться ремонт, и она собиралась пожить у нас эти несколько дней. У Софьи Абрамовны была прекрасная квартира на Телеграфной улице в доме номер восемь, недалеко от телеграфа в Басманном районе, рядом с Чистыми прудами. Я сама там никогда не бывала, но Софья так много раз об этом рассказывала, что я эту фразу буквально выучила наизусть.

Со словами: «Давненько я у вас не была!» – Софья Абрамовна поцеловала внука и сына и обняла сноху. Я даже не сразу сообразила, что это и есть та Софья, бывшая жена профессора, о которой говорила Мария Константиновна! Я ее примерно такой и представляла себе.

Я скромно стояла в стороне, держа на руках уже проснувшуюся Люсю. Она, как все маленькие дети, вставала рано, и я уже успела ее одеть в коротенькое нарядное платье и сандалии в тон ему в честь воскресенья. Бабушка Соня встала напротив меня и внучки и посмотрела оценивающим взглядом. Она мне чем-то напомнила Марию Константиновну: тоже высокая, грудастая, тоже с моноклем на шнурке, который спускался возле уха к красивой броши на платье. Взгляд умный. Но если моя предыдущая хозяйка была при этом элегантна и нежна, то мама Леонида Петровича как будто сошла с агитационного плаката времен революции.

– Комсомолка? На курсы ходишь? – спросила она меня.

С этими словами она протянула руки, чтобы взять у меня внучку и поцеловать. Я машинально протянула Люсю ей. И тут Леонид Петрович пояснил:

– Мама, познакомься, это Лиза, наша помощница по дому, я тебе о ней и писал и рассказывал.

– Вижу, – коротко ответила Софья Абрамовна.

В ней не было ничего неприятного, но чувствовалось что-то командное, что заставляло меня робеть. В воздухе повисла небольшая пауза.

– Ну что мы все застыли? – улыбнулась она. – Так-то вы бабушку встречаете? Идемте пить чай, я вкусный пирог привезла. Лиза, помоги мне.

И она пошла в кухню, а я пошла за ней помогать накрывать на стол, и все домочадцы потянулись вслед за нами, как булавки за магнитом.

– Und wie viel zahlst du diesem Mädchen?[1] – спросила она, поворачивая голову в сторону сына.

– Мама, говори по-русски, ведь не все нас понимают, – ответил он.

– Ничего, Игорь может перевести, если он не забыл наши уроки. Правда, Игорёк?

– Бабушка спрашивает, сколько ты платишь Лизе, – сразу ответил мальчик.

– Наши финансовые вопросы – это мое личное дело, и не надо меня, мама, контролировать, – пробурчал хозяин в ответ.

Между тем на стол было накрыто и на его середине появился на подставке обещанный бабушкой пирог. Он выглядел очень аппетитно, пах сдобой и ванилью. Круглый, с румяной корочкой, видимо, испеченный в большой сковороде в духовке, он сверху был перекрещен, как решеткой, узкими полосками румяного теста. В каждой ячейке был солидный кусок грецкого ореха, слегка утопленный в выступающую желтоватым бугорком начинку. Я потом узнала, что это не обычный пирог, а семейная традиция – ватрушка, рецепт которой передавался от свекрови к невестке. Но пекла ее к семейным торжествам всегда старшая из женщин. Бабушка Соня сама резала ватрушку на куски и раскладывала всем на небольшие тарелки. Даже Люсе положила, но без корочки, чтобы ей было легче есть.

Софья Абрамовна оказалась женщиной строгой, но не вредной. Она ко мне не придиралась, кое-что подсказывала и помогала, если было надо. Но у нее было немало и своих дел. Она каждое утро отправлялась на работу в школу, где была учителем, затем в свою квартиру, посмотреть, что рабочие уже сделали. Поскольку она везде ездила на трамвае и метро, то это занимало много времени. Кроме того, она возобновила свои занятия немецким языком с Игорем, а чтобы тому было интересней, пригласила еще двух подростков из нашего дома. Те охотно приходили на ее бесплатные уроки, и Игорь, глядя на товарищей, учился с интересом.

Ее занятия и вправду были хорошо построены. Они всегда начинали с веселой немецкой песенки, которую пели все вместе. Потом, через некоторое время, когда дети уставали учиться, она танцевала с ними немецкий танец, потом снова урок и после него чай с немецкими сладостями. Придумщица она была великая, и дети ее любили. Она же больше всех на свете любила своего сына Лёню и постоянно о нем беспокоилась, значительно больше, чем о внуках. У нее с сыном был постоянный и очень хороший контакт, она часто звонила ему и писала, а он ей.

Отношения у наших детей были нормальные. Они порой обижались друг на друга, но и играли часто вместе. Люся могла зареветь, если что выходило не по ее, а Игорёк мог накричать на нее, как было, когда она порвала пергаментную обшивку на крыле планера, которую он клеил со старанием два дня. Чем отличалось воспитание Игоря от других детей, так это тем, что в него со школьного возраста закладывали, что он ответственный за свою младшую сестру. Ольга Николаевна объясняла мне, что, хотим мы этого или нет, но настанет время, когда у Люси в живых никого не останется из близких, кроме брата. И он ни в какой ситуации, ни по какой причине не может бросить ее, оставить без поддержки и заботы. Это нужно воспитывать в нем с детских лет.

– Иначе я и на том свете не смогу быть спокойной за судьбу моей доченьки, – добавила она в конце разговора.

Первое мая

Был один эпизод, который я вам очень хочу описать. Когда мы только еще ехали с Леонидом Петровичем с Ленинградского вокзала домой, я спросила, почему везде вешают флаги, и водитель мне ответил: «Готовятся к Первомаю». И я тогда подумала, что никогда не была на праздновании Первого мая. Мне брат рассказывал, что он каждый год ходит с заводом на демонстрацию, а потом на «маёвку» – традиционное застолье после праздничного парада. Иногда у кого-нибудь дома или во дворе, если погода позволяет, а лучше всего за городом: костерок, запах дыма, весенние цветы то здесь, то там, звуки гитары и чокающихся стаканов, смех девушек, да еще и первая редисочка и лук на закуску. Запах весны, нарядная одежда – всё это пробуждало во мне не столько зависть, сколько желание поучаствовать, ощутить самой этот праздник. Но мои хозяева в Ленинграде никогда сами не ходили на такие мероприятия, и я поэтому не решалась попроситься, ведь это выходной день, у нас всегда кто-нибудь был в гостях и нужна была помощь по дому.

А здесь, в Москве, может быть, Леонид Петрович вспомнил о нашем разговоре в машине. Хотя вряд ли. Наверно, они сами ходили на Первомай каждый год, вот и меня взяли.

Еще с вечера везде по улицам развешивали флаги, и репродукторы бодро рассказывали о народных достижениях и доблестных победах. Наутро мы встали рано и сразу включили радио. Всем было весело собираться на прогулку пешком до са́мой Красной площади. Приехал шофер Фёдор, штатный водитель с работы хозяина, а с ним Аркаша, обвешанный фотоаппаратами. Они по заданию редакции будут снимать парад и демонстрацию и кое-какие наши вещи возьмут с собой в машину: запас воды, пирожки, что я напекла, флаги, чтоб не нести их с собой всю дорогу. Наверно, первый раз в году мы все оделись в светлую и довольно легкую одежду, Люсишке повязали красные банты, Игорьку мама погладила утюгом и красиво завязала пионерский галстук. Всем было легко и радостно, и мы веселой гурьбой вышли на улицу. Я несла Люсю, потом ее взял на плечи папа, и ее маленькие ножки в белых нарядных гольфиках и красных лакированных сандаликах болтались в такт его шагам. Иногда он ловил на лету одну из них и целовал с улыбкой.

Когда мы попали на широкую Тверскую улицу, то пошли по ней вниз среди флагов и музыки. Из всех переулков и улиц поменьше шли люди, присоединяясь к нам. Я подумала, что так вливаются маленькие речки в большую реку в половодье, наполняя силой и водоворотами вокруг преград ее бурный поток. Мы шли к самому сердцу Москвы, Красной площади. Вокруг были нарядные москвичи: кто с транспарантами, кто с воздушными шарами, кто с искусственными цветами огромного размера. Недалеко от Елисеевского магазина и булочной Филиппова, там, где посреди площади стоит памятник Пушкину, я увидела много девушек и парней в спортивной одежде. Я спросила, что они там делают, Ольга объяснила, что это парад физкультурников, они будут выступать после нас.

Мы всю дорогу смеялись и пели, даже танцевали на ходу. Когда уставали, то останавливались и перекусывали в заранее условленном месте, где нас ждала машина Фёдора с водой и пирожками, а затем шли дальше.

На Манежной площади пришлось ждать, пока все выстроятся в колонны и пойдут ровными рядами. Сначала те, кто был впереди нас, потом подошла и наша очередь. Во время ожидания мы перезнакомились с людьми, стоящими рядом. Игорька послали с каким-то пацаном постарше купить мороженого на всех, мне дали эскимо на палочке с шоколадной глазурью. Настроение было праздничное.

И вот настало время, когда наша колонна пришла в движение, чтобы промаршировать по площади мимо правительственных трибун. Везде сновали люди в кожаных куртках и фуражках и инструктировали нас, как идти и когда и что кричать. То там, то здесь мелькали синие шинели сотрудников НКВД. Тех, у кого с собой были сумки, просто без разговоров отводили в сторону и не пускали идти в колоннах дальше к Красной площади.

И вот мы двинулись в проход слева от высокого красного дома в начале площади, и перед нами открылся ее простор, башни Кремля, празднично украшенные трибуны. Репродукторы просто ревели нам в уши веселые марши и социалистические лозунги. Люся была у меня на руках, она капризничала, испугавшись громкой музыки и радостных криков вокруг, но надо идти шеренгами очень быстро. Энкавэдэшники стояли боком в шеренгах вдоль всей Красной площади и «просеивали» внимательными взглядами всех идущих, подравнивали нас и подгоняли. Все кричали «ура!», махали флагами. Мне с ребенком на руках видно было плохо, а очень хотелось увидеть Сталина и Ворошилова, а также Калинина с бородкой и в барашковой шапке пирожком. Ничего я не увидела в свой первый раз, но чувство всенародного ликования сошло на меня особым восторгом и в этом году, и во все последующие, когда я была с семьей на демонстрации.

Это какое-то особое состояние: тебя вместе со всеми вокруг будто невидимая волна поднимает вверх, сердце начинает биться чаще, ты кричишь громко и радостно, как никогда раньше не кричал, и всех любишь. В какие-то более поздние года я видела и всех народных вождей, и даже иностранные делегации, стоящие на особо охраняемых трибунах.

Пройдя Красную площадь, люди довольно быстро расходились в разные стороны. Нас ждал автомобиль, который отвез усталую семью домой. Мы не чувствовали под собой ног, но поняли, как устали, только по дороге обратно.

Был еще парад Седьмого ноября, но это осень, довольно холодно, и строгая Софья Абрамовна была категорически против того, чтоб мы шли на демонстрацию. Она говорила укоризненно:

– Лёня, ни в коем случае! Ты забыл, что у тебя слабые легкие и горло? Да и дети могут простудиться.

Ну, как вы уже поняли, в этом доме ей никто не перечил и все со всем соглашались.

Следующие пять лет

Как быстро летит время, когда человеку хорошо! Я прижилась в этой семье, где общение было простым, а сами люди – очень образованными, я бы сказала даже, талантливыми, но при этом не гордыми. Они относились ко мне с уважением, везде с собой брали, и не только потому, что им нужна была помощь с детьми. Я это чувствовала.

В отпуск я ездила каждый год, и поначалу, когда приезжала из Ленинграда, для меня и для моих деревенских каждый приезд был большим событием. Парни ходили вокруг меня кругами, подружки завидовали, ведь я приезжала «такая городская» и с подарками всем. Но постепенно все, включая меня, к этому привыкли. Мне так никто из наших деревенских ребят и не понравился, мама вздыхала и грустила по этому поводу. А что было вздыхать? Когда я переехала в Москву, мне должно было через месяц исполниться всего лишь девятнадцать лет, и меня этот вопрос еще не так интересовал. Мне Ольга Николаевна, да и Софья Абрамовна отдавали разные вещи «для деревни», как они это называли, и я их откладывала до следующей поездки в Ракушино. Кое-что перепадало и брату, как всегда.

Кстати, с ним вышла интересная история. Вася не любил ни писать, ни читать и, переехав в Москву, нечасто открывал мои письма. Он мог прочитать письмо и через две недели после того, как получит, а то и два сразу раскроет, пришедших с разницей почти в месяц. А отвечать на них – Господи спаси! Не дождешься! Вот такой был у меня брат. Так, о моем стремительном переезде в Москву, где он жил и работал и, как я надеялась, будет рад видеть сестру рядом, он узнал только осенью. Я была летом на родине у мамы и рассказала им с сестрой о смерти профессора и моих переменах. До этого я и писать об этом им не решалась, думала: а вдруг не приживусь в семье или в Москве или какая другая оказия случится? Ну а как приехала к ним, да не из Ленинграда, а из «само́й Москвы», тут-то было рассказов и своим, и родным, и соседям! Я такая, готова радостью и новостями поделиться со всеми.

Так вот, Васька приехал осенью помочь матери с Марийкой выкопать картошку – им дали делянку на колхозном поле за летние трудодни, а его и спрашивают:

– А как там Лиза в Москве, не нашла себе ухажера?

– С какого перепугу ей искать его в Москве? – спрашивает озадаченный братишка.

– Так она, почитай, скоро как полгода там живет. Неужели не знаешь? Так что ж ты за брат такой? – смеялись соседи.

Потом даже частушку написали:

Лизка ходит по Москве,

Женихов считает,

Васька-брат сидит в окне,

Ни хрена не знает!

Я в тот приезд в деревню даже номер телефона оставляла для него. Он позвонил, и мы встретились, когда у меня было свободное время. Вася приехал ко мне по адресу, хотел войти в дом, как раньше было у профессора, позвонить в дверь и сразу всех рассмешить, но не тут-то было. Милиция, охранявшая территорию, его даже во двор не пустила.

– Не положено! – сказали они ему, хоть и знали меня уже несколько месяцев.

Это тебе не в Ленинграде, здесь народ важный!

Мы ходили с братом в кофейню на соседней улице, пили там чай с булочками. Это мне Даша, что у соседей работала, подсказала на тот случай, если я вдруг парня хорошего встречу. А что, Васенька у меня тоже хороший, братик любимый, вот мы и сходили. Он ни разу раньше не был в таком заведении, только в столовой был и очень здесь смущался. А я разыгрывала из себя перед ним бывалую даму, угощала его, расспрашивала, как живет, при этом делала вид, что не замечаю его смущения. Мы с Дашкой потом смеялись без удержу, когда я ей всё это рассказывала и показывала в лицах.

Одним словом, когда он тогда осенью приехал в деревню, то уже получил два моих письма. Он сначала их просто не открывал, потом взял с собой в поезд, думал, по дороге прочтет, но не прочел. А потом, когда в деревне все новости узнал, что было читать? И так всё уже услышал обо мне. Так их нераспечатанными в деревне и оставил. Я была просто в возмущении!

Игорёк рос хорошо, ничем особо не болел, полюбил ездить на велосипеде, который ему папа купил ко дню рождения. Отец требовал, чтоб тот его мыл часто и тщательно, а то может лишиться своего двухколесного друга. Родители и сами очень любили велосипедные прогулки, особенно когда ездили отдыхать летом в Подмосковье. Они стали и его брать с собой лет так с тринадцати. Ездили по проселочной дороге до реки, смотрели с крутого берега на ее изгибы, купались, ели пикник из корзинки, что брали с собой, валялись на траве, глядя в небо. Иногда катались и в Москве по выходным, но здесь много машин, и поэтому такого удовольствия не получалось. Игорёк приноровился ездить на нем в школу.

Они и мне подарили велосипед на двадцатилетие. Он был попроще, но красивого белого цвета. Боже мой, я просто плакала от радости и благодарности! Я им пользовалась довольно редко. Ну куда мне ездить-то особо? Но мыла-намывала своего белого красавца часто. Тогда заодно и Игорюшкин чумазый «велик» протирала, пока никто не видел.

Игорь рос красивым и ладным мальчиком, любил заниматься спортом и читать, слушать музыку с пластинок, но сам играть не хотел, как бабушка Соня ни билась.

Отец был для него примером во всём, он даже новые часы не захотел, попросил отцовские, командирские, которыми того наградили, когда он воевал за власть Советов. Он от Леонида Петровича просто не отлипал, а тот любил его очень и везде за собой таскал: на рыбалку, на фотовыставку, на автомобильные гонки, где работали его фотографы. Оно было и понятно – ну как отцу не любить сына, он же будущий защитник семьи, наследник.

Вспоминаю один случай. В нашей большой, если не сказать огромной, гостиной хозяин иногда устраивал торжества, приглашал гостей, и мы накрывали стол. Как-то раз, это было году в тридцать четвертом, в числе гостей был его друг Григорий Давыдович по фамилии Соломонович, у которого жена, Татьяна Дмитриевна, была актрисой кино и считалась хоть не очень известной, но популярной. Она была общительной и очень красивой. Сам Григорий Давыдович был высоким интересным мужчиной, чем-то похожим на друга Леонида Петровича, Михаила Кольцова. Чем похожим, не знаю: может, круглыми очками в железной оправе? Григорий был инженером-химиком, главным инженером какого-то строящегося химического завода. В этот вечер он пришел к нам с женой, она недавно начала выезжать с ним к друзьям после родов и периода кормления маленькой дочки, у которой к тому времени уже появилась няня. Мужчины, сидя в креслах с рюмками какого-то крепкого напитка, спорили о строительной фотографии, нужна ли она, и если нужна, то какой она должна была быть в современных условиях. Жены сидели в столовой, и оттуда иногда доносился смех Татьяны Дмитриевны, красивый и звучный, я бы сказала, музыкальный. Видимо, спор мужчинам надоел, и гость подошел к маленькому Игорю, крутившемуся всё время возле них:

– Хочешь, покажу одну вещь? Только это тайна!

– Конечно, дядя Гриша, я никому не расскажу, даю вам слово пионера! – У него прямо глаза загорелись от интереса.

– А есть у вас в доме спички? – спросил тот заговорщицки тихим голосом.

– Конечно, есть, на кухне!

– Так, тихо, не кричи. Возьми потихоньку спички, и встретимся на балконе твоей комнаты, но чтобы никто не видел и не знал. Понял?

– Понял, я буду осторожен. Маме тоже нельзя сказать?

– Ни-ко-му, – медленно и тихо проговорил Григорий Давыдович.

Они встретились на балконе, Леонид Петрович, правда, об этом уже знал, но следил за их действиями с интересом. Григорий Давыдович вынул из кармана кусок бикфордова шнура, завернутый в газету. Кусок был недлинный, может, полметра, и они с Игорем стали на балконе его поджигать. Восторгу мальчика не было предела! Он уговорил гостя разрешить ему все-таки сказать отцу и рассказывал об этом несколько раз с упоением, что «бикфорд» горел, как змея, у которой внутри был салют, и если бы это было на войне, то он бы прикрепил этот шнур к настоящей ручной бомбе. Дружба с этой семьей оказалась очень важной еще по одной причине, о ней я расскажу позже.

У Люси дела шли не так хорошо, как у брата. Всё по причине ее нездоровья. Болезнь усилилась, приступы эпилепсии стали более продолжительными и выматывающими. Еще у нее определили и другую болезнь – шизофрению, что мне объясняли как расщепление психики, но я не очень это поняла. Девочка становилась временами рассеянной, жаловалась на головные боли, на голоса, которые она слышит в голове. Ее лечили по очереди все врачи, какие были в столице и работали с подобными недугами. Чаще всего она принимала инсулин, который рекомендовали многие светила психиатрии, смотревшие ее. Но особых улучшений не наблюдалось. Ей ничто было не мило, порой она бывала очень раздражительной, иногда заговаривалась или просто погружалась в прострацию.

Но это порой. В остальное время она была хорошая прилежная девочка, любившая музыку и литературу. Из-за болезни она не могла учиться в обычной школе, и родители стали налаживать ей домашнее образование. Бабушка и мама принимали в этом активное участие: языки, литература, нотная грамота, скрипка, фортепьяно. Папа занимался с ней основами математики и прочих технических наук. Я следила, чтобы она не ленилась, делала домашние задания, но в то же время не уставала. Мы с ней каждый день ходили на прогулки. Возникает вопрос: неужели нельзя было нанять ей учителей? Конечно, можно было, и они пробовали, но приходилось довольно часто отменять уроки по причине нездоровья, и постепенно от этого отказались, решив, что лучше будем сами с ней заниматься, чтобы у девочки был щадящий режим обучения. Люся всё понимала и была очень всем нам благодарна за это. Родители приучали ее и к спорту. Она хорошо каталась на коньках, ходила на лыжах с семьей, но групповые, силовые виды спорта, а также спорт с резкими движениями исключали, так как они могли привести к эпилептическому припадку.

Особыми успехами Люся отличалась и в музыке. Она легко читала ноты, играла классическую музыку и на память, и с листа и даже сама пыталась писать. Всё это было в первую очередь заслугой бабушки, которая много с внучкой занималась. Одно из Люсиных небольших произведений даже было напечатано в газете в 1935 году, там опубликовали ноты и написали, что пионерка Люся Межеричер написала этот марш. Мы все ею гордились.

В нашей квартире регулярно собирались друзья моих хозяев, чтобы что-нибудь отпраздновать или обсудить. Часто приходил Григорий Давыдович со своей красавицей женой, фронтовые товарищи, работники культуры и фотографы. В этот вечер народу было немного: мои хозяева, Соломоновичи и Софья Абрамовна. Я тоже была тут: подавала еду и смотрела за Игорьком, который крутился среди гостей. Уже все перешли к чаю и сладким пирогам с яблоками, а вина сменились на более крепкое в маленьких рюмках. Татьяна Дмитриевна, слегка охмелев от вина, рассказывала всем о последнем фильме, который снял ее знакомый режиссер, и вдруг обратилась к Ольге Николаевне, сидящей рядом:

– Оленька, хочу вас спросить, вы ведь из семьи священников?

– И что из этого? Я большевик с восемнадцатого года и партийный работник, – ответила та не очень дружелюбно.

– Да нет, я не про то. Просто у вас такая русская фамилия – Шалфеева, мне она очень нравится. А вы меняли ее, когда вышли замуж за Лёню? Вы теперь Межеричер?

– Ну да, а как же иначе? Мы же одна семья и все носим одну фамилию.

– А я вот не стала менять, вернее, при первом замужестве поменяла со Стаховой на Викентьеву. Правда красиво?

– Да, красиво, но я не пойму, почему не на фамилию мужа? Вы же, как я знаю, его любите.

– Ну конечно, люблю, – сказала Татьяна и улыбнулась, – но разве нам нужно, чтобы другие говорили о нас, что мы жидовки? А мы ведь русские, – добавила она приглушенным голосом.

Но их разговор услышала Софья Абрамовна и повернулась к ним сверкающим стеклом монокля. Да и другие, как видно, услышали: Леонид Петрович нахмурился, а Григорий Давыдович отвернулся и отошел немного в сторону кухни, видимо, не желая участвовать.

– Танечка, милая, можно я вас так буду называть? Я ведь намного старше вас, – обратилась к ней Софья Абрамовна.

– Да, конечно, – приветливо ответила она.

– Вы же понимаете, что мы все в этой комнате, кроме вас, большевики и в нашей стране нет жидов или жидовок, как вы выразились. У нас страна интернациональная, и все в ней равны, не то что при царском режиме, где евреев угнетали самодержавные власти. Олюшка любит Лёню и детей и не может себе представить, – произнесла она с нажимом, – чтобы в семье большевиков были разные фамилии.

– Но я же сказала из хороших побуждений… – промямлила смущенная Татьяна Дмитриевна.

– Мама, можно я скажу? – вдруг вступил в разговор хозяин дома. – Я в революции и на фронте с семнадцатого года, руководил школой красных командиров, теперь на партийной работе на переднем плане идеологической борьбы с империализмом и никогда, слышите, никогда не имел проблем с тем, что я еврей. Да знаете ли вы, милая актриса, – продолжил он, – сколько евреев участвовало в революции и какую пользу они принесли стране рабочих и крестьян? Троцкий, Зиновьев, Каменев, Свердлов – знакомы вам эти имена? Это всё наши товарищи, и они тоже евреи. Вы не путайте, это при самодержавии евреи жили в черте оседлости и терпели погромы, не могли быть даже унтер-офицерами в армии, только солдатами, их не принимали в университеты. Сейчас советская власть, и все в нашей стране равны. Революция принесла свободу еврейскому народу. Правильно я говорю, Оленька? А про фамилию – это вы перегнули.

– Да, всё верно, – ответила Ольга Николаевна и удовлетворенно кивнула.

Тут из угла решительным шагом вышел Григорий Давыдович. Во время разговора его никто не замечал, но теперь он стоял прямо перед женой, лицо красное от гнева, одна рука сжата в кулак.

– Да как ты можешь, Таня, такое говорить?! Мне стыдно перед своими товарищами. Твои слова – слова антисемитки, а ведь у тебя с мужем-евреем двое детей! Стыдись! Завтра же меняешь фамилию на мою или уезжаешь обратно в свою Пермь! – В его голосе слышалась угроза.

Татьяна Дмитриевна ничего не отвечала, только переводила взгляд с одного говорящего на другого.

– А теперь, – твердо сказал Григорий Давыдович, – нам пора домой.

Он пожал руку Леониду Петровичу, поблагодарил хозяйку легким поклоном и пошел в переднюю, даже не взглянув на жену. Та молча последовала за ним к двери. Я стояла у кухни и не могла понять, ругаются они или нет. Вскоре и Софья Абрамовна уехала к себе домой, дети тоже улеглись, а из спальни хозяев еще долго был слышен возбужденный голос Леонида Петровича.

Соседи напротив

В те годы первых пятилеток отношения между людьми были проще, а если точнее, все вели себя на рабоче-крестьянский манер. Люди обращались друг к другу или по военному строго, или по-простецки, если между ними не было иерархических отношений. Соседи старались вести себя друг с другом как приятели, жены ходили друг к другу за солью или бутылкой вина. Как мне казалось, это всё делали, чтобы показать окружающим свое лояльное отношение к рабоче-крестьянскому сословию. Так и в том доме, в котором мы жили, у моих хозяев были дружеские отношения с соседями на обоих этажах. Они омрачились разве что случаем, когда Игорька укусила собака.

Я знала лучше всех тех соседей, что жили напротив, семью Фридлянд. Леонид Петрович общался с Григорием Самойловичем, отцом семейства, и считал его умнейшим человеком. Они заходили друг к другу в гости по-соседски, попить чаю и поговорить. Я много знала об этой семье, так как у них служила женщина, тоже деревенская, с которой мы вместе часто гуляли с детьми и подружились. Та самая Даша, что подсказала мне кофейню, где я встречалась с братом. Она много рассказывала мне о своих хозяевах.

Как и мои хозяева, они были евреями. Сам Григорий Самойлович – ученый, историк, профессор Московского университета. Его лекции были очень интересными, студенты его любили. Мужчина видный, высокий, громкоголосый. Когда приходил к нам в дом и начинал с кем-нибудь беседовать, то все на него обращали внимание и прислушивались к тому, что он говорил. Те, кто его не знал, интересовались, кто он. Я уже рассказывала это? Ну тогда извините, просто пришлось к слову. Наш сосед написал несколько книг по истории, они все были у хозяев в библиотеке, и Леонид Петрович с женой читали и обсуждали некоторые из них. Я сама видела. У него в гостях тоже бывали известные люди. Вот, например, Даша говорила по секрету, что у них бывает Бухарин. Фамилию я слышала не один раз, но вот кто это такой, ни я, ни она не знали. Вероятно, какой-то известный большевик. Мой хозяин бывал не на всех праздниках у соседа, да и сам его приглашал не каждый раз. Но мы всегда знали, когда у того веселье: стены-то тонкие и общие. Когда дверь поздно вечером у них хлопала и слышались смех и голоса людей, мы точно понимали: это уходят гости Фридляндов.

У них была дочь Ида, чуть старше Игоря, и сын Феликс, немного помладше.

Это с ними Даша и я гуляли во дворе. Дети катались на своих маленьких велосипедах по дорожкам нашего просторного двора, а мы шли за ними, наблюдали и болтали о том о сем. Еще один малыш, Сережа, родился в семье соседей, когда я уже служила у Межеричеров. Это было, по-моему, в тридцать четвертом или тридцать пятом году. Даша немного жаловалась на хозяев, но где же их взять – идеальных? Хотя мы с ней больше хохотали и шутили, чем перемывали косточки хозяевам.

Это случилось в конце мая 1936 года. Мы уже начали готовиться к поездке на дачу. Жена Григория Самойловича, Нехама Львовна, с маленьким Сережей уехала на лето к родне в Польшу. Старшие дети еще ходили в школу, и Даша с самим Фридляндом-отцом должны были привезти их позже. Точных планов их я не знала, но помню, что собирались ехать в город Лодзь, где жили родные. Даша там уже бывала и рассказывала, что в центре есть большой еврейский рынок, а Нехама имеет какое-то отношение к «хлопковым королям», руководившим городом. Непростое было у них семейство, со связями.

Так вот, в тот вечер, уже поздно, ближе к ночи, я, лежа в постели, услышала какие-то звуки, звонки, хлопанье дверей на лестничной клетке. Я еще подумала: «Жена уехала – давай, веселись, душа! Видно, у соседа гости». И с этими мыслями заснула.

Наутро, довольно рано, мы с Ольгой Николаевной собирали Игоря в школу, раздался робкий звонок в дверь, потом тихий стук. Хозяйка открыла дверь, а там Даша с заплаканными глазами и двумя детьми.

– Олечка Николаевна, – она даже не сказала, а прошелестела пересохшими губами, – Григория Самойловича арестовали ночью и увезли. Я не знаю, что мне делать, мы всю ночь не спали.

– Тихо, моя милая, тихо, – сказала ей Ольга, – заходите к нам, не надо, чтоб другие соседи слышали.

Мы их напоили чаем, моя хозяйка сходила к ним в квартиру, а я в это время пыталась уложить уставших и испуганных детей спать. У Фридляндов был жуткий беспорядок после обыска. Ольга взяла только записную книжку у телефона, чтобы позвонить их родным, а заодно и своему мужу на работу. Мы сами были в растерянности и не знали, что делать. В своей квартире и дети, и Даша боялись оставаться. Вечером они все уехали на машине к кому-то из родственников.

Это и для нас был шок. Такого в подъезде еще не случалось. Были ли подобные аресты вообще в нашем доме, мы не знали, но знали, что партия принялась выявлять врагов народа и что арестовывают их в основном ночью, чтоб не оскорблять честных граждан видом их позорного шествия к машине под конвоем.

Вечером за чаем, когда дети улеглись, а я мыла посуду, мои хозяева рассуждали, за что могли соседа арестовать.

– Может, это ошибка? – спрашивала с надеждой Ольга Николаевна.

– Ну да, у нас в стране целый штат работает, ищет предателей, а ты говоришь, ошибка. Врага видно не сразу. Григорий недавно статью в энциклопедию написал об антисемитизме. Он мне показывал. Может, в этом дело?

Мы долго не знали, за что и на какой срок его арестовали. Потом узнали, что его жену через год нашли под Архангельском и посадили на пять лет. А Григория Самойловича тогда расстреляли. Мне их всех было жалко, они были неплохими соседями и добрыми людьми. Квартира стояла пустой несколько месяцев, потом ее отремонтировали и туда въехали новые жильцы, с которыми «мои» не очень общались. Только «здрасьте» и «до свидания». Тоже, видно, жалели и вспоминали Фридляндов.

Леонид Петрович

В каждой семье своя жизнь, свои заботы. Вот и в нашей квартире после ареста соседа жизнь потекла своим чередом: работа, дети и прочее. Леонид Петрович был в нашей семье центральной фигурой. Он и должность занимал высокую, и еще на каких-то митингах и выставках выступал. Написал книгу по фотографированию, вел в городе курсы по этому предмету, но и своим домашним уделял достаточно много времени. В выходной день, если никуда не планировали ехать, он с утра одевался в теплый мохнатый халат с атласными отворотами на воротнике и манжетах и садился завтракать с газетой. Я сразу вспоминала Петра Игнатьевича и его халат и понимала, как они похожи в своих привычках, отец и сын. Леонид много шутил, писал сатирические стишки, любил разыгрывать людей, а когда его разыгрывали или шутили над ним, иногда отшучивался, но мог и обидеться или даже разозлиться. И вот тогда он становился придирчивым и несговорчивым, как его отец. Я помню такие ситуации, но возникали они нечасто.

Ко мне он относился хорошо, не придирался, но порой любил щелкнуть меня по заднице, и я вскрикивала от неожиданности. Мне это было неприятно, Ольге Николаевне тоже. Если она была свидетелем такой вольности с его стороны, то смотрела ему в лицо долгим серьезным взглядом, он это чувствовал и сразу говорил ей:

– Ну Олюшка, ну прости, я же в шутку, и ей совсем не больно. Я же пошутил!

– Ты не у меня, ты у Лизы проси прощения, – сухо отвечала она.

Ну как я, кухарка, могла отреагировать на это? Я ворчала, но довольно громко:

– Ну сущий Пётр Игнатьевич! – и я знала, что он слышит и мои слова его задевают.

Вообще-то мой хозяин не был охоч до чужих юбок. Он любил жену романтической, нежной любовью. Они были очень милая пара: всегда вдвоем или вместе с детьми, всегда дружные и предупредительные по отношению друг к другу.

Но разыграть кого-нибудь – это была у хозяина слабость. Вот, помню, как раз в то время, как соседа забрали, шла война в Испании. Все об этом говорили, формировали интернациональные бригады для помощи Испанской республике. И у нас дома за столом шли обсуждения этой темы.

Как-то раз хозяин пришел с работы и принес домой ружье. Жена его спрашивает:

– Это что? Зачем в доме оружие?

– Пусть постоит пока, – отвечал муж уклончиво.

Затем через пару дней он начинал ружье чистить, разбирать, собирать, щелкать затвором. Жена опять к нему с вопросом:

– Лёня, объясни мне, что происходит? Зачем тебе ружье и что оно делает в нашем доме, где дети и можно случайно пораниться этим оружием?

И тогда Леонид Петрович ей говорит:

– Ты знаешь, Киска, я решил ехать в Испанию на войну.

– Ты с ума сошел! Куда ты поедешь, а вдруг тебя убьют? Как же я? Как же мы?

– Ничего, авось не убьют, а свой интернациональный долг как большевик я должен выполнить.

Вы не представляете, как Ольга Николаевна эти несколько дней переживала! Она и его маме звонила, и его другу Абраму Штернбергу, с которым вместе он вроде бы собирался сколачивать свой отряд бойцов. Когда всё кончилось и он признался, что это был розыгрыш, никому, кроме него, не было смешно. Но его это не особенно печалило. Он всем об этом рассказывал как о забавном курьезе.

Вот что я вспомнила еще. В доме у моих хозяев была очень большая и, как я слышала, ценная библиотека. Историю ее мне поведала бабушка Соня при обстоятельствах, о которых я расскажу чуть позже. Как я уже упоминала, у Леонида Петровича было слабое здоровье, и его довольно часто посылали подлечиться или просто побыть в доме отдыха. Он нередко работал до истощения всех своих сил, и от этой хронической усталости обострялись все заболевания, которые только у него были. Так я сама понимаю ситуацию. В этот раз путевка была на неделю в какое-то бывшее царское имение под Москвой. Режим, регулярное питание и лечебные процедуры в тишине и покое старинной усадьбы всегда влияли на его состояние благотворно.

Тут я хочу сделать небольшое отступление. Я не только училась грамоте у Марии Константиновны в Ленинграде и у Леонида с Ольгой в Москве, но и начала сама читать книги. Особенно мне нравились стихи. Они порой бывали настолько трогательными, что я могла заплакать. Я и сама замечала, как стала меняться. Меня начали интересовать вещи, о которых я раньше даже не слышала. Прошлые мои интересы, с тех лет, когда я росла дома, в деревне Ракушино, отходили на второй план и даже забывались. К тому же я стала смелее, уже не боялась спрашивать у хозяев о том, что не знала или не понимала. Раньше в такие моменты я просто согласно кивала головой, хоть и не понимала, о чем шла речь, и они переглядывались между собой с улыбкой. Нет, я нисколько не хочу сравнить себя с ними, воспитанными и образованными людьми, просто со временем начала понимать, что эта среда, в которой я нахожусь уже несколько лет, изменила меня, повлияла на мое культурное развитие. Почему я пишу об этом именно сейчас? Были вещи, которые запечатлелись во мне особо. Это как если утром ты бежишь в магазин и у тебя в мыслях только одно – не забыть купить всё из своего списка, вдруг поднимаешь голову, видишь рассвет над городом и замираешь от его красоты и величия! И тогда всё бытовое, минуту назад казавшееся таким важным, уходит на второй план, и ты этот рассвет и это чувство уже не забудешь никогда. Вот и сейчас я вспоминаю, как мне этот эпизод из жизни своего сына рассказывала Софья Абрамовна и как ее рассказ отложился в моей памяти почти дословно. Мне самой так никогда бы не написать…

Была середина теплой осени в Подмосковье. Леонид Петрович гулял по парку среди старых толстоствольных лип и кленов. Они росли вокруг большой и красивой усадьбы ровными рядами уже не одну сотню лет. Было очень приятно идти осенним парком и шевелить ногой мягкий и воздушный ковер разноцветных опавших листьев. Листья шуршали, как будто отвечали ему, потревожившему их покой. Было прохладно и необыкновенно тихо, на бледно-голубом небе не виднелось ни облачка. В руке у Леонида Петровича был блокнот и карандаш. Он, скорее всего, искал уютное место – лавочку, а может, пенек, чтобы сесть и написать жене письмо или стихи. Так, размышляя и наслаждаясь последним всплеском красок природы перед ее долгим зимним сном, он дошел до небольшого дома в дальнем углу парка. Дом был заброшен, казался коренастым осенним грибом-переростком, который вовремя не заметили и не срезали грибники, а он всё рос и рос. Возможно, здесь раньше жил садовник или кто-то из прислуги. Сквозь грязные окна не было видно, что там внутри, входная дверь была закрыта на навесной замок, но петли, на которых он висел, едва держались на полусгнивших гвоздях.

Леонид Петрович слегка надавил плечом, дверь со скрежетом поддалась. С верхнего косяка посыпалась какая-то мелкая труха, и он, стряхивая ее с воротника пальто, протиснулся в прихожую. Еще одна дверь, и он, нагнув голову в низком ее проходе, шагнул в комнату. Здесь было темновато от заросших пылью окон, но, как ни странно, сухо и не пахло плесенью, как бывает в заброшенных старых деревянных домах. Но и мебели никакой не было. Зато посредине комнаты находилась целая гора книг. Их было так много, что эта гора доходила Леониду Петровичу почти до пояса. Незваный посетитель присел на корточки и стал их перебирать. Толк в книгах он знал и сразу понял, что перед ним истинная сокровищница для того, кто в этом понимает. Книги на русском, старославянском, немецком, французском языках. Отдельной стопкой были сложены журналы и газеты прошлого века и начала этого. Среди них любимый им «Сатирикон» начала века. Может, кто другой и прошел бы мимо или, чиркнув зажигалкой, сделанной из гильзы от революционной берданки, поджег бы всю эту бумажную галиматью к едрене фене, но только не тот человек, что сейчас листал одну книгу за другой. Он брал их и рассматривал очень бережно. На многих из них была печать библиотеки одного из великих князей, и Леонид Петрович, аккуратно сложив всё на место, вышел в задумчивости и осторожно прикрыл за собой дверь.

Он шел обратно и думал о людях и о судьбах написанных ими книг. Он думал о революции, которая, вспыхнув спичкой, на какое-то мгновение ярко осветила вещи, до той поры находившиеся в неразбуженной мрачной глубине нашего сознания, как в дальнем углу темной необжитой комнаты. Этот огонь, осветив одно, искажал другое, порой до неузнаваемости, до отторжения, до отрицания того, во что ты раньше верил и что любил. Но однажды ты случайно забредешь, как он, в заброшенный дом или, может, комнату, оглянешься и увидишь, что ничего не изменилось, что вечное – оно всё равно тут, какие бы спички мы ни жгли и как бы ни обжигали себе пальцы…

Леонид Петрович сразу пошел к коменданту дома отдыха и потребовал телефон. Срочно! Он позвонил своему старому знакомому по фронтовой агитационной работе, Андрею Бубнову, который тогда занимал высокий пост, связанный с культурой или образованием, доложил ему о своей находке и спросил, можно ли ему взять что-то из книг. Тот ответил:

– Бери хоть всё, сейчас выпишу тебе мандат. Пришли к вечеру кого-нибудь забрать бумагу.

К вечеру книги уже грузились в машину, привезшую ему мандат, и довольный Леонид Петрович отправился на ней в Москву со своим ценным грузом.

Страшный день

Наверно, ужаснее этого дня в морозном феврале 1937 года, а скорее даже этой ночи, не было в жизни никого из нас: моих хозяев, их детей, их бабушки и даже меня. Вечером мы легли, как обычно, спать: первую уложили Люсю, затем и Игорёк, умывшись на ночь и поцеловав маму, пошел в кровать, а родители на кухне после вечернего чая играли в шахматы. Они могли засидеться и допоздна над какой-нибудь партией. В квартире было тихо, только маятник высоких напольных часов за дверью большой гостиной глухо отсчитывал время: тик-так. Я тоже пошла к себе и легла.

В четыре часа утра в дверь позвонили, затем стали стучать. Мы все спали, поэтому нужно было время, чтобы кто-то встал и спросил, что происходит. Я спала у себя, но тоже проснулась от звонка и стука: моя комната в начале коридора. Я услышала переговоры через закрытую дверь, потом то, как Леонид Петрович отпирает ее и входят какие-то люди, поэтому встала и вышла в халате в коридор посмотреть, что случилось. Вижу, он с побледневшим лицом читает какую-то бумагу, потом беспомощно смотрит на жену, и бумага падает из его рук.

– Это арест, – говорит он, – и обыск. Они из НКВД.

Ольга Николаевна зарыдала, закрыв рот ладонью. Она бросилась к мужу, чтоб обнять его, но человек в кожаной куртке перехватил ее и сказал:

– Гражданочка, не положено. К арестованному подходить нельзя. Соберите ему вещи.

В это время остальные люди, вошедшие в квартиру и одетые в штатское, молча разошлись по разным комнатам, зажигая свет и начиная обыск. Дети проснулись. Игорь вышел заспанный из своей комнаты:

– Что случилось? Кто эти люди?

Слышно было, как Люся ругалась на тех, кто вошел к ней:

– Убирайтесь отсюда! Не смейте ничего трогать! Мама!

Во всех комнатах незнакомые люди открывали шкафы, выдвигали ящики, вещи летели на пол. Я обняла Игоря и пошла с ним к Люсе в комнату, чтобы попытаться успокоить детей.

– Вы куда, гражданка? Вы кто, кем приходитесь арестованному? Документы! – скомандовал один из них.

Я объяснила, предъявила документы, и тогда меня всё же пустили к детям, но не разрешили выходить из комнаты. Я сидела на Люсишкиной кровати, обняв обоих напуганных насмерть детей, и молча то целовала их, то гладила рукой по головам. Мне и самой было страшно. Они оба прижались ко мне крепко-крепко, Игорёк плакал, размазывая слезы, Люся вцепилась в меня мертвой хваткой своих музыкальных пальчиков, ничего не говоря, но я слышала, как стучат дробью ее зубы. Как мы эту ночь пережили, я не знаю.

Мы долго сидели обнявшись, потом услышали, как хлопнула дверь, и через некоторое время в комнату медленно вошла Ольга Николаевна. Губы у нее были белые, а взгляд какой-то отрешенный. Она остановилась у косяка двери и без сил прислонилась к нему. Дети кинулись к ней и обняли.

– Они ушли, – проговорила Ольга тихо, – и папу увели. Что теперь будет? – спросила она и посмотрела на меня.

Ну что я могла ей, несчастной, ответить? У меня в глазах стояли слезы. Мы все медленно пошли по растерзанной квартире в родительскую спальню. За окнами уже начинался новый день, ничего хорошего нам не суливший. Ольга Николаевна легла на кровать в чем была, мы тоже легли рядом, прижались к ней своими телами и так пролежали долго. Час? Два? Три? Я даже не знаю…

Наутро дети в школу не пошли, а хозяйка не пошла на работу. Она позвонила Софье Абрамовне в учительскую ее школы и попросила, чтоб та срочно приехала на квартиру к сыну. Всё валилось из рук, все от ужаса происшедшего и от усталости были вялыми, и никто не знал, что делать. На такси приехала бабушка Соня, я ей открыла дверь и разрыдалась у нее на плече. Я ни разу так не плакала со смерти Петра Игнатьевича. Во взглядах всех домочадцев, когда мы смотрели друг на друга, читалось одно: «За что?»

Мы целый день были дома, никуда не выходили. И следующий день тоже. Как ни странно, Люся себя чувствовала сносно, обострения болезни не было. Я всё время находилась то с детьми, то с Ольгой. Слышала, как Софья Абрамовна куда-то несколько раз звонила, но ситуация не стала от этих звонков яснее. Она сказала Ольге, что той надо позвонить на свою работу и работу мужа. Та только покачала головой и опять заплакала. Софья Абрамовна вздохнула, встала и пошла звонить сама.

Я сравнивала этот черный день с днем смерти Петра Игнатьевича. Тогда в Ленинграде сердце разрывалось от боли утраты, но это было совсем не так страшно, как сейчас. Да, профессор умер от болезни на наших руках, но он был уже пожилой человек, смерть и без болезни уже стояла у него на пороге. Он умер дома. Да, это было очень тяжело, но мы его сами обмыли, оплакали, проводили в последний путь с миром и приходили часто на его могилку. Мария Константиновна и до сих пор приходит. А здесь молодого мужчину вырвали из его жизни, из семьи, увели туда, где мучения и смерть, туда, откуда мало кто возвращался. Этот день в феврале 1937 года никогда и никто из нас не забудет, ту беспомощность и страх перед жерновами бесчеловечной, безжалостной машины власти, отнявшей у семьи счастье… Мне казалось тогда, что та холодная зимняя ночь заморозила наши сердца навсегда, все чувства превратив в лед. Жизнь изменилась, из нее исчезли все краски, всё стало или черным, или серым.

Мне, приехавшей из деревни и жившей уже в двух поколениях этой семьи, многое было непонятно в современной городской жизни. Я ведь мало куда выходила, общение мое происходило в основном в рамках дома и в заботах о нуждах моих хозяев и их домочадцев. И я никак не могла понять, откуда у нас, строителей коммунизма, как говорил Леонид Петрович, вдруг появились какие-то «враги народа»? Вроде ничто не предвещало, все жили мирно, граждане были довольны своей жизнью. Какой мой хозяин «враг народа»? За что его могли арестовать? Да «партийней» и грамотней его еще надо поискать! Это какая-то ошибка, и ошибка чудовищная. И тут я вспомнила заплаканные и испуганные, опухшие от слез глаза Даши, когда забрали нашего соседа, и губы, шептавшие те же самые слова. Это были вопросы, на которые мы так и не получили ответов.

Жизнь после ареста

Как говорится, беда не приходит одна. Так было и у нас. Замолк телефон, никто больше не звонил. Ольгу Николаевну сразу уволили с работы из ее газеты, и она стала перебиваться заработками литературного редактора и корректора где только можно. Слава богу, ее не арестовали и не осудили, как других жен «врагов народа». Страшное горе свалилось на семью и придавливало нас к земле всё сильнее и сильнее.

Через неделю пришло извещение, что нас выселяют и надо в течение трех дней освободить квартиру для новых жильцов. Нам же выделили комнату с кладовкой в коммунальной квартире в доме на Старой площади. Мы поехали посмотреть. Это был какой-то ужас с одним окном на грязный двор. Общая кухня, общий туалет с ванной на пять семей. Но у нас не было выбора. Единственное, что мы смогли выторговать, так это еще два дня на переезд, так как у нас дочь-инвалид.

В этой ситуации были и свои плюсы: мы стали думать о переезде и как его осуществить, вместо того чтоб умирать в слезах от отчаяния. Софья Абрамовна мужественно взяла на себя все контакты с НКВД и Бутырской тюрьмой, куда поместили Леонида Петровича до дня суда над ним. Никаких свиданий, пока идет следствие, две передачи по два килограмма в месяц. Она старалась рассказывать как можно меньше деталей Ольге Николаевне, чтобы не провоцировать лишние слезы.

Комната, в которую нас переселили, была довольно большая, перед ней была кладовка, и справа от нее к самой комнате вел узкий длинный коридор. Всё бы ничего, но Люся никак не хотела переезжать без своего рояля. Мы уговаривали, но каждый разговор об этом превращался в истерики, которых мы боялись, ведь любая из них могла кончиться судорогами. В конце концов мы согласились взять с собой ее любимый инструмент, ведь в этой тяжелой ситуации, которую девочка мужественно переживала наравне с нами, этот рояль дня неё, возможно, был символом прошлой счастливой жизни, того, что дает чувство защиты, стабильности, надежности. Так объясняла нам Софья Абрамовна, ведь рояль занял больше чем полкомнаты. Кладовку мы переделали в комнату для Люси, там же устроили ей умывальник из таза и кувшина с водой. Ольга Николаевна спала на диване вдоль стены за роялем, вплотную к дивану стоял ее письменный стол, где она работала, – корректура, которую ей иногда давали домой, была единственным источником дохода семьи. Игорь спал на раздвижном кресле-кровати, тесном и неудобном, а я каждый день ставила раскладушку впритык к коридору. Условия были просто кошмарные. Как-то удалось втиснуть вдоль стен шкафы с книгами, они напоминали о хозяине и о том, что никто его не забыл.

Софье Абрамовне негде было спать. В те дни, когда она была у нас допоздна и совсем без сил, они ложились, обнявшись, с Ольгой Николаевной на ее узкий и жесткий диван лицом друг к другу, и я слышала их плач.

Соседи оказались людьми простыми, не вредными, но их было слишком много. Было тесно, неудобно, в туалет очереди, которые Люся не могла выстоять. Да, наша семья никогда не жила в коммуналке и не очень понимала, как в ней жить. Начались ссоры, ругань с соседями, Игорь лез в драку, чтобы защитить семью, Ольга или я его уводили, и он сидел в комнате красный, как рак, сжимая кулаки. Мы в нашем положении боялись всего.

У Игоря, а ведь ему было уже почти шестнадцать лет, ухудшились оценки в школе. С одной стороны, ему было очень трудно учиться, ощущая гнёт такой тяжелой и непоправимой утраты, да и заниматься дома было практически негде, а с другой, к детям «врагов народа» отношение учителей и учеников в школе было очень плохим. Он перестал нас спрашивать, почему это всё происходит именно с нами, так как никто не мог дать ему ответ. Но вопросы «почему?» и «за что?» стояли в его глазах немым укором всем нам, взрослым людям. Он уже не пытался защищаться или драться, когда сталкивался с презрением или злобой к себе и своей семье. Особенно после того, как его вызвали в школе на собрание и потребовали объяснить, как он, комсомолец, допустил, что его отец стал «врагом народа».

Бабушку Соню репрессии не коснулись. Это произошло, наверно, потому, что она к тому времени уже поменяла фамилию на свою девичью, Шапиро, и никому в своем окружении не рассказывала, что сын репрессирован. Были партийные и хозяйственные деятели с такой фамилией, и Софья Абрамовна не отвергала, но и не подтверждала свое родство с ними. Все материальные тяготы по содержанию семьи легли на ее плечи, сноха хоть и старалась, но зарабатывала совсем немного. И психологический климат в семье тоже была ее задача, ни у кого больше не оставалось сил, одно только отчаяние.

Беда не приходит одна, написала я выше, и это так. Мы сначала думали, что Люся, часто находящаяся в своем внутреннем мире, легче других перенесла нашу утрату, но оказалось, что это был просто первый шок, до нее не сразу дошло, что именно случилось. Но по прошествии нескольких месяцев ее сознание, видимо, впустило в себя нашу ужасную реальность. И тогда последовал еще один удар: Люся утром не проснулась. Она дышала, но не реагировала ни на какие попытки ее разбудить. Тело было теплым и мягким, ее можно было переворачивать, как большую куклу, но контакт с ней был потерян. Мама и бабушка кинулись к врачам. Их много побывало в нашей кладовочке у постели девочки, и они пришли к выводу, что в связи со своими психическими заболеваниями и пережитой трагедией Люся впала в летаргический сон. Как будто семье без этого было мало горя и испытаний!

И вот тогда я единственный раз заикнулась Ольге Николаевне о церкви и молитве. Что, может, неплохо бы сходить, помолиться, записочку передать да свечку поставить. Может, Боже смилостивится над семьей и даст послабление горю. Сначала она даже не поняла, о чем я говорю, а когда до нее дошла суть моих слов, ее нельзя было узнать. Лицо покраснело, глаза сузились и смотрели прямо с ненавистью:

– Что? Что ты сказала? Пойти в церковь к попам-кровопийцам? Предать дело моего мужа и партии?

– Ну, может, не все кровопийцы, вон и чудотворные иконы есть, и старцы, – пыталась я смягчить ситуацию, но сделала только хуже.

– Как ты можешь такое предлагать? Чтоб враг воспользовался моей временной слабостью и заманил меня в свои кровавые сети? Никогда!

– Знаешь, Лиза, – сказала она мне, уже немного успокоившись, – я прощаю тебе эти слова, так как ты девушка необразованная, из патриархальной семьи, но слышать такое больше не хочу.

Мне работы тоже прибавилось, но никто из нас не думал о нагрузках, мы просто напрягали все силы, чтобы выжить. И физические, и психологические. Если у меня случалось какое-то свободное время, то я всё же шла в церковь, молилась за наших деточек, ставила свечку, просила Бога о милости к нашей семье. Мы кормили Люсю шприцем через трубку специальной едой. Я ее переворачивала два раза в день, чтоб не было пролежней, обтирала губкой ее худенькое тело, проветривала кладовку, включая вентилятор. По-другому никак не получалось, ведь в комнате не было ни окна, ни вентиляции. Каждое утро я меняла Люсе одежду. Мне было непонятно ее состояние, она была не мертвая и не живая. Во время всех процедур мы разговаривали вслух, иногда обращаясь к ней, я пела песни, Ольга читала ей стихи и какие-то книжки. Врач сказал, что она, может быть, слышит всё, что происходит вокруг нее, и наши голоса, возможно, стимулируют ее к жизни.

Нередко, особенно когда Игорь был в школе, мы сидели около ее кровати, разговаривали вполголоса или пели. В один из таких моментов Софья Абрамовна и рассказала мне историю библиотеки сына. Но чаще мы просто смотрели на нашу девочку, молчали и думали: «Только бы она проснулась!» А дни всё шли и шли. Как мы тогда это всё пережили, откуда взяли на это силы? Я сейчас, оглянувшись назад на то страшное и тяжелое время, просто не понимаю.

И Люся проснулась! Через три с половиной месяца.

А было это так. Кладовка, а по-нашему «Люсина спаленка», одной своей стеной выходила на лестничную площадку, и было слышно абсолютно всё, что там происходит и даже о чем говорят люди, выходящие из лифта на нашем этаже или идущие мимо по лестнице. Мы, по обыкновению, сидели с Софьей Абрамовной у постели Люси, уже обтерев ее и поменяв белье, и просто смотрели на девочку и слушали, как она дышит. Ольга Николаевна сидела с корректурой за письменным столом при свете лампы. Ей нужно было работать. Вдруг слышим: кто-то очень громко хлопает железной дверью лифта, видно, со всего размаху. Дальше пьяный громкий крик и громкий лай большой собаки, может, овчарки. Это всё происходит одновременно, как гром и молния или как вой полета снаряда и тут же взрыв. Люся вздрогнула и открыла глаза. Мы сидели в оцепенении и не знали, что делать. Полежав так несколько секунд, она повернула к нам голову и усталым голосом попросила пить. Нашей радости не было предела! Она, конечно, была очень слаба, но назавтра пришел врач, а послезавтра она уже с нашей помощью пыталась вставать. Это вселяло в нас надежду, что и прочие проблемы со временем решатся.

Софья Абрамовна несла почти ежедневное дежурство у ворот Бутырской тюрьмы, где содержался Леонид Петрович во время следствия по его делу. Она отстаивала многочасовые очереди к окошечку информации, чтобы получить ответ: сведений о решении или освобождении нет.

Пока однажды не услышала:

– Решение принято, сведения о нем отправлены жене по месту жительства.

Это было и тревожно, и обнадеживающе. В длинных очередях у ворот тюрьмы, которые выстаивали родные «врагов народа», все делились друг с другом информацией и слухами. Там Софье Абрамовне и сказали, что это значит: он и не освобожден, и не расстрелян, то есть получил срок. В заключении, полученном Ольгой Николаевной по почте через несколько дней, было написано: «Осужден 13 июня 1937 года Особым Совещанием при НКВД СССР по статье 58, части 10 и 11. Приговорен к пяти годам лишения свободы». И опять было непонятно, горевать или радоваться: осужден и сослан в лагерь на Север, пока еще неизвестно куда, но ведь только пять лет, это можно пережить и дождаться, ведь не двадцать пять лет и не расстрел, в конце концов! Приговор есть, значит, можно просить свидание, пусть не получится обнять, но хоть увидеть родное лицо, услышать родной голос, зарядиться от него надеждой и терпением! Но вот незадача – мы опоздали, Леонида Петровича уже отправили на этап.

– А куда отправили? Далеко?

– Не могу знать. Отвечать не положено, проходите, гражданочка!

Опять пороги кабинетов, окошечки информационных ведомств и бесконечное ожидание ответа. От всего этого можно было просто сойти с ума. Я помогала как могла и тоже очень уставала. А дома в коммунальной квартире ругань с соседями из-за невыключенного света в туалете и забытой очереди убираться на общей кухне, больная девочка и совсем заброшенный подросток, которому тоже нужно и внимание, и участие. Наконец узнали, куда отправили Леонида, и пришли в ужас – Магаданский край, Дальстрой, прииск имени Водопьянова. Водопьянов… Ольга Николаевна помнила, что фотографы мужа делали репортаж с этим летчиком о спасении ледокола «Челюскин», но вряд ли это теперь могло помочь хоть в чем-то. Главное, Леонид Петрович жив, и вот уже отправлена ему первая посылка. Потом еще и еще. Зимой я ходила относить их на почту вместе с Софьей Абрамовной. В свои шестьдесят пять лет она сильно сдала и боялась поскользнуться. Я поддерживала ее под руку. Но она обычно хотела сама нести посылку, вкладывать туда свои письма и отправлять. Обратно мы всегда шли молча. Софья Абрамовна о чем-то думала, а я про себя читала молитву и в который раз просила Боженьку за Леонида Петровича и всех его домочадцев.

Однажды, это было в конце февраля 1938 года, я пришла с Люсей с прогулки и застала у нас Софью Абрамовну. Она сидела на стуле посреди комнаты в своем стареньком, слишком холодном для сегодняшней погоды пальто с узким каракулевым воротничком, даже не сняв заснеженных бот, с которых на паркет уже натекли две маленькие лужицы, держала в руках какую-то бумажку, то ли квитанцию, то ли чек, и неотрывно смотрела на нее. Рядом сидела ее сноха и смотрела туда же. Что-то было такое в их взглядах, что я воздержалась от шутливого комментария, который так и хотел слететь у меня с языка, и, проводив Люсю в ее комнату и закрыв поплотнее к ней дверь на всякий случай, спросила тихо:

– Что? Что случилось?

Ответила мне бабушка Соня спокойным, но каким-то несвойственным ей, тусклым и хрипловатым голосом:

– Понимаешь, Лиза, сегодня мне пришла обратно посылка из Магадана, которую мы с тобой носили на почту для Лёни две недели назад. Помнишь?

Я молча кивнула и вся напряглась, ожидая продолжения.

– Так в квитанции, вот здесь, внизу, написано, что посылка возвращается, так как адресат выбыл. Я чувствую, что он выбыл навсегда и никогда уже к нам не вернется…

Ее рука с квитанцией мелко задрожала. Я никогда не видала ее рук так близко, а здесь увидела их как будто крупным планом. Они были большие, с длинными пальцами и синими венами на тыльной стороне. И мне вдруг стало так жаль эти руки, которые сначала нянчили, потом гладили по непокорным вихрам в детстве и юности своего любимого сыночка, а последние месяцы по снегу и холоду носили ему посылки на почту, вкладывая в них письма, полные любви и поддержки… И вот теперь они так беспомощно свисают с колен, чуть подрагивая. И я сразу поверила ее материнскому чутью и тому, как она тихо и очень жалобно заплакала. За ней заплакали и мы, и тоже почти беззвучно. Мы сидели, а слезы текли по щекам, никто из нас не всхлипывал и не вытирал мокрых щек. Вот так мы прощались с Лёнечкой, Лёней, Леонидом Петровичем, когда не осталось больше сил и погасла последняя надежда, словно свеча перед одинокой иконой неизвестного мученика.

Опять Игорь

Он был очень похож на своего отца, намного больше, чем на мать. В школе его сверстники любили, он был веселый, спортивный и невредный. Был хорошим пионером, затем хорошим комсомольцем, любил футбол и парады физкультурников. Дома был хорошим сыном и внуком, ко мне относился с уважением, спрашивал, чем помочь, и на самом деле помогал, если требовалось, не халтурил и не отлынивал. Шалил и хитрил иногда, но какие дети этого не делают? В школе ему, благодаря хорошей памяти, многое давалось легко, особенно языки, литература и музыка. Но… Всегда есть какое-то «но», и оно было, хоть и не такое большое. Он не любил себя утруждать. Учил, пока легко учиться, а как надо было приложить усилия, терял интерес довольно быстро.

Вот, например, музыка. Он легко схватывал, легко начинал играть на гитаре, скрипке, рояле, но как только ему говорили: «Давай, Игорёк, продолжай, теперь только репетировать и репетировать!», он сразу терял интерес, и его было не заставить заниматься. Поэтому оценки у него по большинству предметов были средние, несмотря на неплохие задатки. Еще кое-что о музыке. Слух у него был отличный и хорошая музыкальная память. И если Люся, репетируя, брала не ту ноту, он сразу кричал ей из своей комнаты по-немецки:

– Falsch, liebe Schwester, wieder falsch![2]

Но это было еще до ареста отца. Казалось, всё хорошее кончилось после этого жестокого рубежа как в жизни всей семьи, так и в жизни самого мальчика. Нелегко далось ему пережить эти испытания, презрение одноклассников и учителей, одиночество в своем незаслуженном горе. У мамы с бабушкой тоже было немного времени на него: у них была больная Люся и задача прокормить семью, ездить с передачами в Бутырскую тюрьму, где ожидал конца следствия и приговора его отец.

«Какого приговора? Конечно, оправдательного, какого же еще! Как им всем вокруг тогда будет стыдно!» – думал Игорь.

Он учился в школе вместе с мальчиком, сыном румынского революционера Ионы Дик-Дическу. Его имя было Иосиф, но все звали его Юзиком. Тот был на год младше, но учился с ним в одном классе, и их родители общались. Его мама, Ядвига Михайловна, вдруг где-то поздней весной, после ареста Леонида Петровича, позвонила в дверь той коммунальной квартиры, где мы жили, и захотела поговорить с Ольгой Николаевной. Оказалось, что ее мужа арестовали и она, не зная, как ей быть дальше, приехала за советом. Женщины просидели и проговорили допоздна, плакали, обнимались, потом опять плакали. Договорились обмениваться информацией, записками через детей. Наверно, неделю или две спустя Юзик перестал появляться в школе. Игорь переживал за своего товарища, общее несчастье их крепко сплотило за эти несколько дней. Он уговорил меня сходить с ним к Юзику домой. Лучше бы мы не ходили! Дверь их квартиры была опечатана. Я подсела к мамочкам во дворе, катавшим своих малышей в колясках. Они мне рассказали, что вскоре после ареста мужа и за его женой приехали и забрали вместе с детьми. Как мы потом узнали, их арестовали вместе с другими румынскими коммунистами и расстреляли после допросов и пыток, а детей отправили в детский дом в Рыбинске.

Игорь замкнулся в себе после этого случая, учился неважно, но учился. Дома он помогал, но был довольно неразговорчив. Особенно после получения известия о смерти отца, которое пришло только поздним летом, тогда как его расстреляли полгода назад. Эмоционально, психологически, физически вся семья была измотана до крайности, и Игорь в неменьшей мере. И вдруг мальчик с большим упорством взялся за учебу. Он перестал заниматься всеми другими делами и теперь только учился. Нам казалось, что в нем поселилось какое-то желание доказать, что все ошибаются, что он лучше, чем о нем думают. Мы все его в этом поддерживали, понимая, что так, погрузившись в учебу с головой, он старается заглушить в себе боль, найти смысл, ради чего жить дальше.

Завод

Так прошел еще год. Софью Абрамовну в ее школе отправили на пенсию, такую мизерную, что едва хватало на оплату квартиры и еду, и то если экономить. Она стала подрабатывать репетиторством и тогда смогла сводить концы с концами и даже помогать внукам. Люся стала девушкой, красивой до того, что не было на улице прохода от парней. Она продолжала заниматься и скрипкой, и пианино, но уже не с мамой и бабушкой, а с учителем.

Единственная роскошь, которую семья себе позволила в то трудное время, – это сохранение старинного рояля фирмы «Стейнвей», перевезенного на Старую площадь с прошлой большой квартиры, вы наверняка помните, я уже рассказывала, и занимавшего очень много места в нашем тесном жилище. История его такова: в самом начале тридцатых годов Леонид Петрович взял рояль напрокат для любимой жены в одном из крупных магазинов музыкальных инструментов. Ольга окончила музыкальную школу по классу фортепиано в Риге, когда жила там с родителями. Времена настали трудные, людей больше интересовали вещи попроще, и очередей на прокат дорогих инструментов не было. Ему удалось подписать выгодный договор аренды с условием продления его до тех пор, пока он сам не откажется от рояля. И так они продлевали и продлевали договор год за годом, Ольга учила на нем играть Игоря, затем Люсю. Раньше инструмент стоял в большой гостиной, он был нашей любимой и самой красивой мебелью. Я во время генеральной уборки каждый раз натирала его полиролью, чтоб ярче блестел. Даже после трагических событий, когда семья жила в унижении и нищете, Ольга Николаевна продолжала платить за аренду инструмента – в память о муже и еще потому, что купить такой дорогой рояль они бы никогда не смогли, а для Люси этот инструмент был очень важен. И еще они платили учителю музыки – пожилой даме, бывшему концертмейстеру Госконцерта, приходившей к Люсе домой два раза в неделю.

Я чувствовала, что многое в семье изменилось с того времени, как я поселилась у них. Дети выросли и уже не нуждались в моей опеке, да и самое страшное, что могло случиться, уже случилось, и мы это худо-бедно, но пережили. Вася поддерживал меня всё это время, но от семьи «врага народа», в которой я жила последние тяжелые годы, старался держаться на расстоянии. И всё уговаривал меня переехать в общежитие и пойти к нему на завод работать. Всё говорило в пользу того, что он прав: кормить лишнего человека, несмотря на то что польза от меня была немаленькая, было Ольге Николаевне затруднительно, да они мне еще и приплачивали каждый месяц, конечно, не так, как при живом муже, значительно меньше, но всё же это тоже были расходы. Было тесно, Игорь уже большой юноша, да и Люсе требовалось больше места в нашем скромном жилище.

Было еще одно обстоятельство, для меня немаловажное: я стала смотреть на парней с бо́льшим интересом. Стала о них думать, чего раньше не было. Да и пора бы: мой возраст приближался к тридцати, а я еще даже ни разу не целовалась. Так что я согласилась на предложение брата, поступила на завод учеником токаря и получила не койку, а целую комнату в общежитии. Спасибо Васе, у которого на заводе оказались для этого нужные знакомства. Я училась быстро, ведь читать и писать уже умела, а по характеру всегда была бойкой. У меня сразу появились подруги. Одна из них, Прасковья, мы ее звали Паня, уж очень мне нравилась. И она стала моей закадычной подругой.

Но свою старую семью на Старой площади я не забывала и приходила в гости где-то раз в месяц, сразу после зарплаты. Всегда со сладостями и бутылочкой недорогого портвейна. Времена были всё еще нелегкие, немногие могли себе позволить то, что хотелось, а у меня на заводе и зарплата была неплохая, и свой недорогой заводской магазин. Я, приходя к ним, никогда не звонила в дверной звонок. Сначала у меня был свой ключ, а потом, когда после переезда ключ вернула, звонить им в звонок было почти бесполезно. Нужно было позвонить в левый звонок пять раз, чтобы мне открыли не соседи с недовольным видом, а сами «наши», да и через коридор, отделявший комнату Межеричеров от прихожей, этот звонок было едва слышно. И я делала по-другому: стучала в стенку слева от входной двери, перегнувшись через перила лестничной площадки. Там была стена Люсиной комнаты, и мама с дочкой слышали стук и знали, что это я или бабушка, которая тоже так делала. Меня всегда встречали с шумной радостью, накрывали стол на рояле, и мы могли просидеть и проговорить почти до утра. Иногда и Паня приходила со мной, тогда мне не так было страшно идти по ночному городу обратно в общежитие, а жили мы с ней в соседних комнатах.

Игорь оканчивал школу, ему отказали в призыве в армию как сыну «врага народа», и именно это его, достаточно спокойного юношу, сильно возмутило. Он стал ходить и требовать, ругаться и писать заявления. Бабушка ходила с ним и во всем его поддерживала. И вы знаете, их настойчивость и то, что Игорь учился чуть ли не лучше всех в школе и был хорошим спортсменом, победили. Его вызвали на личную беседу к военкому района и в виде исключения дали повестку служить в кавалерии, о чем мне и сообщили при следующем приходе к ним в гости. Бабушка и мама и радовались, и плакали, Люся просто прыгала и хлопала в ладоши:

– Лизочка, а наш Игорюша будет кавалеристом! Он станет скакать на коне, как гусар с шашкой, и от него всегда теперь будет пахнуть конюшней.

– Ну вот, теперь нам есть за что выпить! – сказала я, когда мы все уселись, кто где смог устроиться, вокруг рояля. Люся сыграла веселый марш.

– Служи достойно, Игорёк, и пиши домой почаще.

Игорь сидел, смущенный таким к нему вниманием, поглаживая свою стриженную «под ноль» голову. Кавалерия – это звучало романтично, но вскоре их пересадили на велосипеды, о чем он сразу же написал и бабушке, и маме.

На заводе мне понравилось, много молодежи, весело, и к вечеринкам я стала относиться иначе, не так, как раньше, а вскоре пошла учиться на рабфак. Сразу вспомнился профессор и моя жизнь в Ленинграде. Я села и написала письмо Марии Константиновне, с которой уже давно не переписывалась и даже забыла ответить на последнее ее послание. Ответ пришел быстро, как будто она сидела и ждала моего письма. Всё у нее было хорошо. Стать компаньонкой у своей кузины не получилось, не сошлись характерами. Я это уже знала из ее прошлых писем. Но, слава богу, от квартиры она не успела отказаться и не всю еще мебель продала. Мария Константиновна вернулась обратно на Подольскую улицу и стала всерьез заниматься репетиторством, но не музыки, а русского языка. Учителя русского языка были в это время в цене. Многие люди, что раньше были неграмотными, поступали учиться, и им нужна была помощь. Сразу денег стало хватать на оплату жилья, и в ее жизни появилось какое-то движение. Она даже стала откладывать что-то на черный день. В конце письма было приглашение приехать и посетить ее в нашей – она так и написала, в нашей, а не в ее, – квартире.

Нас с Паней долго уговаривать не надо: бутылка «Зубровки» мастеру на заводе, коробка конфет бухгалтеру – и вот мы уже мчимся на поезде в Ленинград в недельный отпуск. Мариечка Константиновна была так рада, почти до слез, когда мы позвонили в знакомую мне до мокрых глаз высокую дверь квартиры на Подольской улице. Она расположила нас на ночлег в бывшем кабинете профессора, там было просторнее, чем в моей бывшей комнате. И я почти до самого утра рассказывала Пане о своей прошлой жизни здесь. Рассказывала всё то, что не успела или забыла упомянуть в поезде, когда мы ехали в Ленинград. Паня слушала мою историю с большим интересом, а когда я дошла до того момента, когда мы с хозяйкой хоронили Петра Игнатьевича, даже прослезилась.

На следующее утро мы не поехали в город смотреть его красоты, а устроили генеральную уборку. Квартира была не очень опрятной, ведь когда человек живет один, то он порой и не замечает этого сам. Потом, в чистенькой квартирке, мы помянули бутылочкой коньячка, оставшейся еще от профессора, нашу прошлую жизнь, да и самого Петра Игнатьевича. Мы сидели на кухне за столом, под тем же, что и раньше, шелковым абажуром с кистями. Сидели, вспоминали, поднимали тост за то или за это. Всплакнули пару раз, чего скрывать, и почти до утра пели грустные протяжные песни в три голоса.

Мы с Паней не ходили по Эрмитажу и прочим музеям и дворцам, меня тогда это не интересовало, ведь мы были простые заводские молодые девчонки. Мы гуляли в парках, ели мороженое, заходили в те церкви, где я бывала, живя в Ленинграде. Вроде бы неделя – это ух сколько времени, но пролетела она очень быстро.

– Ну, Лизо́к, какая у тебя интересная жизнь была! – говорила мне Паня с уважением.

За эту неделю мы дважды были на могиле Петра Игнатьевича, вымыли памятник, подкрасили буковки, надписи, посадили цветочки и просто посидели, погрустили.

Больше всего нам понравилось, когда мы на Невском проспекте ходили в кинотеатр «Аврора» и смотрели там фильм «Парижская коммуна». Я рассказала Пане после фильма, когда мы ехали на трамвае, что видела в Москве, в доме моего хозяина, одну из актрис этого фильма, которую звали Татьяна. Она сначала должна была играть главную роль, но потом ее отдали другой. Пане очень понравился Ленинград и то, как мы провели здесь наш маленький отпуск. Нам было очень хорошо у Марии Константиновны. Она никак не хотела нас отпускать обратно в Москву и взяла с нас слово, что приедем опять. Жаль, что этому обещанию не судьба была сбыться…

Вернувшись домой и на завод, как же было не показать свои обновки всем подружкам? И мы стали ходить на танцы в заводской клуб чуть ли не каждую неделю. Хохотушки, ладненькие, острые на язык, да еще и в ленинградских обновках, мы были очень популярными тогда, после поездки. Хоть в наших платьях не было ничего особенного, ведь мы не покупали себе дорогую одежду, но она была другая, не та, что в наших местных магазинах, и это производило впечатление. Парни подкатывали, приглашали танцевать, мы соглашались и шли, но крепко себя прижимать не позволяли, знали себе цену.

Как так получилось, я не помню, но нам с Паней одновременно понравились два парня: ей – Сергей из механического цеха, а мне – Вася из инструментального, тезка моего брата. Хорошо, что не один и тот же, а то бы дружбе пришел конец! Познакомились, конечно, на танцах. Начались провожания, обнимания, поцелуи. Через месяц или два мы обе поняли, что влюбились накрепко. Ну раз всё серьезно, то ведь нужно показать кому-нибудь, спросить, как впечатление. Брат только ржал надо мной и говорил всякие глупости, он ну никак не подходил на роль советчика. Я решила показать его моим Межеричерам. Ведь роднее их у меня только мама и сестра, но они далеко, в деревне.

Когда я пришла с Василько́м на Старую площадь, дома были все, кроме Игоря. Он служил где-то в провинции, но не очень далеко и приезжал недавно на побывку, но я тогда была в Ленинграде. Я постучала в заветную стенку, и мне открыла Люся. Вася им всем понравился: симпатичный, видно, что скромный и добрый. Не понравилось лишь то, что он чай пил, громко прихлебывая. Ну это они придираются по-своему, по-интеллигентному, а мы ведь люди простые. Я была довольна их оценкой и тем, что Софья Абрамовна попросила его показать паспорт, пролистала внимательно все страницы и сказала строго, что они, если что, законы знают и меня в обиду не дадут. Эти смотрины, которые я устроила Васильку, как бы были спусковым крючком в наших отношениях. Наша любовь расцвела, как роза весной.

А это как раз и была весна сорок первого года, цвела сирень, и мы наметили комсомольскую свадьбу сразу после Первого мая. У Пани тоже всё складывалось, но они хотели пожениться уже в апреле. Я сначала думала обидеться: ничего себе подруга! Ведь договаривались справить свадьбу в один день, если влюбимся по-настоящему! Но потом решила, что так даже лучше: погуляем на свадьбе друг у друга и будем друг у друга подружками невесты, а наши женихи – шаферами. Так и было. Расписываться ездили всей дружной компанией на нашем грузовике из отдела снабжения. Обе свадьбы у нас были скромными – только свои, заводские, и справляли их обе у меня в комнате в общежитии. После свадьбы Паня переехала в комнату Сергея у Никитских ворот, а мы – ко мне в комнату в общежитии. Как мы были счастливы тогда! Кто мог подумать, что наше счастье будет таким коротким?

Война

«Двадцать второго июня, ровно в четыре часа…» – так начинается известная песня, и так закончилось мое короткое семейное счастье. Счастье многих людей закончилось в этот роковой день. Оно было убито, расстреляно, растоптано. Вы помните, как в кадрах военной кинохроники летели фашистские самолеты, черной тучей закрывая небо? Так же и эта война опустила черный платок на заплаканное лицо моего разбитого счастья и моего несбывшегося материнства.

Васю призвали в армию в первые же дни войны. Мы даже не спорили и особо не обсуждали, всё было нам ясно: защищать Родину – это дело чести и обязанность каждого мужчины. От голоса Левитана в репродукторах, от неутешительных новостей с фронта мое сердце сжалось в комок, маленький, как воробушек, и твердый, как камень. Так я и чувствовала себя все эти дни, пока не проводила мужа до площади, на которой стояли грузовики, везущие их, новобранцев, сначала в тренировочный лагерь, а потом, когда немного подучатся воевать, на фронт. В моих глазах не было слез, только суховатая деловитость. Ничего не забыть: узнать номер части (для писем), узнать, кто командир и с кем мужу придется сидеть в окопе бок о бок. У меня внутри всё замерло, заморозилось или умерло от плохого предчувствия. И так я жила первые месяцы войны: ходила на работу, писала мужу, отвечала на его письма, а внутри всё ждало беды и готовилось к ней. Так продолжалось до сентября. К тому времени уже не было писем от Васи больше месяца и наш завод готовился эвакуироваться за Урал. А я понимала, что не могу уехать, что должна быть здесь и ждать, ждать, ждать! Я помню тот день, когда из всех репродукторов страны вдруг зазвучал голос столетнего Джамбула, казахского аксакала:

Ленинградцы, дети мои!

Не затем я на свете жил,

Чтоб разбойничий чуять смрад,

Но чтоб сброд фашистских громил

Волчьи кости свои сложил!

Эти строки вдруг сломали в моей душе тот запор, что не давал боли проникнуть в глубину. Слова, напрямую ко мне не относившиеся, как бы открыли путь потокам горя и слез, затопивших меня в одночасье. Я рыдала дни и ночи, не понимая, что происходит вокруг. Лавина горьких чувств и черных предчувствий наступала на меня без остановки. Я почти ничего не ела, покупала и пила вино, чтобы притупить эти невыносимые моей душе боль и страдание, поселившиеся у меня внутри. Паня водила меня и к врачу, и в церковь, но никто мне не мог ничем помочь. Мои глаза ввалились, я осунулась, у меня во взгляде появилось что-то такое, что все отводили глаза. Я оплакивала свою несостоявшуюся счастливую жизнь, оплакивала с каким-то звериным воем и звериной же тоской…

Горю человеческому тоже есть предел. И после смерти Петра Игнатьевича, и когда забрали и расстреляли его сына Леонида я была свидетелем этого предела, сострадала, плакала, но это всё же не была моя личная боль и трагедия. А сейчас она была моя и только моя! И это меня просто убивало. Но не убило. Завод переехал из Москвы вглубь страны, общежитие отдали под госпиталь. Паня отвела меня, обессилевшую, с трясущимися от горя и слабости плечами, к Ольге Николаевне на Старую площадь. И там меня приняли, даже временно поселили в Люсину комнату-кладовочку, а она переселилась в одну из освободившихся комнат в глубине квартиры. Семья, жившая там, получила похоронку и уехала в эвакуацию, в деревню куда-то под Нижний Тагил.

Фронт всё приближался к Москве. Я стала приходить в себя, а точнее, прекратила плакать, но часто сидела, глядя в одну точку, покачиваясь из стороны в сторону и издавая какой-то звук – то ли мотив песни, то ли молитву, то ли стон. Если меня спрашивали: «Лизочка, что? Что хочешь? Давай я тебя закутаю в теплый платок. А может, хочешь чаю?», я отвечала спокойным, ничего не выражающим голосом: «Нет, ничего не надо. Писем не было?»

Этот вопрос всех вводил в замешательство, так как я получила уже официальное письмо, что рядовой Василий Решетнёв пропал без вести во время битвы… и там дата и место. Но я отнеслась к этому равнодушно, сказав:

– Но ведь не убит. Я знаю, что он жив, что он ко мне вернется.

Так же спокойно я отнеслась и к смерти Софьи Абрамовны. Как будто это меня не коснулось.

– Пуля пролетела мимо, не задев, – сказал об этом Игорь, глядя на меня.

Он приехал домой на несколько дней из госпиталя после ранения. И его слова были правдой, казалось, ничто меня не трогало, ничто не могло пробудить к жизни.

Игорь воевал героически. Он, видимо, пошел по стопам отца, был хорошо идеологически подкован и уже получил звание младшего лейтенанта и должность младшего политрука роты. К зиме их с велосипедов, оказавшихся неэффективными в боях на снегу, пересадили на трофейные мотоциклы. Он любил технику и был довольно бесшабашным, гонял на мотоцикле и в боях, и во время передышек. За время войны получил два ранения, медаль и два ордена.

Однажды морозной зимой он стоял в дозоре на вышке у линии фронта, и сильный холодный ветер сдул с его головы ушанку. Он не мог и не имел права оставить пост, слезть и разыскать свою шапку, поэтому так и стоял с непокрытой головой, пока его не сменили. Потом оказалось, обморозил голову так, что все его кудрявые и густые волосы вылезли и голова сильно опухла. Как результат – месяц в санчасти, и сразу опять на фронт, разыскивать свою часть.

Но то было еще не ранение, ранение он получил через год, попав под обстрел вместе с командиром полка. Того сразу, видимо, ранили серьезно. Он упал навзничь, скатился в воронку от снаряда, где сидел, отстреливаясь, Игорь, и лежал без движения. Игорь видел, как убили всех, кто был с ними, но их с полковником не заметили, так как они были в укрытии и наступили сумерки. Из раненого раздробленного локтя у Игоря сочилась кровь. Он подполз к полковнику, волоча за собой перебитую руку. Тот был или мертв, или без сознания. Игорь послушал сердце – бьется. Значит, жив. Как с раздробленной рукой дополз до своих позиций да еще и дотащил на себе командира, он не помнил. Помнил только, что полз долго, силы кончались и было очень холодно. Тело словно свинцовое, а перебитая рука болела и пульсировала до невозможности. Потом полевой медсанбат, капельницы от заражения крови, консилиум, отрезать руку или нет, и затем операция. Операционная тоже полевая. На поляне стоял стол, сделанный из четырех вкопанных в землю дубовых бревен и лежавшей на них старой, но толстой и тоже дубовой двери. Вот и весь кабинет хирурга.

– Ого! – Игорь пытался шутить. – На свежем воздухе?

Ему дали водки и привязали ремнями к столу. Вернее, ремни были длинные, обхватывали весь стол, проходя под ним. Их просто затягивали посильнее, чтобы держать раненого солдата, лежащего сверху. Хирург, пожилой усталый майор, дав ему зажать зубами круглую, толщиной с большой палец, палку, на которой уже виднелись глубокие отметины от зубов предыдущих пациентов, наклонился к нему и тихо сказал:

– Наркоза у меня нет. А если по-честному, то не могу дать, берегу для тяжелых, им без него не выжить. Так что держись, сынок!

Игорь рассказывал, что ему было очень больно, зубы впивались в деревяшку, почти перекусывая ее, но он старался терпеть, только стонал. А хирург всё ковырял и ковырял не переставая в больном локте. И тут сирена! И почти сразу же за ней – тень самолета и звук стреляющего пулемета. Доктор упал как подкошенный. Рядом больше никого не было, все или были убиты, или разбежались по укрытиям. Игорь слышал, что самолет разворачивается для второго захода. Он уже не думал о боли в руке, не до того сейчас! Он не хотел попасть под следующую пулеметную очередь, распятый на хирургическом столе, как препарированная лягушка. Дернул ремни и почувствовал, что те затянуты неплотно, что он может двигаться под ними, хоть до замков не дотянуться, они далеко. Тогда, двигаясь вбок, Игорь дополз кое-как до края стола и, протиснувшись под своими путами, соскользнул под него, повиснув на ремнях. И вовремя: пулеметная очередь полоснула прямо по столу, с визгом выбивая щепки из досок, но насквозь не прошила. В этот момент Игорь почувствовал близость смерти как никогда. Она была не просто близко, а всего лишь на расстоянии половины толщины доски стола, под которым он висел, обессилев… Кто и когда его снял, кто его потом оперировал, он не помнил. Очнулся уже с гипсом на руке на белых простынях больничной кровати у окна.

За этот подвиг – что сам был ранен, но спас командира – Игорь получил орден Красной Звезды и отпуск домой. Об этом случае даже напечатали статью в газете, и Ольга Николаевна долго ее хранила.

Игорь рассказывал, как нелегко было на фронте: голодно, холодно, не хватало боеприпасов, часто непонятно, где враг и куда стрелять. Их батальон расформировали в 1942 году, его самого и еще пару сослуживцев прикрепили к артиллерийской батарее. Я сама это не слышала, Ольга Николаевна пересказала. Они должны были ухаживать за конной упряжкой и пушкой ЗИС-2, которую та возила с позиции на позицию. Их задача также была чистить ствол пушки и отвечать за наличие боезапаса к установке. Нелегкое это было дело! Порой неизвестно, куда ехать за этими снарядами, а капитан, командир орудия, кричал: «Засужу! Давай снаряды, или расстреляю!»

А они четверо парней двадцати – двадцати пяти лет от роду. Страшно было. И еще ощущались постоянная усталость, недосып и голод. И вот однажды, атакуя немцев, они отбили у тех орудие со всем боезапасом и прочими вещами: кто-то из наших кинул гранату, и все «фрицы», кто не погиб, разбежались – бери всё богатство голыми руками. Ну, наши ребята, понятное дело, не рассеялись, первым делом бегут к прицепу, где снаряды в большом ящике. Думают, вдруг к нашей пушечке подойдет? Открывают, а там, ё-моё, полный ящик забит шоколадом, а не снарядами! Ясное дело, парни забыли напрочь про войну: молодые, голодные, сладкого не видели, кроме колотого сахара, уже, наверно, год, а может, и больше. Сели они вокруг перевернутого лафета с шоколадом и давай его трескать! Часа два сидели, пока не наелись. А потом их на сытый желудок разморило. А что? Затишье, хорошая погода, начальство далеко. Почему бы не поспать? Но когда начали просыпаться, то почувствовали такую резь в животе, что застонали и стали кататься по земле от боли.

Что было этому причиной, никто не знает. Может, голод, может, то, что они ничего подобного давно не ели и организм отвык. Но страдали все, ведь, конечно, наелись всей командой. Хорошо, что не случилось атаки, а то немцы могли их взять в плен «тепленькими», без боя. Игорь запомнил случай надолго и много лет после этого вообще не ел сладкого. Ну, это было, как говорится, к слову.

Хочу теперь рассказать и про второе ранение Игоря.

Они освобождали Венгрию. Фашисты отступали, но без боя не отдавали ни улицы, ни дома. Бились тогда за небольшой город Секешфехервар. Я выучила это название, так как его часто спустя много лет повторяли дома и Игорь, и его жена Лена. Но об этом позже.

Так вот, по словам Игоря, он был уже гвардии капитан и командовал взятием центра города. Всё шло хорошо, наши теснили врага всё ближе к окраине. Но вот во время перебежки по центральной площади пуля-дура угодила ему прямо в грудь. Он согнулся пополам от боли, но всё стремился вперед, в атаку, даже когда уже только полз, оставляя кровавый след, через всю площадь…

Его подобрали и укрыли венгерские антифашисты. Венгрия была союзником Гитлера, но не все жители страны поддерживали войну. Не могу не забежать вперед и не похвастаться, что через двадцать с лишним лет его отыскали в Москве представители этого города. Приехала целая делегация. Оказалось, Игорю присвоили звание почетного гражданина. Вот тогда я и запомнила это трудное название…

Но давайте вернемся обратно в те военные годы. Венгры подобрали его и перенесли в надежное место. Если бы его заметили не эти, а другие люди, судьба могла сложиться иначе, гораздо хуже. Игорь был почти без сознания и кашлял кровью. Его сначала спрятали у кого-то дома, а потом, когда город освободили, передали в медсанбат. Ранение оказалось серьезным, да и, пока он лежал спрятанный, но без медицинской помощи, его состояние ухудшилось.

Лечился Игорь долго и Победу встретил в госпитале.

Там, в госпитале, произошло два важных для него события. Расскажу по порядку.

Лечение Игоря проходило медленно, не сравнить с прошлым ранением, когда молодой организм боролся вместе с врачами и рана быстро затянулась (хотя рука до конца так и не разгибалась всю его жизнь). В этот раз всё оказалось сложнее: ранение в легкое, плохо заживало; он, перед тем как попал к врачам, долго лежал в укрытии на спине, а это вредно для таких ран. Ему делали переливание крови несколько раз: опасались заражения и того, что ткани легкого начнут отмирать. Кроме того, организм был истощен за время войны, и Игоря мучили боли. Было трудно дышать, непрерывный кашель не давал спать.

Наступил момент, когда нервы не выдержали и он решил сам свести счеты с жизнью… Игорь стал кричать, что так дальше не может, что это не жизнь, когда так мучаешься. Он выхватил пистолет и то подносил его к виску, как будто желая застрелиться, то наставлял на окруживших его людей, прибежавших на крики. Это были и раненые, и персонал соседних палат. Они пытались подойти ближе и помешать ему. Сколько продолжалась эта ситуация, неизвестно. Вдруг медсестра, молодая, невысокого роста, подскочила к Игорю, когда тот в очередной раз поднес пистолет к виску, но не выхватила оружие, а просто моментально разобрала его на части прямо у него в руке. Никто так и не понял, как ей это удалось, видели только, как части оружия разлетались в разные стороны и в руке остался лишь пустой остов. На этом инцидент был исчерпан, никто никуда не сообщил о его попытке самоубийства. Зина Багрянцева, так звали эту смелую медсестру, увела плачущего капитана из палаты на двор больницы, где были лавочки под деревьями и небольшая клумба с цветами. Сестричка его жалела и успокаивала. Игорь и сам потом не в силах был понять, как такое с ним могло случиться, и, насколько мне известно, никогда в жизни не пытался сделать ничего подобного.

С Зиной вся семья Игоря дружила долгие годы после окончания войны. Она жила в городе Новочеркасске под Ростовом, но иногда приезжала к нам, чтоб отпраздновать вместе День Победы, останавливалась у нас дома, и Игорь каждый раз за праздничным столом поднимал за нее тост как за свою спасительницу. Зина вышла замуж после войны, правда, мужа ее мы никогда не видели, родила дочку Светлану. Та тоже дружила со всей нашей семьей, но больше с дочкой Игоря и Лены Таней и их сыном Андреем. Так продолжалось много лет, Света приезжала в гости в Москву, даже когда ее мамы Зины уже не стало. Лена, жена Игоря, одно время ревновала мужа к Зине, даже были слухи, что Света – это его дочь. Только я в это не верю и никогда не верила, их дружба была фронтовой, а значит, настоящей.

Вот опять я сбилась, перешла к другим событиям, происходившим намного позднее. Трудно рассказывать о чем-то одном, когда разные фрагменты жизни, как запутанные ниточки, связывают одно с другим и ты сама была свидетелем всего этого. А я не просто свидетель, эта семья была большой и важной частью моей жизни. Я не только наблюдала, я участвовала во всем, я проживала с ними нашу общую жизнь. Может, тут дело еще в том, что и они проживали мою жизнь вместе со мной… Они мне дарили и любовь, и поддержку, и понимание, когда это было необходимо. Никогда меня не подводили, и если говорить о том, что я служила этой семье в нескольких поколениях, то и они служили мне, приняв меня к себе с открытым сердцем и никогда не обижая. Ну вот, высказалась, и на душе стало легче…

Возвращаемся к военным годам и к Игорю. Он лежал в госпитале долго. Его любили: он был шутник, выдумщик и просто очень симпатичный парень. Зина рассказывала, что многие девушки-санитарки по нему сохли и вокруг него крутились. А другие парни, из раненых солдат, крутились вокруг них, молодых и задорных. Поэтому около его палаты всегда царили движение и смех. Еще Игорь писал шутливые стихи и всем их дарил.

И вот однажды в госпиталь приехала выступать агитбригада Госконцерта: музыканты, чечеточник, фокусник и чтица. Их появление оживило больницу, ведь все соскучились по музыке, литературе и театру.

Артистка лет сорока читала стихи классических поэтов, а также современников войны – Багрицкого и Симонова, читала очень проникновенно и при этом всё время смотрела как бы вдаль над головами слушателей. Дело в том, что она была слепой. Ослепла от голода в блокадном Ленинграде, но всё равно хотела работать, помогать людям обретать новую надежду и не терять ту, которая есть. Так она сама объясняла.

Игоря вытолкнули на сцену читать свои стихи. Он прочел одно, второе, третье. Все аплодировали, а Ксения Александровна, так звали незрячую чтицу, просила, когда Игорь выпишется, найти ее в Москве. Она предложила давать ему бесплатные уроки по чтению со сцены: после контузии тот заикался и это мешало ему читать вслух. Ксения Александровна Сергеева, ее уже нет в живых, была другом Игоря и всей семьи Межеричер долгие годы после войны. Андрейка, сын Игоря, очень ее любил и даже один, без отца, иногда ездил к ней в гости. У Андрея и Ксении Александровны была разница в возрасте более пятидесяти лет, но это не мешало их дружбе до самой ее смерти.

Тяжело было выживать в военные дни в Москве. Продовольствия нет, ввели карточки на хлеб, на сахар, на мясо и на многое другое, даже на одежду и обувь. На каждой месячной карточке были отрезные купоны: рабочим – сто двадцать пять штук, служащим – сто, иждивенцам – восемьдесят. Пара обуви – пятьдесят купонов, кусок хозяйственного мыла стоил два купона. Прожить на восемьдесят купонов было очень трудно. Кроме того, на предприятиях существовали еще ОРСы – служебные магазины, и Ольге Николаевне давали иногда отовариваться в таком. А я, живя у Межеричеров, считалась иждивенкой, и моих восьмидесяти купонов мне и на еду, и хозяйственные принадлежности еле-еле хватало.

Плохо было с отоплением, особенно зимой. Батареи не работали, электричество давали с перебоями, и цены на него были высокие – не прогреть как следует свое жилье. Люди, чтоб согреться, делали электрического «козла»: укрепляли на ножках или подпорках небольшой кусок асбестовой трубы, на нее наматывали двадцать – тридцать витков толстого провода без изоляции и всё это включали в розетку. Проволока накалялась, от нее нагревался асбест, становясь прямо красным, и в комнате было теплее, пока он работал. В этом изобретении военного времени было два больших «но»: первое – пожароопасность и вероятность получить сильные ожоги от раскаленной голой спирали, если до нее дотронешься, второе – счетчик потраченного электричества от него крутился, как ненормальный, и не каждый кошелек с такими тратами справлялся. Наш явно не выдерживал. У нас, конечно, был этот ужасный прибор, но мы его включали только в крайнем случае, два-три раза за зиму.

Вы спросите, как же мы спаслись от холода, ведь зимы 1941-го и 1942-го были просто лютыми? Мы надевали на себя всё что могли и не проветривали комнаты зимой, чтоб не выпускать тепло. Но этого не хватало, и дома порой замерзала вода в стакане. Все покупали, и мы тоже себе купили, «буржуйку». Это маленькая чугунная печка, которая топится всем чем угодно: дровами, углем, бумагой. От нее идет длинная труба через всю комнату, чтобы и она грела помещение, а не просто выбрасывала тепло в небо. Всё, что можно было затолкнуть в печку и зажечь, мы несли домой. Но этого часто оказывалось недостаточно, и тогда Ольга Николаевна клала в печку книги из библиотеки Леонида Петровича. Она брала их одну за одной, перелистывала задумчиво, глядя на страницы, порой даже прочитывала абзац или два и, вздохнув, отправляла в огонь. Внутри сразу ярче вспыхивало пламя, раздавались урчащие и шипящие звуки из раскаленного жерла, словно кто-то там с аппетитом эти книги поедал. Ольга Николаевна с Люсей, слыша эти звуки, шутили, что там внутри живет их домашний книгоед. Но я видела, с какой душевной болью бедная вдова клала в печку то, чем ее погибший в ГУЛАГе муж при жизни гордился и дорожил. И за две зимы мы сожгли всю его библиотеку… Жалко, конечно, но они, эти редкие книги из библиотеки Леонида Петровича, спасли нас в трудное время. Книги мы сожгли все, ни одной не осталось.

Торф

Ольга Николаевна работала на дому, но числилась в издательстве. В военные годы было много редакционной работы в помощь журналистам-пропагандистам. К тому же пригодилось и ее хорошее знание немецкого языка. Люся помогала маме в работе, и ее тоже удалось оформить на ставку, но корректором. Они получали служебные карточки и были этому очень рады. Я же числилась иждивенкой на их жилплощади и, чтобы получать хоть какую-то карточку, по направлению Городского комитета обороны работала на рытье траншей и противотанковых рвов на окраинах города. Я, с такими же, как я, «иждивенцами», вязала и устанавливала маскировочные сетки, вкапывала огромные металлические «ежи» против танков. В общем, каждый день мы что-то таскали и копали. Хорошо, что я родом из деревни, городским, кто был с нами, приходилось худо. Работали с семи утра до семи вечера, и нам давали за это восемьсот граммов хлеба в день и кипяток. Остальное было у нас в вещмешках за плечами – и питание, и теплые вещи.

И вот однажды мне пришла повестка явиться вместо работы в штаб Городского комитета обороны. Там меня командировали в подмосковный городок Шатуру на разработку торфа. В тех местах были огромные болота и стояла электростанция, работающая на сжигании всего чего угодно, в том числе торфа. Никто не сказал ни на какой срок отправляют, ни какие там условия. Время было тяжелое и холодное, да еще враги бомбили постоянно. Большинство электростанций были разрушены или эвакуированы вглубь страны. А Шатурская ТЭС работала. Мне, конечно, ни в какую Шатуру ехать не хотелось. Ну что тут скажешь? В те суровые военные времена отказаться было нельзя, это расценивалось как саботаж и наказывалось по законам военного времени. На сборы дали три дня. Все дома очень огорчились. О работе на торфе ходили мрачные слухи. Говорили, что там тяжело, что мокро и что условия жизни плохие. Но конкретно никто ничего не знал. Все, кого мы спрашивали, только слышали об этом, но сами там не были.

В назначенный день я приехала со своим чемоданом к месту сбора пораньше, чтобы не опоздать и в надежде что-нибудь еще разузнать о предстоящей работе. Я вообще из тех, кто ужасно не любит опаздывать и все старается делать заранее. Армейский грузовик и представитель Комитета обороны, пожилой усатый милиционер, были уже на месте. Больше пока никто не приехал, только я. Раннее утро было пасмурным и ветреным. Я вроде была тепло одета, но ветер всё продувал насквозь, и я через пятнадцать минут совсем продрогла и ежилась от холода. Усатый милиционер, судя по всему, отставной военный, стоял невдалеке со списком в руках. Он иногда посматривал на меня, поднимая глаза от своих бумаг. А потом вдруг спросил:

– Тебе сколько лет-то будет?

– Двадцать девять.

– Надо же, по тебе не скажешь – маленькая, худая, выглядишь на двадцать. А муж-то есть? Что тебя на торф посылают?

– Был муж, но пропал без вести на фронте. А я жду, может, вернется. И завод закрыли, эвакуировали, – добавила я.

– А звать тебя как?

– Лиза.

– Слушай, Лиза, я смотрю, ты замерзла, а торф больных не любит, может погубить. – Он убрал списки в папку и подошел поближе. – Я вчера возил военных на позиции, так один порвал свою армейскую плащ-палатку о гвоздь, когда спрыгивал из кузова, и бросил, не захотел брать. А я подобрал, думал, может, кому другому отдам, она теплая, непродуваемая. Ты возьми, зашьешь, может, пригодится.

Я взяла плащ и поблагодарила доброго человека. По его глазам было видно, что он много в жизни повидал. Я сразу закуталась в непродуваемые полы теплого плаща, и холод потихоньку отступил. Стали подходить люди на посадку в машину, и наш разговор прервался.

Мы ехали часа три в кузове грузовика под брезентовой крышей, сидя на деревянных лавках. Было тепло, но темно и душно. Я смотрела на тех, кто едет со мной. Это были только женщины и еще несколько подростков. Видимо, они не подошли по возрасту, чтоб пойти на фронт.

Мы прибыли на место, стали кто спрыгивать, а кто слезать на землю из высокого кузова машины. Хотелось потянуться, размять онемевшие за время в пути ноги. Ко мне подошел усатый сопровождающий и отвел в сторону.

– Слушай, Лизавета, хорошая, вижу, ты девушка, хочу дать совет. На до́бычу, – он так и сказал, с ударением на о, – не лезь, простудишься на болоте, можешь серьезно заболеть. На укладке и просушке физически тяжелее, но не так мокро. Лучше всего на доставке, там и суше, и теплее, и можно иногда в магазин забежать. Старайся попасть туда всеми правдами и неправдами. Я знаю, что говорю.

– Спасибо. А что вы именно мне советуете, понравилась, что ли? – улыбнулась я.

– Вот глупая! Ты ж мне во внучки годишься. Правда, есть у меня к тебе интерес, но другой. Видишь у машины того рыжего нескладного пацанчика? Это сын моего однополчанина. Меня в том бою контузило, поэтому я здесь, с вами, а не на фронте, а его убило. Это его сын, добрый, но какой-то неумеха. Один он у матери. Пригляди за ним. Даже не то что пригляди, я же понимаю, здесь всем тяжко, но если что, не оставь без внимания. Ладно?

И, не дожидаясь ответа и не прощаясь, он развернулся и быстрым шагом пошел к кабине машины.

Только тогда я смогла оглядеться. Мы стояли на утрамбованной площадке – что-то типа маленькой площади в окружении трех длинных многоместных дощатых бараков. Напротив площади в небольшом отдалении виднелись рельсы одноколейки, за ними – двухэтажное здание с красным флагом над крыльцом. Позади жилых бараков видны были будочки туалетов, а за ними – чахлый и редкий лес. На земле уже лежал снег. Я подумала с тоской, что у нас в Москве снега еще не было.

Нас распределили по баракам. В моем было темно, сыро и плохо пахло от развешанных везде мокрых вещей. По всему помещению стояли двухъярусные кровати, под ними лежали вещмешки и чемоданы, наверно, личные вещи тех, кто на этих кроватях спал. Столовая находилась в соседнем бараке, туда надо было идти по улице. Нас привезли к обеду, в столовой толпился народ – те, кто работал недалеко. Кто «на до́быче» и далеко отсюда, тем возили обед к месту работы. Хотя что это был за обед: миска каши, кипяток и хлеб!

Многие перезнакомились друг с другом, я же как-то стеснялась. Мне здесь не нравилось и не хотелось ни с кем говорить. В наш барак попало новеньких немного, в основном были те, кто уже отработал сезон или два. Я внимательно слушала, когда кто что советовал, и старалась делать, как опытные люди говорят.

Меня поставили на просушку. Блоки торфа были тяжеленные, но я приноровилась с такой же, как я, деревенской и крепкой женщиной их таскать. Она хотя бы не сачкует, как многие городские. Когда торф просыхает, блоки становятся вдвое легче, и их можно переносить одной. Таскаешь и поешь, как дома в деревне в пору сенокоса. Только всё время хотелось есть. Работа была тяжелая, физическая, а еды давали немного.

Монотонно и тяжело протекали мои дни, наполненные нечеловеческим трудом в мокроте и холоде. Все, кто здесь работали, были усталыми с утра до вечера и вечно простуженными. У каждого что-то болело: ноги, руки, спина, низ живота. А у некоторых, кто похлипче, чаще всего у городских, болело всё сразу. В нашем бараке половина помещения была отгорожена плотными клеенчатыми шторами, висящими от потолка до самого пола. За ними находилась санитарная часть, «больничка» по-нашему. В нее был отдельный вход с торца дома, но иногда ходили или носили носилки с больными и через нас, видимо, наши двери были шире. При этом, когда шторы раздвигали, нас всех обдавало больничным запахом, который перебивал даже запахи наших портянок и пота и долго не выветривался. Все шепотом переговаривались, что не дай бог попасть туда: оттуда редко кто возвращался на работу, чаще всего их или комиссовали по инвалидности, или уносили за барак, где у нас было кладбище. Говорят, там, за домом, раньше был пустырь до самого леса, а теперь длинные ряды простых могил тех работников, чьи тела не забрали родные. И все могилы без крестов, как у нехристей – мне от этого было жутко. Я порой, проходя мимо, про себя прочитаю молитву, попрошу у Боженьки для них, мучеников, Царствия Небесного и пойду дальше, боясь, чтоб никто не понял, почему я замешкалась здесь. Я никому не говорила об этом, да мне и не с кем было поделиться своими мыслями или печалями, только работа и работа. Наверно, обычный человек удивился и ужаснулся бы нашему быту, этому кладбищу, всему тому, как мы вынуждены были здесь жить. Но нас самих ничего не удивляло, настолько мы были измучены: нам бы дойти с работы до койки, нам бы поесть, нам бы поспать – на другие желания у наших истощенных тел просто не было сил.

Настал день, когда и я простудилась настолько, что попала в больничку. Я лежала на нестираной постели рядом с такими же больными, как я. От сотрясавшего грудь сухого кашля меня просто перегибало пополам и выворачивало наизнанку. Бросало то в жар, то в холод. Когда же я засыпала, перед глазами возникали причудливые видения того, что я пережила в своей жизни, смешанные с чувством страха и боли.

То привиделся погибший муж в военной форме, курящий у родительского дома. Вдруг он поворачивается ко мне с улыбкой, и я вижу, что у него нет ни глаз, ни зубов, вместо них глубокая чернота. Он начинает смеяться каким-то ужасным смехом, оглушающим меня и заставляющим просыпаться со вкусом горького лекарства во рту.

То приснилось, что профессор говорит по телефону в коридоре, и вдруг он становится ростом всё меньше и меньше, а голос его всё тоньше и тоньше, и провод как хищная змея опутывает его горло всё плотнее и плотнее. Не помню, чем этот страшный сон закончился, но в такой горячке я была несколько дней.

Затем сознание мое стало постепенно проясняться, но слабость, изнурившая тело, осталась, наполняя мою душу чувством безысходности и жалостью к себе. Помню одну ночь: я лежала без сна, слабая до того, что руку поднять было трудно. Даже позвать санитарку и попросить воды не было сил. Моя кровать стоит близко к окну, и я вижу в нем далекие, кажущиеся холодными звезды на темном небе. Как будто сама ночь заглянула ко мне в окно своим безразличным, отрешенным от нашей действительности, ледяным взглядом. Что ей наша жизнь, когда у нее во владении весь мир? Лежу на спине, чувствуя через тонкий старый матрас все ребра моей продавленной кровати, и себе думаю, какая я несчастная: ни семьи, ни родных, никто не склонится надо мной, чтобы дать воды или сказать ласковое слово. А вот помру, так никто и не узнает, не пожалеет обо мне. Никто не придет на мою могилу и не поплачет, что меня уже нет. Как о полене, сгоревшем в печи и превратившемся в кучку золы. Ее вымели оттуда, выбросили за дверь, а ветер развеял по кустам крапивы и бурьяна. И всё кончилось, даже следа не осталось…

Глаза мои наполнились невольными слезами от жалости к самой себе и всей своей жизни, и я заснула. Сон мой был в эту ночь долгим и глубоким. Когда же я проснулась, то сама поняла, что пошла на поправку. Но эта ночь и мои слезы по себе самой запомнились мне на всю жизнь.

Тот пацанчик, за которым усатый милиционер просил меня приглядывать, оказался в другом бараке и работал на добыче, в самой мокроте. Мы с ним виделись только на завтраке. Я всегда к нему подсаживалась и спрашивала, как дела. Он сначала дичился, а потом привык ко мне, и мы подружились. Он был хороший мальчик, звали его Кирюхой. Я ему советовала, что слышала от бывалых работниц. Он жил в бараке с женщинами, и они его то подразнивали, то смущали своими телесами. Он мне рассказывал о маме, о том, что пишет после работы ей письма, но почты нет, поэтому он их складывает в стопочку, чтобы потом отдать. Он рассказывал и про того усатого: его зовут дядя Семён, он очень помогал им с мамой и маленькой сестричкой, когда приехал с фронта. Он видел, как папка погиб…

Я прикипела к этому пареньку, к его наивности и доброте.

Как-то раз, уже через пару-тройку месяцев после приезда, случилось так, что мы с напарницей оказались около нашего дома днем. Мы работали недалеко. И вдруг я вижу знакомую фигуру в милицейской шинели. Я побежала скорее в Кирюхин барак, нашла его письма и бегом обратно на площадь. Вижу, машина уже разворачивается, чтобы уехать. Я бегу со всех ног, кричу: «Стойте!» – и машу на бегу письмами.

Они останавливаются, и Семён в ожидании приоткрывает свою дверцу.

– Вот, – говорю запыхавшись, – Кирюхины письма маме, он почти каждый день ей писал.

– Ну, Лизавета, – отвечает он, беря письма, – век тебя не забуду!

– Это что было? – спросила меня моя товарка, догоняя. – Ты чего носишься как чумная, на работе мало устаешь?

– Да так, надо было, – ответила я, и мы пошли дальше.

Ну раз я уже заговорила о Кирюхе, расскажу еще один случай. Пацанов на торфе было несколько. Их раскидали по баракам и по разным объектам, но вечером, возвращаясь, они иногда собирались своей компанией, жгли костер, пекли картошку, которую не знаю где доставали. А у Кирюхи была хорошая теплая телогрейка. Однажды за завтраком смотрю, вместо нее на нем какая-то жиденькая курточка, явно не с его плеча. Я стала расспрашивать. Он со слезами на глазах рассказал, что это пацаны из их компании выманили телогреечку у него обманом. А он не смог ее отстоять. Я принесла и отдала ему плащ, что Семён мне дал когда-то. Как этот подарок меня выручал вначале! Я этого милиционера много раз мысленно благодарила. И мы с мальцом договорились встретиться после работы у столовой, чтобы я помогла вернуть его одежду.

День был тяжелый, шел снег с дождем. Мы бегали и накрывали от дождя сухой торф, тот, что уже приготовили на отправку, но сильный ветер срывал брезент. Мы лезли накрывать опять. И так целый день: то таскали, то переворачивали блоки на другую сторону, то ловили сорвавшийся брезент и накрывали опять. Вечером я всё же пришла к столовой, Кирюха уже ждал.

– Пошли! – коротко и устало сказала я. – Показывай, где твои дружки сидят.

Они сгрудились у костра. На том парне, что покрупнее, была знакомая мне телогрейка. Я остановилась прямо перед ним и посмотрела на него, сидящего, сверху вниз.

– Тебя как звать? – спросила я его.

– Серёга, а чё? – ответил он неприветливо и тоже встал.

Он был выше меня на целую голову.

– Его батька с Будённым воевал, – добавил кто-то из ребят.

– А фамилия как? – спросила я строго.

– А чё я буду вам фамилию называть? – набычился Серёга.

– Не хочешь говорить – не надо, в конторе узнаю. У них записаны и имена, и адреса всех, кто здесь работает, ведь верно?

– И чё?

– Я решила твоему отцу письмо написать.

– Зачем? Не надо.

– Нет, надо! Я напишу так: спасибо вам, дорогой товарищ, что, не жалея своей жизни, защищали нашу страну вместе с героическим командармом Семёном Будённым. Но как честный человек должна вам сообщить, что ваш сын Сергей, которого вы с матерью растили, вырос мар-родером!

Я прямо прорычала это слово ему в лицо. Телогрейку он отдал, но просил не писать письмо родителям, потому что он не мародер, а просто так вышло.

Скоро Кирюху куда-то увезли, видимо, дядя Семён посодействовал. А мне милиционер передал полкраюхи ржаного хлеба. Наверно, мальчик рассказал ему про телогрейку, а может, переданные письма Кирюхи сыграли свою роль…

Дни шли за днями, было так тяжело, что мы их даже не замечали и не считали. К лету стало теплее. Мокрые вещи сохли быстрее на солнце во дворе, но стали заедать комары и слепни. От них не было спасу ни днем ни ночью. Кого-то привозили, кого-то увозили, я была не в курсе всего этого. Днем работала как лошадь, ночью отдыхала, затем опять на работу. И вдруг слышу утром за завтраком:

– Лиза Духова, это ты?

Я посмотрела, а это моя Паня, подруга с завода. Боже, как я обрадовалась! Мы обе разревелись, обнимая друг друга. Она приехала накануне, работает на добыче, а живет в моем бараке. Договорились вечером встретиться. Я думала о Пане и той счастливой поре моей жизни, что была с ней связана, весь день. Моя напарница всё время подгоняла меня в этот день, такая я была вялая от своих мыслей. Зато вечером мы встретились, посидели обнявшись, поговорили, всплакнули о моем Васильке и ее Сергее, вернувшемся с фронта комиссованным без одной ноги по колено. Она тоже попала сюда как иждивенка. А что было делать, когда муж – инвалид? Ему требовалась помощь. А как стал привыкать, освоился, ее и послали на торф.

– Не горюй, Лизок, – говорила она, – мы с тобой тут ненадолго.

– Ну а как отсюда выбраться? – недоумевала я.

– Ты здесь больше года, должна была завести знакомства, – говорила Паня.

Но это было не в моей натуре – лезть вперед, хвалить себя или заводить полезные знакомства. Работать я умела, а всё остальное было не по мне. Единственное, что я сумела, так это договориться, чтоб наши с ней кровати стояли рядом. Паня была побойчее меня, в ней как-то было больше жизни, хоть и на ее долю досталось немало горя: выкидыш, когда плоду было уже двадцать пять недель, и заключение врачей, что у нее больше не будет детей. Потом Сергей вернулся с войны с медалью, но без ноги и с сильными головными болями после контузии. Но она умела быть живой и общительной, несмотря на беды, сразу узнала, что здесь, оказывается, есть и почта, и телефон, и мы стали связываться со своими родными. Мои просто меня потеряли и не знали, жива я или нет. И мой брат, и Межеричеры.

– Но ведь он всё-таки вернулся, – улыбалась Паня сквозь слезы, говоря о муже. – Значит, всё наладится, вот увидишь! – утешала меня она.

И она была права. Где-то через четыре месяца нам пришел вызов на какой-то завод в Москве. Это Сергей устроился сам и о нас побеспокоился.

Я уезжала из Шатуры, где проработала почти два года, без сожаления. Видимо, война и пропажа мужа так на меня подействовали, что все мои чувства просто застыли от перенесенных бед и тяжестей жизни в ожидании новых неминуемых испытаний. Душе уже не хотелось за что-то цепляться: за людей, быт, работу. Думалось: «Зачем? Ведь всё равно и это отнимут, и тогда будет еще больнее».

А Паня была для меня лучом света, с ней я оживала.

Опять Москва

Я была рада вернуться в Москву. Мне казалось, что и Москва была рада мне. Тут уже меня ждала работа токаря и место в общежитии. На Старую площадь вернулся Игорь, тоже комиссованный после ранения, и мне места там не было. Да меня не очень-то и звали. И мне самой после всего пережитого в доме Ольги Николаевны хотелось сменить обстановку, а может, и всю жизнь. Но я по-прежнему приезжала к ним раз в месяц после зарплаты, стучала в стенку, и меня выбегала встречать и обнимать радостная Люся. За свою работу в Шатуре я получила медаль «За доблестный труд» с портретом Сталина на одной стороне. Я была этим очень горда и хранила ее в шкатулке.

Я хочу еще кое-что рассказать вам об Игоре. Он вернулся с войны за год до ее окончания. Очень изменился, повзрослел, суждения теперь были более серьезными. После контузии стал заикаться и очень этого стеснялся. Последнее ранение его, как я уже говорила, было в легкое, и после этого у него развился туберкулез, потому он все время покашливал и раз в год ложился в больницу на лечение. Но порой в нем просыпался прежний задорный Игорь, и, когда мы собирались все вместе, как в прежние времена, он начинал рассказывать разные фронтовые байки. Кто знает, было ли это на самом деле, или он слышал их от товарищей по полку, или, может, сам придумал? Вот одна из них.

«Это случилось в начале войны, когда наш батальон расформировали, а нас, четверых солдат, перевели служить в артиллерийскую батарею. Меня и еще одного сержанта прикрепили к одному орудию, которое мы должны были и обслуживать, и охранять. Как-то раз нас определили на постой в крестьянский дом в одной деревне, но велели быть начеку, поскольку мы, два сержанта, отвечаем за сохранность нашего орудия и снарядов. Мы должны не спать, а смотреть, чтобы фашисты врасплох не застали и не отбили нашу пушку и чтоб местные чего не отвинтили или колесо не украли. Короче, мы с напарником договорились спать по очереди. И вот первая ночь моя. Сижу в темноте, не сплю, в окно гляжу, чтоб врагов не проспать. И вдруг слышу за дверью во дворе шевеление. “Ага, – думаю, – диверсант! Сейчас я тебя возьму!” Пристегиваю штык к винтовке и, прислушавшись, при очередном шорохе открываю ногой дверь и с криком “Хенде хох!” прыгаю на врага. За дверью ночная темень, глаз выколи, и ступеньки вниз. Я, споткнувшись, скатываюсь, но винтовку держу, не роняю. Дверь захлопывается, темнота кромешная, я стою и пытаюсь определить, где враг. И вдруг чувствую удар штыком в ногу, потом еще раз, но уже пониже спины. Пытаюсь отбиться и убежать, но враг настигает меня и бьет штыком опять! Непонятно, как он может видеть в такой темноте. Мне становится страшно, я спасаюсь бегством, натыкаясь на всё подряд, а он всё догоняет и бьет меня, и бьет! Причем молча. На шум и крики прибегает разбуженный сменщик и с ним хозяин со свечой. Оказалось, что скатился я по темной лестнице в сарай для скота, а там у хозяина очень бодливый козел без привязи. Это он меня гонял рогами, а не немец штыком, как мне казалось. Долго однополчане вспоминали этот случай, а как увидят меня, все дружно смеялись».

Фотоаппарат

Игорь не очень понимал, чем ему после войны заняться. Надо было работать, но где и кем? Он ушел в армию сразу после школы, и никакой профессии у него не было. Ольга Николаевна тоже переживала за сына и у всех знакомых спрашивала совета. В числе тех, что были в Москве и не прекратили общение с ее семьей, были Соломоновичи. Помните, знакомый Леонида Петровича, который был женат на актрисе кино и показывал Игорю, как горит бикфордов шнур? Его звали Григорий Давыдович, и его репрессировали и расстреляли даже раньше, чем нашего Леонида Петровича. Остались жена и двое детей. Они всю войну провели в эвакуации в Перми, откуда его вдова, Татьяна Дмитриевна, родом. Я сама там не была, но Люся рассказывала, что если плыть по Волге мимо Углича дальше, то в нее впадает река Ока, текущая с Уральских гор. И на этой реке стоит город Пермь. Они, когда ее папа, Леонид Петрович, был жив, плавали на корабле в ту сторону.

Плавать на корабле – это была страсть всех Межеричеров. И Пётр, и Леонид это любили и иногда проводили на корабле свой отпуск. Это увлечение передалось и Игорю. Но об этом я расскажу позднее.

Ольга Николаевна, когда мужа не стало, продолжала, видимо в память о нем, плавать по Москве-реке на водном трамвайчике и брала с собой детей, правда уже взрослых. Она и меня приглашала с ними на водную прогулку пару раз. Мне тоже понравилось, но я всегда вспоминала Волгу, на которой стоял Углич и мое Ракушино, в котором давно не была…

Но вернемся к Соломоновичам. Татьяна Дмитриевна, после войны вернувшись в Москву, возобновила общение с Ольгой Николаевной и ее семьей. Они стали встречаться, приходить друг к другу на чай и советоваться по разным житейским вопросам. Именно по ее совету Игорь поступил в пединститут на вечернее отделение исторического факультета. Фронтовикам, особенно молодым, полагались льготы. Но как-то нужно было зарабатывать. И Татьяна Дмитриевна подарила ему фотоаппарат «Фотокор», что остался от мужа. Ведь Игорь умел фотографировать, его отец научил, когда парень был еще школьником, но от отца после обыска и ареста не осталось никакой техники, всё забрали. Потом Татьяна Дмитриевна сама отвела его к своему знакомому фотографу в фотоателье, что находилось в самом центре Москвы, на улице Горького, там, где МХАТ. Как звали того фотографа, я не знаю, знаю только, что это у него Татьяна Дмитриевна делала снимки на пробы к фильмам. Игорь проработал там лаборантом два года, учился проявлять и печатать. Потом то ли сам сообразил, то ли кто надоумил, но он начал ездить с фотокамерой по подмосковным деревням и переснимать старые фото, ретушировать и развозить обратно. В то время у многих были фотокарточки погибших или пропавших на войне родственников, и от заказов не было отбоя.

Но всё это было в то время, когда я уже не жила в их доме, а просто иногда заходила попить чайку. Я в мыслях связывала свою дальнейшую жизнь с заводом, друзьями и даже не могла себе представить, что судьба в третий раз приведет меня в ту семью, где я прожила много лет, испытав с ними вместе и радости, и беды. А пока я полюбила кино, стала читать книги, вступила в заводской хор. Казалось, жизнь налаживается, война позади, впереди светлое будущее, как говорили нам на собраниях. Но то время, что я прожила у Леонида Петровича и его семьи, оставило глубокий след в моей душе и многому меня научило. Можно даже сказать, что свет моей любимой зеленой лампы остался во мне навсегда.

Часть третья. Игорь и Лена

Паня и Серёжа

Уже прошло несколько лет с окончания войны. Умерла моя мама. Сестра Мария осталась одна в нашем доме в Ракушине. Я на похороны мамы не успела, но всё же приехала так быстро, как смогла. Небольшой могильный холмик, где она похоронена, находился рядом с уже осевшей за большое количество прошедших лет могилкой папы. Это вызвало у меня и слезы, и воспоминания. Я ведь несколько лет не была на родине. Всё здесь мне казалось таким родным, но таким убогим! Скромные могилы моих родителей, обветшавший наш старый дом, где кроме моей сестры жили только корова да кошка. На большее у Марии не хватало сил. Половина домов в деревне стоит с заколоченными окнами, не слышно прежней жизни в опустевшем Ракушине. Мы с братом Васей уговаривали сестру переехать к нам в Москву, но она сказала, что от родительских могил никуда не поедет:

– Ишь какие шустрые, сами уехали и меня сманиваете? Никуда не поеду. Увидите, может, еще и пригожусь. Еще захотите свежего молочка от своей коровки.

Нам это было странно слышать: какое молочко, кому? Так получилось, что ни у меня, ни у брата после войны се́мьи не сложились и не было деточек. Я переживала о своем одиночестве, Васька только отмахивался, когда я спрашивала его. Он говорил:

– На́что мне оно? Мне и одному хорошо – как хочу, так и живу, ни перед кем не отчитываюсь. Посмотри на свою Прасковью, запилила мужика, а он у нее просто идеальный. Даже не уговаривай меня жениться. Ни-за-что!

Я сама не то чтоб не хотела новой семьи, а как-то не складывались у меня отношения с мужчинами. Вроде и пойду на свидание, а лишь доходит до обнимания и поцелуев, я просто не могу, сразу мой Василёк перед глазами. И как бы слышу в голове его голос: «Так-то ты меня дожидаешься, жена?»

А я ждала. Ждала его и плакала каждый год на 9 Мая, когда мы собирались за праздничным столом у заводских друзей или у Игоря с Ольгой Николаевной. Ведь раз его нет, то и жизни нет. Нет ни планов, ни радости, ни тепла и заботы. А всё это женщине очень нужно.

Паня, моя заводская подружка, помню, в 1948 году, когда мне уже было тридцать шесть лет, просто каждую неделю со мной вела разговоры о том, что жизнь идет и надо самой тоже пытаться идти дальше. Да я и сама очень семью или хотя бы ребеночка хотела. Он даже снился мне ночью, такой щекастенький, губастенький, всё тельце в складочках. Я видела в своих мечтах, как он сидит на поляне летом в белой панамке, и сам такой молочно-белый. По толстой его ножке мурашка маленькая ползет, а он на нее смотрит. Я даже просыпалась от таких снов. У Пани у самой тоже детишек не было. Но это другая история, часть ее я вам уже рассказывала. Она очень хотела ребеночка, и, как они с Сергеем ни старались, у каких врачей только ни бывали, ничего не получалось. В остальном всё у них было хорошо. Она выучилась на бухгалтера, работала на каком-то складе. Туда и Сергея забрала сторожем: работа не трудная, да ему еще государство за инвалидность доплачивает, за потерю ноги на фронте. Мы встречались чаще всего на их квартире у Никитских ворот. Там было просторнее и был домашний дух, не то что у меня в общежитии.

Моя же «река жизни» в основном текла спокойно, без ледоходов и бурунов. Работа, комната в общежитии, по выходным в кино или к Пане с Серёжей. Так было года до пятьдесят второго, а потом со мной начали происходить странные вещи. Мне стало казаться, что за мной кто-то следит. Вот иду по улице и чувствую взгляд. Оборачиваюсь – никого. Подружка моя Прасковья Ивановна говорила с улыбкой, что это у меня от недостатка каких-то мужских гормонов. А что мой брат Вася, безобразник, говорил, вы можете сами себе представить. Но это чувство меня не покидало. Мне порой казалось, что я просто сошла с ума. Я старалась не обращать внимания на это, но всё равно иногда чувствовала, прямо физически, чей-то взгляд.

Как-то раз в пятницу вечером была я у Пани, мы смотрели КВН. Как всегда было весело и интересно, мы много смеялись. Любовались молодыми ведущими Светланой Моргуновой и Александром Смоляковым. На следующий день, в субботу, я убиралась в общежитии в коридоре, моя была очередь, а параллельно еще кое-что стирала. За домашними делами время идет быстро, но от них и устаешь тоже: вроде ничего особенного не делала, а уже без сил. Спать я пошла в этот день довольно рано. И вот настало воскресное утро. Я даже в выходные встаю рано, включаю радио, готовлю себе завтрак. А тут часов в девять утра стук в дверь. Я открываю, стоят Паня и Серёжа, а глаза у них какие-то тревожные.

– Слава богу, ты дома! А то боялась не застать, – проговорила Паня, торопливо входя.

– Случилось что? Вы что прибежали как на пожар, вроде только недавно виделись?

– Случилось, – сказала Паня. – Только ты, Лизочка, не волнуйся. Сядь на диван, и я с тобой рядом сяду.

– Да что стряслось-то? Не пугайте меня!

– Давай, Сергей, рассказывай, как дело было, – сказала Паня мужу строгим голосом.

Сергей стоял в проеме двери на кухню и от волнения никак не мог начать говорить:

– Я вчера с утреца за папиросами пошел, ну ты знаешь, тут, рядом, у заводской проходной. По старой привычке иногда прогуливаюсь сюда…

– Ты давай не тяни, а по делу говори! – оборвала его жена.

– Ну я и говорю, купил папиросы, а спичек нет, дома оставил. Вижу, мужик стоит у дерева, курит, на окна вашей общаги смотрит. Я ему говорю: «Мужик, дай прикурить!» Смотрю, а это твой муж Васька! Меня на костыле и седого он не узнал, а я-то его узнал сразу…

У меня всё замерло внутри, я даже перестала дышать, слушая Сергея.

– Подошел к нему, закурил, мало ли, думаю, обознался. «Ты что, кого поджидаешь из девчат, что на окна их смотришь?» – спрашиваю. «Да тут моя любовь-зазноба живет, хотел посмотреть, как она», – ответил он мне. Я как эту его старую присказку – любовь-зазноба – услышал, понял: точно он! «Где ж ты, гад такой, пропадал столько лет? Лизка по тебе вся иссохла, ждет до сих пор!» – прям кричу ему в лицо и за пиджак держу, чтоб не сбежал. Мне без ноги ведь его не догнать никак, если захочет удрать.

Сергей аж покраснел лицом, рассказывая, а я сидела вся съежившись, полная плохих предчувствий.

– «Серёга, ты, что ль? Да отпусти пиджак, чё вцепился, в самом деле?» – сказал Василий и закурил еще одну. И он мне рассказал, Лиза, что был в плену, потом в партизанах и там встретил одну деваху, и у них случилась любовь. Да и не так, чтобы любовь, а дело молодое, тело ласки хочет. Мы ж много таких историй слышали о «фронтовых женах». Но она, он рассказал, вцепилась в него просто мертвой хваткой: куда он, туда и она. Понятно, мужики в такие времена в дефиците. Так они и войну закончили вместе, и уехали жить к ней на родину. Она к тому времени была уже беременна. Теперь у них двое детей. А тут оказия в Москву, вот и ходит, на тебя смотрит, всё никак уехать не может… Он докурил и пошел прочь молча. А я стою, курю, рука трясется, а что сказать ему вслед или спросить, даже не знаю. Так он и ушел. Вот такие дела, Лиза…

Мы сидели, не проронив ни слова, после его рассказа, слезы текли из глаз по щекам и у меня, и у обнявшей меня Пани. Я предчувствовала что-то подобное уже давно, но гнала от себя эти черные мысли. Да, видно, плохо гнала… Мы и чаю попили молча, вернее, они что-то говорили, это я ничего не слышала, была как в оцепенении. Потом они ушли. В комнате стало как-то напряженно тихо, и я поняла в тот момент, что вот теперь, после этого разговора, осталась по-настоящему одна. Но не было у меня ни горьких слез, ни криков, только тишина и глубокая скорбь по несостоявшейся семье, по обманутым ожиданиям, по тому, что теперь уже и не вернуть, и не прожить заново…

Игорь и Лена

О Межеричерах я знала мало в те годы, только в общем. Мои визиты к ним как-то сами собой постепенно сошли на нет. Ольга Николаевна с Люсей всё жили на Старой площади в той же комнате с большим и неудобным роялем посередине. Игорь работал фотографом и никак не мог окончить институт. Всё девушки не давали, очень был он влюбчивый. Вот была одно время такая эффектная девушка, ее Региной звали, да что-то не сложилось, хоть парой они были красивой. Я думаю, что они не сошлись с Люсей характерами и та ее просто выжила. Потом его фронтовой друг Николай Мерперт, археолог, одного с Игорем возраста, сманил ездить с ним фотографом на раскопки и устроил к себе в Институт археологии лаборантом на ставку. Да и какая ж там учеба, когда всё время в командировках? И вдруг он начал встречаться с Леной Соломонович, дочкой Татьяны Дмитриевны, той, что подарила ему первый фотоаппарат, а ее муж испытывал с Игорем бикфордов шнур много лет назад.

Для всех домашних это было неожиданно. Лена была очень симпатичной молодой женщиной, но значительно младше Игоря. Когда он был уже на войне, Лена только еще ходила в первый класс в Перми, где находилась с мамой и братом в эвакуации. Когда они к концу войны вернулись в Москву, ее мама Татьяна Дмитриевна вышла повторно замуж за Наума Аткина, кремлевского зубного врача, которого через несколько лет тоже репрессировали, как и ее первого мужа, и тоже сразу же расстреляли. Лена поступила в Московский пединститут. На первом же курсе забеременела. Как это произошло и кто отец ребенка, осталось тайной, но Лена институт не бросила, а училась и растила маленькую Таню с помощью своей мамы, в честь которой и назвала дочку. Нелегкие были годы. Лена окончила институт и стала работать учителем географии в одной из московских школ. Вся их небольшая семья иногда бывала в гостях у Ольги Николаевны. Двух вдов, Ольгу Николаевну и Татьяну Дмитриевну, в свое время сблизила трагическая судьба мужей, и Татьяна с дочерью и внучкой охотно заезжала на Старую площадь на вечерний чай. Люся, не имея своих детей, охотно играла с Танюшкой, которая была ребенком милым и красивым, как кукла.

В 1954 году неожиданно от инсульта умерла Татьяна Дмитриевна: упала в прихожей, снимая обувь после прогулки, и скончалась в одночасье. Игорь поглядывал на Лену с интересом еще до этого трагического события. Порой она заезжала в гости с дочкой одна, без мамы. Тогда они с Игорем шутили и смеялись так, что Ольга Николаевна могла сделать им замечание. Лена даже ездила как-то раз с ним летом в экспедицию, когда в школе были каникулы, а Танюша оставалась с бабушкой. Видимо, там, в экспедиции, и начались их более близкие отношения. После неожиданной смерти Татьяны Дмитриевны Игорь много помогал Лене в хлопотах с похоронами. Всё это сблизило их еще сильнее, и в 1955 году они поженились.

Я встретила Игоря случайно, когда мы с компанией заводских подруг ездили в выходной день на ВДНХ в Москве. А он там подрабатывал фотографом. После того случая, когда Сергей встретил моего «пропавшего» мужа, я стала избегать тишины и одиночества, старалась больше быть на людях. Уже полюбила чаще бывать с друзьями, чем дома. Мы оба обрадовались неожиданной встрече и договорились увидеться как-нибудь вне работы и поговорить, а то давно не обменивались новостями. Я и на самом деле стала скучать по ним, по моим Межеричерам, по нашей прошлой жизни вместе. Ведь когда живешь в семье, то всё время что-то случается.

И вот я снова на Старой площади спустя несколько лет. Боже, как мы все были друг другу рады! Я принесла традиционные торт и бутылку портвейна, как тогда, когда только начала работать на заводе. Приехали и Лена с Игорем и Танюшкой, они уже жили отдельно в своей комнате в центре Москвы в коммунальной квартире. Лена мне понравилась: веселая, но без навязчивости, певунья, но и пела, и говорила к месту и не очень много. На Игоря она весь вечер смотрела влюбленными глазами. Оно и понятно, женаты меньше года. А Игорь у нас и красавчик, и умница, стихи пишет, в музыке разбирается. Я смотрю, а у Лены уже животик виден. Значит, скоро будет пополнение в семье.

Так я стала опять чаще появляться у Ольги Николаевны. Ничего в их небольшом мирке не изменилось за эти годы. Рояль Люсин всё так же стоял неуклюже посреди комнаты, у окна – письменный стол Ольги Николаевны, заваленный еще не сделанной издательской корректурой. Поверх нее – ровно сложенные остро отточенные карандаши, полустертый ластик и увеличительное стекло в железном ободке на вытертой черной деревянной ручке. Я видела, как и раньше, всегда приоткрытую дверь в Люсину спаленку. Но чувствовала, что мне здесь чего-то не хватает. Но вот чего? Раз за разом обводила взглядом знакомую обстановку и никак не могла понять. Но потом поняла: я не вижу зеленой лампы, стоявшей на углу письменного стола.

– Ольга Николаевна, а куда делась ваша старая лампа? Разбилась? Я ее не вижу.

– Нет-нет, ее Игорюша забрал с собой, переезжая к Леночке, а мне подарил другую, купил ее в комиссионке, мне она тоже нравится, – ответила Ольга Николаевна и провела рукой по круглому старинному абажуру лампы, стоявшей на столе. – Я подумала, пусть у него будет дома что-нибудь от папы.

Как-то раз, наверное, через год после того, как у Межеричеров-младших появился маленький сынок Андрюша и семья поменяла жилье, переехала в комнату побольше, Игорь пригласил меня в гости к ним, на Садовую улицу. Его жена Лена после родов одно время не приезжала на Старую площадь, ведь детей было уже двое, малыш требовал много внимания, было бы тесно для такой большой компании, да еще и с коляской. У маленькой Тани появились проблемы с легкими, и это тоже не способствовало поездкам в гости. Тогда Игорь приезжал к маме и сестре один. Вот в один из таких вечеров, когда мы собрались вчетвером, он и сказал мне, что они с Леной приглашают меня в гости попить чаю и поговорить. Приглашение было не на конкретный день, а вообще. Оно, конечно, сразу же забылось и мной, и Игорем, а потом внезапно вспомнилось, когда ребенку было почти два года. Это было весной 1958-го.

Новая жизнь

Я приехала на станцию метро «Маяковская» заранее: хотелось найти дом не спеша, да и просто погулять по улицам. Всегда любила этот район и эту станцию. Она мне напоминала церковь своими высокими сводами с мозаикой в самом верху. Так как на всех этих купольных изображениях главный цвет был голубой, то и сами овальные картины в потолке виделись как окошки в небо. Моими любимыми были две: та, где летят два самолета и видна ветка цветущей яблони, и вторая, та, где были авиамоделисты, они мне чем-то напоминали Игоря-школьника. Мы с подружками иногда приезжали сюда, так как недалеко в парке стоял деревянный кинотеатр и билеты туда были недорогими, а порой и без билетов пропускали. Во время войны я тоже бывала на «Маяковской», ведь здесь находилось бомбоубежище. Но тогда никто ни о каких мозаиках и кино не думал, а все спасались от фашистских бомб…

Из главного вестибюля метро я вышла к дверям филармонии и двинулась вдоль фасада под крышей с колоннами, рассматривая афиши концертов, выставленные в застекленных окнах и дверях этого храма музыки, где я никогда не была. Затем прошла мимо парка «Аквариум», где и был тот деревянный кинотеатр. Он здесь и до сих пор стоял, видный вдалеке, в конце главной аллеи, между высокими старыми липами и каштанами, уже начавшими цвести. А напротив, на другой стороне Садового кольца, за мчащими по нему густым потоком машинами, ныряющими затем в туннель под саму площадь Маяковского, стоит огромное недостроенное здание с большими часами на фасаде. Говорили, что это будет новое здание НКВД, но неизвестно пока, когда его достроят. После парка «Аквариум» стояло серое грузное здание военной академии, и вот наконец он, дом десять…

Так, разглядывая разные дома, я и дошла туда, куда мне было нужно. Это было пятиэтажное здание, построенное еще в царское время. Оно было украшено разными архитектурными деталями, названий которых я не знала. А посередине фасада дома, между его двумя подъездами, был въезд во двор с коваными железными воротами. Въезд был длинным и темным, в глубину всего дома, и там, как в конце туннеля, виднелись играющие дети и раздавались глухим эхом их голоса.

Игорь с семьей жил в подъезде справа от ворот, на первом высоком этаже. К входу вело небольшое каменное крыльцо, над ним был тоже каменный резной козырек. Дверь была тяжелая, двухстворчатая со стеклом. Правда, открывалась только правая половина. Я ее потянула, приглушенно зазвучала натянутая пружина на верхней створке, и я оказалась в небольшом тамбуре между двумя закрытыми дверьми. Здесь было тепло, так как по бокам на обеих стенах висели большие батареи. Еще одна дверь, открывающаяся внутрь, – и я в широком вестибюле с очень высоким потолком. В глубине виднелся металлический лифт с ажурной шахтой, уходящей вверх, а справа от него шла вдоль стены просторная каменная лестница, поднимавшаяся на верхние этажи. На первом этаже две квартиры, нужная мне находилась справа. Я позвонила, и мне открыла Лена. У ее ног стоял маленький щекастый мальчик в сандаликах и коротких штанишках. Он крепко держался за ее юбку и был как раз таким, каким я представляла своего малыша в мечтах о семье…

С первого взгляда вход в их квартиру показался просторным. Он и был таким: высокий потолок, широкий коридор. Видно, что здесь комнат пять или шесть, хотя трудно понять, не проходя вглубь помещения. Дверь в комнату Игоря и Лены была второй по счету и тоже высокой, обитой дерматином. Лена ее открыла и пригласила меня внутрь. Во весь белый потолок их комнаты виднелась ажурная старинная лепнина, в стене напротив двери – два больших окна с просторными мраморными подоконниками, они выходили прямо на Садовое кольцо. Но шума машин почти не было слышно, так как рамы окна были двойные. Посреди комнаты с потолка к круглому обеденному столу спускалась люстра на витом шнурке или проводе, он тянулся вниз от красивой лепной розетки в потолке.

– Ух ты, – сказала я, – богатенько живем!

– Я так рада, что удалось поменять нашу прежнюю комнату на бо́льшую и остаться всё-таки в центре города. А за стеной мой брат с семьей живет. Мы вместе сюда переехали из Столового переулка. Там условия были хуже, – подхватила Лена.

– А это Андрюша? – спросила я, наклоняясь к мальчику, прятавшемуся за спину мамы.

– Андрейка, – поправила Лена. – Игорь скоро придет, он в кладовке, печатает фотографии. А мы сейчас как раз будем обедать, я уже накрываю.

Я огляделась. Обстановка была небогатой, но всё нужное имелось: диван-кровать – видимо, здесь спали хозяева, – две детские кроватки, два шкафа для одежды у разных стен комнаты, сервант для посуды и круглый стол со стульями посередине. Был еще письменный стол, и когда я к нему подошла, Лена, не отрываясь от забот по дому, объяснила:

– Это наш с Игорем «стол раздора», как мы его называем в шутку. Мы всегда спорим, кому за ним сидеть: ему надо ретушировать и обрезать снимки, а мне – готовиться к урокам, я преподаю географию в школе. Да и Танечке надо делать уроки. Чаще всего споры кончаются тем, что мы разыгрываем, кому находиться за столом, чтоб было без обид. Те, кому не достается, сидят у большого стола, и это считается у нас менее почетным.

– У вас тут прямо какие-то ритуалы в семье, – улыбнулась я.

– Лиза, побудьте с Андрейкой, я пойду Танюшу покричу из окна кухни, она играет во дворе. Будь умницей, сыночек, я скоро приду.

Малыш был явно напуган и не хотел со мной, незнакомой тетей, оставаться. Я стала с ним ласково разговаривать, но он нахмурил брови и уже собрался заплакать. Тут вошел папа, и Андрейка улыбнулся, узнав его.

– Гости уже в доме! – весело проговорил Игорь. – А где Судьба?

– Я не знаю, а что, кто-то еще придет? Я видела только Лену, она пошла звать дочку домой со двора.

– Я так придумал Ленку звать: она моя жена, значит, и моя судьба навеки! Ей, правда, эта моя идея не нравится, но ничего, привыкнет.

Пришла Лена с девочкой, очень на нее похожей. Я не удержалась и сказала, что они обе очень похожи на бабушку Таню. Лена с интересом слушала рассказ о том, как я видела ее родителей вместе с родителями Игоря. А я подумала, надо же, как судьба сложилась: отцы дружили, встречались семьями и даже не могли себе представить ни того, что скоро оба погибнут, ни того, что их дети поженятся почти через двадцать лет после их смерти и у них родится ребенок.

Мне семья Игоря сразу понравилась, она мне напомнила семью его отца. Я вспомнила, как мы сидели вместе в столовой в третьем доме Советов за таким же круглым столом и тоже с двумя детьми, и Леонид Петрович, так же как и его сын, смотрел на жену с любовью и нежностью. И вдруг почувствовала удивительное тепло у себя в груди оттого, что мы вот так сидим все вместе за столом в этой комнате, как одна семья. Мой взгляд упал на стоящую в отдалении знакомую зеленую лампу на письменном столе, и это как бы подтвердило мои чувства, возникшие так внезапно. Я встала из-за стола и, подойдя к ней, провела рукой по изгибам ее бронзовых деталей, как бы мысленно здороваясь.

– Я вижу, ты узнала папину лампу, – сказал Игорь с улыбкой. – Я взял ее с собой. Папа сказал мне как-то, что, уезжая откуда-нибудь навсегда, нужно обязательно что-то взять с собой на память. И я запомнил эти слова. Лиза, ты меня слышишь?

– Да, да, слышу! – А сама я уже перенеслась мыслями в Ленинград, на Подольскую улицу.

Я видела полные слез глаза Марии Константиновны и нас с Леонидом Петровичем, стоящих у дверей с чемоданами и этой лампой в руках. Я слышала, как она говорила именно эти слова, и то, что Игорь их повторил, сам не зная, откуда они к нему пришли, наполняло мою душу каким-то особенным чувством к нему, его маленькой семье и этому дому.

Лена, видимо, тоже прониклась ко мне доверием. Она стала рассказывать о детях и их проблемах: о том, что у Тани больна одна сторона легкого и ей надо каждый год ездить в санаторий, а у Андрейки пупочная грыжа с рождения, и он очень сильно кричал после каждого кормления, пока один пожилой врач не посоветовал класть его на животик после каждого приема пищи, и состояние стало значительно лучше. Зачем она мне всё это рассказывает как родному человеку? Может, не с кем поделиться, нет подруг? Но вскоре этот вопрос прояснился. Игорь откашлялся и сказал:

– Лиза, я ведь тебя знаю давно, с детства. Знаю и как человека, и как няню, которая ухаживала за мной и за моей больной сестрой, пока к нам не пришла война. Вся моя семья очень тебя любит и благодарна, что именно ты была с нами и в трудные, и даже в самые трудные годы. Я знаю, что ты и у моего деда жила и во всем помогала. Так сложилось, что теперь нам с Леной нужна помощь в семье. Первый человек, о котором я подумал, это ты. Мы можем платить тебе зарплату и хотим предложить переехать к нам и быть няней у нашего Андрейки. Тогда Лена сможет работать, не переживая о нем и о нашем доме. Что ты думаешь о моем предложении?

Вот это да! Я не ожидала ни такой речи от Игоря, ни такого поворота событий. Я не знала, как отреагировать на его слова, и сказала, что подумаю. А сама даже не понимала, с какой стороны к этому вопросу подступиться. Я даже не помню, как вышла от них на улицу, как ехала в метро, как добралась домой, не помню ничего из того, что видела по дороге. Меня очень взволновали слова Игоря. Я позвонила Пане и сказала, что завтра приду после работы, надо посоветоваться. Легла в постель, но мне не спалось. По потолку скользила тень, отбрасываемая уличным фонарем, а я лежала, глядя в пустоту, и думала. Нет, даже не думала, а вспоминала те годы, те места, что были связаны в моей жизни с этой семьей. Я вспоминала Ленинград и профессора с женой, довоенную Москву и растерянный взгляд Леонида Петровича с выскальзывающей на пол из его руки повесткой об аресте и обыске. Перед моим взором появлялись то Люся, играющая на рояле, то юный Игорь в военной форме, то опять Люся, спавшая летаргическим сном в своей постели на Старой площади. Я видела согнутую спину Ольги Николаевны над вечной корректурой за письменным столом при свете лампы и днем, и поздно вечером, горящую в печке библиотеку ее погибшего мужа, карточки на хлеб и работу на торфе… Я чувствовала, что уже сплю, а это всё мне снится и из моих закрытых глаз льются слезы воспоминаний и остаются маленькой лужицей на подушке.

Такой тревожной ночи я больше не помню. Встала не выспавшись и с сумбуром мыслей в голове: как же мне быть? С одной стороны, глупо менять устоявшийся уклад жизни: своя комната, работа, которую хорошо знаю и умею делать, подружки на заводе и в общежитии, неплохой заработок – даже швейную машинку купила и сестре в деревне помогаю. Но это с одной стороны, есть же и другая: я всё время одна, нет любви, нет семьи, не с кем разделить свои заботы и волнения. И наоборот: никому моя любовь не нужна и никто своим сокровенным со мной не делится. Ну и какой результат этих прошедших лет? Я прожила последние двадцать лет в одиночестве, ничего не нажила, никто обо мне не вспомнит и не пожалеет. Подруги не в счет, они то есть, а то нет, как только на них житейские заботы навалятся. А семья – где она? Я с этим вопросом и в церкви была, спрашивала священника. Мне ведь мало, чтоб один Бог меня любил, я хочу, чтобы хотя бы одна человеческая душа помнила меня, любила и жалела.

Вечером я всё это с чувством, с жаром рассказала Пане, она всегда мне во всем сопереживала. Но тут я увидела, что и она меня не понимает. Она поддерживает меня как подруга, она всегда на моей стороне, может и посмеяться со мной, и поплакать. Но тут она не могла понять, что я от нее хочу. Да я и сама не знала, зачем к ней пришла, видимо, больше было не к кому, а выговориться хотелось просто до слез. Ночью опять бессонница, качающийся фонарь и мысли о прошлом и будущем. И глаза Андрейки, то тревожные, то смеющиеся, его пухлые пальчики и круглые губки. Казалось, жизни не жалко за такого ребенка. Я не хотела звонить Васе, но ведь роднее его у меня никого нет…

Мы встретились, и он был на удивление серьезен, без своих глупых шуточек и намеков. Сказал, выслушав меня:

– А что ты теряешь? Попробуй. Обратно на завод тебя возьмут всегда.

Так я и решила, а наутро позвонила Лене и ответила, что согласна.

Так началась моя новая жизнь. Мне и в самом деле хотелось изменить свою действительность, внести в нее что-то свежее. Как вы помните, мы, Духовы, не боимся перемен. Еще несколько раз после этого я была на Садовой, знакомилась с квартирой и соседями, мы обговаривали условия моей работы и жизни в новой семье. Они были такими: я получала от Лены с Игорем зарплату раз в месяц наличными на руки. Зарплата была меньше, чем на заводе, но я жила и питалась бесплатно вместе с семьей. Комната была большая, и ту стену, в которой была входная дверь, разгородили шкафами с занавесками между ними. Получилось две спаленки: одна для меня, другая для детей. Родители спали на раскладном диване у окна. В мои обязанности входили стирка, готовка, уборка и присмотр за детьми. Надо сказать, что Лена всегда помогала мне с домашними делами, а Игорь вместе с Таней по выходным помогал с уборкой. Я была целый день с Андрейкой, он быстро привык ко мне и ходил за мной везде хвостиком. По будням в районе часа дня я сажала его в коляску, и мы ехали встречать Таню из школы. Таня была очень послушной и тихой девочкой, у нее были две-три подружки, с которыми она играла во дворе или дома у стола.

Я назвала эту главу «Игорь и Лена» по имени моих новых работодателей. Но никогда не звала их по имени и отчеству. Это было бы странно – мальчика, которого я провожала в школу, которому клала в портфель завтраки, которого утешала, когда он был расстроен, вдруг через несколько лет начать звать как-то по-другому, не по имени. И его жену, годящуюся мне в дочки, тоже. Слава богу, что и им самим не приходило в голову просить меня об этом. Я и Игоря, и Лену звала по имени и на «ты».

Коммунальная квартира

Квартира на Большой Садовой была большая, но и перенаселенная, как мне показалось. В соседней с нами комнате, сразу возле входной двери, жила семья Лениного брата Владимира, которого дома звали Димой. Он был по образованию учителем физкультуры и работал по соседству в министерстве инструктором по спорту. Его жена Фаня, очень миловидная и добрая молодая женщина, работала фармацевтом, и у них была маленькая дочка Лариса, одногодка нашего мальчика. Разница в возрасте между ними всего три месяца, и все надеялись, что они подружатся, когда немного подрастут. Так и получилось: дети со временем стали очень дружны и плакали, когда их разлучали. Лариса являлась молочной сестрой Андрейки, так как у Фани молока почти не было, а у Лены было его много, и она часто кормила обоих. Иногда приезжала Анна Иосифовна, Димина теща. Она была невысокого роста и говорила наполовину по-русски, а наполовину по-еврейски. Их семья, Бабинские, происходила из Киева, там жили многие родственники и все говорили на идиш – так назывался их язык.

Раз уж я начала описывать одних соседей, давайте расскажу и об остальных. Наша Лена и ее брат Дима с семьями переехали в эту квартиру, поменявшись жилплощадью с семьей Гордон, занимавшей раньше эти две лучшие комнаты и уехавшей в их квартиру в Столовом переулке, дом четыре. Я не знаю подробностей, но вроде бы Гордоны раньше жили во всей этой квартире, а потом их уплотнили, или какая другая причина была, не буду врать, не знаю. Наши всегда хорошо о них отзывались, но я их сама никогда не видела.

Дима с Фаней жили справа от нас, если смотреть на двери комнат, а слева находилась комната, где проживала самая колоритная семья нашей квартиры – Батовы. Сама хозяйка, Ирина Васильевна, лет пятидесяти, была маленького роста и очень полная. Она работала уборщицей в домоуправлении и следила за порядком в квартире. Это она составляла график уборки наших общих помещений и вывешивала его каждый месяц на двери туалета. Она была довольно медлительной, если шла в кухню, то обойти ее сбоку было невозможно и приходилось ждать, пока она неспешно пройдет наш узкий и длинный коридор. То же происходило и в ванной или туалете: дождаться, пока она выйдет, было непросто. Но Ирина Васильевна была добрая, и если ей выговаривали за ее медлительность, спокойно улыбалась и отвечала:

– Милая, у меня не получилось быстрее, уж извини!

У нее были две дочери, Надя и Нина, лет тридцати, образованные и довольно молчаливые. Их отец во время войны на фронте спас генерала, и, хотя глава семейства Батовых умер несколько лет назад, тот всё равно приходил к ним каждый год 9 мая на ужин. Я знаю это, так как наш Игорь был фронтовиком и орденоносцем и его Батовы тоже приглашали, а вот Диму нет: тот был молодым и не воевал, а еще во время застолий становился слишком шумным. У Батовых с внутренней стороны двери в комнату были тяжелые портьеры, а когда дверь открывалась, часто слышался шум швейной машинки и виднелся круглый стол посередине, как у нас. У сестер Батовых была еще одна сестра, кажется Клава, но она здесь не жила, хотя приходила к ним довольно часто. С ней я общалась редко, в основном когда встречались на кухне.

За Батовыми жили Мария Фроловна Кожуро с мужем Андреем Емельяновичем, примерно ровесники Игоря, и мы порой собирались вместе у нас или у них. У них был сын-подросток, Коля, прилично старше нашей Тани, и они не дружили. А вот Андрейка и Ларочка, когда немного подросли, очень полюбили Марию Фроловну, а она их. Как недогляжу – эта сладкая парочка уже у соседей, конфетами угощается. Андрей Емельянович работал в Военторге, и нам иногда по-дружески что-то перепадало из дефицитных товаров. Но он просил никому не говорить об этом, так как не очень дружил с другими соседями. Он единственный в квартире курил, и на этой почве с ним все ссорились.

В последней и самой маленькой комнате жила Нина Селиванова, смешливая и не очень аккуратная девушка. Ей всегда Ирина Васильевна выговаривала за ее уборку. Нина не была вредной, но на уме у нее были только мужчины. Еще она умела стричь, и мы всегда просили ее подстричь Андрейку, но он сильно крутил головой, и стрижка получалась не очень ровной. Наверно, поэтому никто больше ее не просил, увидев Андрейку после стрижки.

Еще у нас в квартире были две кладовки: одна большая, между комнатами Нины и семьи Кожуро, а другая поменьше, возле кухни, напротив ванной. В той, которая побольше, Игорь поставил свой фотоувеличитель и печатал фотографии. За использование кладовки для заработка мы убирались в квартире на одну неделю больше.

Самое большое помещение в квартире – это кухня. Здесь две раковины, пять кухонных столов, по одному на каждую семью, и две газовые плиты по четыре конфорки. На приставном столике стоят еще две керосинки. И получается, что по две конфорки на каждую семью. Надо больше – спрашиваешь соседей, и если не занято, то пользуешься. На дальней стене напротив входа – окно во двор, а в углу – черный ход, чтобы можно было выносить мусор и чтобы дети выходили играть во дворе. О дворе я расскажу попозже.

Мы жили довольно дружно, хотя случались и ссоры. Чаще всего на кухне: один неправильно повесил белье на чужие веревки, другой не заправил керосинку, третий не вытер за собой. Обычные кухонные свары. Я никогда не вмешивалась, а просто или уходила, или делала то, что требуют раздраженные соседи. Лена всегда убегала и звала Игоря, но он больше стоял, не вникая в женские крики. Фаня предпочитала всё решать сама, так как знала непростой характер мужа.

Настоящая любовь

Скажу честно, я полюбила Андрейку сразу и всем своим сердцем. Просто не могла на него наглядеться, всё в нем вызывало восторг и умиление. Он и умный, и веселый, и послушный, а уж какой симпатичный – нет слов. Моя подруга Паня потешалась надо мной и дразнила, как только я начну о нем говорить, а я ни о чем другом и говорить не могла. Всё сводилось к нему. У него, видимо от папы, у которого был туберкулез, плохая наследственность по поводу легких. А может, это и по Лениной родне, ведь и у Тани тоже с легкими проблема. Поэтому мы его пока в садик не отдавали, мальчик легко простужался. Мне вдвоем с ним было хорошо. Утром все разойдутся по делам, кто в школу, кто куда, а мы с моим милым дружком и порисуем, и в кубики поиграем, и на прогулку сходим. Если у него плохое настроение, я могу завернуть его в теплый шерстяной платок и покачивать как маленького, а сама ему песенку напеваю. Он такое любит. Только Лена не одобряла этого, она хотела, чтоб его воспитывали построже. Но как тут можно построже, когда он такой милый и ласковый?

Так прошел год моей жизни у Игоря с Леной. Я привыкла и чувствовала себя и родной, и нужной. Конечно, были разногласия и даже чуть-чуть ревность со стороны хозяйки (что я говорю, ведь Лена запретила так себя называть!). Она вообще была партийной, а вот Игорь нет, всё время что-то говорил такое, что она его осуждала как коммунист, а он ведь просто шутил и подразнивал ее любя. По моей просьбе мне как-то разрешили взять с собой Андрейку в один из выходных дней в гости к Пане. А то ведь я столько ей о нем рассказывала! Я уж, конечно, его и нарядила, и причесала ну просто как принца или артиста, даже галстук-бабочку надела. А Паня тоже нарядилась и стол накрыла, как на праздник. Хоть это был просто выходной, даже не день рождения.

День был хороший, мы попили чайку в полдник со сладостями и пошли все вместе с ребенком на прогулку. Улица тянулась мимо ближайшей церкви, я ее любила и иногда бывала там, меня и священник причащал здесь на Пасху. А как подошли поближе и залюбовались на золотые купола в свете солнца и цветы на клумбах, конечно, захотелось зайти внутрь. Андрейка держал меня за руку и с легким испугом смотрел на незнакомое гулкое и высокое помещение, задирая голову. Он ведь никогда не был в церкви. Тут и батюшка подошел, увидев нас, у него как раз кончилась панихида. Мы поздоровались, я показала Андрейку, и священник взял его на руки:

– О, какой богатырь! Кстати, вы слышите, что это слово начинается со слова «Бог»?

– Батюшка, благословите его и нас всех тоже, – попросила Паня.

– Во имя Отца, Сына и Святого духа! – торжественно сказал священник и всех перекрестил широким крестным знамением. – А ваш Андрейка крещен? – вдруг спросил он.

– Нет, батюшка, еще нет. И у него мать партийная… – сказала я несмело.

– Так что ж, ему поэтому надо по белому свету нехристем среди слуг сатаны ходить, без веры и Христовой защиты? – строго спросил священник.

– Да я не то имела в виду…

– Ты ведь любишь его, – сказал он, глядя мне в глаза. – Быть тебе его крестной матерью!

С этими словами он поставил мальчика на пол, перекрестил нас еще раз и пошел к другим прихожанам. А мы так и стояли, открыв рты от изумления. Ведь мы о крещении не говорили и даже не думали. И в церковь зашли, можно сказать, случайно. А тут вот, видимо, Бог сам всё управил и дал совет нам, неразумным.

Конечно, эта мысль запала мне и в голову, и в душу. И не потому, что я такая религиозная, нет. Я ходила в церковь нечасто, только когда хотелось исповедаться и причаститься, когда надо было посоветоваться или кого помянуть. Я любила, когда в полумраке при свете свечей поют негромко и протяжно и пахнет ладаном. На праздники большие церковные я ходила в разные храмы, но книг церковных и молитв не знала, верила в Бога, потому что родители верили. Но эти слова: «Ты же любишь его, будешь ему матерью!» – глубоко проникли в мое тоскующее по несбывшемуся материнству женское сердце. Я не спала ночами и всё думала об этом. Я желала его крещения, чтобы стать ему пусть не родной по крови, так хотя бы крестной матерью, матерью через священное таинство. Я никому об этом не говорила, но и мысль, и желание, пробужденные во мне, крепли с каждым днем.

С кем мне было поделиться? Конечно, с Паней. Я вызвала ее на разговор в кафе, чтобы Сергей не мешал нам своими дурацкими вопросами и репликами. Мы взяли по бокальчику вина и по эклерчику, и я стала ей рассказывать. Она, конечно, не придала той встрече в церкви значения и давно про нее забыла. Сначала, когда я стала с жаром говорить, смотрела на меня с недоверчивой улыбкой, как бы своим взглядом вопрошая: «Ты что, подруга, спятила?»

Но потом, по ходу моего рассказа, она, тоже по воле судьбы обделенная материнством, прониклась моими чувствами. Видимо, ее душа приняла и впустила в себя те мои чувства, которыми я хотела поделиться с ней. В конце разговора Паня вздохнула:

– Может, и мне в няньки в детский дом пойти, может, какой малыш и мне приглянется? А то что мы с Серёгой живем? Зачем? Смотрим только друг на друга и в телевизор, а годы проходят.

Но меня в данный момент не это интересовало. Я в душе уже готовилась к своему духовному материнству.

Крещение

Получить разрешение у Андрейкиных родителей на его крещение не было никаких шансов: мать партийная, а отец атеист и насмешник. Я понимала, что мне надо делать всё самой и тайно. Но мне хотелось значительности, даже торжественности для этого момента, хотелось, чтоб день крещения стал событием, которое можно было бы вспоминать с радостью и гордостью. И я начала готовиться. Я купила Библию и пробовала ее читать. Но скоро поняла, что и язык труден, и мне нужно очень многое узнать и понять, прежде чем я в ней начну разбираться. Тогда я просто купила иконку и молитвослов, написанный не церковным, а русским языком, и начала молиться на ночь и днем, когда никого не было. Я давала Андрейке целовать икону, учила креститься, но он был еще маленький и всё делал, что я ему говорила, еще ничего не понимая.

Я думала, какую церковь выбрать, это был вопрос непростой. Мало было священников, готовых крестить ребенка без согласия родителей. К тому же времена были для русской Церкви тяжелые, Никита Сергеевич Хрущёв, руководивший партией и народом, боролся с нашими суевериями и предрассудками, к которым причислял и религию. Многие храмы закрывались. И всё-таки я решила пойти в церковь у Никитских ворот, где священник сам мне сказал, что я буду моему мальчику крестной матерью. Ну не должен же он мне теперь отказать! Это был храм Вознесения в Сторожах, Паня говорила, что в нем крестился Пушкин. Лена читала Андрейке сказки Пушкина, когда он болел и ему ставили горчичники. Здоровье малыша – это отдельный разговор и еще одна причина, по которой я хотела его крестить, но расскажу об этом чуть позже.

Я купила всё, что нужно: и крестик на цепочке, и крестильную рубашечку. Узнала, где хранится свидетельство о рождении, и понимала, что смогу взять, а потом незаметно положить его обратно после крещения. Сам обряд назначили на десять часов утра, чтоб никому не мешать и чтоб нам никто не мешал. Паня и Серёжа взяли отгул на работе. Сергея мы попросили быть крестным отцом. Я и с хором договорилась, заплатила им, чтоб тоже пришли. Пусть будет у нас с сыночком настоящий праздник. Паня приготовила угощение, и мы условились со священником, что они с дьяконом после крестин придут к Пане и пообедают с нами, а заодно освятят их квартирку.

Всё получилось в лучшем виде. Я была одета в светлое платье, в тон ему был рушник, лежавший у меня на руках, куда я должна была принять сыночка после крещения. Паня с мужем тоже были одеты торжественно. Ритуал был недолгий, но меня впечатлил, особенно когда мы все отгоняли темные силы от новоокрестившейся юной души. Хор пришел, как мы и договаривались, его участники стали полукругом немного сбоку и пели очень проникновенно. Андрейка не плакал, только смотрел удивленно, когда батюшка окунал его в купель. А потом священник положил его, голенького и мокренького, мне на расписной рушничок с полотенцем сверху. Сыночек увидел меня и улыбнулся, я его закутала в махровую мякоть ткани, прижала к своей груди и поцеловала в еще немного масляный от ладана лобик, в глазки и почувствовала, что теперь ни одна сила не сможет нас разлучить! Я одевала его и любовалась. И тут, именно в эту минуту, подошел Сергей и стал его у меня брать, а я не отдаю, не понимаю, в чем дело. Даже слегка пихаю его в сторону. Тут подошел дьякон и сказал мне громким шепотом:

– Отдайте ребенка крестному отцу. Видите, батюшка стоит во вратах алтаря? Крещеного мальчика надо обнести вокруг престола в алтаре, а вы женщина и войти туда не можете. Отдайте мальчика.

А я ведь не поняла сначала, в разгаре моих чувств к Андрейке, что они от меня хотят и зачем хотят взять ребенка. Я повиновалась, и, когда священник вышел с моим мальчиком на руках через широко открытые ворота алтаря, хор запел славословие, а он поднял Андрейку высоко над головой и провозгласил:

– Воцерковляется раб Божий Андрей!

Мне показалось, что в само́й церкви стало и светлее, и просторнее.

Трудно было в этот торжественный день прийти домой как ни в чем не бывало. У меня ликовало всё внутри. Но я ведь понимала, чем рискую. И никак не хотела разрушить то маленькое счастье, что мне наконец улыбнулось. Я специально прошлась с малышом по парку, зашла в магазин, купила маленький торт, а придя домой, сняла с Андрюши крестик и спрятала, чтоб ни Таня, ни кто-то другой ничего не спрашивали. Я просто летала по дому в этот день, была очень радостная, со всеми шутила. Даже Мария Фроловна спросила, не день рождения ли у меня. Всё было хорошо и спокойно, к вечернему чаю я достала торт из холодильника, придумав какой-то повод. Танюша прыгала и хлопала в ладоши, родители тоже были рады и спрашивали:

– Что все-таки случилось? Ты такая нарядная, улыбаешься загадочно, купила торт. Что-то ты утаиваешь. Уж не замуж ли собралась? Рассказывай!

– Нет, не беспокойтесь, я замуж не собираюсь и вас, моя дорогая семья, совсем не собираюсь покидать. Если только в отпуск в августе, – смеялась я в ответ.

Так мы и жили, то есть всё было по-старому, но для меня жизнь наполнилась более глубокими чувствами. Утром, когда все уходили на работу, я надевала на сыночка его серебряный крестик на цепочке. Не потому, что мне жалко было золотого, совсем нет, а потому, что серебро полезно для тела. Да он и не так заметен, как золотой, зачем нам лишние вопросы? Пока Андрейка маленький, пусть его носит. А днем, перед тем как идти встречать Таню, я крестик снимала и убирала в специальную шкатулочку. Там еще лежали волосики, срезанные при крещении и прилепленные на кусочек свечного воска, и маленький огарок свечи, что я держала во время крещения. Наверно, с полгода никто ничего не знал, я по-прежнему ездила с Андрюшей навестить Паню один или два раза в месяц, там и причащала его иногда в его церкви.

Но вот однажды я забыла снять с Андрейки крестик! Ни я, ни Таня этого не заметили, а Лена тут же углядела и учинила мне допрос. Это хорошо, что Игорь тоже присутствовал, он вел себя несерьезно, и мне удалось приврать, что я покрестила мальчика для его здоровья, оттуда и крестик, священник дал.

– Я же понимаю, что вам, партийным, это самим нельзя сделать, – слукавила я и увидела испуг в глазах Лены.

– Да ты понимаешь, какие могут быть для меня последствия, если кто об этом узнает? – возмущалась она.

– Милая Леночка, никто-никто не узнает, а вот вдруг ему Боженька поможет? – почти плакала я.

– Да вы что причитаете как в церкви, вот смех-то! Одна дура верующая отвела, другой дурак-поп помазал его маслом, ну и бог с ним, с этим крещением, – смеялся и шутил Игорь.

– Игорь, ты не понимаешь и всё портишь, – начала Лена опять, но Игорь оборвал ее:

– Всё я понимаю, у меня дед был священник, погиб как герой в войну. Ну и что, что они верят? Пусть. Они нам не мешают этим. А если Андрей хоть на чуть-чуть будет меньше болеть, то я и сам в церковь запишусь. И давайте заканчивать на этом.

Так всё и уладилось миром, им на самом деле это было безразлично – крещеный или некрещеный, лишь бы на работе не узнали. И мой статус крестной матери как-то вошел в обиход нашей семьи сам собой, вроде бы не просто няня, а крестная. Я теперь и подарки могла ему делать, и Игорь порой говорил Андрейке, когда тот надоедал:

– Ну-ка, иди к своей крестной!

И мальчик бежал ко мне со своими вопросами. Значит, я всё правильно сделала и Бог всё управил как надо.

Я обещала рассказать о здоровье. Ну так вот, у мальчика образовалась астма. Вроде мы его и хорошо одевали, и не очень кутали. И гуляли с ним, к тому же никто в семье не курил, а вот случалось, чуть простынет (а такое бывает, как ни следи) – тут же воспаление одного легкого или сразу двух, которое переходит в астматический припадок. Боже мой, что мы только не пробовали: и банки, и горчичники, и давали минеральную воду, и делали иглоукалывание у китайцев, и принимали разные препараты – всё безрезультатно! Приступы удушья возникали неожиданно, но только ночью. Мы звонили в скорую помощь и везли его срочно в больницу. Пару раз было так, что не дозванивались ни в скорую, ни в такси, а малыш просто синел лицом, и мы тогда сами с ним на руках бежали по ночной Москве до больницы. И вот именно тогда, во время пневмоний, повторявшихся довольно часто, ему ставили горчичники и обертывали тело сшитой в длинные полосы красной материей, которую мы называли «Чапаевское знамя», и держали долго, пятнадцать минут. Горчичники жгли, и мама, чтоб его утешить, читала «Руслана и Людмилу» Пушкина по подарочной книжке с большими яркими картинками. Через какое-то время и я, и Андрейка знали эту длинную сказку наизусть, чему удивлялись все в детском саду. К счастью, болезнь удалось побороть и приступы удушья стали случаться всё реже и реже, но это время было очень тревожным для нас, родителей.

Буриме

Вы, наверно, подумали, что я забыла про Ольгу Николаевну и Люсю? Совсем нет, просто до этого было что рассказать более важное, а теперь и о них можно.

Мы на Старую площадь редко ездили нашей большой семьей, чаще всего на дни рождения. Игорь иногда навещал их один, но бывало, что и мы всей командой приходили в гости. Но там действительно негде было развернуться такой компании. Танечке надо было где-то поиграть и побегать, скоро и Андрейке тоже это стало нужно. А там было ну просто негде, к тому же постоянные ссоры с соседями вынуждали нас оставаться в комнате.

Ольга Николаевна, большая труженица, работала с корректурой не покладая рук да еще занималась кучей личных бумаг. Она добивалась реабилитации мужа и восстановления его честного имени. И добилась! Она ходатайствовала, чтоб ей дали персональную пенсию как члену партии с 1918 года. И добилась! Она просила Люсе увеличить пенсию по инвалидности как дочери невинно репрессированного. И добилась! Она просила отдельной жилплощади, но так и не сумела получить ее до самой смерти.

Люсино психическое заболевание, или «шиза», как называл его Игорь, не проходило. Были и припадки, и порывы гнева, и желание убить себя. Ей уже было за тридцать, ухажеры всё еще к ней и ходили и звонили, но ничего серьезного не происходило, да Люся и сама не позволяла ничему такому произойти, понимая свои проблемы со здоровьем. Она очень ухаживала за своим лицом и телом: использовала разные кремы и маски, делала каждый день гимнастику, ела только полезное и никогда не переедала. Люся спала, положив голову на что-то жесткое, или на подушке, набитой крупой. Но всё время была сильная неудовлетворенность жизнью, от этого происходили скандалы, даже драки с матерью. Ольга Николаевна воспринимала всё это как крест, который ей суждено нести всю жизнь, и старалась никому не рассказывать о том, что творилось у них дома за закрытыми дверями. Играла на рояле Люся очень хорошо, на скрипке тоже, но всё это было по причине больной психики недоделано, недоразучено и не имело конкретной цели или применения.

У Люси был один постоянный поклонник, его звали Анатолий Приклонский. Он был другом детства Игоря, их родители тоже дружили. Анатолий приходил к ней в течение многих лет два раза в год с букетом цветов: на ее день рождения и на день рождения Леонида Петровича, которого помнил с детства и очень уважал. Он всегда был хорошо одет и, становясь на одно колено, с серьезным лицом просил Люсю осчастливить его и выйти за него замуж. Она же отказывала ему каждый раз, иногда даже в довольно грубой форме. Но он не обижался и не отчаивался. Если дома была Ольга Николаевна, то он и у нее просил руки дочери. И так много лет. Дружили не только родители, сам Леонид Петрович в юности часто бывал неделями летом у Приклонских в имении в Тульской области, около села Яковлево.

Люся всегда отказывала Анатолию, даже тогда, когда кроме него никто уже к ней ходить не стал. А он всё равно и звонил, и приезжал. Но о нем еще будет разговор.

Ольга Николаевна и Люся приезжали иногда к нам сами. К этому мы готовились так же, как раньше, во времена Леонида Петровича, готовились к приезду его мамы Софьи Абрамовны. Делали полную уборку, суетились, ждали, как какую-то комиссию. Ольга Николаевна боялась сквозняков, а у нас в семье все любили свежий воздух. И первое, что она говорила, войдя в нашу комнату и еще не сняв пальто:

– Лиза, поскорей закрой все окна и форточки, мне уже дует!

Она даже говорила «заткни», а не «закрой».

– Мама, ну что ты говоришь? Мы же задохнемся здесь, смотри, сколько нас, – обычно парировал Игорь.

– Ничего, сыночек, на Старой площади не задохнулись, а там комната намного меньше, – не уступала мама, и сын, как правило, сдавался.

С Ольгой Николаевной было интересно. Она много знала и часто нам что-нибудь рассказывала. Рассказывала о революции, когда ей было двадцать лет, о войне, когда ей было сорок, и, конечно, о Леониде Петровиче. Это был ее кумир и кумир всей семьи. В дни ее приезда в доме устанавливалась особая семейная атмосфера, одновременно и радостная, и грустно-лирическая, которой я тоже проникалась. Да и как было не проникнуться, когда Леонид Петрович писал такие красивые стихи, что нельзя без слез читать, рисовал так, что хоть сразу на стену в музей вешай! Родные читали его стихи, рассматривали его рисунки, смеялись над карикатурами и эпиграммами в стихах. А потом наступало время чая и игр.

Мы бережно убирали со стола фотографии, стихи и рисунки деда Леонида, которые Ольга Николаевна всегда возила с собой. Накрывали на стол, ставили чай с домашним пирогом-ватрушкой, я о ней уже писала. Но могу и напомнить. Ватрушка – это красивый семейный пирог с грецкими орехами, который печется у Межеричеров к какому-нибудь событию, когда собираются все вместе. Печет пирог всегда старшая из женщин в семье. Ватрушку Ольга и Люся тоже привозили с собой. Поэтому Игорь обычно шел встречать маму и сестру к самому метро, чтоб помочь донести сумки. Я тоже иногда шла с Андрейкой ему помогать. Ведь, если вы помните, у Ольги Николаевны с детства проблема с одной ногой.

Так вот, мы все дружно пили чай с ватрушкой, но всегда нарезали этот семейный пирог на два куска больше, чем нас сидело за столом. Кроме того, всем выдавали листок бумаги и карандаш со стиралочкой, Игорь доставал песочные часы и томик стихов какого-нибудь известного поэта, и мы начинали играть в буриме́. Играли все, кроме меня и Андрейки, мы были зрителями и болельщиками. Лена открывала сборник стихов на какой-нибудь странице и читала не полностью строчки, а только рифмы. Всего восемь слов. Игорь переворачивал песочные часы, и все, закрываясь друг от друга руками и локтями, начинали писать стихи. Когда песок кончался в верхней стеклянной чашечке часов, говорили «стоп», и все кидали свои карандаши на середину, чтоб никто не мог ничего подправить. Игроки смеялись и начинали по очереди читать свои получившиеся стихотворения. Чаще всего они бывали шуточными. Свое одобрение, а иногда и восторг по поводу прочитанного мы выражали аплодисментами, неудовольствие – топаньем ног. И так три раза. После трех туров игры мы выбирали лучшего и худшего поэта вечера. Лучшему поэту надевали шоколадную медаль или специально для этого хранившийся венок из лавровых листьев. Ему ставили стул на стол, он сидел там и ел один из оставшихся кусков пирога, запивая чаем. Все остальные ходили вокруг него, спрашивали ласковыми голосами, вкусно ли ему, и всячески восхваляли вслух его талант. Часто это тоже были эпиграммы. Худший поэт лез, подгоняемый свистом и топаньем ног, есть свой кусок пирога под стол и оттуда громко читал стихи лучшего поэта. Скатерть нашего круглого стола была длинная, почти до пола, слышно было плохо, и его всё время просили перечитать. Всё это было не обидно и очень смешно. Например, Андрейка всегда лез под стол с тем, кто проиграл, и помогал ему съесть его призовой кусок ватрушки. Это тоже было очень забавно.

У меня в шкатулочке сохранились два листка с экспромтами Игоря и Андрея на стихи Пушкина, но более позднего времени, когда Андрейка уже участвовал в игре наравне со взрослыми:

Стихи – нелегкое творенье,

Не каждый сочиняет их,

Они и радость, и мученье

С пером в руке часов моих.

В них, то страдая, то тоскуя,

Живет Любовь в груди моей,

Не ожидая поцелуя,

Лишь благосклонности твоей.

(это листок Игоря)

Ватрушка – нашей бабушки творенье,

В ней нет ингредиентов дорогих,

Но печь ее – для бабушки мученье,

А есть – одна из радостей моих!

Я жду ее, страдая и тоскуя,

Увидеть на тарелочке моей.

О бабушка! Достойно поцелуя

Творение фантазии твоей!

(ну а это, понятно, написал Андрейка, поэтому я и храню листочки)

Часто и друзья родителей, узнав, что будет буриме, приезжали в этот день, чтобы поучаствовать. Друзья Игоря, Николай Мерперт с женой Татьяной, или Ленины подружки, Лиля, Лида и Лена, были самыми частыми гостями и игроками. В дни приезда Ольги Николаевны гости уезжали поздно, и мы все шли гурьбой их провожать до метро. Там тоже долго стояли, вспоминали игру и смеялись снова. Наконец они уезжали. Вероятно, причиной такого нашего веселья была бутылочка крепкой домашней вишневой наливочки, которую Люся по традиции всегда тоже привозила с собой? Очень может быть…

Детский сад

В раннем детстве Андрейка был довольно болезненным ребенком. Но родители считали, что он всё равно должен ходить в детский сад для развития и общения. Наверно, это было правильно. Детский сад ему выбрали самый хороший, тот, что в старинном особняке прямо на улице Горького, между площадями Пушкина и Маяковского. Первый раз мы туда пошли с ним и мамой. Красивое здание, богатый подъезд с широкой, во весь вестибюль, лестницей, уходящей вверх на второй этаж. Большие окна и в игровой комнате, и в просторной спальне, невысокие детские столы и стулья в столовой. Ничто не укрылось от моего критического взгляда, но всё заслуживало одобрения, даже одежда персонала и выход на огороженный задний двор дома, где дети гуляют и играют на воздухе. Пешком от нашего дома до этого здания было минут двадцать, многовато для маленького ребенка, но Лена разведала дорогу дворами, она была почти вдвое короче. Это оказалось удобнее.

Андрейка впервые общался с другими детьми и со взрослыми. Я буду рассказывать не всё по порядку, а то, что запомнилось больше всего из тех лет, что мы с ним ходили в садик. Первое, что вспоминается, – это, конечно, дорога туда утром. Андрейка часто был невыспавшимся, неразговорчивым, иногда даже плаксивым. Осенью и зимой идти было темно и холодновато, ветер задувал под пальто, да и небо было еще сумрачное, только начинало светлеть у горизонта. Люди спешили на работу, обгоняя нас, почти все быстро и молча. Мы сворачивали в сад «Аквариум» и шли между домами слева от театра Моссовета. Его боковая стена была высокой и глухой, без окон, как какая-то Бастилия. Она была покрашена в невзрачный темный цвет и выглядела совсем не так, как праздничный фасад театра с колоннами и яркими лампами у входа. Затем, проходя через дворы и детские площадки, мы срезали большой участок пути и выходили прямо на шумную и многолюдную улицу Горького напротив дома двадцать два на другой стороне, где уже приветливым мягким светом встречали нас окна детского сада. Оставалось только перейти эту широкую дорогу по зеленому сигналу светофора – и мы уже прямо у подъезда. Открываем дверь, поднимаемся по бесконечной широкой лестнице, еще дверь – и оказываемся среди гула голосов детей и родителей. Все поторапливают своих малышей, ведь надо идти на работу, таких неторопливых, как я, нянь или бабушек всего две-три. Кто-то из детей хнычет, не желая расставаться с мамой, кто-то просто громко плачет вслед родителям, исчезнувшим за входной дверью. Я помогаю сыночку переодеться, приглаживаю его растрепавшиеся после шапки волосы, обнимаю, целую в щечку и незаметно крещу – храни тебя Боже, мое сокровище!

Андрейка был мальчик общительный и любопытный, в нем не было жадности или вредности, он почти всегда пребывал в хорошем настроении. Но кое-какие особенности уже проявлялись. Воспитатели рассказывали, что его место за столом во время обеда было рядом с девочкой, и они подружились, порой играли вместе. Как-то раз, скорее всего, в знак своего к ней расположения, Андрейка подложил ей свою котлету. Но соседка, видимо, не поняла благородного жеста и просто столкнула его подарок с тарелки прямо на стол. И тогда он ее ударил, но не сильно… и сам заплакал. История повторилась на следующий день. Наверно, в мальчике пробуждалась чувственность. И тогда детей рассадили.

Еще у него карманы были всегда полны ржавых гвоздей, и он протестовал, когда я их выгребала и выговаривала ему за грязные штанишки. И я, и воспитатели ума не могли приложить, где он только их берет всё время.

Бывали события курьезные. Он дружил с двумя мальчиками-близнецами по фамилии Володины. Их папа, какой-то знаменитый летчик, сам редко приходил за детьми, а если приходил, то все нянечки и кухарки сбегались на него посмотреть и перешептывались между собой. Он был высокий, всегда в распахнутой летной кожанке с орденом на левой стороне. И вот как-то раз, а это было уже в теплое время года, настала пора обедать. Все дети на месте с вымытыми руками, но не могут воспитатели найти ни Межеричера, ни обоих Володиных. Искали везде, кричали, звали их, но никакого результата. Проверяли все углы и комнаты, выбегали на улицу смотреть, не ушли ли куда. Уже пришла заведующая и собиралась звонить в милицию и родителям. И тут они заходят через заднюю дверь со двора, где детские группы гуляют после обеда. Но в каком виде! Вся одежда спереди грязная и липкая, а главное, вокруг рта у всех троих сильное раздражение.

Оказалось, среди дня к нам в детский сад приходил знаменитый папа близнецов, видимо, откуда-то прилетел. Его, конечно, впустили, мальчиков позвали, а он принес им большой ананас. В то время это был диковинный фрукт, многие его видели только на картинке. Дети взяли гостинец, позвали Андрейку и стали думать, как съесть этот ананас. Таким сокровищем, понятное дело, они делиться ни с кем не хотели, поэтому выскользнули через незапертую дверь во двор, спрятались в высоких кустах у задней стены и стали пробовать есть. Кусать не получалось ни у кого из троих, а разбить камнем, видимо, не хватало сил. Тогда они вспомнили про Андрейкины ржавые запасы в карманах. Достав гвозди, они втроем стали дружно царапать фрукт. Через несколько минут доцарапались до сладкой мякоти, разломили эту вкусную бомбу и с наслаждением ели, пока не услышали, что их ищут. Сытые, но с исцарапанными лицами, вернулись они в свою группу, чувствуя себя победителями, и персонал вздохнул с облегчением, что пропавшие нашлись…

Не все случаи заканчивались так удачно. Помню один, от которого чуть не сошла с ума. Однажды зимой шли мы в детсад, а Андрейка рассказывал и показывал по дороге, какой он уже взрослый и как много умеет. Он мне и считал по пальцам до пяти, и, остановившись у сугроба, прутиком рисовал букву А, первую букву своего имени. В этот день мальчик был очень весел и разговорчив. Когда мы пересекли улицу Горького и вошли в парадную садика, он стал уговаривать меня не провожать его до верхних дверей, просто снизу посмотреть, как он поднимется по лестнице и пойдет, как большой мальчик, в свою группу сам. Лестница такая была высокая, зимняя одежда такая тяжелая, и он так меня просил, что пришлось уступить. Я стояла внизу и смотрела, как он, вовсю улыбаясь, поднимался по лестнице, потом взялся за ручку двери и помахал мне, мол, уходи. Я повернулась и пошла, думая о том, какой же он уже стал большой и смышленый.

С этими мыслями я, дождавшись зеленого сигнала светофора, перешла улицу и только повернула, чтоб пойти в сторону дома, как слышу отчаянный крик: «Тетя Лиза!» – и понимаю, что это кричит мой мальчик.

Я обернулась и вижу на другой стороне улицы через гущу мчащихся машин плачущего моего Андрейку, размазывающего кулаками слезы по щекам. Он заметил меня и не разбирая дороги побежал ко мне прямо через улицу. И тут перед глазами возник огромный троллейбус, я услышала скрип тормозов и крики людей, видевших, как мальчик упал. Истошно засвистел в свой свисток милиционер, все машины замерли – и я уже бегу к своей кровиночке, лежащей на асфальте под колесами. Что я пережила в эти секунды, передать невозможно. Андрейка был цел, троллейбус, затормозив резко, наехал лишь на задник галоши на его валенке, и мы никак не могли его вынуть из-под огромного и тяжелого колеса.

Вокруг собрались прохожие, пассажиры троллейбуса, сразу открывшего свои двери, водители машин. Все что-то говорили, а я ничего не слышала, кроме сильно бьющегося сердца моего малыша, и ничего не чувствовала, кроме его ручек, цепко обнимающих меня. Мы вернулись в детский сад, но не пошли наверх, а сели прямо на мраморные ступеньки внутри у лестницы и вытирали друг другу слезы. Андрейка говорил, что больше никогда так не будет делать, и я отвечала, что, какой бы он ни был большой, никогда его не оставлю одного, всегда буду держать за ручку. Потом мы всё-таки поднялись к нянечкам и просто сказали, что сегодня будем дома.

Я много раз думала, как такое могло случиться. Я же наблюдала, как он поднимался по лестнице и уже ухватился за ручку, чтоб войти внутрь помещения. И только тогда я повернулась и вышла на улицу, чтоб дать ему самоутвердиться, полная ласковых и благодарных мыслей о нем. Но, как только Андрейка увидел, что дверь закрылась за моей спиной, и понял, что он совсем один в этой огромной прихожей, где кроме него было только эхо гулко захлопнувшейся двери, он испугался. Мальчик забыл, куда и зачем шел, понимал только одно: что не хочет, чтобы я уходила. Ему стало страшно, одиноко, и он побежал меня догонять… Это был жестокий, но полезный для меня урок. Неоднократно потом возникали ситуации, когда или Андрейка просил, или я сама хотела ослабить внимание, дать ему больше свободы, но каждый раз как предупреждение я слышала крик ребенка и звук тормозов троллейбуса, остановившегося в миллиметре от тела моего мальчика.

Не всё было так грустно. Случались и интересные события, запомнившиеся на всю жизнь, как вот это, рассказанное мне Андрейкой и подтвержденное им несколько раз в течение его жизни. Это произошло весной 1961 года. Он ходил в среднюю группу, и их днем укладывали спать в большой спальне, занимавшей весь фасад третьего этажа, своими большими окнами выходившей на главную улицу Москвы – улицу Горького. Детей клали на раскладушки, стоявшие вдоль задней стены, и приоткрывали окна, чтоб входил свежий воздух. Многие сразу засыпали, а наш мальчик не очень любил дневной сон. Но он всё равно, как все другие детсадовцы, должен был лежать с закрытыми глазами. Нянечки ходили, смотрели и, если кто не спал, говорили:

– А ну-ка, закрывай глазки и спи!

– Ну няня, я не хочу, я выспался дома.

– Всё равно закрывай и лежи тихо, чтоб и самому отдыхать, и другим не мешать.

Но в тот апрельский день, о котором идет речь, всё было по-другому. Три нянечки ходили и следили, чтоб дети спали. Андрейка, чтоб его не ругали, прикрывал глаза, оставляя маленькую щелочку для подглядывания. Обычно ничего интересного не происходило, разве что кто-то из детей захрапит, или захнычет во сне, или попросится в туалет. Но в этот раз в середине тихого часа началось необычное движение среди персонала. Они ходили, перешептывались, надевали или накидывали пальто или телогрейки и чего-то ждали. Вдруг из-за окна послышались крики «ура!», как будто кричало вместе много народу и несколько раз. Все работники детсада кинулись к окнам, раскрыли их на всю ширину и с возгласами: «Смотрите, едет! Едет!» – высунулись в окно по плечи и стали махать руками.

Здесь были все воспитатели, и нянечки, и сама заведующая. Чуть позже подбежали кухарки и уборщицы, и даже дворник пришел. Им не хватало места у окна, и они вставали на стулья, нависая «вторым этажом» над всеми, и тоже махали руками. Гул толпы становился всё громче, и тут любопытный Андрейка быстро встал с кровати, как был в трусах и майке, подбежал к окну и ужом прополз между лежащими на подоконнике воспитателями, чтобы увидеть, что так всех привлекло.

Как он потом рассказывал, вдоль улицы по всей длине, сколько было видно, стояли люди плотной толпой и махали флагами и цветами. По дороге ехал один открытый автомобиль, окруженный мотоциклистами-милиционерами. В машине стоял молодой мужчина в военной шинели и фуражке, одной рукой он держался, а другой приветственно махал, поворачиваясь то в одну сторону, то в другую. О том, что видел Юрия Гагарина и что это было 12 апреля, когда тот летал в космос, мальчик не знал, но нам, взрослым, этот случай был удивителен и очень приятен. Я всем об этом рассказывала, на что Паня заметила, что я с таким чувством об этом говорю, как будто не Андрейка видел первого космонавта, а по меньшей мере сам Гагарин меня поцеловал. Но я не обижаюсь, она просто завидует, что это у меня, а не у нее есть такой замечательный мальчик…

Лариса

Как вы уже знаете из моего повествования, в нашей квартире, в соседней с нами комнате, жили Соломоновичи – семья Лениного брата Димы. Мои общались с ними постоянно, особенно когда только переехали сюда и родились дети. Я уже говорила, что у Диминой жены почти совсем не было молока, и наша Лена была «молочной матерью» Ларисы, дочери Фани и Димы. Это было еще до того, как я переехала в семью Игоря, я знаю об этом по рассказам.

Оба ребенка начали ходить и говорить почти одновременно, и тогда или Ларочка оставалась у нас днем, или Андрейка у них. Дети любили проводить время вместе, да и нам с Фаней было полегче: можно было постирать или сделать уборку в комнате, пока малыши находились под присмотром родных. Правда, Лена не очень любила, когда ребята играли у Соломоновичей.

– Лучше у нас, под личным присмотром, – говорила она, хотя Фаня была и заботливая, и добрая, и умелая. Я доверяла ей полностью, с удовольствием делила с ней заботу о ребенке и сама никогда не отказывала в помощи. Хотя, как я понимала, дело было не в Фанечке, а в ее муже, Ленином брате. Он был человеком непростого характера, и отношения с сестрой складывались сложно.

Но Андрейка с Ларочкой были просто неразлучны. Конечно, они тоже и ссорились, и даже плакали друг от друга. Но стоило их после ссоры развести по разным комнатам, как обида забывалась и они начинали проситься:

– Хочу к Андрейке!

– Хочу к Лариске!

Они были настоящие брат и сестра. Но какие оба проказники! И прятались в кладовке или в шкафах, и надевали одежду друг друга, и, найдя банку варенья, мазали друг другу лицо и ковер, на котором сидели. Ларочку водили в другой детский сад, ведомственный, от Диминой работы, но после садика дети обязательно должны были встретиться и поиграть. Они подрастали, и их проказы тоже менялись.

Я помню, как эти двое, гуляя во дворе, решили поиграть в доктора и больного. Нашли старую газету и лужу с густой грязью. Андрейка, которому частенько ставили горчичники во время простуды, был врачом. Лариса стояла, наклонившись и задрав платьице до самых плеч, а он рвал газету, обмакивал в грязь в луже и ставил сестренке на ее голенькую и худую спинку самодельные горчичники. Вокруг собрались зрители и советчики их возраста. Красивое Ларисино светлое платье было всё в грязных пятнах от этой «процедуры», но все остались довольны. Случилось так, что как раз в этот день в гости к Фане и Диме приехала Ларисина бабушка, Анна Иосифовна. Мы, воспользовавшись тем, что дети гуляют и в доме тихо, сели с ней и Фаней попить чайку. Через какое-то время бабушке зачем-то понадобилось пойти на кухню, и она просто взглянула в окно и там увидела наших детей мокрыми и грязными от игры в горчичники. Боже мой, какая была реакция! Бабушка стала кричать из кухни и по-русски, и на идиш, зовя нас с Фаней. Мы подумали, что что-то случилось с детьми, всё бросили и побежали к ней. Мы ругали ребятишек, она ругала нас, все соседи высыпали из своих комнат на наш галдеж. У нас в квартире никогда раньше не было такого шума. Все надолго запомнили это происшествие и шутили по этому поводу.

Еще один случай, дети тогда были уже постарше, но в школу еще не ходили. Мы двумя нашими дружными семьями что-то отмечали в выходной день в нашей комнате. Был салат оливье, утка, запеченная с антоновскими яблоками, как Игорь любит. Соломоновичи, как мне помнится, принесли бутылочку «беленькой» и бабушкины соленые огурчики. И тут спохватились, что не хватает хлеба. Дети всё время вертелись тут же, а у Фани уже была грудная Галочка. Ну Андрейку с Ларочкой и послали за хлебом в ближайшую булочную, которая находилась у следующего перекрестка Садового кольца, прямо на углу. Дали им денег, наказали принести сдачу, что даст продавщица, и никуда больше не заходить, из булочной прямо домой. Ждем, ждем их назад, что-то долго нет. Уже мужчины не спеша выпили пару рюмок, и тут раздается звонок в дверь и входят наши посыльные с хлебом. Все их хвалят, говорят, какие они молодцы, и спрашивают про сдачу. Дети отвечают, что по дороге обратно зашли в аптеку, купили на сдачу витамины и уже все съели, пока шли. И в подтверждение своих слов дают родителям пустые упаковки. У Лены, когда она взяла пустые пачки и протянула их Фане, работавшей в фармацевтике, улыбка исчезла с лица. Фаня, всплеснув руками, сказала встревоженно:

– Что вы наделали! Срочно промывание желудка и клизму! Как давно вы приняли первую «витаминку»? Лиза, скорее неси графин воды и тазик!

Я не помню, что это были за таблетки, да и не очень в них разбираюсь, но поняла, что ситуация серьезная, и уже собралась бежать на кухню, готовить всё для названных процедур. Дети тоже поняли, что случилось нечто неприятное, и на всякий случай стали хныкать. Тут Фаня говорит:

– Подождите все минутку! Кто мог продать маленьким детям снотворное и другие таблетки в аптеке вместо витаминов? Никто! Тут что-то не так.

– А ну-ка, говорите правду, где взяли лекарство! – сказал им Дима строго.

– Это Лариска придумала, а не я, – заныл Андрей.

– Ты эти коробочки нашел, а я просто рядом стояла, – заплакала Ларочка.

– Ах вы паразиты, сейчас я вам покажу витамины! – рассердилась Лена.

Выяснилось, что наши заговорщики купили хлеба, а со сдачей пошли в кондитерский магазин на другой стороне Садового кольца. Этого они никак не должны были делать, переходить такую широкую улицу без взрослых им не разрешалось. Они купили конфет на все деньги, что у них были, съели их не торопясь по дороге обратно и только у подъезда стали думать, как им быть, ведь родители сказали принести домой сдачу. Не знаю, кто из двоих увидел пустые упаковки от лекарств в урне у дороги, они же читали еще совсем плохо и решили, что это были витамины. Дети очень напугали своих родителей и получили взбучку за то, что ходили одни через дорогу без разрешения, и за то, что пытались всех обмануть.

Ой, про эту сладкую парочку можно рассказывать бесконечно: как они катались на лифте, а тот вдруг остановился между этажами, или как у Андрейки голова застряла в заборе… Ну хорошо, давайте я вам и об этом случае расскажу. Андрейка тогда был уже постарше, лет шести. Та часть двора, где наши дети гуляли, отделялась старым, но красивым, видимо еще дореволюционным, забором от двора соседнего, который всегда был очень хорошо ухожен. И это было неудивительно, так как двор принадлежал министерству, в котором работал наш Дима. Забор состоял из металлических вертикальных прутьев с острием вверх, как у копий или длинных стрел. Такие заборы часто встречались вокруг парков или усадеб. Дети из нашего двора, те, что поменьше, иногда пролезали между прутьями и играли в соседском. Там и места было больше, и асфальт был ровным, без дырок и заплат, а лавочки стояли в рядок и были красиво покрашены, не то что у нас.

Андрейке тоже туда хотелось, но он то ли был немного постарше или, может, покрупнее других, у него никак не получалось пролезть между прутьями забора на другую сторону. А он был в этой небольшой компании детей заводила: то отцовский орден принесет посмотреть, то вдруг появится перед ними в своем «чапаевском костюме» с деревянной саблей над головой… Все дети смотрели, замерев, как он, топоча, словно всадник, весело скакал вокруг центральной клумбы. Его самодельная бурка развевалась за спиной на бегу, а на каракулевой папахе виден был издалека большой красный околышек.

Так что вся компания пыталась помочь ему пролезть между прутьями забора. Дети и проталкивали Андрейку, и тянули, но всё никак не получалось. Тогда один мальчик сказал, что слышал, будто надо сначала протолкнуть голову, а как это получится, то и остальное тело пролезет. Все друзья дружно взялись пропихивать голову Андрейки. Ему было больно, но он терпел. Ничего не получалось, пока не сообразили потянуть два соседних прута забора в разные стороны, и тогда голова прошла между ними довольно легко. Но тело никак проходить не хотело, оно осталось на стороне нашего двора. Мальчик застрял – ни туда ни сюда. А тут еще на крики откуда-то примчался соседский дворник и стал на всех махать метлой и ругаться, прогоняя. Дети тут же ретировались в свой двор, пролезая между прутьев. Все, но не наш мальчик, он крепко застрял головой в заборе. Ну ему и досталось от дворника! Тот его и ругал за всех ребят вместе, и метлой хлестал, и за уши драл.

Хорошо, что кто-то из детей сбегал к нам в квартиру и рассказал о том, что случилось. Я тут же прибежала на помощь сыночку. Ох уж мы и ругались с дворником! И мне досталось его метлой, когда я защищала Андрейку, пока сама не изловчилась, не вырвала метлу из его рук и не огрела его пару раз его же оружием: нечего беззащитного ребенка бить! Дети позвали взрослых, и мы, раздвинув прутья, освободили нашего пленника. Он был цел, только уши и шея красные: шея оттого, что пытался вырваться из забора, а уши – это дворник постарался. Я увела его, расстроенного, домой и до прихода родителей поила чаем с вареньем и домашним пирогом.

Ну никак у меня не получается не отвлекаться от основной темы рассказа! Давайте всё-таки вернемся к Ларочке и Андрейке. Главное, что они дружили и были неразлучными до тех пор, пока не создали свои семьи. Да и тогда их просто развели жизненные обстоятельства, появились другие, бытовые задачи, но теплые родственные чувства друг к другу оба сохраняли всегда. У Ларисы есть еще двоюродный брат в Киеве, его зовут Фима, и она иногда, уже будучи взрослой, обижалась на них обоих за невнимательность к ней. Ну что поделать: парни есть парни!

В отпуск с Андрейкой

Это случилось в 1962 году. Андрею уже пять лет, к лету почти шесть. У меня давно зрела мысль взять его как-нибудь с собой в деревню, показать родне, напоить молочком от домашней коровы. Маруся ведь до сих пор держит ее в нашем дворе. Всю остальную живность она уже или съела, или продала. Тяжело одной ухаживать за скотным двором. Но своя корова для нас, родившихся и выросших в деревне, всегда была и оставалась особой, незабываемой частью давно минувшего детства. Это парное молоко, которое можно просто черпать кружкой из еще теплого ведра вечернего надоя. Это особенный, сладковатый запах коровьей шерсти, когда ты поглаживаешь буренку по округлому боку или почесываешь между ушей, а она в это время флегматично жует свою обычную жвачку. Это протяжное мычание на низкой бархатистой ноте, по оттенку которого можно понять, что твоя любимица хочет. Мне помнится ее большой, всегда мокрый нос и длинный шершавый язык, которым она как рукой брала пучок сена, который я ей протягивала.

Сначала Лена скептически отнеслась к моей просьбе отпустить Андрейку со мной в деревню в отпуск. Я, признаться, и сама мало верила в эту мою затею. Но, подумав и посоветовавшись с Игорем и Фаней, к мнению которой прислушивалась, Лена согласилась. Ну а как было не согласиться? Никто же лучше меня за ним не ухаживает и не следит, как бы чего не произошло или как бы этот проказник сам чего-нибудь не натворил. У родителей будут развязаны руки на целый месяц, и они смогут это время посвятить Тане, которой нужно много свежего воздуха, внимания близких и витаминов после перенесенной непростой операции на легкое. Как же я была рада, когда Игорь с Леной согласились! Ведь до этого лета каждый раз из отпуска я просто летела в Москву как на крыльях, спешила поскорее увидеть своего мальчика. А тут он будет весь месяц со мной и увидит те места, где я сама росла и бегала в таком же возрасте, в каком он сейчас.

Всё было по-другому в эту поездку. Мне пришлось везти с собой два чемодана, а не один и каждую минуту что-то Андрейке объяснять, ведь и по дороге в Углич, и потом в Ракушине он встречал разное такое, чего не видел раньше. Маленький почемучка часто задавал вопросы, на которые я не могла ответить сразу, или спрашивал о том, о чем я никогда не задумывалась, хоть встречала это каждый день:

– Почему если промочишь ноги, то болит голова и горло?

– Почему поезд качается на ходу? Это он нас укачивает?

– Почему у коровы вымя сзади? Это же ей неудобно. Было бы спереди, она бы могла дотянуться и сама молочка попить. Сзади хуже: забудешь, что у тебя вымя с молоком, сядешь на него, а оно может лопнуть.

– Почему Бог на небе, а мы на земле?

– Почему животные не улыбаются?

На эти и многие другие «почему» мне приходилось постоянно отвечать. Для Андрейки это была первая в жизни поездка, большое приключение, он познавал новые звуки, понятия, знакомился с новыми людьми. Впечатлений было столько, что вечером мальчик засыпал как убитый, порою даже не успев поесть перед сном. Я тоже переполнялась не только своими, но и его эмоциями, и часто мы засыпали вместе.

Я не могу сказать, что моя деревня ему сразу понравилась. Многое было для него не только новым, но и странным. Он, дитя столичного центра, не понимал, почему у нас нет ни асфальта, ни электричества, удивлялся, куда делись в доме водопровод и канализация. Наши простые удобства и средства гигиены ему не нравились, но пришлось привыкать. Также и местная еда его не очаровала нисколько. Хорошо, что дома в Москве готовила в основном я, он знал и любил мою стряпню. И мне приходилось подстраивать наш дневной рацион под его привычки. Наша маленькая полупустая деревня была не приспособлена к приезду шестилетнего москвича. Совсем не приспособлена. И дети были тоже не очень приветливы к осторожному маленькому гостю. Всё время старались напроказничать. То кто-нибудь бросит в нас коровью «лепешку», когда проезжаем мимо, и испачкает чистую красивую рубашку, то другой баловник свистнет в два пальца, когда проходим мимо, да так громко и пронзительно, что Андрейка присядет от испуга и даже может заплакать. А обидчик только засмеется и убежит. Была еще одна вещь, которая моего мальчика и удивляла, и пугала, о чем я даже не подумала вначале, – это моя реакция на обидчиков. Он смотрел широко открытыми глазами, когда я с деревенским размахом и страстью ругалась и грозила местной шпане. В глазах читались и ужас, и недоверие к тому, что он видел. Ведь в Москве он ни такого тона, ни таких слов никогда не слышал не только от меня, а вообще ни от кого в своем окружении. Он, например, спросил меня, что значит «сучий выродок». Ну как это объяснить, особенно понимая, что эти слова он услышал от меня? Мне было в такие моменты очень стыдно.

День наш в деревне начинался рано. Маленькие дети часто просыпаются с первыми лучами солнца и будят всех в доме. Таков был и наш мальчик, да мы с Марусей и сами привыкли вставать с петухами. Мы брали Андрейку везде с собой: и выгонять корову в стадо, и на покос, и на дойку. Но иногда он спал долго, часов до восьми, а бывало, что и до девяти. Мы к этому времени уже почти все дела доделывали и приходили к его кровати, наблюдать, как он спит. В нем всё у нас с сестрой вызывало умиление. Мы просто садились на пол, опираясь локтями о край мягкой перины, клали на руки головы и смотрели молча, как Андрейка дышит и причмокивает своими пухлыми маленькими губками. Они были на вид невозможно сочными и ярко-красными, прятались между круглыми, загорелыми, как спелые персики, щечками. Иногда из-под легкой простыни, которой мы его укрывали в теплые августовские ночи, выныривала его ножка, и мы разглядывали маленькие пальчики и круглую пяточку нежно-малинового цвета. У Маруси порой из уголка глаза выкатывалась непрошеная слеза, она смахивала ее своей грубой и морщинистой от нелегкого крестьянского труда рукой и вздыхала. Ей тоже Бог не дал ни семьи, ни деточек. Так на нас, троих Духовых, и заканчивалась наша родовая веточка. Интересно бы узнать, кого и чем мы там наверху прогневали…

Это было самое счастливое лето в моей жизни. Андрейка не только влюбил в себя всю мою родню, но и изменил мой взгляд на то, что вокруг. Вот мы с ним во дворе достаем ведром воду из колодца. Он смотрит вниз и замирает над свинцово-серой переливчатой поверхностью в глубине деревянного сруба, уходящего далеко вниз.

– Тетя Лиза, смотри, он то улыбается, а то рожицы мне строит! Как его зовут?

– О ком ты говоришь, малыш? Кто улыбается?

– Тот, кто там живет, в колодце.

– Да никого там нет, это просто капли падают вниз, вызывая круги волн.

– Нет, тетя Лиза, в таком месте кто-то обязательно живет, иначе нельзя!

Или другое: мы были с ним и Марусей на сенокосе. Мы с сестрой косили траву корове на сено на зиму, а Андрейка просто лежал в траве и то цветочки разглядывал, то ложился на спину и смотрел в небо. В перерыве я плюхнулась рядом с ним в мягкую пахучую зелень, как в перину, попила воды, уже ставшей теплой от солнца, а он мне и говорит:

– Вот так, наверно, и облака, когда на них ложишься, мягкие и пахучие. Только не всем это разрешают.

– А кому разрешают? – спрашиваю я. – Может, нам с тобой разрешат?

– Наверно, нет, – сказал он задумчиво и, вздохнув, заложил руки за голову. – Это тем, кто легкий, как перышко, или тем, у кого крылья есть, но не как у курицы – на них далеко не улетишь.

– А какие тогда надо? – спросила я и тоже легла на спину и стала разглядывать облака над головой.

– А ты разве не знаешь? Когда спишь, можешь иногда летать, но крылья не такие, а как парашютики у одуванчиков. Мы, когда спим, становимся легкими и добрыми. И тогда нам можно полежать на облаке.

Тут меня Маруся позвала косить дальше. Я работала, а сама думала: ведь это всё, и рожицы в колодце, и облака с крыльями-парашютиками, здесь вокруг, там, где прошло мое детство, а заметил это маленький мальчик-москвич и рассказал об этом мне, уже взрослой женщине, среди этого всего выросшей. Откуда он, асфальтовый ребенок, может знать такое про наш колодец, про наши облака? И почему я сама об этом никогда не фантазировала и ни от кого никогда не слышала за всю свою длинную жизнь?

Лоскутки памяти

Я что-то заболталась про Андрейку и многое забыла из того, что происходило в нашей семье. Были события, свидетелем которых я являлась, а были и те, о которых мне только рассказывали, или я узнавала о них случайно из разговоров. Многие из них, как мне кажется, имеют значение для понимания полной картины нашей жизни.

У Лены с Димой после ареста отчима в 1953 году и смерти их мамы годом позже из наследства, кроме маленькой Тани, была еще дача в поселке Мамонтово на реке Уче по Ярославской дороге, немного не доезжая до Пушкина. Лена души не чаяла в этом небольшом доме, куда ехать на электричке около часа до остановки с красивым резным деревянным особняком Мамонтовых у самой станции. Таня, которую она родила в семнадцать с половиной лет, не отличалась хорошим здоровьем, особенно что касалось легких, и дача им, жившим в тесных условиях в центре загазованной Москвы, была необходима. Дима же был моложе, в голове одни гулянки, не было ни забот, ни родителей, которые могли бы сдерживать его желания и поступки. Он просто одолевал сестру требованиями продать дом как можно скорее, а деньги поделить.

Семья Игоря летом тоже ездила каждый год на дачу. Они снимали полдома в местечке Лопасня, на реке с таким же названием, но в сторону Серпухова и Тулы. Мы туда приезжали на летний отдых еще со времен моей работы у Леонида Петровича. После его ареста и нескольких очень трудных лет Лопасня – это было единственное, что семья могла себе позволить. И Ольге Николаевне, и детям выезд на природу был очень нужен, и они снимали эти полдома у одних и тех же хозяев многие годы, с перерывом на войну. Я хорошо помню и сам дом, и обстановку в нашей половине, где находились две комнаты и маленькая кухня с двумя керосинками, и вечные претензии Люси, что ей приходится делить комнату с Игорем и что весь дом пропах керосином. Кроме этого, жизнь летом там была прекрасной. Река Лопасня – извилистая, с крутыми берегами и необыкновенно живописными видами. Мы все любили кататься на велосипедах, которые привозили с собой из Москвы на целое лето, и часто ездили по окрестностям всей компанией, купаясь и просто любуясь красотой. Игорь много фотографировал зеленые от травы и синие от речной воды пейзажи и нас с велосипедами в центре.

– Как главную клумбу, – шутил он.

Игорь тогда начал работать в археологии у своего фронтового друга Николая Мерперта и часто ездил в экспедиции с ним в Нальчик, несколько раз под Куйбышев, потом в Поволжье. Я не знаю, что было в его работе интересного, – фотографировать, как склеивают старые черепки, и те ямы, что копали рабочие? Но ему нравилось. Время на даче в Лопасне, где мы проводили почти всё лето, привлекало не только природой, воздухом, простором у берега реки и переменой городского быта на деревенский, но и своей безмятежностью. Забывались или откладывались в сторону все московские заботы и проблемы. Мы просто жили, отдыхая на природе, впитывая ее всем своим существом, стараясь надышаться свежим воздухом и напиться колодезной вкусной воды до возвращения осенью в город. Игорь со своим нетерпеливым характером и энергией, выплескивающейся часто через край, не мог долго оставаться здесь с мамой и сестрой. Он то и дело уезжал по каким-то делам в Москву, а в Лопасне бывал с нами только наездами. Может, это и хорошо, так как меньше было скандалов с Люсей. Мы часто ездили с ней на велосипедах вдвоем к любимым нами высоким холмам у излучины реки вечером, ближе к закату солнца, и долго сидели молча и смотрели, как большой огненный шар дневного светила медленно завершает свой путь по небосводу, исчезая в искрящихся от его света водах реки, и всё вокруг погружается в сумрак, прохладу и тишину. Мы сидели рядом на высоком берегу, положив в траву свои велосипеды, обе в длинных светлых ситцевых сарафанах, обе молодые. Нас часто принимали за сестер. Мы погружались в это таинство завершения дня, которое происходило ежедневно, но никогда не надоедало…

Я что-то забралась далеко в историю, вернувшись к временам Ольги Николаевны и ее семьи, а мне бы надо вспоминать больше про Лену и Игоря. Пятьдесят четвертый год был полон важных событий. Лена окончила пединститут и получила работу учителя в школе. В этот же год умерла Татьяна Дмитриевна, и ее похоронили в колумбарии Донского кладбища. Лена тогда уже встречалась с Игорем, и он был ее опорой во время этой тяжелой утраты. Их отношения стали более близкими, Игорь полюбил Танюшу и много возился с ней, четырехлетней щекастой малышкой, очень похожей на маму. Так получилось, что и у Димы в это время появилась любимая девушка, которая всем понравилась. Она была веселая, симпатичная и покладистая. У самих же брата и сестры Соломоновичей отношения были сложные. Они любили друг друга, но слишком сильно отличались. Дима был веселым, легким на подъем, порой несколько безрассудным в своих поступках, особенно в компаниях, а Лена, с ранней юности познав горечь предательства и тяготы материнства, была более осторожной, замкнутой и всё планировала, так как отвечала не только за себя, но и за ребенка. Игорь переехал жить к Лене, а Фаня к Диме. Стало очень тесно, и тогда решили поменяться на более просторное жилье, но чтоб всё же жить рядом. Это можно было сделать только с доплатой, и Лена всё-таки согласилась продать дачу в Мамонтовке. Она тогда была уже беременна вторым ребенком. Дача продалась быстро, место было популярное, а вот обмен найти никак не удавалось. Но в конце концов Лена нашла две большие комнаты на первом высоком этаже на широкой Большой Садовой улице. Уже и она, и Фаня родили своих малышей, так что новое просторное жилье было очень кстати.

Я ведь сама не была свидетелем этих событий, но очень ясно их представляю по рассказам Лены и Фани, по фотографиям, которых было много у нас в семье: вот Татьяна Дмитриевна с мужем и беременной Леной на даче, и у них в руках грабли, вот маленькая Таня на руках у бабушки. Всё видится так, как будто я сама присутствовала при этих событиях и не было в моей судьбе ни войны, ни торфа, ни завода…

Помню один случай. Это было в сентябре шестьдесят первого года, еще до нашего переезда на новую квартиру. Игорю справляли юбилей – сорок лет. Времена были для нас непростые: Игорь пролежал несколько недель в диспансере с туберкулезом, и у Лены просто не было сил, а у семьи – денег на большой праздник. Пригласили самых близких: маму Ольгу Николаевну с Люсей, Соломоновичей, Лену Аввакумову с мужем Павлом, его все звали Павой, и фронтового друга Игоря Николая Мерперта с женой. Андрейка дружил с одногодкой Тёмой Аввакумовым, хоть и виделись они не очень часто, а у Мерпертов была дочка Надя, немного постарше мальчишек, но тоже любила с ними поиграть. Я о друзьях Игоря и Лены расскажу попозже.

Взрослые раздвинули и накрыли в нашей комнате стол, а я со всеми детьми – Таней, Андрейкой, Ларочкой, Надей и Тёмой – оставалась в соседней комнате, где жили Дима и Фаня. А если точнее, то дети играли и ели там, а я бегала между двумя комнатами, подавая и убирая тарелки то у одних, то у других. Как-то, зайдя в комнату к взрослым и держа в руках большое блюдо с любимой Игорем уткой в яблоках, я застала такую картину: по обе стороны стола стояли Игорь и Дима, немного выпившие, с красными лицами и со сжатыми кулаками. Дима был невысокого роста, но тренированный, спортсмен ведь, да и помоложе Игоря. Игорь был выше, хорошо сложен, но другого типа, видно, что не боец. Но я его упорство знаю: если начнет заводиться, неважно, по какому поводу, то ему, видно, кровь ударяет в голову и его очень трудно уговорить остановить ссору. Он не раз попадал в драку из-за своей неуступчивости и упертой принципиальности. Он очень похож характером на своего деда, просто огонь!

Я не сразу поняла, в чем дело, да и не старалась понять поначалу: мне бы блюдо тяжелое и горячее поставить куда-нибудь на стол. Да тут, видно, было не до того: петухи по обе стороны стола стоят, набычившись, и все вокруг молчат…

– А ну, повтори еще раз! – сказал Игорь.

– А что, и повторю: твой Галич херню поет, и слушают его одни гады и антисемиты.

– Да Галич правду поет, показывая пороки нашего общества, как ты не понимаешь? – горячился Игорь.

– «Евреи, евреи, кругом одни евреи…» – спел Дима скоморошим голосом, передразнивая песню. – Ну и где здесь правда? Он евреев дураками выставляет!

– Послушайте, – сказал вдруг громко Пава, – остановитесь! Эту песню вообще не он написал, а Костя Беляев, о чем вы спорите? У меня все записи Галича есть. И он вообще не про евреев поет, а про нашу дерьмовую жизнь.

– И чем тебе евреи не угодили? – продолжал спор Игорь, обращаясь к Диме. – Вот мы здесь все евреи: я фотограф, ты работаешь в министерстве, Пава – крупный инженер, Коля – археолог с выездом за границу. Чем тут нам быть недовольными? Ну да, беспартийные, ну да, не идейные, но нам и так хорошо: работа есть, семьи есть, знакомства есть, живи, особо не вылезая, и копи деньги на машину. Разве не так?

– Мне не угодили?! Да это ты завелся! Ну ошибся я с этой песней, думал, ваш Галич ее написал, а ты орать! Чуть драться не стали… Тут еще посмотреть надо, кто из нас больше еврей, ты или я. Моя родня из Киева, там евреи настоящие, не то что московские, не знаете ни языка, ни обычаев!

Они оба засмеялись, обнялись прямо через стол, и все облегченно вздохнули. Игорь налил в рюмки «беленькой», мужчины выпили за дружбу, и разговоры потекли дальше. И только тут я почувствовала, что сейчас мои руки отвалятся от тяжести и жара блюда с уткой, которое я до сих пор держала. Я почти побежала к столу и плюхнула свою дымящуюся ношу на край, прямо на тарелки, даже не поглядев куда. Женщины завизжали, а мужики загоготали. Им после рюмки только бы поржать. Как уж там было дальше, не знаю, я вернулась к детям. Их опасно оставлять одних, они мазурики еще те!

Друзья Игоря

Игорь был человеком общительным, у него имелось множество знакомых, но друзей было немного.

Это в первую очередь Николай Мерперт, фронтовой товарищ, который присутствовал на его юбилее. Именно он пригласил Игоря после войны на работу в археологию. Ровесник Игоря, очень образованный и приветливый молодой человек. У Николая, как и у Игоря, было еще с войны ранение в руку, по которому его комиссовали из армии. Они с женой и дочкой после войны жили в большой квартире в доме с высокими потолками около метро «Академическая». Очень интеллигентная, я даже скажу аристократическая, семья. Они много раз приходили в гости к нам, а мы к ним. Николай Яковлевич со временем дорос в своей профессии до профессора истории и преподавал археологию в университете. Он много ездил по экспедициям и был экспертом по раскопкам в Поволжье, Сирии и Ираке. Игорь рассказывал, что в Николая были влюблены многие студентки университета и на его лекции сходились учащиеся со всех курсов, чтобы послушать глубокий раскатистый баритон этого красивого мужчины с выправкой военного. Он, имея смугловатую кожу, выглядел всегда загорелым, так как круглый год ездил по южным странам на свои раскопки. Николай был женат, как я уже написала, и очень любил свою жену. Ее звали Татьяна Гавриловна, она была переводчиком, по-моему, с французского языка и очень следила за своей внешностью, всегда красиво одевалась и причесывалась. Их дочка Надя играла с Андрейкой, когда семьи встречались, но так как она была постарше, то и не получилось у детей настоящей дружбы. У Мерпертов в их большой квартире, в гостиной, висела старинная картина небольшого размера, портрет мужчины. Этот портрет был очень ценным. Их квартира даже находилась под охраной из-за этого.

Игорь очень ценил дружбу с Николаем, и наши семьи общались, даже когда он поменял профессию и больше в археологии не работал. У нас в Битцевском лесопарке, в самой его гуще, был санаторий «Узкое», и Николай Мерперт там часто отдыхал или уединялся и писал книги по истории. Иногда и Игорь подселялся к нему, когда они хотели пообщаться в тишине один-два дня. Изредка к ним присоединялся еще один историк, друг Мерперта, тоже бывавший у нас дома, – Рауф Мунчаев. Они втроем могли говорить бесконечно о тех раскопках, в которых принимали участие.

Хочу еще раз напомнить про Ксению Александровну Сергееву, слепую артистку, с которой Игорь встретился в госпитале во время войны. Я уже рассказывала об их знакомстве. Когда кончилась война и все живые вернулись домой, Игорь нашел ее в Москве. Они подружились и стали навещать друг друга, вспоминая войну и обсуждая музыку и литературу. Андрейка сразу полюбил ее, ведь Игорь часто брал его с собой в гости к Сергеевым. У Ксении Александровны были короткие вьющиеся седые волосы и крупные черты лица. Она всё время смотрела поверх головы собеседника своими невидящими глазами, и это придавало ее лицу возвышенное выражение. Она жила с мужем Виктором Владимировичем, высоким, немного сутулым бородатым пожилым мужчиной. Жили они в окружении старинных книжных шкафов со стеклянными дверцами. Виктор Владимирович был очень известным в столице нумизматом и, казалось, знал о монетах всё. Сама Ксения Александровна носила по матери фамилию дворянского рода Юшковых. Она как-то раз, незадолго до смерти, подарила Андрейке серебряную ложку с фамильным вензелем.

Ксения Александровна была разговорчивой женщиной, много знала, голос у нее был хорошо поставленный и русский язык очень красивый. Она и Игоря поправляла, когда тот употреблял некрасивые или вульгарные слова. Муж ее был молчаливым, когда дело не касалось истории и старинных монет. Если же его спрашивали о них, то он воодушевлялся и рассказывал много интересного.

Как-то раз и я побывала с Игорем и Андрейкой у них в гостях. Они жили в районе Маросейки в маленькой квартире в старом низком доме. Это была даже не старая, а старинная Москва: низенькие двух– и трехэтажные дома, узкие проходы, глухие неопрятные дворы, как будто время здесь застыло в середине XIX века. По темной и крутой лестнице со скрипучими деревянными ступенями надо было подняться на второй этаж и, еле помещаясь на узкой лестничной площадке с маленьким давно не мытым окошком во двор, нажать на видневшуюся в полумраке белую кнопочку посредине черного круглого звонка и услышать его негромкий звук за дверью. Хозяйка открыла не сразу, но сразу ответила:

– Иду, иду!

Когда дверь открылась, то я увидела маленькую прихожую, в которую была втиснута газовая плита и кухонный стол, по размеру больше походивший на тумбочку, и крутую лестницу в четыре ступени, ведущую в комнаты. Такой маленькой и неудобной квартиры я никогда не видела. Андрейка чувствовал себя здесь как дома и нисколько не смущался. Хозяева были нам рады и угостили чаем. В тот раз Ксения Александровна попросила разрешить ей потрогать мое лицо, чтобы знать, как я выгляжу. Ее чуткие пальцы скользили по моему лбу, носу, подбородку, а все собрались вокруг нас и молча следили за ее движениями. В этом было что-то особенное, я бы даже сказала, что это было какое-то таинство. Мне не были неприятны ее касания, даже хотелось, чтоб она еще поводила своими тонкими теплыми пальцами по моим щекам и лбу. Этот наш визит мне понравился, только я переживала, как она, слепая, справляется сама со своим хозяйством и такими крутыми ступеньками. Я иногда вспоминала красивый голос этой пожилой артистки: «Да что вы, Лизочка, у меня же целая россыпь внуков!»

Необычная фраза мне запомнилась. Сейчас так не говорят.

Был еще один человек, с которым Игорь дружил, – Иосиф Дик. Помните, когда отца Игоря арестовали, к Ольге Николаевне за советом и поддержкой приходила жена одного румынского коммуниста, тоже арестованного как «враг народа»? Иосиф был их сын, учившийся с Игорем в одном классе. Мальчиков сблизило общее горе, но Юзика, как его все называли, через несколько недель после ареста родителей отослали в детский дом в Рыбинске, а родителей вскоре расстреляли. Я рассказывала о трагической судьбе этой семьи.

Игорь и Юзик снова встретились уже после войны. У того не было обеих кистей рук, он их потерял на фронте: что-то взорвалось прямо в руках. Так он стал инвалидом, но всё-таки остался живым. Такого оптимиста и шутника, как он, не было, наверно, больше в мире. Игорь любил его и заходил часто в гости с Андрейкой… Кстати, давно хотела рассказать: Игорь очень любил своего сына и по возможности везде брал его с собой, как в свое время Леонид Петрович брал с собой самого Игоря. И наш Андрейка благодаря этому побывал и у брата Михаила Кольцова – художника Бориса Ефимова, работавшего в «Крокодиле» вместе с его дедом, и у Натальи Сац, и у некоторых других известных людей.

Но давайте вернемся к Дику, он был очень интересный человек, известный детский писатель, и даже фильмы по его книжкам ставили. Но немногие знают, что он был еще и изобретателем. Помню, когда я у него была вместе с Игорем и Андрейкой, меня удивило множество каких-то документов с яркими печатями в рамочках на стене. Их было ну просто очень много. Я спросила, не ударник ли он труда, что у него так много грамот. Оба мужчины рассмеялись и объяснили, что это не грамоты, а авторские свидетельства за его изобретения. Их у него больше ста.

Каждый раз, когда Игорь приходил от Юзика домой, от него пахло спиртным, чем Лена бывала недовольна. Вот и в этот раз Юзик предложил:

– Ну что, по рюмашке? Мне привезли очень хороший коньяк, Игорюша, давай попробуем.

– Нет, что ты придумал? – вмешалась я. – Мы же с ребенком! И потом, зачем среди дня пить?

– Ох какая у вас нянька строгая! – засмеялся он в ответ, но беззлобно, ведь я помнила его еще школьником, а он, оказывается, тоже меня запомнил.

– Да оно и правда ни к чему, – поддержал меня Игорь. – Давай в другой раз. Только без меня эту бутылку не открывай! Обещаешь?

Юзик был талантлив, но очень любил праздники и выпивку. Спиртное ему, члену Союза писателей, зачастую доставалось даром, вот он и пристрастился. Дик из-за этой своей слабости нередко попадал в неприятные ситуации. Была какая-то скандальная история со ссорой при постройке дачи, но я не помню подробностей, а еще какая-то ссора в ресторане Дома писателей. Но к чему писать о таких вещах? Ведь не этим нам запоминаются люди, которых мы встречаем в жизни, а своими талантами или чем-то забавным.

Вот я вспомнила, как однажды ко мне на кухню прибежал возбужденный Андрейка.

– Тетя Лиза, крестная, я что тебе сейчас расскажу! – заговорил он взволнованно. Они с отцом только приехали от Юзика.

– Ну что случилось? Только не волнуйся так и не кричи.

– Я видел, как дядя Юзик переодевается! Это было прям как в цирке! Ты что, меня не слушаешь? Сядь, послушай, это было очень интересно. – С этими словами он попытался оттащить меня от плиты и повернуть к себе лицом.

– Ну хорошо, слушаю, – согласилась я и села на стул, держа на весу руки, которые были все в муке: я делала пельмени.

– Дядя Юзик не хочет, чтоб ему помогали. Он мне сказал, что не инвалид и всё делает сам. Ему надо было переодеться. Он взял и засунул свою культю через плечо под футболку за спиной, затем раз – и стянул ее через голову! А потом пошел к шкафу и уже двумя культями достал свежую. Разложил одежду на кровати, засунул внутрь сразу обе руки, раз – и уже надел! Только шнурки завязывать не может, ему папа помогал.

Я сидела, слушала его возбужденный рассказ и думала про Юзика. Удивительный человек, столько было в начале жизни бед, а он не сдался, не отчаялся, живет дальше и борется. Он и Андрейке подарил книжку своих рассказов для детей, которая называется «Железная воля». По-моему, даже не только эту, а несколько. Хорошо, что у Игоря есть такой товарищ, жаль только, что они каждый раз, встречаясь, выпивают. И даже молодая жена Юзика, ее Таня, кажется, звали, не может на это повлиять. Это уже его третья жена и единственная, которую я видела. Игорь рассказывал, что спрашивал, мол, как же так, ты инвалид, а у тебя было столько жен и есть несколько детей? А тот отшучивался, что для этого руки не нужны. Когда у них с Таней родился ребенок, то Игорь написал ему эпиграмму:

Вот Дик выделывает штучки:

У Дика дочка младше внучки!

Из фронтовых друзей Игоря нельзя не упомянуть про Зину Багрянцеву, ту медсестру, которая в госпитале отняла у него пистолет, помешав застрелиться. Она жила под Ростовом, в Новочеркасске, и бывала у нас в гостях один или два раза в году. Я уже рассказывала и о ней, и о ее дочке Свете, подружке нашей Тани. Все любили, когда Зина приезжала со своим чемоданом, полным гостинцев: консервированных огурцов, помидоров и «синеньких» – так она называла баклажаны. Всегда, когда она приезжала, мы устраивали застолье с воспоминаниями о войне и погибших товарищах, с разговорами о семье и детях. Зина после войны вышла замуж, но, видимо, не очень удачно, а ее дочка Света была предметом особой опеки со стороны Игоря. Она его называла «дядя Игорь» и даже жила с нами на даче в летние каникулы, когда оканчивала школу. Лена и Зина переписывались, но сами близки не были. Видимо, Лена все-таки ревновала мужа к фронтовой подруге…

Подруги Лены

Теперь о нашей Лене. У нее было несколько близких подруг. Так получилось, что все они были из ее юности, из тех нелегких лет, когда она училась в институте, родилась Таня, умерла мама и расстреляли ее отчима. Трудные были времена, но она с ними справилась. Кто знает, может, как раз именно с помощью своих подруг, поддерживавших ее и помогавших. Они дружили с первого курса, когда были еще не замужем, и в нашей семье их звали по привычке по девичьим фамилиям: Лена Аввакумова, Лиля Белова и Лида Орлова.

Первой из них была Лена Аввакумова – красивая высокая женщина, всегда привлекавшая к себе внимание мужчин. Она тоже была на юбилее Игоря. У нее первая семья не сложилась, от нее остался только сын Тёма, ровесник и закадычный друг нашего Андрейки. Лена вышла замуж за другого мужчину – внешне довольно невзрачного на вид, еврея Павла, которого Тёма и все знакомые звали Павой. Они хорошо ладили с мальчиком. Павел был то ли крупным инженером, то ли ученым… и большим критиком существующей власти. У них в семье имелись магнитофонные записи песен Галича, тогда запрещенных, но передававшихся из рук в руки подпольно. Лена работала в школе, а потом в институте, я не помню каком. С нею и еще одной подругой была связана наша поездка на юг, о которой я расскажу чуть позже.

Второй подругой нашей Лены была Лиля Белова – невысокого роста, полноватая, немного старше остальных по возрасту, но исключительно добрая и отзывчивая. Она пережила в молодые годы большую драму. Ее молодой муж Марат, душа их компании, ехал в троллейбусе по Москве, и тот неожиданно и сильно затормозил, так как под самыми колесами кошка перебегала дорогу. Торможение оказалось таким резким, что люди даже попадали на пол, но все отделались легким испугом. Все, кроме Марата. Он стоял у двери, готовясь выходить, и ударился головой о металлическую вертикальную палку, за которую держался. Прямо виском и сразу насмерть. Это было еще в их студенческие годы. Лиля была самая серьезная и неулыбчивая из подруг. Может, это отголосок смерти мужа, а может, просто черта характера. Но всегда за советом и помощью девушки обращались к ней первой. Как там сложилось у нее в дальнейшем, я не знаю, мне известно только, что она довольно быстро стала директором одной из центральных московских школ, по-моему на Ленинском проспекте.

Третьей из Лениных подруг была яркая и веселая Лидия Орлова – статная, с высокой грудью, пользовалась ярко-красной помадой и всегда была модно одета. Ее муж, Сергей Павлович Ларионов, высокий и очень интеллигентный мужчина в очках, научный работник, дружил с Игорем, а их дочка Катя была немного младше Тани. Лида тоже была преподавателем как раз в том институте, куда позже поступили и Лариса с Андрейкой.

Девушки, то с мужьями, то без, часто приходили в гости и приглашали нашу семью к себе. Я тоже иногда бывала у них в гостях, чтобы отвлекать детей, мешавших застольям и разговорам родителей.

Хорошая, чистая была у них дружба всю жизнь, пока возрастные болячки и участие в судьбах детей не развели всех трех по разным районам Москвы. И они стали больше созваниваться, встречаясь лишь на юбилеях. Но яркие дни их молодости помнятся даже мне до сих пор. Об одном таком периоде хочу рассказать особо.

Оленевка

Это было, когда ни Андрейка, ни Тёма Лены Аввакумовой еще не ходили в школу. Они оба отличались слабым здоровьем, да и тощие были по сравнению с другими детьми. И Лидиной Кате, чуть постарше их по возрасту, тоже нужно было свое здоровье укрепить. Подруги, посоветовавшись, решили поехать вместе куда-нибудь к солнцу и морю с детьми. Тогда ведь как было? Никаких телефонов, люди ехали «дикарями» к морю и там, уже в городе или поселке, снимали себе жилье. Местные жители этим зарабатывали, и комнату найти было несложно. Но у наших девчат проект был грандиознее, чем съездить и покупаться пару недель. Это был 1961 год, все после института еще работали в школах и преподавали: Лиля – историю, Лида – математику, наша Лена – географию, а вторая Лена не помню, что преподавала. У учителей летний отпуск тогда длился почти три месяца, и подруги решили снять всем вместе полдома где-нибудь в Крыму, чтобы дети пробыли там всё лето, а родители чередовались. Лиля в этом приключении не стала участвовать. Ну а я, конечно, командировалась туда тоже на всё лето с детьми.

В начале июня мы поехали искать жилье: две Лены, дети, я и Игорь. Нашли полдома из трех комнат с кухней в поселке Оленевка под Евпаторией, на самом конце западного мыса Крыма. Я в Крыму ни до, ни после этого никогда не бывала, да и вообще теплого моря в жизни не видела, только Балтийское в Ленинграде. Мы ехали до Евпатории на поезде, а дальше на автобусе. Я сама в поисках дома не участвовала, мне и с детьми хлопот хватало. Родители сняли жилье в первом от моря доме. В нем было чисто, хозяйка попалась добрая и сметливая, у соседки – корова с молоком, в нашем дворе – и куры, и утки, и собака на привязи. Место было не курортное, как наши и хотели. Здесь жили рыбаки, ходившие каждое утро на небольших кораблях-фелюгах и моторных лодках в море ловить рыбу. Жизнь была по-деревенски тихая и размеренная. До пляжа со смесью гладких, отполированных морем камней и очень белого песка – минут десять пешком. Морской аромат с легким запахом водорослей пропитывал весь воздух вокруг, кричали чайки, шипели волны, и было не то что очень тепло, а просто жарко. Не место, а рай, и я очень надеялась, что Андрейке, у которого всю прошлую весну были простуды и астма, этот климат пойдет на пользу.

Я была рада, что в первой смене оказалась наша Лена, с которой у меня получилось проще наладить быт. Да мне и легче, когда кто-то свой рядом, привыкать к незнакомым людям. Когда она через месяц уехала, на смену приехала Лида, а Лена Аввакумова осталась еще на месяц, потом в конце июля Лену сменила опять наша Лена, и получилось, что каждая из подруг пробыла с детьми в Крыму по два месяца, а я так целых три. Жить было несложно, я готовила на нашу компанию и смотрела за детьми. Девчата закупали продукты в местном магазине, а молоко у соседки. Овощи и рыбу мы брали у других местных жителей, а стирали по очереди на всю компанию.

Свежевыловленная рыба была такой вкусной, что и не рассказать! Я никогда такой не ела и, наверно, уже никогда не поем. Розовая хрустящая жареная на сковородке барабулька, так любимая детьми, кефаль с жирной и толстой спинкой и, конечно, царственно вкусный калкан – черноморская камбала. Калкан был большой, как огромная сковородка, и весь в шипах с одной стороны, с той же стороны были у рыбы и глаза. Нечасто удавалось купить такую у рыбаков. Они ведь сдавали весь улов в рыбсовхоз и только иногда, при хорошем улове, могли оставить что-то себе, чтоб продать на сторону. Мы всегда покупали с удовольствием. Камбалу мы и просто жарили, порезав на куски, она была такая огромная, что наедались одной рыбиной все. А если хозяин собирался коптить рыбу, то мы просили его закоптить и нашу заодно. Он это делал в специальной коптильне – большой металлической бочке во дворе. Она вся была слегка ржавая, сверху накрывалась тоже железной крышкой, а снизу имелась дверца, куда закладывали сначала дрова для розжига, а потом ольховые опилки для специального дыма. Как я уже сказала, поселок был рыбацкий, и коптили то в том, то в другом дворе часто. Острый и вкусный запах копченой рыбы при этом разносился ветром по всей улице, вызывая слюну у прохожих и соседей.

Мы с детьми стояли на отдалении и с интересом смотрели, как хозяин разжигает дрова внизу бочки, потом снимает плотную крышку сверху и вешает туда рыбу на крючках на сделанные для этого поперечины. Когда он надевает крышку обратно и подкладывает опилки, дым, бывший сначала голубовато-седого цвета, становится темным и густым, пробивается из всех щелей, и вся бочка начинает напоминать маленький паровоз…

Теплая ароматная рыба из коптильни своим запахом быстро собирала и больших, и малых домочадцев к столу, а я уже к тому времени и картошечки отварю с укропчиком, и овощей, созревших под щедрым южным солнцем, нарежу:

– Ешьте, мои дорогие малыши, наедайтесь! Вы ведь устали и проголодались, набегавшись на морском воздухе…

Каждый день кто-нибудь из нас, взрослых, ходил с детьми купаться на море. Одних мы их не пускали, маленькие еще. Мало ли что может случиться на берегу вдалеке от дома. Как они плескались и визжали, как брызгались друг на друга, гонялись и ныряли в теплом и соленом море! Невозможно было не смотреть на них, не улыбаться их играм. Я тоже плавала вдоль берега, но только там, где могла ногой нащупать дно, внимательно следя, все ли детские головы видны над водой. На глубину заплывать я боялась, даже когда нас, взрослых, было двое. А вот Лена могла уплыть далеко и оттуда махать нам рукой. Как она не опасалась, что какой-нибудь осьминог или гигантский краб схватит в воде за ногу и утащит?

Кстати, о крабах: там их было очень много, и мы часто их ловили. Идешь вдоль берега по воде, переворачиваешь камни на мелководье, а оттуда, крупные и мелкие, бегут крабы врассыпную, двигаясь бочком, подняв вверх острые клешни, готовые к обороне. Но ты их хвать двумя пальцами за панцирь по бокам – и мчишься с добычей на берег, несешь в ведро, стоящее там для улова с водой и крышкой, на которой лежит большой камень, чтоб прыткие крабы не могли оттуда сбежать. Порой бывало очень больно, если палец или рука попадали в захват клешни краба. Сильный синяк или глубокая царапина гарантированы даже взрослому, и мы, призывая детей к осторожности, старались их не подпускать слишком близко к месту нашей охоты.

Все наши ловили крабов именно таким образом, как я рассказала, и только я ловила по-другому. Даже не знаю, как у меня первый раз так получилось, но то ли я случайно подставила свою пятку под клешню краба и он меня за нее схватил, то ли просто хотела его прижать ею ко дну, чтобы ухватиться поудобнее за края панциря пальцами, куда краб своими сильными клешнями не доставал, но он уцепился за мою пятку, и я, махнув ногой, швырнула его далеко на берег. Там его поймать и отправить в ведро было уже не сложно. Я и приловчилась их ловить своей пяткой. Больше ни у кого так не получалось. Наловив штук восемь, чтоб хватило всем, мы ставили ведро прямо здесь, на берегу, на два камня или кирпича и разводили под ним огонь из сухих веток. Как вода закипит, мы, к тому времени уже прилично проголодавшиеся, с аппетитом ели горячих вареных красных крабов. Мы все любили такую трапезу у моря.

Между самим поселком и морем, недалеко от нашего дома, были развалины старой дореволюционной усадьбы. Нам рассказывали, что здесь жил какой-то аристократ по фамилии Попов. Он построил очень красивый и большой дом из белого камня и окружил его чудесным фруктовым садом, что здесь, в степных местах, было диковинкой. Что дальше случилось, я не знаю, но мы застали только «развалины замка», как местные его называли, а сад без воды давно высох и был спилен на дрова, одни только сухие пни торчали среди колючих кустарников и сухой высокой травы. В подвалах «замка», который стоял без дверей и окон, обитало множество диких кроликов. Мы там бывали почти каждый день, мальчишки лазили по развалинам, умилялись пушистым и шустрым зверькам, бегающим вокруг. Особенно их восторгу не было предела, если удавалось увидеть крольчат. И поэтому забрать детей оттуда всегда было проблемой. Они шли домой неохотно, усталые от игр и жаркого солнца, с надутыми от обиды щеками.

Лето в Крыму запомнилось нам всем надолго. Был еще один эпизод, о котором я хочу рассказать. Мы после ужина, когда солнце спускалось к горизонту, жара спадала и дул теплый ветерок, обычно шли с детьми на прогулку перед сном. И, конечно же, к морю, не в деревню же идти слушать, как лают собаки. Как-то в августе, вскоре после того как приехала наша Лена с дочкой Танечкой на последний месяц лета, мы как обычно прогуливались вечером вдоль берега. Младшие дети носились впереди нас по песку босиком, а мы с Таней шли и о чем-то разговаривали. Вдруг наша босоногая ватага бежит навстречу и что-то кричит.

– Тихо, тихо, что вы так раскричались? – начала я их успокаивать.

– Тетя Лиза, посмотрите, – не унимались они, – в волнах светлячки! – И показывают рукой на море.

И правда, в волнах то там, то здесь появлялись яркие искры и исчезали. Особенно у берега. И их количество увеличивалось. Ну, думаю, надо идти домой скорей, ведь я не знала, что это такое. В это время по радио много говорили о противостоянии с Америкой, атомной бомбе и холодной войне. Я была одна из взрослых с детьми на прогулке, а Лена с Лидой остались мыть посуду и разговаривать. И я, конечно, когда такое увидела, пошла с детьми их звать, чтоб спросить, что делать: может, это что-то вредное или опасное. Они отнеслись к этому несерьезно, с шутками и тоже захотели пойти посмотреть, хоть я и отговаривала. Когда в полном составе мы вернулись к морю, оно уже всё сияло мелкими, но многочисленными огоньками. Было красиво, как будто это иллюминация. Дети хотели потрогать, ведь всё искрилось у самого берега, даже следы нашей обуви были полны огней. Но родители не разрешили касаться руками, только смотреть. Картина завораживала. На следующий день свечения стало меньше, а вскоре оно и совсем пропало. Мы так и не узнали, что это за явление природы, но оно запомнилось и взрослым, и детям.

Подходил к концу август, мы начали собираться домой в Москву. Дети за это лето подросли и загорели, как никогда, и совсем не хотели уезжать из полюбившихся им мест. Да и мне они полюбились. Но скоро осень, занятия в школе, а у Андрейки детский сад, который он здесь, на отдыхе, порядком подзабыл. Мы с ним начали вспоминать, как зовут воспитателей, нянечек, заведующую и какие есть у него в Москве друзья и подружки. За неделю до конца августа к нам приехал Игорь, чтобы помочь добраться домой всей компанией. Он такой смешной: привез нам полакомиться копченую рыбу, которую купил на одной из остановок поезда, пока ехал в Евпаторию! Ну и она, конечно, по дороге стухла без холодильника, и пришлось ее выбросить. К тому же у нас тут с рыбой, хоть жареной, хоть копченой, проблем не было. Вот ведь горе-покупатель! Игорь расстроился, что так у него получилось, но мы его особенно не дразнили за это, а утешили копченой камбалой, которая ему очень понравилась.

Сборы были недолгими, и через два дня мы уже ехали на стареньком рейсовом автобусе в сторону Евпатории, а там на поезд и в Москву…

Первый класс

Вот ведь я болтушка: рассказывала о подругах Лены, а наговорила целую историю о поездке в Крым! Ну ладно уж, что поделать, ведь и на самом деле отдых удался на славу. Это был год перед моей поездкой с Андрейкой в Ракушино в отпуск. Помните, с какой радостью я ехала с ним на мою родину? Что удивительно, и возвращалась я с таким же чувством. Уже хотелось в Москву, в семью, всем показать, как Андрейка вырос и загорел за этот месяц. Хотелось привычного московского быта и новых событий. Было у нас одно важное дело, к которому мы готовились и даже из Ракушина приехали пораньше: в этом году дети наших двух семей, Андрейка и Ларочка, пойдут в первый класс! В школу их будем отводить я и Таня, которая весной окончила шестой класс. В «Детский мир» покупать школьную форму поехала с сыном сама Лена. Это даже хорошо, а то я бы сильно волновалась, если бы поехала с ними, что он устанет стоять в очередях и всё мерить, так как перед первым сентября там очень много народу.

Последние дни августа оказались волнительными для нас всех. Мы еще переживали впечатления от летней поездки и делились ими с родными и друзьями, а бо́льшая часть нашей семьи, а именно Лена, Таня и Андрейка, готовилась к началу нового школьного года. Для нашего мальчика это был действительно «новый» учебный год, так как он шел в первый класс. Он будет учиться в одном классе со своей Лариской, двоюродной сестрой и закадычной подружкой. Они уже вовсю дома играли в школу, где Ларочка и Андрейка были учениками, а Таня, ходившая в шестой класс, – учительницей. Обычно и Таня, и все ее сверстники, у которых были младшие братья и сестры, с ними играть не любили, прогоняли из своей компании или игры:

– Малышня, марш домой, не ходите за мной хвостом! – можно было часто услышать от них.

Но в этой ситуации Таня была к ним добра и снисходительна, ведь ей самой хотелось быть учителем, как мама.

Настало первое сентября. И Таня, и Лариса в форменных платьях с накрахмаленными праздничными белыми фартуками поверх и большими, тоже белыми, бантами. Андрейка в новой школьной форме. Я сама погладила ему брюки, чтобы стрелочки на них были прямые и тонкие. Я и ботинки ему начистила до блеска, хоть Игорь и велел сыну учиться делать всё это самому. Да где уж ему, такому маленькому, справиться с таким заданием с первого раза! Еще научится.

Из взрослых этим утром дома были только я и Игорь, остальные уже ушли на работу. Игорь договорился поехать на работу немного позже, чтобы пофотографировать, как дети первый раз идут в школу.

Всем нашим троим ученикам купили по большому букету цветов: девочкам – белые хризантемы, подходившие к бантам и фартуку, Андрейке – красные гвоздики. Мы вышли из дома заранее и отправились в сторону школы. Впереди шли и болтали наши первоклашки. Они по дороге в школу уже забыли, что сегодня у них важный день, вели себя как на обычной прогулке, смеялись и толкались. Вот наш, разыгравшись, схватил сестру за бант, и тот стал сидеть на голове криво. Пришлось вмешаться и приструнить ребят. Они притихли и дальше шли спокойно, только иногда перешептывались и хихикали. Я смотрела на нашего мальчика, как он косолапит и немного картавит, не выговаривая букву «л». Трогательно маленький и одновременно такой большой, совсем не похож на того, кого, казалось, я еще только вчера водила за руку в детский сад… У меня на глазах выступили слезы, и это сразу увидела Таня, шедшая рядом со мной.

– Тетя Лиза, это у тебя слезы радости? – спросила она на ходу.

– Да, моя милая, конечно радости, – ответила я, доставая из кармана платок.

Игорь всё это время шёл в отдалении и щелкал своим фотоаппаратом, делая снимки на память об этом дне. Хорошие получились фотографии, мы их храним до сих пор.

Мы пришли, когда дети уже строились во дворе школы по классам на торжественную линейку. Таня сразу убежала к своим подружкам, их класс был где-то сбоку, и мы ее так больше и не увидели. Все первоклассники стояли посередине неровными рядами, смущаясь перед окружавшими их ровесниками и нарядными учителями, подходившими к своим ученикам и что-то говорившими каждому из них. Мы, родители, стояли напротив их построения, немного сбоку, позади сцены, на которой играла музыка, и, вытягивая шеи, махали и что-то кричали порой своим первоклашкам, стараясь их ободрить. Директор школы, пышная дама, одетая в модный тогда кримпленовый брючный костюм песочного цвета, читала в микрофон со сцены приветственные слова школьникам и их родителям, а взрослые всё смотрели на своих ребятишек, вспоминая их, когда те были дошкольниками, представляя их выпускниками школы. Может, они этого и не делали, но я именно об этом думала, глядя на Андрейку.

И еще я думала, что Бог не дал мне деточек, но сберег мою любовь для этого мальчика, который стал мне дороже всего на свете. За своими мыслями я и не заметила, как сцена опустела и какой-то высокий десятиклассник поднял нашу Ларису себе на плечо, и она стала во всю силу звонить в колокольчик, держа его над головой. Ряды учеников развернулись к входу в школу, мы вместо их взволнованных лиц увидели спины в форменных курточках и платьях, банты и стриженые затылки. Школьники неспешными ручейками потекли внутрь здания и исчезли там. Во дворе стало тихо и как-то одиноко. Все взрослые стояли и переглядывались, думая, куда пойти и где провести время до того часа, когда первоклассников можно будет забирать домой. Первый учебный день короткий, всего один час, и мы с Игорем пошли на Патриаршие пруды, находившиеся от школы в пяти минутах пешком. Мы гуляли, я была поглощена своими мыслями, а Игорь рассказывал, как они с отцом и сестрой любили приезжать сюда зимой на каток, когда были детьми.

– Мы бывали здесь почти каждые выходные до тех пор, пока… – сказал Игорь и запнулся. Затем продолжил: – Пока мы не остались одни с мамой, без папы.

От его слов мои мысли перенеслись к Леониду Петровичу и его семье, Игорю-школьнику и маленькой Люсе. В памяти всплыли уже несколько забытые фрагменты прошлого – наши семейные уютные чаепития, радушные и веселые приемы гостей. Вслед за ними возникла перед моими глазами трагическая картина несправедливого, как потом выяснилось, ареста и тяжелые годы жизни семьи «врага народа».

Когда прозвенел звонок, возвещавший об окончании уроков у первоклашек, они стали пулями вылетать из дверей школы, ища глазами своих родителей. Кто-то обнимался, а кто-то плакал, на что-то жалуясь. Понятно, они же еще маленькие, не привыкли ни так долго сидеть в школе, ни быть одни, без родителей…

Наших детей с самого начала записали в один класс, и, оказывается, учительница посадила их за одну парту. Всю дорогу обратно они шли перед нами задом наперед, вернее прыгали, и, перебивая друг друга, громко рассказывали о том, что узнали и услышали в школе. А я всё боялась, как бы кто из них не споткнулся и не упал назад. Но обошлось без неприятных происшествий.

Дома ни Андрейка, ни Ларочка не хотели снимать сразу свою школьную форму, ходили по квартире, показывали соседям, рассказывали, что они теперь первоклассники. Так и не переоделись до того времени, пока Таня не пришла из школы и не была вынуждена выслушать их рассказы, а затем вернулась мама с букетами цветов после своего первого учебного дня. И опять были рассказы, но каждый раз Андрейка что-нибудь еще прибавлял к сказанному прежде. Такой он у нас фантазер, просто невозможно! Вот он поведал о своей учительнице, женщине довольно строгой, у которой был во рту виден золотой зуб. Вроде ничего особенного, но сестре он уже рассказывал про три золотых зуба, зловеще сверкавших у учительницы во рту, когда та говорила. Мама Лена уже слушала рассказ о том, что у классной руководительницы одна сторона рта была вся золотая и, кажется, один глаз вставной. Все всё понимали и улыбались его фантазиям.

Потом состоялся совместный праздничный ужин обеих семей, на котором не хватало только бабушки Оли с тетей Люсей. Бабушка находилась в больнице, и о том, чем она больна, говорили встревоженным полушепотом. Люся была в палате вместе с ней. Ватрушку в этот раз пекли мы с Леной по бабушкиному рецепту.

Дети, перевозбудившись, долго не могли успокоиться и лечь спать в этот вечер. Я тоже долго не спала, всё вспоминала свое детство и свою школу. Ту самую приходскую школу в соседнем селе, куда мы, деревенские дети, ходили по выходным после службы в церкви, и наши старенькие парты в классе для занятий. Вспоминались тетрадки, книжки и чернильницы, которые все носили с собой, домашние задания, которые не успевали сделать, устав, работая на огороде или помогая родителям на поле. Совсем другая была жизнь, и того, что будет так, как сейчас, нельзя было даже предположить…

Квартирный вопрос

Хочу сказать, что Андрейка не полюбил ни школу, ни учебу. Родители считали, что он ленится, а он был какой-то другой, неучебный мальчик. Он интересовался иными занятиями: то начинал рисовать, то читать запоем классику или научно-популярные книги, то писать стихи. Но это, правда, уже в более взрослом возрасте. Мальчик был шустрым и сметливым, но всё хотел делать сам, один, и не любил принуждения. Он, я прямо чувствовала, страдал от родительского напора, а они просто хотели, чтоб сын лучше учился. Ну вот, например, он легко запоминал стихи, но только те, которые ему нравятся, а учить наизусть то, что по программе, было и для него, и для всех нас настоящей мукой. Он мог часами ходить по комнате, старательно зубря вслух строчку за строчкой, и всё равно выучить не получалось. И сам мучился, и все уже устали от его уроков. Андрейка всё это понимал, но поделать ничего не мог. Ему было очень обидно, что у него не получается, он от этого злился, грубил, а в глазах стояли слезы. Бедный мой мальчик, как мне в такие минуты бывало его жалко!

Я совсем о другом собиралась писать, а тут опять сбилась с темы рассказа: Андрейка ходил и учил стихи в своей, а точнее, в нашей с ним комнате. Вот об этой комнате я и хотела вам рассказать. Он тогда пошел уже во второй класс, правда, их с Ларочкой давно рассадили по разным партам, так как они болтали и баловались на уроках. И тут Лена принесла с работы радостное известие: ей дают квартиру. А точнее, всей семье, но стояла в очереди на жилье именно она. Сколько же у нас всех было радости! Тогда в районе на окраине Москвы, называвшемся Зюзино, как и находившаяся недалеко деревня, стали строить новые пятиэтажные дома, «хрущёвки», как их называли по имени тогдашнего руководителя страны. Всем в семье хотелось иметь отдельное жилье с отдельными комнатами, своим туалетом, кухней и, может быть, если повезет, даже с балконом! Мечтали все вместе, но каждый о чем-то своем, когда дело касалось новой квартиры. Лена хотела им с Игорем спальню и еще себе пусть маленький, но кабинет для подготовки уроков и проверки тетрадей. Даже пусть не комнату, а угол с письменным столом, но там ни за что не должно быть телевизора, так как она от шума устает на работе. Таня хотела свою собственную комнату, чтобы можно было в ней запираться и играть на пианино и чтоб никто к ней без стука не входил. Игорь хотел комнату или чулан, чтоб печатать фотографии, и большую комнату с аппаратурой, чтоб слушать музыку, и непременно громко. Проще всего были желания у Андрейки: он хотел жить на балконе. В то время его героем был Робинзон Крузо, и мальчик именно таким образом хотел стать похожим на него. Ну никак не получалось совместить желания всех, и это создавало напряжение в семье.

Вы уже заинтересовались, чего же хотела я в этой ситуации? Тут начинается самое интересное в этом квартирном вопросе. Я ведь работала у Игоря с Леной, и они меня оформили официально, чтобы я могла со временем получать пенсию. Мне уже было пятьдесят лет, а на пенсию идут женщины с пятидесяти пяти. То есть я не член их семьи, хоть прописана в их комнате на Большой Садовой. Это значило, что я имею право при переезде на свою отдельную жилплощадь. Понимаете? Я могу получить свою, отдельную комнату в Москве! В такое счастье даже трудно было поверить! Тогда Межеричеры получают на свою семью лишь двухкомнатную квартиру. Если же мы поселимся все вместе, то едем в трехкомнатную. При таком раскладе я сама ничего не выигрываю, а только буду жить в одной квартире с нашей семьей, и ордер будет общий на нас всех. То есть отдельной моей комнаты не будет, хоть я и стану жить в ней сама. Лена с Игорем разговаривали со мной о переезде откровенно, объясняя все стороны этой ситуации.

Я помню, как мы сидели в комнате около письменного стола и я слушала их рассуждения. Они хотели, чтоб мы ехали вместе, ведь я и им, и детям как родной человек. Игорь от волнения то включал, то выключал зеленую лампу, стоявшую возле него, и это мешало мне сосредоточиться на разговоре. Лампа как бы подавала мне сигнал своим зеленым светящимся абажуром, и это сбивало с толку. Решение зависело только от меня, а я не знала, как поступить, и голова просто раскалывалась от мыслей. Я советовалась и с Паней, и с Васей. Они в один голос советовали брать комнату, и я с ними была согласна, так по всему выгодней получается. Но приду домой, обниму Андрейку, и вся моя уверенность куда-то пропадает…

Ну кому я на этом свете, кроме него, нужна? Кто со мной поделится своими радостями и печалями и выслушает мои? Кто меня еще на этом свете так беззаветно любит и захочет принять с радостью и благодарностью мою любовь? Мне ответы на эти вопросы были ясны с самого начала, и это чувство семьи, обретенное мной, противостояло во мне сильному желанию получить, создать что-то свое, личное, независимое, принадлежащее только мне. Трудно было засыпать вечером эти последние несколько дней, когда нужно было делать выбор. Я лежала без сна, все домочадцы уже давно уснули, и я слышала в ночной тишине детское сопение Тани и Андрейки, легкое, почти неслышное дыхание уставшей за день Лены, более низкий тембр и редкое покашливание во сне беспокойно спящего Игоря. Я лежала с открытыми глазами и видела наш высокий потолок, на нем – движущиеся блики от проезжающих по улице машин, отражавшиеся и преломлявшиеся на выпуклой старинной лепнине. В причудливом движении теней и света рождались из цветов и листьев лепнины фантастические образы чудовищ и людей. А память моя, как всегда, когда мне надо было принять важное решение, сделать выбор, от которого зависит будущее, возвращала к воспоминаниям детства.

Я уже засыпала и видела в полудреме меня саму, маленькую, и брата Васю, забравшихся на высокую церковную колокольню в соседнем селе. Мы сидели там под куполами колоколов, как под массивными, тихо гудящими от ветра чугунными зонтиками, и смотрели сверху на окружавшие деревню поля и леса. Мы видели людей, казавшихся нам размером с ноготок, и игрушечные их дома. А у самой околицы заметили коров, бредущих неспешно в стаде на выпас. Здесь, на высоте, звуки деревни смешивались с шумом ветра и становились невнятными. У нас в руках было по большой просфоре. Видимо, мы побывали здесь с отцом на службе и получили их после причастия. Мы отщипывали понемногу по кусочку мягкой хлебной корочки и ели не спеша за разговором. Прилетел голубь и сел в проеме, сильно хлопая крыльями и смотря на нас круглым радужным глазом, поворачивая голову то вправо, то влево.

– Лиз, а ты хочешь быть птицей, ну вон как голубь?

– Ага, а ты? – отвечала я.

– Я тоже хочу. Мы с тобой летали бы везде и клевали зернышки. Летали бы высоко-высоко и далеко-далеко! – Вася даже встал, показывая руками, какие будут у него крылья.

– Не, далеко летать страшно, я бы покружилась, покружилась вокруг и полетела бы к нам во двор. Мама же будет знать, что это ее детки летают, и насыпет нам зернышек на лавочку у колодца.

– Ага, ты что, Лизка, забыла, что у нас куры во дворе? Так они тебе и дали поклевать! Ты вон какая большая девочка, а до сих пор петуха нашего боишься. Лучше подождать, когда мама лошадь будет кормить овсом, и у нее из торбы поклевать. Она точно в драку не полезет, как куры!

– А я вот так крылышки расправлю и полечу-у! – Я встала на цыпочки в проем окна колокольни, вытянула в стороны руки и быстро-быстро замахала кистями.

– Ой, не могу, умора! – засмеялся старший брат. – Ты ж как воробушек, тощая такая и машешь своими ручками, как он крылышками…

Вася встал и принялся меня передразнивать.

– Надо не так, вот смотри! – Он стал махать руками медленно, но широко, а не только кистями, как я.

– Ты видишь, что я – орел? – спросил он меня.

– Вижу-вижу, и я так могу, – сказала я радостно и замахала руками, как брат, тоже медленно и свободно, как будто крылья у меня начинались от самых плеч.

И вдруг чувствую, что поднимаюсь в воздух, оторвавшись от земли. Сердце мое забилось быстро-быстро, и я громко и тонко запищала от страха во весь голос. Но тут же поняла, что это кто-то меня держит на весу. То был наш папа! Он поднялся на колокольню к нам и, услышав разговор, подхватил меня и поднял, как раз когда я начала махать руками, как крыльями. Мы все хохотали, даже я, которая сначала хотела обидеться и заплакать. Но папа меня обнял и прижал к себе, говоря:

– Иди ко мне, моя голубка!

Я уткнулась лицом в его плечо, пахнущее церковным ладаном, и стала в шутку колотить своими маленькими кулачками, но, не удержавшись, сама тоже начала смеяться.

Проснулась от звука будильника, на душе было хорошо и спокойно. Я быстро и бодро пошла на кухню – скорей готовить завтрак нашим школьникам. Чувствовала, что что-то изменилось во мне в эту ночь, и, сидя за столом с нашими заспанными ребятишками, ковыряющими неохотно ложкой остывающую кашу, поняла, что во мне просто больше нет сомнений, как решить тот самый мучивший меня всю эту неделю вопрос.

Вечером я сказала Игорю с Леной, что согласна ехать и жить с ними вместе на новой квартире. Но у меня было два условия: первое – чтоб я жила в комнате с Андрейкой, второе – чтоб мы с ним могли сами выбрать, в какой комнате жить. Родители на мои условия согласились сразу, и с этим вопросом было покончено раз и навсегда.

Переезд

Настал день, когда надо было ехать выбирать квартиру. Лена уже ездила и смотрела пару раз, но всегда было что-то не так, как она хотела. Новостройки находились далеко, на краю города, и дорога туда и обратно на просмотры, да еще после работы, занимала у нее целый вечер. Она приезжала усталая и расстроенная. В этот раз просмотр был в субботу, и мы решили поехать всей семьей. На метро добрались до станции «Новые Черемушки», а затем на автобусе номер сорок два еще где-то полчаса. Игорь поехал заранее, чтобы получить ключи от тех квартир, что мы можем посмотреть, и встретить нас у остановки автобуса. Мы прежде никогда до этого не были семьей в районе новостроек. Я не буду рассказывать, как мы искали наш новый дом, идя по доскам и камням через грязь и лужи, как плутали, а дети оступались или падали в грязь, хоть мы и держали их за руку. Нам повезло: все три предложенные квартиры находились в одном доме, хоть и в разных подъездах. Мы посмотрели две первые, но они нам не приглянулись: одна располагалась на первом этаже, и Танечка боялась, что к нам в окна будут заглядывать посторонние, а у второй окна были в торце дома и смотрели на проезжую часть. Наконец мы оказались в подъезде последней квартиры, поднялись на третий этаж, открыли дверь ключом и вошли, толпясь, всей семьей в первую слева квартиру на лестничной клетке.

Уже наступал вечер, и солнце, висевшее довольно низко над соседним домом, пронизывало своими лучами всю большую комнату насквозь до задней стены. Солнечный свет был необычным, бронзово-оранжевым, он освещал балкон, видневшийся за окном, и, просачиваясь через пыльные окна внутрь квартиры, становился физически осязаемым и окрашивал простенькие обои в какой-то необычайно «царский» цвет. Мы стояли и молча смотрели, как зачарованные, на это чудо. Вдруг Лена стала сползать спиной по стене вниз, села на пол и заплакала. И сказала тихо, но так, что все услышали:

– Смотрите, это теперь наш дом!

Дети тоже опустились на пол, подползли к маме и замерли, обняв ее крепко-крепко. Так вопрос выбора был решен, и где-то через несколько дней, когда уладили все формальности с оформлением документов и школой для детей, мы начали паковать вещи. Ленин брат Дима со своей семьей тоже нам много помогал, и мы даже не представляли, как же после стольких лет вместе будем жить отдельно. И бурно это обсуждали между собой. Особенно дети.

Переезд состоялся. Всё в этом районе было для нас новым и непривычным. Вокруг домов было грязно из-за остатков строительства, дворы возле новостроек неухоженные. Всё время приходилось ходить в сапогах, а у детей налипали такие комья глины на обувь и одежду, что брюки Андрея приходилось чистить щеткой каждый день, а обувь мыть каждый раз, когда он приходил с улицы. Единственный в округе продовольственный магазин находился далеко, а тот, что поближе, только строился. Многие жители района были из той самой деревни, на месте которой построили дома, и поэтому очень отличались своими манерами от тех, кто, как мы, переехал сюда из центра Москвы. Особенно это было заметно по задиристым подросткам, вот почему я провожала и встречала наших детей из школы каждый день.

Лена ездила на работу в свою школу в центре Москвы и поэтому уходила рано, ребята еще спали. Насчет Игоря – даже сейчас не помню, когда он уходил из дома в эти годы, но я на хозяйстве оставалась одна, и было нелегко, особенно первые месяцы, когда всё налаживалось. Многое мы не успевали сделать в будние дни и просто оставляли дела на выходные, когда все взрослые были дома. Тогда мы стирали, делали уборку, учили Таню гладить школьное платье, а Андрейку – брюки. Лена делала с детьми уроки, и мы все вместе ходили на прогулку в лес.

Лес находился метрах в семистах от нашего дома. Он назывался Битцевский лесопарк, но все его называли по-простому – Зюзинским лесом. Там были широкие дорожки для прогулок, заросшие овраги, где могли прятаться и играть дети, и даже Лысая гора с широким и не очень крутым спуском для зимних катаний на лыжах. Мы осенью собирали там грибы, весной и летом – цветы, а зимой ходили на Лысую гору кататься на лыжах, к большой радости детей и Игоря. Мы с Леной были не особенно хорошими лыжниками и не столько сами катались, сколько переживали, чтоб кто из наших не упал.

Когда Андрейка стал постарше, то лыжные пробежки по субботам вошли в их с отцом зимнюю традицию. Они вставали оба рано утром, стараясь не шуметь, я им давала по большой тарелке горячей манной каши с желтым ручейком растопленного масла по краю и горкой сахарного песка в середине. Они ее съедали и уходили, гремя лыжами и топая лыжными ботинками. Я на них шипела, чтоб не шумели и не будили других членов семьи, но это помогало мало, и часто Лена просыпалась от их шума и выходила проводить в домашнем халатике, заспанная и не очень причесанная. Когда входная дверь за ними захлопывалась, она, понимая, что уже не заснуть, говорила мне:

– Ну что, Лизочка, давай по кофейку с блинчиком?

Это был наш частый ритуал выходного дня.

– Давай, что нам мешает? Всё равно стройнее мы уже не будем, – отвечала я с улыбкой.

Я тут же начинала замешивать тесто, а Лена ставила на конфорки сковородку для блинчиков и чайник с водой для растворимого кофе, другого тогда просто не было у нас в доме. Мы садились вдвоем за стол на нашей маленькой шестиметровой кухне и наслаждались редким временем, когда дома тихо и не надо никуда торопиться. Нам не хотелось ничего ни говорить, ни слушать, мы просто ели в тишине блинчики с вареньем и прихлебывали кофе с молоком из больших кружек. Мужчины возвращались к обеду, мокрые и голодные, но оба с порозовевшими щеками и зарядом бодрости. Таня к этому времени еще только вставала и бродила в полудреме по квартире, натыкаясь на стулья. У нее редко бывало хорошее настроение утром, и, чтобы заставить ее умыться и причесаться, нужно было выдержать целую борьбу. Ну, это наши внутренние дела, и они вряд ли кому интересны, я о них упомянула просто для полноты картины.

Таня легко привыкла к школе и новым одноклассникам, а по окончании восьмого класса Лена ее перевела в другую, с математическим уклоном, куда девочка уже ездила сама. Андрейку же я продолжала в школу провожать. Он был, скорее всего, самым обычным ребенком, немного стеснительным с новыми людьми и веселым и шаловливым со своими. Учился средне, так как многое отвлекало его на уроках. Близких друзей у мальчика не было, но он с удовольствием играл с соседскими детьми, если его приглашали. Но в нем порой просыпалось какое-то упорство, и я хочу рассказать один случай, показывающий это.

Дело было зимой, уже построили и открыли продовольственный магазин недалеко от нас, метрах в пятистах. Андрейка часто меня туда сопровождал и как мужчина помогал нести что-нибудь из покупок до дома. Обычно что-нибудь легкое. При этом мы всегда что-то обсуждали. Дорога тянулась мимо двора детского сада с беседками, и так как всех детей уже разобрали и персонал садика ушел домой, то в этих беседках играла соседская детвора Андрейкиного возраста. Мы видели, как они ловко забирались высоко на самую крышу беседки и съезжали вниз по стоявшему рядом деревянному круглому столбу освещения, обхватив его руками и ногами. Затем со смехом лезли на крышу опять. Андрейка смотрел на них с восхищением и завистью.

– Я бы тоже так хотел, но страшно, – сказал он мне.

– Ну что ты, зачем? Можно упасть или поцарапаться, лучше играть в своем дворе, там ты всех знаешь и игры не такие опасные, – сказала я.

Он согласно кивнул головой, и мы пошли дальше.

А через несколько дней как-то раз жду его с гулянья, а мальчика нашего всё нет. Уже начало темнеть, и я забеспокоилась. И вот долгожданный звонок в дверь, я открываю… и в прихожую просто вваливается со стоном мой Андрейка, весь в снегу, всё лицо и руки в крови. Боже мой, как я испугалась! Стала громко звать Лену и Игоря, просто задохнувшись от волнения. Голос сделался каким-то чужим и сиплым. Мальчик тем временем сполз по стене на пол, сел, прислонившись спиной к входной двери, и еще раз застонал. Он сидел, закрыв глаза, прямо в том, в чем был: заснеженных валенках с галошами и шубке, повязанной под воротником теплым шарфом. Шапка съехала набок, глаза закрыты, на лице, шарфе и руках следы крови. Я упала в прихожей на колени, чтобы поддержать Андрейку. Так нас и застали поспешившие на мой зов родители. Мы помогли сыночку снять верхнюю одежду и умыться. Мама смазала йодом царапины на лице и ладонях, ощупала и промыла разбитый нос. Нигде больше никаких повреждений мы не нашли.

Из рассказа Андрейки сквозь частые всхлипывания мы поняли следующее. Его давно мучило желание забраться на крышу беседки, ведь многие из его одноклассников делали это, а он боялся. И вот в этот день решился. Мы ему не разрешали уходить со двора, когда он гуляет один, но здесь соблазн был слишком сильный. Мальчик пошел к детскому саду и стал наблюдать, как дети забираются на крышу и скользят вниз по столбу, стараясь запомнить, как они это делают. Дети звали его и смеялись над его робостью. Андрейка вернулся обратно в наш двор, а дождавшись, когда у беседки станет уже пусто, и сам попытался залезть на крышу. Мальчик он был не очень спортивный, руки и колени дрожали, когда он старался повторить то, что делали его сверстники здесь часом раньше. Он и сам понимал, что дело не в его неловкости, а в страхе. На улице темнело, а он никак не мог побороть себя и, залезая почти на самый верх, всё-таки отступал и спускался обратно, чтобы перевести дух. Андрейка сделал несколько попыток и уже понимал, что становилось поздно и ему давно пора идти домой. Ведь он никогда не опаздывал с прогулки.

И тогда он решил предпринять последнюю попытку перебороть себя. На улице было темно и холодно, он забрался довольно высоко, и осталось сделать последнее усилие и сквозь узкий проем только залезть на крышу. Но для этого надо было, балансируя на пальцах одной ноги, подтянуться на руках и в то же время закинуть колено другой ноги на саму крышу и сильно оттолкнуться. Его опять сковал страх, руки и ноги стали как деревянные. Тогда Андрейка снял варежки и забросил их далеко на крышу со словами: «Тот, кто боится забраться на крышу, никогда не получит больше эти красивые варежки!».

И, уже чувствуя, что начинает плакать, а голые руки замерзают, последним отчаянным усилием всё-таки вскарабкался наверх и обессиленно лег на спину, прямо на заснеженную крышу. Его сердце стучало часто-часто, а в душе всё ликовало! Он торжественно надел варежки на окоченевшие руки и пошел к краю крыши, к столбу, закрепить свою победу.

Но здесь мальчика ждало новое испытание. Когда он посмотрел вниз, земля показалась очень далеко, а следы от ног детей, игравших здесь до него, виделись такими маленькими, как у куклы. Вот тогда ему стало по-настоящему страшно и он понял, что никогда не решится съехать вниз по этому толстому и гладкому столбу, обхватив его, как другие дети, руками и ногами. Он заплакал и пошел к другому краю, где была дырка и где он залезал на крышу. Андрейка пытался слезть, но, не находя ногой опоры под собой, забирался обратно и снова шел к столбу. Дойдя и взглянув вниз, отталкивался от него рукой и опять шел к другому краю, к дырке в крыше. И так несколько раз. Плач его становился всё громче, он думал, что его, наверно, уже ищут, и от этого плакал уже взахлеб. Прохожих почти не было, только одна женщина остановилась и стала расспрашивать, что случилось, почему он плачет. Ему было и стыдно, и страшно, и просто не хотелось рассказывать о том, как он попал в эту ловушку. Женщина постояла и ушла.

– Миленький мой, тебе нужно было постараться успокоиться и перестать плакать, и ты бы нашел решение, – сказала ему я, кутая в шерстяной деревенский платок и прижимая свое сокровище к теплому боку.

Его все еще знобило.

– Тетя Лиза, я ведь тоже так подумал, отходил на середину крыши, переставал плакать и пытался понять, как же слезть вниз. Но только подходил к краю, как ничего уже не видел от страха, – сказал он тихо и зарылся лицом в теплый платок, чтоб мы не видели выступивших в глазах новых слез.

– Ну, и что было дальше? Откуда кровь-то взялась? – спросила я его.

Игорь и Лена молча слушали наш разговор. Игорь кусал ногти на руке, что делал еще с детства при сильном волнении, у Лены из глаз текли слезы. Вот так мы все переживали за нашего Андрейку.

Когда и слезы, и силы у мальчика кончились, когда он окончательно понял, что ни по столбу, ни через дырку ему уже не слезть, а домой все равно надо, и надо срочно, Андрейка сел на край крыши, там, где сугроб казался повыше, и, закрыв глаза, просто прыгнул вниз. Он не чувствовал, как летел, только то, что упал на коленки. Слабые руки не выдержали удара, и он впечатался прямо носом в грубый наст подмороженного сугроба. Руки, поцарапанные о наст, саднило, нос кровоточил. Так Андрейка и шел до самого дома, до смерти уставший от пережитых волнений, то слизывая языком кровь из разбитого носа, то вытирая ее рукавом шубы или шарфом.

Через пару дней происшествие не то что забылось, но стало менее ярким. Его никто в семье старался не вспоминать. Мы с Андрейкой пошли в ближайший продуктовый магазин. Дорога тянулась, как обычно, мимо того самого детского садика и той самой беседки. Андрейка мне сказал по дороге:

– Тетя Лиза, давай там не пойдем, давай обойдем вокруг через дома. Ты ведь любишь прогуляться.

– Конечно, мой милый, пойдем посмотрим, может, дети там снеговика сделали, – ответила я с улыбкой.

Зюзинский быт

Мы прижились в новой квартире и в новом районе довольно быстро. Лена получила работу в новой школе, построенной в двадцати минутах ходьбы от нашего дома, Игорю какая-то его знакомая посоветовала работу агента Госстраха в ближайших новостройках. Ему приходилось целыми днями ходить по квартирам нашего района и предлагать страхование жилья и жизни. А потом каждый месяц собирать страховые взносы. Ведь ни телефонов в новых домах, ни развитой банковской системы, как сейчас, тогда еще не было. Второй Зюзинский проезд, в котором мы жили, расширили и переименовали в Севастопольский проспект. Установили высокие фонари вдоль новых тротуаров, пустили троллейбус до метро «Профсоюзная» и еще автобус до новой линии метро и ближайшей ее станции – «Каховской». Жизнь начала приобретать городской вид.

В квартире всё распределилось не совсем так, как каждый из нас мечтал. «Большая» комната была проходной, в ней жили Игорь и Лена. Это было не совсем удобно, ведь все по любой нужде проходили через нее и днем и ночью. Через какое-то время Игорь нанял мастеров и отделил ее по правой стороне коридором со шкафами. Она, потеряв в размере, приобрела уют и изолированность. Родители, или, как мы в семье их называли, старшие, спали на раскладном диване, на котором днем собиралась вся семья. Напротив него стоял Ленин письменный стол и полка с ее папками с учебными планами, которые она готовила к урокам географии, и тетради с расписанием занятий для учителей, которое она, как завуч, составляла каждые полгода. На столе стояла лампа под зеленым абажуром, доставшаяся от Ольги Николаевны, и печатная машинка небольшого размера. На ней она печатала стихи Игоря, а со временем и Андрейки. Всё остальное пространство по этой стене занимала музыкальная аппаратура Игоря. Это были проигрыватели и магнитофоны разных систем. По углам стояли колонки, из которых звучала музыка, и порой очень громко. Лена просила мужа уменьшать звук, когда она дома, и он это делал, но когда ее дома не было, а он приходил со своей госстраховской беготни пообедать, музыка включалась на полную катушку, к моему ужасу.

У Тани в комнате стояла кровать у окна и письменный стол для уроков, небольшая тумбочка у кровати и шкаф у стены, где находились все ее наряды и сокровища. Это всё занимало ровно полкомнаты. Другая половина была занята большим столом с фотоувеличителем и всем необходимым для фотопечати. Игорь подрабатывал фотографом, и его съемки на детских праздниках и в школах составляли важную часть бюджета семьи. Поэтому никто не возражал. Таня хотела пианино, но для него просто не было места. Девочку было жалко, особенно когда она нарисовала клавиатуру на бумаге, повесила на стену над кроватью и пыталась так разучивать пьесы. Но с инструментом и уроками музыки ничего так и не вышло. Правда, когда она подросла, то стала брать уроки гитары у одного музыканта, его фамилия, кажется, Хлоповский. Таня преуспела в обучении. И ей тогда купили гитару. Она много и с удовольствием занималась, и они с братом пели под гитару. Уже будучи студенткой, Таня ездила в стройотряды и там играла и пела у костра, даже вместе с Сергеем Никитиным.

Третья комната была моей, а если точнее, то моей с Андрейкой, и она была самой лучшей. Ведь я сама ее выбирала. Наша комната оказалась немного больше Таниной, окно выходило на южную сторону, и поэтому она была самой солнечной и теплой. Наши кровати стояли у окна друг напротив друга. Я любила проснуться и, еще не вставая, смотреть на нашего мальчика, как он дышит, ворочается, облизывает во сне губы, выпускает ногу из-под одеяла, а потом засовывает ее обратно. А иногда он просыпался раньше меня и шлепал досыпать ко мне под бок. Я его обнимала, укутав одеялом, целовала в макушку и ворошила слегка пальцами волосы. Он это любил и в полудреме то обнимал меня, то отворачивался, не желая окончательно просыпаться. От него пахло детством и счастьем, и я часто думала, как же правильно поступила, что поехала жить с ними всеми вместе, а не взяла себе отдельную, хотя и свою комнату. Что бы я сейчас там делала одна, без семьи и моего Андрейки?

Часто случалось, что солнце будило нас своими лучами утром, когда мы нежились вдвоем в моей кровати. Андрейка ворчал и прятался от солнечных лучей с головой под наше одеяло. Мне же было пора вставать, начинать готовить завтрак и кое-что к обеду. Я выскальзывала из-под одеяла, подтыкала его со всех сторон вокруг мальчика, умывалась и спешила на кухню. Обычно, если это были выходные и все еще спали, минут через десять и он появлялся в дверях, босоногий, сонный, завернувшийся в наше одеяло, тащившееся за ним по полу, как шлейф. Он бурчал, что не хочет лежать один, ему скучно. Я усаживала его прямо в одеяле на стул в уголок у стола, давала кружку теплого молока и пряник. Он так сидел долго, то грыз пряник и пил молоко, а то и подремывал под мое негромкое пение или шум воды в раковине. От ощущения полноты счастья в такие минуты у меня, бывало, к глазам подкатывали слезы…

Между моей и Таниной комнатой располагалась кладовочка, в которой Игорь сделал полки. Там в нелегкие «хрущёвские» времена, когда за мукой и сахаром приходилось стоять длинные очереди, находились наши пищевые запасы: консервы, крупы, сухое молоко, банки с овощами и соками, привезенные Зиной из богатого Ростовского края, да и наши домашние заготовки – грибы, помидоры, огурцы, даже вино. Но вино – это уже в «брежневские» времена, когда у нас появилась дача, я о ней подробнее расскажу позднее. А пока про само вино, хорошо, что я о нем вспомнила.

Был однажды такой случай. У нас на даче росла черноплодная рябина. Есть ее было невозможно из-за терпкого вкуса, но Лене эти ягоды прописал врач для повышения гемоглобина. Обычно только она ее и ела с сахаром. Но рябина попалась плодовитая, и куда было ее девать? Не выбрасывать же? Кто-то дал рецепт вина из черноплодки, а Лена с работы из химического кабинета принесла большую приземистую бутыль с широким горлом. Там и стали делать вино из ягод с сахаром, а широкую горловину обвязывали марлей, как предписывалось в рецепте.

Сначала эту банку хранили у Тани под кроватью. Там было темно и тепло. Но тут случилась оказия: Таня иногда пробовала сладкое вино через трубочку, и ее засек Андрейка. Ей пришлось и ему дать попробовать. Было сладко и немного терпко, им обоим понравилось. А выпитое долили водой из-под крана. Цвет у настойки был густо-фиолетовый, и подмены никто не заметил. Так они повадились отпивать сладкое винишко, даже вставляли трубочки одну в другую, а другую в третью и, лежа у Тани на кровати, посасывали поочередно из заветной баночки с комфортом, а потом доливали водой. Но вот настал день, когда Игорь решил этим вином угостить друзей, пришедших к нам в гости. Он достал банку, налил напиток в кувшин через марлю и рассказал целую историю про это вино, восхваляя его качества. Разлили по бокалам, чокнулись и начали пить. И сразу все поняли, что что-то не то – это было не вино, а одна вода светло-фиолетового цвета. Вышло очень неудобно, Игорь прямо покраснел до кончиков ушей и стал глазами искать виноватых. Таня юркнула под стол и забилась в самый угол. Андрейка под взглядом отца хотел сделать то же самое, но я его схватила и прижала к себе, защищая от возможной опасности. Когда Игорь ругался громко и зло, мальчик прямо вздрагивал у меня на груди, а я его гладила успокаивающе по спинке и говорила тихо в самое ушко:

– Не бойся, мой маленький, я тебя никому в обиду не дам! Пусть покричит, а ты не бойся, ты со мной.

Все гости только посмеялись над происшедшим и давай рассказывать, какие у них курьезы случались с детьми, но Игоря было уже не остановить. Он схватил Андрейку за руку, которой тот обнимал меня в страхе, и постарался оторвать от меня. Но не тут-то было! У меня хватка деревенская. Я его оттолкнула, он отлетел от меня и мальчика на два метра, я встала из-за стола, а Андрейку спрятала за своей спиной. Думаю, что и на меня смотреть было не очень приятно в этот момент: взгляд яростный, дыхание тяжелое, Игорь от моего вида даже сделал шаг назад. Я ему кричала с угрозой, и голос мой стал низким и решительным:

– Не трожь мово́! Вон у тебя своя есть, над ней и куражься сколько хочешь, я слова не скажу. А мово́ не смей трогать никогда. Тронешь хоть раз – всю жизнь потом будешь жалеть!

В этот момент мне казалось, что тот посягнул на что-то святое и только мое! Это нельзя было сравнить ни с собственной комнатой, ни даже с матерью и Марийкой, жившими в далеком Ракушине. Это было такое, за что я могла не задумываясь отдать свою жизнь, а может, даже и убить. Боже мой, какой ужас я говорю! Но тогда я чувствовала себя именно так. Андрейка плакал от испуга, а я даже этого не замечала в своем запале. Двинув боком стол, взяла мальчика на руки и ушла к себе в комнату. Нас сопровождало гробовое молчание всех сидящих за столом, но мне было все равно. Танюшка вынырнула из-под стола и, спрятавшись в моей юбке, ушла с нами.

В нашей комнате было тихо, и в окно светило закатное солнце. Я села на свою кровать, дети молча пристроились с обеих сторон и прижались ко мне. Так мы и сидели, успокаиваясь и смотря, как солнце прячется всё ниже и ниже за крыши соседних домов. После пережитого страха было такое впечатление, что мы попали в другой, добрый и красивый мир, вырвавшись из какой-то злой сказки. Через пять минут слезы у детей уже высохли, и мы смеялись над каким-то пустяком и тормошили друг друга, но руки у меня всё еще тряслись. Такими нас и застала Лена, пришедшая утешить и посмотреть, как у нас дела. Она была очень удивлена, что уже никто не плачет, и обняла меня с благодарностью. Больше в нашей семье такие ситуации никогда не повторялись.

Ну, из помещений новой квартиры я забыла рассказать только о балконе. Там зимой стояли квашеная капуста, домашние замороженные пельмени и всякая всячина, которую некуда было в квартире деть. Что я забыла еще описать? Ах да, в коридоре, которым Игорь отгородил комнату «старших» и сделал длинный проход к нашим с Таней комнатам, одна сторона была сделана как ряд шкафов. Они стали основным хранилищем. Там лежали все наши вещи, от постельного белья для всей семьи и зимних вещей до большого праздничного столового сервиза Кузнецовского фарфорового завода, доставшегося от отца Ольги Николаевны, рижского священника. Там же на отдельной большой полке лежала стопка домашних альбомов, которые мы все любили рассматривать. Они были разного размера и возраста, от небольших и потрепанных временем до современных, больших и красивых.

Это было любимое занятие Лены – собирать снимки в альбомы, а так как Игорь работал фотографом, то у нее всегда находилось много материала для своего хобби. Сначала она переклеивала фотокарточки из старых альбомов, оставшихся от родителей, проставляя даты событий и имена родных. До нее в альбомах было всё вкривь да вкось, а подписи были разными чернилами и разного размера, с зачеркиванием и кляксами. Некоторые фотографии вообще без надписей, хотя люди на них и время были известны. Наша Лена всё это аккуратно исправляла. Потом появился собственный семейный альбом, потом альбомы по поездкам в экспедиции и на дачу в Лопасню или под Звенигород, а когда дети подросли и их фотографии уже лежали кучей, то каждому был посвящен свой собственный альбом.

Лена с удовольствием садилась под любимой зеленой лампой, и работа кипела: она брала новый альбом, переклеивала туда фотокарточки из старых, а также вклеивала новые фотографии. Делала это с любовью, все фото подписывая датами и местами съемки, а кое-где и поясняла надписями, иногда стихотворными, составленными Игорем. Вот одна из них: маленький Андрейка стоит голенький в ванночке, держа спереди большой надувной мяч, закрывающий его до пояса. Мальчик улыбается во весь рот, и волосы у него всклокоченные, видимо, их уже начали вытирать полотенцем. И подпись: «Ну разве не очарованье моя прическа после бани?». Получилось и складно, и забавно.

Мы часто рассматривали альбомы, переворачивая плотные серые страницы, немного пахнущие клеем и дерматином обложки, и они так вошли в нашу жизнь, что некоторых уже нет по разным причинам, а память о фотографиях и стихах, в них находившихся, всё еще жива. Но многие сохранились, мы их бережем и показываем подрастающим детям и внукам, рассказывая подробности прошлых времен и жизни тех людей, чьи фотографии рассматриваем. А значит, и мы, и те, кого уже нет, всё еще живы в детях и внуках, пока они листают с интересом наши старые семейные альбомы…

В этих альбомах много и моих фотографий, ведь я прожила в этой семье, в ее нескольких поколениях, бо́льшую часть своей жизни. Бывало, что никого, кроме меня, дома нет, дети в школе, старшие на работе, а я уже прибралась и наготовила на ужин еды. В квартире тихо и свежо после уборки. Я пойду, возьму какой-нибудь из старых альбомов, сяду за Ленин письменный стол, зажгу для уюта зеленую лампу, хоть в комнате и светло, и листаю страницы, вспоминая прошлое. Вот Леонид Петрович, погибший в таком раннем возрасте, а вот Люся, Ольга Николаевна и я, в почти одинаковых длинных платьях, на велосипедах за городом на крутом берегу речки Лопасни. Боже мой, какие мы были молодые и симпатичные! А вот фотография Игоря-подростка с дедом Николаем Васильевичем – священником, отцом Николаем, я хорошо помню, как он приезжал из Риги и гостил у нас. А вот он же, Игорь, но возрастом поменьше, на руках у Софьи Абрамовны. Вот Андрейка рассказывает стихотворение со сцены в детском саду, а вот мы с ним идем по весенней улице и улыбаемся, а в руке у него воздушные шары… Многих из тех, чьи фотографии я сейчас рассматриваю, уже нет в живых, многие выросли или состарились, а память об их прошлых годах осталась среди этих страниц и оживает в наших воспоминаниях, когда мы берем старый альбом, чтобы его полистать. Я посижу, уже закрыв обложку, подумаю о прошлом, выключу нашу старую, любимую мной лампу, которая пришлась очень кстати сейчас как часть пролистанной истории семьи, вздохну о быстро пролетевших годах и пойду дальше заниматься своими хозяйственными делами…

После нашего переезда Соломоновичи, семья Лениного брата, как вы помните, приезжали к нам не очень часто. Они и сами получили квартиру в новостройке через несколько лет, в районе Чертаново. Это тоже район, который находится в нашей стороне. За последние годы Москва сильно разрослась вширь, появились новые районы, которых раньше не было на карте. Нам друг до друга надо ехать на двух троллейбусах с пересадкой, ведь им дали квартиру немного дальше от центра, чем нам. Я не помню, чтоб мы всей семьей часто ездили навестить их на Большую Садовую до того, как они переехали в собственную квартиру, а они приезжали к нам несколько раз. Один из этих визитов мне запомнился.

Думаю, что это было одно из летних воскресений 1966 года, когда Андрейка и Ларочка ходили в третий класс. У Фани с Димой к тому времени уже родилась вторая дочка Галочка. Я могу и ошибиться в датах, это ведь было много лет назад…

Они приехали утром, и сразу стало шумно и радостно у нас в доме. Дима, Ленин брат, как я уже говорила, был человек веселый, заводной и очень любил наших детей, особенно Таню. Он работал в спорте, любил пробежки и упражнения на свежем воздухе и ближе к полудню сагитировал всех пойти на прогулку в сторону леса. Погода была солнечная и теплая. Все стали собираться, а Лариса с Андреем начали канючить, что не желают идти, что только начали играть и хотят остаться дома. В общем, их двоих мы оставили дома, наказав не баловаться, из дома не уходить и не ссориться. Сколько мы отсутствовали, не помню, но недолго, может быть часа полтора. Уже возвращаясь обратно, мы всей компанией подходим к дому и видим на тротуаре перед подъездом целую кучу разбитых куриных яиц… Как будто их бросали из окна, и очень похоже, что из нашего. У меня на сердце появилось нехорошее предчувствие, у Лены с Фаней тоже.

Мы обходим эту ярко-желтую лужу, поднимаемся на третий этаж в нашу квартиру и видим такую картину. Во всех комнатах ярко горит свет, громко играет музыка из телевизора, а на кухне из раковины льется вода, льется уже на пол. На плите, на включенной конфорке, стоит пустая сковородка, ее поверхность уже прямо красная от жара и дымится. Дверь холодильника открыта, в ванной тоже течет вода, и в ней плавает детское одеяло, на котором мы гладим все вещи, а дети как ни в чем ни бывало спокойно играют на полу в дальней, нашей с Андрейкой комнате. Они даже не услышали, что мы пришли. Мы, конечно, всё сразу выключили и стали ребят ругать, что их нельзя оставить дома одних, так как они могут залить соседей или, может, даже сжечь весь дом. Дети испугались и рассказали следующее.

Когда мы ушли, то Андрейка сказал Ларочке, что он теперь хозяин и будет ее принимать по-царски, как важную гостью. Он зажег все лампы на люстре в большой комнате и громко включил телевизор. В то время телевизор был редкостью в семье, и мало кто мог позволить себе его купить в магазине. У Игоря, очень любившего современную технику, был знакомый, старше его по возрасту, Александр Павлович, радиотехник. Игорь купил у него самодельный телевизор, задняя сторона которого, там, где торчала сама длинная видеотрубка, была защищена алюминиевой конструкцией из скрученных между собой небольшого таза, кастрюли и бидона. Мы работой телевизора были довольны, а эту забавную конструкцию с его задней стороны показывали как курьез всем приходившим к нам гостям.

Когда мы вошли, телевизор звучал на всю квартиру, точнее сказать, орал на весь дом, ведь стены в «хрущёвках» тонкие, звукоизоляции не было вообще. Дети сначала под музыку немного побесились и попрыгали, потом, видимо, устали, и «хозяин» решил покормить гостью, сготовить ей яичницу. Он достал коробку яиц из холодильника, но те были в курином помёте. Это сейчас яйца продаются чистыми, на скорлупе только маленький штамп, когда и где курочка снесла это яичко, и нет никаких следов от самих кур. А раньше они продавались не такими чистыми. Радушный хозяин стал отколупывать куриные следы от скорлупы и раздавил яйцо, которое начало вытекать у него в руках на кухонный стол. А на столе лежало сложенное в несколько раз толстое детское одеяло. Это было Ленино изобретение: не использовать гладильную доску, так как квартира была небольшой и ее некуда было поставить, а расстилать на кухонном столе приспособленное для этого старое детское одеяло, из которого Андрейка уже вырос, а потом убирать его в шкаф в коридоре. Перед прогулкой то ли сама Лена, то ли Фаня что-то проглаживали в последнюю минуту, и одеяло не убрали на место. Вот по нему всё яйцо и растеклось. Дети пытались собрать с поверхности и желток и белок, но только сильней всё размазали. Тогда они решили его постирать, чтоб никто ничего не заметил, и отнесли в ванную, пустив там воду, чтоб испачканное отмокало. И через две минуты забыли про открытый кран.

Но это не всё. Андрейка был полон решимости всё-таки накормить сестру яичницей, но приготовить ее из чистых яиц. Для этого яйца он решил помыть. Он сначала включил плиту, поставив на конфорку сковородку, чтобы нагревалась. Потом заткнул тряпкой слив в раковине на кухне, пустил горячую воду и стал туда опускать яйца, чтобы они легче очищались. Яички смешно плавали в воде, а дети их брали и щеточкой пытались мыть. Конечно, они раздавили пару штук и не знали, что с ними делать. Тогда наши ребятишки, чтоб никто не заметил, стали выбрасывать их через форточку на улицу, чтобы скрыть разбитые яйца от родителей. Одно, второе, пятое яичко летели из окна и шлепались на асфальт прямо перед входом в наш подъезд. Но дети этого не понимали, им было весело от того, как скорлупки чпокались о тротуар и растекались ярко-желтыми пятнами. Наши баловники опомнились от этой игры, когда в холодильнике оставалось буквально несколько яиц и еще два отмокали в раковине. Дети и их выкинули за окно, решив, что пусть родители подумают, будто яиц нет, их просто забыли купить. Довольные, уже забыв, что собирались готовить яичницу, Андрейка и Ларочка пошли играть в нашу комнату. Вот в таком положении мы и застали нашу квартиру и наших озорников. То, что не случилось беды, было просто чудом…

Сначала состоялся допрос, потом наступила расплата. Лена загнала обоих на диван, взяла прыгалки и стала хлестать им по попам, приговаривая:

– Я вам покажу, как затопить квартиру! Я вам покажу, как выбрасывать яйца на улицу! Я вам покажу, как включать плиту без спроса и уходить!

Андрейке попадало больше, чем Ларочке, оно и понятно, он был виноват больше, а Фаня смотрела и приговаривала Лене:

– И этой поддай сильней, что ты только своего лупишь?!

Дети, конечно, хныкали и корчились под ударами прыгалок, но всем было видно, что им было не очень больно. Это была скорее моральная, чем физическая мера воздействия.

Вот так окончился самый запомнившийся визит родных к нам в Зюзино и прогулка в лес. Больше мы ребятишек дома одних не оставляли, как они ни просили.

Хочу теперь рассказать еще кое-что из того, что упустила о моем хозяине Игоре. Хотя какой он мне хозяин? Я знала его с его школьного детства. Я знала и деда, и отца и во многих его чертах узнавала отзвуки их характеров. Да и жили мы все эти долгие годы, что я пробыла в его доме, просто душа в душу. Мы были фактически одной семьей, делились друг с другом всеми своими радостями и горестями как общими событиями.

Вот умер мой брат Вася, это случилось, еще когда мы жили на Садовой. Ему было всего пятьдесят лет, но он очень сильно пил последние годы, наверно, оттого, что у него так и не сложилась семья. Я общалась последние годы с ним мало и теперь себя за это корю, но не очень. Ну скажите, кому приятно общаться с вечно пьяным человеком, хоть и братом? Удивительно, что на заводе его еще держали до последних лет. К себе домой его не позовешь, а у него в комнате в общежитии пахнет не очень хорошо. Я пыталась с ним говорить много раз, но разве он слушал? Всё продолжал пить. Вот и сгубил печень, от этого и умер. Игорь выхлопотал ему место на Кузьминском кладбище, место широкое, под большую могилу. Это в Москве, и ездить недалеко. А в то время уже хоронили за городом. Спасибо Игорю за это.

Игорь, как и его отец Леонид Петрович, писал стихи. Я в стихах не разбираюсь, да он мне их и не показывал. Я порой слышала, когда он читал вслух гостям, но это были в основном поздравления или шуточные стишки, и оценить, хорошие они или плохие, бывало трудно. Другое дело – стихи для детей. Тут я определенно могу сказать, что они хорошие и детям нравились. Помню некоторые наизусть, так как это именно я помогала детям заучивать их и подсказывала забытые строчки при выступлении.

Для Андрейки Игорь написал стихотворение о герое Гражданской войны Чапаеве, к выступлению на утреннике в детском саду. Мы тогда с Леной сшили Андрейке папаху из старого цигейкового воротника от пальто и бурку – длинную, до самых пят. Еще ему купили деревянную саблю, и он читал стихи громко, с выражением и никак не хотел уходить со сцены после аплодисментов. Были еще стихи: шутливое и смешное про бритву, патриотическое о Ленине, забавное про тельняшку… Но мне больше всего запомнилось про книжку, которое он сочинил для Тани, когда она еще ходила в первый класс. Я даже его вам сейчас напишу:

Как-то раз на дачу прямо

Мне прислала книжку мама.

В этой книжке, говорят,

Пишут нам про двух слонят.

Мне ужасно интересно,

Только я, как вам известно,

Не читаю, не пишу:

Очень трудно малышу!

Папа много обещает,

Понемножечку читает.

Тетя Лиза буквы знает,

Но их вместе не читает.

Жучка предана мне очень,

Но читать она не хочет.

Что ж, пошла я на лужок:

«Почитай-ка мне, телок!»

Он на книжку посмотрел

И чуть-чуть ее не съел!

Очень, очень вас прошу —

Почитайте малышу!

Тут надо немного пояснить: то, что я «буквы вместе не читаю», – это была наша семейная шутка, а телок – теленок, который всё время пасся недалеко от нашей дачи в Лопасне. Это стихотворение очень нравилось всем. Игорь даже сделал, как теперь это называют, фотосессию Танечки в сарафане и платке с книгой и теленком. Получилось отлично. Вот я сейчас вспоминаю это стихотворение, где шутка о том, что родители вечно заняты, а я не очень грамотна, перед глазами встают картины нашего летнего отдыха в Лопасне, когда дети были маленькие, и на душе становится тепло.

Игорь вообще любил свою семью, был верным мужем, но несколько легкомысленным мужчиной. Ему нравилось внимание окружающих, а также симпатичные молодые женщины. Он не прочь был сделать комплимент, произвести впечатление, но при этом его жена, его Судьба, как он ее называл, оставалась вне конкуренции. Видимо, для него примером были отношения его родителей. Лена же была очень обидчивой и ревнивой, могла не разговаривать с ним целый день. Но надо отдать Игорю должное: он не обижался на ее поведение и всегда подходил мириться первым, даже если вина за ссору полностью лежала на Лене.

Игорь был трудолюбивым человеком, работал много и хорошо зарабатывал. Как я уже упоминала, кроме основной работы в Госстрахе он еще занимался фотографией. Здесь у него была своя ниша – съемки в детских садах и школах: выпускные, праздники, выезды детских учреждений на дачу… Это был труд нелегкий, по несколько поездок на каждую съемку, порой далеко за городом, приходилось добираться на электричке. Зато когда получал оплату, то любил прийти домой и высыпать все заработанные деньги жене на стол:

– На, Судьба, считай!

Но и тратил тоже легко, особенно не задумываясь. И в долг всегда давал, если попросят. Игорь особенно любил музыкальную аппаратуру и всякие приспособления для фотографирования. Вокруг него всегда крутились какие-то дельцы, предлагавшие импортную технику. Лена, озабоченная здоровьем детей, да и самого Игоря, у которого случалось то обострение туберкулеза, то радикулит (это всё память о войне), не одобряла его расточительности, ссорилась с ним, но это мало помогало.

Вот и с известной пирамидой «МММ» у него получилась особая история. Это было, правда, значительно позже того времени, о котором у нас речь сейчас, но уж расскажу, раз вспомнила. Игорь, поддавшись рекламе, которая в то время демонстрировалась по телевизору ежедневно, вложил деньги в эту сомнительную компанию. Сколько – никому не известно, но приличную сумму. И ждал, когда она вырастет. Тогда на обещания попались многие. И вот прошел слух, что у «МММ» проблемы. Игорь сразу поехал в их контору или банк, я не знаю, как у них называлось место, где принимали и выдавали деньги, я сама в таком никогда не участвовала. А точнее, он просто шел по делам службы к метро «Колхозная» мимо их отделения. И, как обычно у него бывало, принял спонтанное решение зайти к ним. Сказал, что хочет забрать все свои деньги. И ему без разговора отсчитали и выдали его вклад вместе с заработанными процентами. То ли в кассе были только мелкие купюры, то ли он действительно так много заработал, но ему вывалили на прилавок целую кучу денег. Ни у него, ни у кассира не оказалось ни сумки, ни пакета, куда их можно было бы положить, а в карманы распихать не получалось. Да ведь и не будешь идти по улице или ехать в транспорте с торчащими из карманов пачками денег! Игорь сказал, что ладно, приду завтра с рюкзаком или сумкой, и ушел. А на следующий день фирма уже объявила, что закрылась, и организаторов арестовали. Вот такая получилась ситуация. Было жалко денег, но Игорь так и не признался, сколько профукал…

В 1966 году умерла Ольга Николаевна. Умерла от рака. Игорь очень горевал, я и Андрейка на похоронах не были, чтобы не травмировать мальчика видом смерти и горя. Люся осталась одна в их с мамой общей комнате. Мать и в больнице перед смертью наказывала сыну:

– Игорёк, только всегда помни о Люсе. Я умоляю тебя! Знаю, семья, дети, работа, нет лишнего времени. Но ведь ей нужна помощь, а у нее больше никого на свете нет. Не бросай сестру, навещай ее, помогай ей. Это наш с папой тебе завет…

И Игорь помогал, хотя бывало трудно с ней ладить. Он раздражался, уезжал, хлопнув дверью, но потом всё же возвращался, мирился и помогал, порой не получая за это никакой благодарности, только едкие слова.

Приклонский и Люся

Примерно через год после смерти Ольги Николаевны Люсе пришел ордер на однокомнатную квартиру. Мы все были очень рады, так как Ольга Николаевна добивалась этого много лет. Она писала в разные инстанции, требуя для них с дочерью жилплощадь больше и лучше, так как она старый большевик, а дочь – инвалид и родственница невинно репрессированного.

За некоторое время до этого события Люсю снова начал навещать ее давний поклонник, Приклонский Анатолий Александрович. Может, вы помните, я рассказывала, что в ее молодости, даже тогда, когда все женихи уже отпали, он всё ходил к ней и дарил цветы. Оказалось, что он так и не женился, но у него был сын. Я Приклонского видела как-то раз или два – сухощавый пожилой седой мужчина в хорошем костюме. По внешнему виду и поведению было сразу понятно, что это достойный и образованный человек. У него были аристократические манеры и красивый русский язык. На нашу Люсю он до сих пор смотрел влюбленными глазами, хоть много лет прошло с начала их знакомства и она уже не раз ему отказывала на его предложения руки и сердца.

Сейчас, по прошествии многих лет, он по-прежнему имел надежду добиться от нее взаимности. Люся к нему отнеслась не так, как раньше, значительно мягче. Она внимательно его слушала, и было видно, что его визиты ей приятны, а рассказы интересны. В ее взгляде не было любви, скорее интерес и благодарность, что любит, что не забыл, что навещает по-прежнему с букетом цветов. С возрастом мы учимся ценить поступки других, глубже ощущаем отношение к себе, и многие из нас становятся способны на ответное чувство, даже если нет любви. Такая ситуация складывалась и здесь. Так совпало, что Анатолий Александрович тоже должен был получить комнату в новостройке вместо своей старой комнаты в коммунальной квартире в центре Москвы. И он предложил Люсе съехаться и жить в одной квартире. Она очень страдала от одиночества после смерти мамы, к тому же из-за нездоровья порой нуждалась в помощи близкого человека, а Игорь хоть и приезжал, но не так часто. Вероятно, это тоже стало причиной ее согласия.

Всё сложилось удачно: им дали двухкомнатную квартиру в Чертанове в пешей доступности от метро. Игорь помогал переезжать. Он дружил с Приклонскими с детства, хорошо знал старшего брата Анатолия Александровича – Виктора, а также сестру Любу и даже дочку Виктора Ирину. Я Виктора тоже помнила, ведь Шапиро с Приклонскими тоже дружили много лет и бывали у наших в гостях в Третьем доме Советов. Сам Леонид Петрович рассказывал, как ребенком и юношей много раз ездил к ним в имение летом. Там был большой дом, пруд и всегда много молодежи. А Софья Абрамовна как-то рассказала мне во время одной из наших бесед у постели спящей Люси, что ее Лёня был даже влюблен в одну из племянниц Приклонских и посвящал ей стихи…

Всем родным было интересно, как развиваются сердечные дела нашей уже очень взрослой Людмилы и ее поклонника. Игорь даже ездил к ним и вызывал Анатолия на разговор. Оказалось, всё не так, как мы думали. Люся при переезде поставила условие, что они будут жить как добрые соседи, помогать друг другу, но каждый в своей комнате. Так у них и было первое время. Но потом начались ссоры, потом опять мир и доброе соседство, затем снова обиды, холодные официальные отношения и врезание замков в двери своих комнат. Всё складывалось непросто, в основном по причине Люсиного сложного характера, усиленного психической болезнью, но, видно, и друг без друга они быть уже не хотели. У них появились свои общие традиции быта, свои обычные ссоры – всё как у семьи с приличным сроком сожительства. При любой возможности они жаловались друг на друга, но всё-таки жили, не разъезжались.

В 1981 году Анатолий Александрович умер: он был старше Люси и сильно болел в последние годы. Она за ним ухаживала до самой смерти. Похоронил Приклонского сын, иногда навещавший его. Обстоятельства их отношений были нам неизвестны. Свою часть квартиры Анатолий Александрович завещал Люсе и написал заранее очень трогательное прощальное письмо. Мы с Леной плакали, когда она нам его читала.

Он писал, что ребенком рос в любви и заботе близких и платил им за это своей любовью. Но с того времени, как он встретил Люсю, для него перестали существовать иные чувства, кроме любви к ней. Наверно, это старомодно и смешно, но он, как бывает только в рыцарских романах, полюбив ее однажды, никого другого не смог полюбить, и, видимо, его сердце будет предано ей до его последнего дня. Он был отвергнут ею не один раз, но это только укрепляло его в любовном чувстве, показывало, что он должен стараться завоевать свою Даму, стать достойным того, чтоб ее душа открылась ему. Проходили годы, он порой отчаивался и пытался забыть ее, пробовал отношения с другой – очень достойной женщиной, родившей ему сына. Но его сердце всегда и целиком принадлежало только Люсе, оно было пусто для иных чувств. Видимо, поэтому и отношения с сыном и его матерью у него не сложились.

Судьба же подарила ему новый шанс уже на склоне жизни, много лет спустя, и он не мог им не воспользоваться. Пусть не так, как мечтал в молодости, пусть они стали просто соседями по квартире, но он мог быть рядом со своей любовью, дышать с ней одним воздухом, делить бытовые заботы и проблемы с ней, его Прекрасной дамой. Это был их мир и только их. Не обошлось без проблем, обид, даже разочарований, но всё равно каждый вечер он ложился спать с благодарностью судьбе за это свое счастье. Он писал, что у любой розы есть не только красота лепестков и чудесный аромат, но и шипы, которые могут колоть и царапать очень больно, как бы аккуратно и бережно вы ее ни брали, однако она от этого не перестает быть самым прекрасным цветком на свете… Он писал это письмо, зная, что ему немного осталось жить на этом свете, и благодарил Люсю за то, что имел счастье ее любить.

Таких трогательных строк никто из нас, читавших, не видел никогда в жизни и не представлял, что в наше современное время человек мог так любить, пронеся свое чувство незапятнанным через времена доносов и репрессий, через войну и голод… Искренний и чистый человек жил рядом с нами, а мы этого не замечали.

После его смерти болезни Люси сильно обострились. Она жила теперь в обеих комнатах, но спала только на постели Анатолия Александровича. Стала подбирать бездомных кошек и собак и кормить их, а в квартиру приносила всякий хлам с ближайшей помойки. Игорь уговаривал ее не делать этого, а она отвечала, что это для Анатолия, что она тоже хочет творить добрые дела. Когда ситуация становилась невыносимой от вони кошек и лая собак в квартире, соседи жаловались в ЖЭК, а также на агрессивность и неадекватность Люси при попытках с ней поговорить. Игорю приходилось в таких случаях приезжать и разбираться, порой даже помещать сестру принудительно на лечение в психдиспансер, а животных забирала санэпидемстанция. Ему очень было всё это тяжело, тяжело до слез, он вспоминал при этом Ольгу Николаевну и ее завет не бросать Люсю, но по-другому поступить в этой ситуации было невозможно. Люся, подлечившись, становилась спокойной и приветливой, как бы начинала жизнь сначала в своей убранной и покрашенной свежей краской квартире. Но ее хватало примерно на полгода. А потом опять жалобы, бездомные животные, жившие в большой комнате под завалами ненужных вещей с помойки, горы которых поднимались выше пояса человека. Лишь узенькая тропинка вела от входа мимо горы хлама к балкону. И опять психдиспансер, живодеры и уборщики с контейнером. Игорь очень от этого страдал, но ничего не мог изменить.

Андрейкина тайна

Когда Андрейка перешел в четвертый класс, то его астма стала заметно ослабевать. А может, это мы научились в какой-то мере ею управлять за эти годы. Но вдруг ни с того ни с сего болезнь опять усилилась. Еще у него появился тик на лице – дергался глаз, и мальчик стал как-то странно «рыкать» время от времени, особенно когда волновался. Лена показывала его врачам, но никто не мог понять, в чем дело. Решили, что это у него возрастное и от больших нагрузок в школе. Лена работала не в той школе, где он учился, а в другой, в двух остановках автобуса от дома, и я давно уже не провожала и не забирала Андрея: он был большой, справлялся сам и, как все мальчики, не любил опеки взрослых. Он приходил с уроков не сразу, сначала играл с одноклассниками, как он рассказывал. Мы были рады, что у него есть друзья в школе, жаль только, что часто его школьная форма была после этих игр грязной, даже на спине. Я, конечно, ее чистила, но удивлялась: как можно спину-то испачкать? Что это за игры такие? Андрей отвечал на мои вопросы что-то неразборчивое.

В конце весны Лена как-то пошла на родительское собрание к нему в школу и разговорилась в раздевалке со школьной уборщицей. Она то ли и в Лениной школе убиралась, то ли ее ребенок там учился, я не знаю. Но они друг другу обрадовались, и завязался разговор. Узнав, который мальчик наш, женщина просто всплеснула руками:

– Боже мой, его один так бьет, так бьет после школы! Я того много раз ругала и даже хотела к директору идти. Вы уж разберитесь!

Мы даже и не думали, что такое могло случиться в наше время, здесь, в Москве. Нам никак не верилось в это. Но всё оказалось правдой: один из учеников, старше по возрасту на два года, просто преследовал нашего ребенка и издевался над ним почти каждый день. Он подкарауливал Андрейку после последнего урока по дороге домой, кричал фальшивым голосом: «А вот и мой друг идет!» – и обнимал того за плечи, кривляясь и больно заламывая мальчику руки.

Андрейка очень его боялся и не смел дать отпор, только плакал. Но этого юному садисту было мало: он трепал и щипал свою жертву, ставил подножки, так что Андрейка падал на колени или навзничь, открывал его портфель и вываливал со смехом всё содержимое на землю. Никто ни разу не заступился за четвероклассника, хоть всё происходило около школы и люди не могли этого не видеть. Я не знаю, как этого жестокого мальчика звали, только фамилию – Семенеев. Он приказывал Андрейке есть траву, потом, повалив на землю на спину и усевшись на него верхом, махал перед самыми его глазами кулаками, издеваясь, унижая и делая так больно, что Андрейка плакал навзрыд и просил пощады. Но и это было еще не всё.

Он жил в соседнем с нами доме и иногда пугал нашего ребенка своей овчаркой. Поймав Андрея и поставив его спиной к стенке или в угол, где тот не мог убежать, он держал собаку за ошейник и командовал: «Фас!» Та начинала страшно лаять перед самым лицом ребенка, скаля свои хищные зубы в черной породистой пасти и брызгая слюной. Прямо гестаповец какой-то! Андрей дома и боялся, и стыдился рассказать об этом. Вот отчего у него было и обострение астмы, и прочие нервные проблемы.

Лена быстро разобралась с этой ситуацией. Она встречалась с директором школы и родителями мальчика-хулигана, грозила уголовным делом и судом, и это была не шутка с нашей стороны, а серьезные намерения. Нас остановило только то, что участие в разбирательстве могло нанести еще большую травму нашему мальчику. Этого парня, чтобы мы не обращались в милицию, срочно перевели в другую школу. И я, и родители несколько раз пытались говорить с Андрейкой о случившемся, но он при этом сидел, весь сжавшись, на стуле и еле выдавливал из себя слова, так это было ему тяжело и страшно.

Мы, взрослые, были в шоке от этого случая и от нашей невнимательности к ребенку. Мы не могли себе представить, как такое могло произойти, и простить себе, что мы, родители, двое из которых педагоги с дипломами, не заметили, не почувствовали, что над нашим мальчиком издеваются почти каждый день. Мы устроили семейный совет и решили, что Игорь и Лена сразу после окончания занятий в школе должны поехать с Андрейкой куда-нибудь отдохнуть, чтоб сменить обстановку. Врачи рекомендовали Кавказ, значит, будет Кавказ.

* * *

Я и сама не заметила, как пролетели первые почти десять лет моей жизни с Андрейкой в семье Игоря и Лены. Это ведь третье поколение семьи Межеричер, в которой я живу. Я раньше никогда не задумывалась об этом и о том, что я получаю от них взамен своей любви и заботы. Также никогда не думала о том, как сложилась бы жизнь, если бы не свел меня счастливый случай с этими чудесными людьми. Но всё складывалось в конечном итоге хорошо, несмотря на сложные времена, переживаемые страной и самой семьей. Жизнь продолжается, а с ней продолжается и мой рассказ…

Часть четвертая. Андрейка

Кавказ

После последних школьных неприятностей Андрейки родители решили поехать с ним на отдых на Кавказ, в Теберду. Там были горные чистые воздух и вода, полезные мальчику для здоровья. Так посоветовал врач. Танюша поехала в какой-то лагерь комсомольского актива, она это любила. А я осталась дома на весь этот месяц. Я наказала Лене с Игорем писать и звонить мне, рассказывая всё об Андрейке, иначе не буду спокойной. Это был первый раз, когда они поехали куда-то с ним втроем, если не считать Оленевки в Крыму, где с ним отдыхали мы с Леной и Танюша.

Игорь и Лена любили Кавказ и уже бывали в Карачаево-Черкесии раньше. Их привлекали горы в заснеженных шапках, чистейшая вкусная вода, свежий воздух с ароматом горных трав и цветов и колорит местных селений. Где такое найдешь в Москве? Андрейка был очарован природой и непохожестью всего увиденного на то, что встречал раньше. Они сняли комнату в центре Теберды у пасечника по имени Андрей Иванович. В те времена всё было проще: никто не списывался и не договаривался заранее о жилье, а, приехав на место, тут же находил себе комнату или квартиру. Так получилось и у наших путешественников. Они сначала ехали из Москвы на поезде до города Минеральные Воды, а оттуда на автобусе, который остановился в Теберде на центральной площади напротив полупустой стеклянной столовой. Все устали от дальней дороги с пересадками и, выгрузив свои чемоданы из багажного отсека, вздохнули с облегчением. Автобус, обдав их пыльным облаком, сразу уехал куда-то дальше. На улице было очень жарко, но легкий ветерок с гор освежал.

Им хотелось есть, но больше всего – пить, и они пошли к зданию столовой, чтобы перекусить и решить, как быть дальше. Еда, как они рассказывали, была простой и недорогой. Удивило то, что на десерт к стакану обычного сладкого компота всем давали розовый и белый зефир. Бесплатно. Они обрадовались, но слишком рано: его невозможно было есть, такой он был резиновый. Многие просто оставляли «десерт» на столах.

Игорь быстро поел и побежал искать, где можно снять комнату на троих, а Андрейка с мамой не спеша допивали компот и разговаривали. Не хотелось идти на улицу в самое пекло, хотелось еще посидеть здесь в прохладе, под вентилятором в потолке. Сынок спрашивал маму о милых и забавных мелочах, с детской непосредственностью рассказывая о вещах, которые ему были еще не очень понятны, и трактуя их по-своему. Слушать это было мило, писала мне Лена. Она в ответ ему улыбалась, а он удивлялся, разводя руками, не понимая, что такого сказал смешного, и продолжал свои наивные детские рассуждения. Сколько они сидели так вдвоем? Может, двадцать минут, может, полчаса, но Лена почему-то запомнила именно эти минуты и то, как он мило картавил и жестикулировал, вскакивая из-за стола в своих коротких штанишках на лямочках, когда ему не хватало слов, чтобы что-то объяснить или рассказать. Она описывала мне это в письме, но я, к сожалению, не запомнила деталей. Но хорошо запомнила те чувства, которые Лена испытывала. Как ее сердце переполняла любовь к этому ребенку, как она была благодарна за то, что он есть на свете и нуждается в ее заботе, любви и защите. Она написала об этом целый лист, и я, читая, представляла и даже сама ощущала это ее состояние и переполнявшее строки счастье материнства, которое нельзя сравнить ни с какими другими чувствами в жизни.

Скоро пришел довольный Игорь. Ему удалось снять комнату за три рубля в день у местного пасечника. В аренду, кроме самой комнаты, входили каждый день глиняная литровая крынка молока утреннего надоя, булка свежего домашнего хлеба и маленькая баночка мёда от своих же пчел. Лене казалось, что это дорого, но Игорь считал, что очень практично снять жилье с готовым завтраком, и он ее уговорил. И оказался прав: они каждое утро наслаждались ароматным завтраком, которого ни у кого другого, кроме них и семьи самого́ пасечника, не было. Для Андрейки всё было ново: горы вокруг, сама кавказская деревня с жителями в национальной одежде, всадники верхом на лошадях, телеги, запряженные быками с огромными рогами… Здесь была какая-то другая жизнь вокруг, не похожая ни на Москву, ни на Ракушино, куда я с ним как-то раз ездила.

Были интересные и необычные для него вещи и в доме, где они остановились. Когда проходишь внутрь через калитку, обвитую высокими цветами и виноградом, то попадаешь на дорожку длиной метров десять-пятнадцать. По обе стороны стоят домики ульев, из которых слышно жужжание пчел. Андрейке идти между ними было страшно, особенно после того, как хозяин сказал ему, что эти ульи как сторожевые собаки, они чужих к дому не пропускают. Пасечник пошутил, а мальчик переживал вначале каждый раз, когда проходил мимо этого жужжащего царства.

Дети наших хозяев жили где-то в городе, и они скучали по внукам. Поэтому наш любопытный и общительный ребенок был им очень по душе. Он часто крутился возле Андрея Ивановича с вопросами обо всём, что видел, и рассказами о своей жизни. Тот слушал и даже давал ему мелкие задания по хозяйству: то что-нибудь принести, то зажечь специальную дымовую кружку с носиком, из которого идет дым, отпугивающий пчел, когда ему надо было вынуть рамку с сотами или что-нибудь посмотреть в улье. А уж когда хозяин качал мед в центрифуге, то наш сластёна был тут как тут, он старался, помогал, угощался медом и даже пчел стал бояться меньше. Привык, наверно.

Но у хозяев было еще нечто, что привлекало Андрейку больше всего прочего. Это низкорослая покладистая старая серая ослиха. Ее звали Катька. Мальчик раньше никогда ослов не видел и полюбил ее горячей любовью. Он каждый вечер пропадал у нее в хлеву, разговаривал с ней и при этом запускал обе руки в ее теплый плотный меховой бок и то почесывал, то просто гладил. Днем родители с ним куда-нибудь ходили или ездили, а Андрей Иванович запрягал Катьку в телегу, и они уезжали работать то в поля, то на виноградники. Так что виделись они только вечером или рано утром. Андрейка рассказывал всем, какая она замечательная, какие у нее теплые и пушистые бока и уши, какие длинные ресницы и что она вообще лучше всех. Он никогда не упускал случая, идя мимо столовой, набрать своей подружке того самого резинового зефира, который никто не хотел есть, а Катька, оказывается, любила.

Наши пробыли в Теберде две недели, а потом должны были переехать на Домбай и жить неделю в горах на хуторе у другого хозяина. Место, по рассказам Лены, было просто изумительным. Со всех сторон вокруг – горы с белыми шапками ледников, сползающих по склонам, как сахарная глазурь на ромовых бабах, которые Андрейка очень любил. Это он придумал такое сравнение. У подножья – огромная поляна, даже скорее поле, с дикими цветами во всю ширь. А воздух! А запахи трав и цветов! А вкус воды из ручьев, стекающих прямо с гор! Это было неописуемо, рассказывала мне Лена в письмах. И посреди всей этой красоты стоит дом с остроконечной крышей, окруженный дощатым забором, таким же голубым, как небо. Все столбы этого забора были заточены сверху, как карандаши, и покрашены в разные яркие цвета. Андрейка назвал этот хутор пряничным домом из сказки. Хозяевами была довольно молодая пара. Он работал в лесу, а она занималась детьми и домом. У них жила огромная овчарка, у которой только месяц назад появились щенки. Хозяева закрывали ее в доме, а щенков давали Андрейке играть перед домом на лужайке с травой. Хозяйские дети с нашим мальчиком редко играли: Андрейка был не таким шустрым, как они, не знал их игр и языка и сам робел в чужой компании. А со щенками он мог сидеть целый день, гладить их. Игорь часто уходил лазить по горам, куда с ребенком было опасно, а Лена помогала хозяйке с бытовыми делами. Они разговаривали между делом и посматривали за играющими детьми. Там было очень хорошо всем.

А вот это случилось, кажется, на четвертый день. Игорь ушел фотографировать природу на ближайший «кругозор» – так называли площадку в горах с красивым обзором. Он как раз увлекся стереофотосъемкой, когда на фотографии смотришь через специальные очки на подставке и всё представляется объемным. Горные пейзажи были для этого прекрасным объектом. Стоял летний жаркий полдень. Лена с хозяйкой пили холодный чай у дома в беседке, собака, как обычно, лаяла за стеклянной дверью в доме, как бы защищая своих щенков, которых видела во дворе. И вдруг, никто не понял, как это произошло, она открыла дверь и со злым лаем понеслась во всю прыть на середину двора, где Андрейка играл с ее детенышами. Он сидел лицом к дому и вдруг увидел, как к нему бежит, оскалив пасть, огромный зубастый зверь…

Это было не то что страшно – мальчика охватил настоящий ужас. Он упал на спину, стал махать руками и ногами, отбиваясь от бежавшего к нему хищника, и закричал от ужаса громко и протяжно, как-то не по-детски. Люди оцепенели, когда это случилось, но его крик вернул всех к жизни. Собака не бросилась на ребенка, а, видимо, сама испугавшись его странного крика, перепрыгнула через него и щенков и, рыча, пробежала дальше, к забору. А тут уже Лена метнулась к Андрейке и схватила, обняла, укрыла его всем телом от опасности. Хозяйка тоже очнулась и заорала на собаку зло и истерично, и та побежала на ее зов. Андрейка продолжал кричать громко и пронзительно и никак не мог остановиться. Слезы текли из его глаз, лицо исказила гримаса ужаса, а он всё вопил не останавливаясь, как от боли или страшного несчастья. Лена взяла его на руки, как маленького, стала качать, завернув в одеяло, что-то нашептывая и целуя его в заплаканные глаза. Он долго не успокаивался, всхлипывал, вздрагивал от лая запертой собаки и со страхом спрашивал, хорошо ли заперта дверь.

Когда Игорь вернулся со своей двухчасовой прогулки, то вещи были уже собраны и хозяин ждал их с машиной, чтобы отвезти обратно в Теберду. Здесь они оставаться больше не могли. Всем было жаль, что так получилось.

Наша семья вселилась обратно к Андрею Ивановичу, который не успел еще сдать свою комнату другим туристам. Андрейка спал беспокойно, порой плакал во сне, родители корили себя за происшедшее, а мальчик все дни пропадал у Катьки, гладя, целуя ее и зарываясь ей лицом в шерсть. Событие понемногу забывалось, стиралось из памяти, но почти до шестнадцати лет Андрей боялся собак и нервно вздрагивал от неожиданного лая.

Оставшуюся неделю они провели в Теберде, совершая неспешные прогулки к маленькому водопаду с названием Шумка невдалеке, ездили к ближайшему леднику на телеге с Андреем Ивановичем, а запряжена в нее была, конечно, Катька. Андрейке давали в руки вожжи и учили управлять телегой. Ну и, конечно, так случилось, что Катька встала посреди дороги, упрямясь, как раз когда он управлял телегой и подгонял свою ослицу. Все смотрели с улыбкой, как Андрейка слез и, подойдя к ее морде, уговаривал поехать дальше. Он то ласкал ее и говорил нежные слова, то приманивал пучком травы, то, залезая под нее, пытался сам переставлять копыта. Но Катька не двигалась. Тогда Андрейка сказал ей, что она упрямый осел и что он с ней не будет дружить. Обидевшись окончательно, он сел на самый конец телеги, отвернувшись от нее и сложив руки на груди. Этим воспользовался хозяин и, хлестнув ослиху хворостиной, легко решил эту, казалось, нерешаемую проблему.

Лена и Игорь писали, как им всем понравилось в горах на леднике. Они рассказывали, что лежащий перед ними ближний край ледовой подушки был пухлым и длинным, как язык. Он покоился на гранитном основании горы и уходил расширяющейся и искрящейся на солнце широкой полосой вдаль и вверх, раздваиваясь и оплетая выступы и лесистые скалы на крутом склоне. Андрейка топал по нему, проверяя на прочность и безрезультатно стараясь отколоть каблуком или палкой кусок, чтобы попробовать его на вкус. Родители взяли с собой по совету хозяина две банки сгущенки, так как он обещал угостить всех ледниковым мороженым. А делают его так: в пустую банку из-под сгущенки наливают кипяток и ставят на лед. Лед плавится, и банка опускается в образующуюся дырку с водой всё глубже, до самого края. Потом ее вынимают и в готовое отверстие вставляют закрытую банку со сгущенкой. Через час содержимое банки затвердевает, банку открывают и ледяное мороженое выковыривают из нее и режут ножом. По приезде домой в Москву рассказов было много, особенно когда напечатали фотографии, которые делал Игорь…

Как я уже сказала, во время их поездки на Кавказ я оставалась в квартире одна. И это было впервые: я дома, а больше никого нет. Мне одной не нужно было ни столько уборки, ни готовки, ни стирки, и свободного времени оставалось много. Это было так необычно – пустая тихая квартира и я, предоставленная сама себе. Я часто ходила гулять по улицам, нарядившись в красивое платье, или сидела у окна нашей комнаты, вязала, слушала радио и смотрела на рябину под нашим окном.

Когда мы только въехали в эту квартиру, то вместе с семьей Димы, Лениного брата (они приехали нас навестить на выходные дни), сходили в лес и вырыли несколько молодых деревьев. В то время благоустройству пространства вокруг новых домов не придавали значения, а нам хотелось зелени и красоты. Мы выкопали в лесу две молоденькие березы и посадили у подъезда. Жили мы на третьем этаже, и нам их было довольно плохо видно, пока они были маленькими. Зато через несколько лет деревья выросли, их кроны стали большими и ярко-зелеными. К тому времени и у других подъездов жильцы высадили деревья. Возле дома стало заметно уютнее. А окно нашей с Андрейкой комнаты выходило на тыльную сторону, и там всегда с утра светило солнце. Уж не знаю почему, но мне хотелось видеть под моим окном именно рябину. Ее ажурные, как кружева, мелкие листья и ярко-красные ягоды в гроздьях всегда мне нравились. И мы посадили молодую рябинку, уже довольно хорошо подросшую, прямо напротив нашего окна. Я вспоминала, как мы с Фаней и Леной несли деревце из леса, и ствол был толщиной всего лишь с черенок лопаты, которой мы копали. Мы несли рябинку осторожно, завернув корни в какую-то тряпку и стараясь не повредить тонких веток. А теперь через несколько лет она выросла, верхушкой доставая до наших окон третьего этажа, и стала очень пушистой. Мы часто с Андрейкой открывали окно и здоровались с нашим деревом, любовались его ажурной листвой летом, разноцветными красками листьев осенью и красными гроздьями ягод, которые клевали снегири и синички, зимой. Это была «наша» рябина, мы следили, как она растет, и иногда поливали прямо из окна.

Оставшись одна, я вечерами зажигала зеленую лампу на письменном столе в уютном Ленином уголке и листала альбомы с фотографиями. Игорь много снимал, а Лена всё вставляла в альбомы. Остались детские альбомы со стихами Игоря про тельняшку, щенка и Чапаева. Старые альбомы тоже сохранились и лежали вперемешку с новыми. В них на пожелтевших фото Софья Абрамовна то одна в платье как у невесты, то с маленьким Лёней в одесском парке. Я листала медленно, всматриваясь в детали и представляя себе то время и места, где снимки были сделаны. И мои мысли улетали ко дням моей молодости, годам, прожитым в нескольких поколениях этой семьи. Вспоминалась Москва тридцатых годов, Леонид Петрович с семьей на первомайском параде, комната на Старой площади и Ольга Николаевна, склонившаяся над корректурой в мягком свете вот этой же лампы, что освещает мне сейчас альбомные страницы. Я провожу рукой по зеленому стеклянному колпаку, как бы стирая с него пыль времени, и мне видится Ленинград, Подольская улица, квартира профессора с женой, чьих фотографий нет в альбомах их потомков. А жаль…

Так проходили часы, а я всё не могла долистать один альбом до конца, увлекшись своими размышлениями. Это было моё любимое занятие в свободное время. Но вот семья вернулась из поездки, Танюша приехала из летнего лагеря и квартира наполнилась голосами ее обитателей. Мы несколько дней каждый вечер собирались на кухне за чаем, и путешественники рассказывали о своих впечатлениях, показывая фотографии интересных мест.

Дача

Осенью у нас произошло одно нежданное событие: Лене предложили дачный участок. Не близко от Москвы, но по нашей Павелецкой железной дороге. Я с детьми только и слышала разговоры о выборе участков, поездках и разметке. Всем занимались сами родители, а точнее Лена. Она могла и распланировать, и договориться, и всё рассчитать. Игорь был не такой, ему бы больше поговорить и сделать какой-нибудь красивый жест, даже в ущерб своим интересам. Ну а планы мы строили, конечно, все вместе. Все понимали, что и Танюше, и Андрейке нужен свежий воздух и витамины. Здоровье у обоих было слабое. Поэтому дача была нам просто подарком Божьим. Так, по крайней мере, считали мы с Леной и уже рисовали, где и какие грядки или деревья будут возле дома. Игорь, не любивший ни домашней, ни любой другой физической работы, реагировал уклончиво, говоря, что помочь он хочет, но у него всю весну и лето съемки выпускников школ и детские лагеря… Тане уже исполнилось четырнадцать лет, она понимала, что сидеть на даче и копать грядки менее интересно, чем ездить в лагерь, и была не очень за этот проект. Один Андрейка был рад всему новому и с криком: «У нас будет дача! Вот здорово!» – бегал по квартире.

Вопросов было много. Я их особо не касалась, но тоже переживала, когда слышала разговоры про то, как Игорь искал деньги, чтоб выкупить участок, потом кредит на постройку дома и всё связанное с ним. Семейный бюджет Лена сильно урезала, приходилось думать, что лучше купить, так как для дачи на начальном этапе требовались приличные вложения. Нужно было корчевать, разравнивать, прокладывать дорожки, размечать будущие постройки. Даже поставить туалет и компост стоило немалых денег. Прошло время, построился дом, а рядом с ним рубленая теплая кухня, появились деревья и грядки. Поставили забор и вырыли колодец. Я с удовольствием работала на земле. Для меня это было родное и привычное с детства. Я предложила один небольшой необработанный кусок участка у заднего забора засадить картошкой, чтоб самим потом ее есть. Первым возразил Игорь:

– Ну ты и придумала! Кто такое сможет вскопать? Нет-нет, я сюда отдыхать приезжаю, а не лопатой махать. У меня съемка в понедельник и еще одна во вторник.

За ним и Лена подала голос:

– Лизочка, это нереально и нерентабельно. Ну хорошо, мы, может, найдем кого-нибудь за две бутылки водки вскопать огород и посадить нам картошку. Но сколько ее там будет? И сколько нам надо ее на осень? Мне кажется, купить будет легче и дешевле.

Я вздохнула, понимая, что мы беседуем на разных языках. Разве разговор о выгоде? Совсем нет. Когда ты живешь и работаешь на земле, то и чувства у тебя к ней становятся иные. Ты с ней общаешься через свой труд, улучшаешь ее, обрабатывая с любовью, поливаешь своим по́том, тратишь силы, радуешься урожаю. Ты вкладываешь в нее свою энергию и заботу, а она тебя благодарит своими плодами. Ну разве выращенное на своей земле своими руками можно сравнить с купленным в магазине?

Я ничего не ответила, а рано утром встала, пока все еще спали, взяла рукавицы, лопату, грабли и пошла на дальнюю часть участка, до которой руки всё еще никак не доходили. Я копала и разравнивала, не замечая времени. Я вспоминала родителей и детство, пела мамины песни. Я ощущала живое дыхание земли, переворачивая лопатой очередной пласт почвы, заждавшейся, как мне казалось, крепких заботливых рук. Я чувствовала, как во мне самой начинает, как в молодости, бурлить кровь и тело наполняется жизнью, и это отзывается запахами и звуками, знакомыми с детства: дыханием земли, потревоженной моими руками, мягким, прямо вкусным звуком лопаты, впивающейся в почву, металлическим коротким звоном, когда она попадает на камень… А вокруг шумят деревья, плывут облака, поют птицы. Получается какая-то симфония из всего этого, и я ее и играю и слушаю одновременно. Уф-ф! Я копала, не отрываясь, до обеда. Все были в большом удивлении и смотрели на меня с уважением. А я поняла: будет у нас своя картошка!

Думаю, вы уже поняли, что на грядках работали в основном я и Лена. Иногда удавалось загнать кого-нибудь еще на трудовую повинность, чаще всего это был Андрей. Он помогал неохотно, но довольно много. У нас росло много клубники, а она требует обработки: удобрять, полоть, обрезать усы. Я оставалась на даче всё лето и Лена тоже, здесь было дел невпроворот: клубника, вдоль забора малина и кусты смородины, несколько деревьев с яблоками, грушами и черноплодной рябиной. Мы выращивали огурцы, помидоры, патиссоны, кабачки. Всё это надо посадить, прополоть, полить и удобрить. Мы ходили в лес за грибами, черникой и клюквой. К осени кладовка в нашей квартире была забита банками с вареньями, компотами и соленьями. Это была наша с Леночкой гордость. Мы всем гостям показывали и, конечно, всех угощали.

Банки и заготовки – это совсем отдельная история. Кажется, как хорошо: пошел в кладовочку, выбрал баночку, открыл и наслаждаешься! Но сначала зимой нужно было найти и купить крышки для закрутки банок, они были в дефиците. Потом на дачу завозились банки с крышками, море сахара и соли. А осенью уже закрученные большие и маленькие банки необходимо было доставить в московскую квартиру. Наша дача находилась в трех километрах пешком от станции. Приходилось нагружать поклажей даже детей. Игорь арендовал машину с шофером один раз весной и один раз осенью, иначе нам было не справиться. Но зимой мы вспоминали с благодарностью наш летний труд.

Вот какая история произошла как-то раз у нас на даче. Дачный поселок был большой, не на одну сотню домов. Вся деревенская округа кормилась здесь, продавая кто что мог: шоферы привозили песок, навоз, опилки; ходили молочницы с творогом и молоком. Кто-то продавал соленья, кто-то – яйца и свежезабитых куриц. Вот и к нам приходила молочница – одна и та же пожилая женщина. Она приезжала два раза в неделю на автобусе из соседней деревни. Кроме молока она и квашеной капусты могла привезти или что другое, что попросишь. Она заходила в несколько дворов, но у нас часто пила чай, разговаривая со мной и с Леной, рассказывая о своей жизни и слушая о нашей.

Дети ее уехали в город, женились, в их деревенском доме, некогда шумном и полном жизни, остались только они с дедом. У них корова, огород, куры-несушки и покос, что отвел им сельсовет как пенсионерам. Они жили здесь всю жизнь, обрабатывали землю, собирали урожай, растили детей. Всё было в радость, вот только с тех пор как дети разъехались, становилось временами тоскливо. Пропал интерес ко многому и желание трудиться, что-то улучшать, чего-то добиваться. Им на жизнь хватало, даже оставалось, так как деньги здесь и деть-то особенно некуда, да и не привыкли они тратить, больше подкапливали. Они посылали детям, хоть и понимали, что те живут намного лучше, чем они с дедом. Но у них существовала потребность быть нужными, проявлять заботу о своих близких. Как они радовались нечастым визитам детей и внуков или когда им давали внуков летом на пару недель! Как они потом это время вспоминали и рассказывали друг другу милые мелочи, запавшие в память! Она нам говорила:

– Послать деньги – это одно, а вот дать внуку сорванный на своем огороде и обтертый об подол сарафана крепкий пупырчатый огурец и смотреть потом, как он с хрустом уплетает его, а твой взгляд скользит по его загорелым плечикам, щечкам, налившимся, как румяное яблочко, здесь на домашнем молоке, волосам, выгоревшим на солнце, как солома, – вот это счастье.

Очень ей нравился наш Андрейка, видно, напоминал кого-то из внуков, а может, и просто приглянулся: веселый, послушный, не капризный. И стала она каждый раз, как подойдет к нашему забору с бидонами и поздоровается, говорить Лене:

– Вот всё смотрю на вашего Андрюшу, какой он трудолюбивый, да сильный, да покладистый! Хозяйка, отдай мне его в батраки, ну хоть на неделю. Вот же деду будет радость.

Нам, конечно, была приятна и ее похвала, и даже ее просьба, но чтоб своего мальчика в одиннадцать лет в чужую деревню послать одного – это уж нет. Мы стали шутить, когда она приходила:

– Ну что, баба Настасья, всё ходишь, батрака ищешь? Неужели лучше нашего нет?

– Ищу, ищу, родименькие, но ваш-то так приглянулся, что и ни на кого другого глаза не глядят. Ну что, хозяйка, не надумала своего богатыря мне в работники отдать? А я и молоком, и яичками расплачусь, и капусты с грибами вам насолю нашей, деревенской, – пальчики оближете.

Мы же всё в шутку с ней обсуждали, а Андрейка этого не понимал и тоже проситься стал:

– Отпустите, да отпустите, хочу поработать в деревне и с дедом бабы Настасьи повстречаться!

Мы сами и не заметили, как начали между собой обсуждать это более серьезно. И вот как-то раз Лена и говорит мне:

– Лиза, а как ты думаешь, может, и правда отпустить Андрейку с Настасьей, но не на неделю, конечно, а на пару дней? А то я смотрю, парень здесь у нас что-то скис, видимо, уже всё надоело, и он заскучал. Может, пусть поедет, получит новых впечатлений? Она вроде женщина серьезная, и места тут тихие, не опасно отпустить. Как думаешь, крестная?

Лена всегда так: чуть что серьезное – то крестной называет, а в обычное время и не вспомнит, что я ему тоже мать, хоть и не родная. Я, правда, об этом уже упоминала.

Я была совсем не против того, чтоб Андрейка поехал, хотя всё же немного опасалась: вдруг испугается мальчик или застесняется в незнакомом месте? Но сама понимала, что это был обычный материнский страх отпустить ребенка от своего подола. И я ответила, что мы можем и должны его отпустить с молочницей на пару дней к ней в деревню. Андрейка обрадовался нашему решению, даже сначала не мог поверить, что его отпускают, думал, что мы разыгрываем его. А когда понял, что мы не шутим, то просто прыгал и смеялся от восторга. Настасья тоже была очень рада, кланялась, благодарила нас, даже прослезилась. Отъезд наметили на следующий ее визит.

В назначенный день всё складывалось замечательно. Была хорошая погода, настроение у нас приподнятое в ожидании Андрейкиного отъезда в батраки. Молочница появилась у нашей калитки как обычно. Затем, пройдясь по своим клиентам и раздав всем молоко, вернулась обратно к нам.

– Ну где мой работник? Готов в путь-дорогу? – спросила она с улыбкой.

– Готов, бабушка Настасья, – ответил наш мальчик, подходя к калитке с котомкой, которую мы с Леной ему собрали.

– Ну тогда поехали, автобус ждать не будет, – сказала она и поклонилась нам в пояс. – А вам, добрые люди, спасибо большое! Вы ведь даже не можете представить, какое нам с дедом удовольствие подарили. Мы ведь с ним всю ночь не спали от радости.

Ее голос задрожал, и мы увидели слезы на глазах. Нам стало даже неловко, что она так близко к сердцу приняла это событие.

Мы проводили нашего батрачка до автобуса, а он даже не оглянулся на нас, влезая внутрь и устраиваясь на сидении рядом с Настасьей. И автобус поехал, пыля, по проселочной дороге, везя нашего мальчика в первую его самостоятельную поездку. Мне хотелось бы рассказать, как мы переживали эти два дня, как не спали ночами и ждали Андрейку обратно, но ничего такого не произошло. Мы были с Леной совершенно спокойны в эти дни, работали в саду и на огороде, а когда начинало слегка темнеть, прогуливались вдвоем в сторону колхозного поля невдалеке, смотрели, как садится солнце и на листья мелкими прозрачными жемчужинами ложится вечерняя роса. Об Андрейке почти не говорили, и на душе было хорошо. Просто ждали его обратно.

Через два дня мы, конечно, пошли заранее встречать Андрейкин автобус, стояли, ждали, высматривая, когда он покажется из-за дальних деревьев и с рычанием старого мотора подъедет к нашей остановке.

Лязгнули, открываясь, двери, и наш мальчик выскочил первым из автобуса с кульками и какими-то бидончиками. Он радостно кинулся к нам и сразу принялся торопливо рассказывать о своей поездке.

– Ну ты хоть поздоровайся, обними нас, путешественник, мы же два дня не виделись, – остановила его рассказ Лена.

– Ах да, привет, мам! Привет, крестная! Нате, держите, это вам, – сказал он, суя нам в руки какой-то бидончик и несколько кульков, и продолжал с жаром: – Вы не представляете, какая у бабы Настасьи корова! Да-да, это та, чье молоко она привозит. Она меня чуть копытом не саданула, когда я смотрел, как ее доят. Мам, мам, послушай, я косить научился, правда, детской косой, но всё равно, я уже умею!

И так всю дорогу до дома он висел то на мне, то на Лене и всё болтал без умолку. Мы были рады, что эта его поездка состоялась и всё прошло хорошо. Настасья разнесла молоко по соседям и вернулась к нам пить чай и рассказывать, как Андрейка у них с дедом гостил. Но как только она начинала, Андрейка ее перебивал и принимался говорить сам. Мы его не ругали, ведь это он не от невежливости, а от избытка чувств и от множества впечатлений, переполняющих его. Лена слушала сына и любовалась его запалом, а мы с Настасьей вытирали мокрые глаза. Отчего этот его рассказ так нас растрогал, трудно было понять, да мы и не хотели ничего понимать, просто смотрели на мальчика, на его детское загорелое тело, на его волосы соломенного цвета, выгоревшие на летнем солнце, на сбитые коленки, глаза, горящие во время рассказа, и каждый думал о своем.

Я вспоминала детство, нашу корову, сеновал и покос, свою семью и звуки нашей домашней живности ранним утром в хлеву. О чем думала Настасья, я не знаю, может, о детях, живущих в городе и редко их навещающих, может, о своей жизни, пролетевшей так быстро и оставившей их с дедом одних доживать свой век в заброшенной деревне. Может, она думала о том, что наш Андрейка своим приездом неожиданно согрел и осветил их одинокий дом. Вот такие мысли я прочитала в ее взгляде.

Вскоре она заболела и ездить перестала, но эта поездка в батраки запомнилась надолго и нам, и сыночку. Даже когда он перестал быть Андрейкой, а стал Андреем Игоревичем, он вспоминал это лето, деревню и бабушку Настасью.

Лето обычно заканчивалось слишком быстро, и мы с легкой грустью возвращались домой, на Севастопольский проспект, в свою любимую квартиру. У каждого здесь был свой уголок. У Лены – ее письменный стол со школьными тетрадками, учебниками и стихами Игоря. Сам Игорь же любил сидеть в их комнате в углу, в кресле, и читать газеты, иногда вслух для Лены, если попадалось что-то интересное. У кресла стоял торшер и освещал только его голову, руки и газету, остальное оставалось в тени. Таня любила свою темноватую и холодноватую комнату. Она, как правило, сидела на своей кровати у самой стены в углу, закутавшись в теплый плед и обложившись подушками со всех сторон, обычно что-то читала или писала секретное и не любила, если к ней входили и нарушали ее покой. Ну а мы с Андрейкой то играли, то он сидел за уроками, а я вязала, напевая. Если было еще не холодно, то мы ставили два стула рядком перед открытым окном, клали на подоконник подушки и, облокотившись на них, могли тихо разговаривать, глядя, как растет рябина под нашим окном, или просто слушать вечернюю тишину и дыхание природы. Кстати, зеленая лампа перекочевала на Андрейкин стол…

А было это так. Он учился в школе неважно, притом что способности были хорошие. Но, видимо, нервная система была в расшатанном состоянии от всех испытаний и неприятностей, что он перенес в своем детском возрасте, – это и астматические приступы, случавшиеся регулярно, и преследование в школе, и потом этот случай с собакой на Кавказе… Ему трудно было сосредоточиться, домашние задания мальчик делал из-под палки, как говорится. Но полюбил читать. Стал читать книги просто запоем и часто занимался этим вместо уроков, положив открытую книгу в ящик письменного стола и выдвигая его, когда взрослых не было рядом. Лена пыталась на него повлиять, но, боясь нанести еще одну травму, старалась делать это мягко, педагогически.

Одним из ее методов и стала эта старая зеленая лампа. Андрейка был мальчик впечатлительный и интересовался историей семьи. Лена рассказала, какой путь прошла лампа, прежде чем попала к ней на стол, свидетелем каких событий этот изумрудного цвета стеклянный колпак был, добавила немного мистики и торжественно перенесла предмет со своего письменного стола на Андрейкин. Из ее рассказа следовало, что лампа не волшебная, но особенная, что она не может творить чудеса, но может помогать тем, кто стремится к знаниям и хорошим делам, и, наоборот, не помогать ленивым и вредным людям. Андрейка был уже школьником и довольно скептически относился ко всем историям, в которые верил раньше. Он уже не верил в Деда Мороза и аистов, приносящих детей. Но эту историю, рассказанную мамой, принял сразу и безоговорочно, так как речь шла о родных людях, о них он уже слышал раньше, и ему самому очень хотелось поверить в то, что лампа необычная.

Он стал лучше учиться, у него появился свой уютный уголок за письменным столом с мягким зеленым сиянием лампы над ним. И, наблюдая за ним, делавшим уроки или просто читавшим книгу при свете этой лампы, я сидела в своем кресле, вязала и смотрела, как мой мальчик растет и взрослеет. Он уже у нас в семье перестал быть Андрейкой, а был то Почемучкой, то Знайкой, то Профессором…

Поездка в Пермь

Андрею исполнялось десять лет. Если вы помните, то все Межеричеры, а особенно Ольга Николаевна, мама Игоря, любили плавать на корабликах по Москве-реке. И они решили в честь юбилея сына отправиться всей семьей в путешествие на пароходе по Волге от Москвы до Перми, где жили Ленины двоюродные братья и сестры. Для нее Пермь была особым местом, там она с мамой и братом находилась в эвакуации во время войны, там ходила в первый класс. Перед концом войны они вернулись в Москву, но сам город и своих родственников Лена помнила до сих пор, переписывалась с ними. Я тоже поехала на пароходе, но только до Углича и от причала уже в Ракушино к своей родне. В отпуск.

Корабль, на который мы сели, назывался «Добролюбов» – старый трехпалубный пароход белого цвета с высокой черной трубой посередине и двумя большими водяными колесами по бокам, приводящими судно в движение. Каюта у нас была с окном, но мы почти всё время находились на палубе, наблюдая берега и всё, что на них происходило. Я больше проводила время с Танюшей и Андреем, а родители то общались с другими пассажирами, то танцевали вечерами на палубе под музыку. Каюта наша была большая и находилась на верхней палубе. Как и другие пассажиры первого класса, обедали и ужинали мы в ресторане вместе с офицерами корабля. Бывало, что и капитан сидел с нами за столом. Это очень нравилось и Тане, и нашему Андрею, он даже что-то спрашивал у капитана, и тот ему отвечал.

Мы плыли сначала по довольно узкому каналу, потом по руслу Волги, а потом вышли в широкое Рыбинское водохранилище, ну просто море, такое оно было большое, а посреди виднелась колокольня затопленной церкви в поселке или городке – напоминание о времени, когда здесь строили электростанцию и затопили несколько населенных пунктов, чтобы образовалось это море.

Углич не очень далеко от Москвы, если плыть к нему по реке. Всего два дня и две ночи на корабле – и мы на месте. Но мы сходили на берег во всех городах, где делались остановки, и ездили на экскурсии. Особенно мне запомнилась набережная Рыбинска со старинными фонарями на ней и бывшими купеческими особняками, выстроившимися вдоль булыжной мостовой. Ну и, конечно, белоснежный кремль Ярославля, там, где Ярослав Мудрый поборол медведя и заложил город…

Два дня пролетели незаметно, и вот я уже стою с чемоданом на набережной Углича и машу платком вслед уплывающему вдаль пароходу. Моя семья на высокой его корме, и все тоже машут. Все четверо, одетые в белую легкую одежду, отдаляясь, на фоне голубой воды сливались постепенно с белым корпусом корабля в одно небольшое светлое пятно. Жалко было расставаться, хотелось еще плыть и плыть, но мне надо было, пользуясь случаем, что москвичи в отъезде, навестить сестру и могилы родителей.

Дом наш в Ракушине стал довольно ветхим, у Марии коровы уже не было: больная спина не позволяла за ней ходить и доить внаклонку. Это посещение моих родных мест оказалось совсем безрадостным. Молодежи нет, одни старики, улица вся в ухабах, да и домов обжитых осталось раз-два и обчелся. Мы с сестрой сходили на кладбище, поплакали о родителях, сходили к соседям, таким же пожилым, как и мы, я подправила могилки как смогла. Даже поговорить особо было не о чем: тот умер, а тот уехал – вот и весь разговор. Я едва досидела там две недели и поехала обратно в Москву. Марийка очень плакала, когда я уезжала. И я тоже всплакнула. Здесь, в местах моего детства, особенно чувствуется возраст и то, что наша жизнь движется к своему закату. Мне-то хорошо, у меня есть пусть не родная, но любящая семья. А Мария? Не за что зацепиться ее одинокому сердцу здесь, в глуши Ярославской области. Ни семьи, ни родных, ни друзей, только одни могилы. Я обняла мою младшую сестренку крепко-крепко и вдруг заплакала прямо навзрыд о ее одинокой жизни…

Лучше я вам расскажу про Пермь и Лениных родных. Всё началось, как я знаю, с Лениной мамы, Татьяны Дмитриевны. Она родом была из тех мест, из простой заводской семьи Стаховых, но отправилась в Москву, как только стала совершеннолетней. Родные осуждали ее за то, что уехала в столицу из родных мест, за то, что стала артисткой, и за то, что вышла замуж за еврея. Но делали это негромко, между собой. Через какое-то время и ее младшая сестра Лиза вышла замуж, тоже за еврея, и уехала в Ленинград, остальные родные остались жить на Урале. Я, наверно, это уже рассказывала, но не грех и повторить, раз пришлось к слову. К тому времени, когда наши поехали в Пермь, из старшего поколения уже в живых никого не было, оставались только Ленины двоюродные сестры и брат.

Лена мне рассказывала перед отъездом о своей пермской родне. Видимо, всё-таки тяга Андрея к истории рода была в какой-то мере наследственной. Ее дед, Дмитрий Стахов, был квалифицированным рабочим большого Пермского оружейного завода. Жена его, Пелагея, была домохозяйкой. У них имелся собственный дом, пятеро детей, в хозяйстве лошадь и корова. Жили Стаховы в достатке, все дети получили высшее образование, кроме старшей Зои, которая умерла в семнадцать лет. Все в семье, кроме самого Дмитрия, переболели гриппом-испанкой, но выжили.

Вот у Лениного старшего двоюродного брата Володи они и поселились. Он работал на заводе, как и его отец, и у него была на реке Каме, на которой стоял их город, своя гоночная яхта. Конечно, трудно поверить, что у советского заводского рабочего в далекой Перми была яхта, но это правда, и этому существовало объяснение: Володя был яхтсменом и участвовал даже в областных соревнованиях от своего предприятия. Яхта, конечно, являлась заводским имуществом, но Владимир пользовался ею как своей. Там была каюта, где можно было ночевать, и он с нашими путешественниками плавал по реке, и они даже ночевали пару ночей кто в каюте, а кто на берегу в палатке, ведь яхта была гоночной, а каюта довольно тесной.

В этой поездке случилось значимое для меня событие: Андрей написал мне письмо. Может, это родители ему подсказали, а может быть, и настояли, чтоб написал, но это было неважно, важно то, что я держала в руках два листка корявого крупного почерка, написанных дорогой мне рукой. Уж сколько я это письмо перечитывала и целовала, не могу вам и передать! Через день я его знала уже наизусть.

«Здравствуй, тётя Лиза, моя крестная, как ты поживаешь? Я в городе Перми с мамой, Таней и папой на большой реке. Здесь интересно, мы живем у дяди Володи. Квартира у него маленькая, но есть яхта, и мы на ней плавали. Тетя Лиза, помнишь, я хотел стать космонавтом? Я ведь Гагарина видел, когда был в садике, а он ехал мимо. Но теперь я хочу быть капитаном. Мне очень понравился капитан в фуражке и с бородой, когда мы с тобой ехали по Волге на корабле, а теперь еще и яхта дяди Володи тоже нравится.

Мы тут в квартире не сидим, а везде ездим и ходим. С тетей Галей, маминой двоюродной сестрой, лазили на высокую гору и смотрели вниз на город и его огни. Горы здесь не как на Кавказе, там горы острые, а здесь они старые, все поросли лесом – так мне мама объяснила. Район, где наши родные живут, называется Висим, а я их спрашивал: “А где мы висим?” – и все смеялись.

Тетя Лиза, жаль, что ты с нами не поехала, вот мне и приходится тебе письмо писать, потому что хочется сразу всё тебе рассказать. Всё, до свидания, скоро приеду.

Капитан Андрей».

Пермские родственники жили далеко от Москвы, на Урале, они были рады, что москвичи их навестили. Это было для них настоящее событие. Сами они к нам не приезжали, так как это далеко и дорого для них.

Я вернулась в этот раз в столицу раньше, чем обычно, из отпуска, чтобы убраться в квартире и всё приготовить к приезду наших путешественников. Я мыла окна, а сама думала, как быстро летит время. Еще, кажется, вчера я водила мальчика в детский сад и он был маленьким и беспомощным без меня, а сегодня уже не хочет, чтоб его звали Андрейкой, только Андреем, пишет мне сам письмо. Правда, на Андрюшу он пока еще отзывается. Но его по голове не погладишь, не поцелуешь, не прижмешь к себе, как раньше, сразу вырывается и говорит сердито, что уже не маленький. И волосы стали темные, жесткие, густые, не как в детстве, когда они скользили между моими пальцами светлыми шелковыми завитушками…

Лагерь в Крыму

Следующие пять лет мне помнятся не так ясно, как предыдущие. Может, они не были для меня так насыщены событиями и жизнь текла размеренно и спокойно, а может, я просто стала забывать кое-что из прошлого. Старшие работали, дети учились, летом ездили на дачу и иногда в лагерь или санаторий. Со здоровьем у детей было неплохо, у Андрея прошли приступы астмы. Родители считали причиной тому переезд из загазованного центра Москвы на окраину, где был Битцевский парк, в котором мы часто гуляли. Да и без него район зеленый, не было никаких предприятий, и машин на улицах немного. Все автобусы, кроме сорок второго маршрута, на котором мы приезжали первый раз смотреть нашу квартиру несколько лет назад, поменяли на троллейбусы, и это тоже добавляло нам, жителям района, хорошей экологии, как сейчас говорят.

Хотя было одно интересное событие, связанное с Андрейкой. У Лены была подруга, ее звали Грицай Людмила Николаевна, или просто Люда. Лена была завучем в своей школе, а Люда – завучем в соседней школе, которая находилась в трехстах метрах от Лениной. Понятно, что две рядом стоящие школы сотрудничали друг с другом, проводили иногда совместные мероприятия, и на этой почве Лена и Люда сблизились, стали дружить домами. Люду как-то раз пригласили поехать старшей пионервожатой в детский лагерь под Евпаторией. Она согласилась, взяла с собой свою дочку Таню, примерно Андрюшиного возраста, и могла взять еще одного ребенка. И она предложила Лене отправить с ней Андрея. Это был очень хороший лагерь, в который не так просто попасть. Лена согласилась.

Андрею лагерь очень понравился. Понравилось море и то, как всё было организовано. Понравились дети и открытый зал со сценой, где проводились концерты, праздники и иногда показывали кино. По своим родным он нисколько не скучал, приехал веселый, загорелый и подросший. Когда я расспрашивала Андрейку, что ему там так сильно понравилось, то он говорил, что море и песок, где они и играют и загорают, а еще там был баянист-украинец, ходивший по лагерю с инструментом и песнями, и наш мальчик, как рассказывали, от него просто не отлипал. Баянист вел кружок пения, куда Андрей ходил и где выучил украинскую песню «Черемшина», которую и через несколько лет не забыл, а мог подпевать.

Он рассказал еще один момент, который, видимо, ему был важен. Его отец Игорь, когда вернулся после войны и начал заниматься фотографией, как-то в электричке сделал интересный снимок. На нем молодой баянист с кудрявым чубом и в военной форме, из-под которой была видна тельняшка, но незрячий, сидел на лавке электрички и самозабвенно пел под свой баян, смотря своими невидящими глазами куда-то вверх. Столько чувствовалось и душевности, и горестности в этой карточке, что мы много лет ее хранили как один из лучших жанровых снимков Игоря. Так вот, Андрей утверждал, что на этом, старом уже к тому времени, снимке изображен его баянист из лагеря, только он стал старше и зрение вернулось. Навряд ли это так, но приятно было, что он на это обратил внимание и вспомнил фотографию отца.

Тут уместно будет рассказать, что Андрюша много читал, и в том числе стихи своего деда и отца. Некоторые из них знал наизусть. И не только те, что были написаны ему с сестрой, но и лирические, которые ему просто нравились. Он рассматривал рисунки, сделанные дедом, расспрашивал о его жизни, а отца расспрашивал о войне. Они иногда уходили на прогулку вдвоем, и о чем отец с сыном разговаривали, мы с Леной не знали, хотя нам и было очень интересно.

Но давайте вернемся в года шестьдесят восьмой и шестьдесят девятый, когда Андрей ходил в пятый класс. Людмилу пригласили поехать поработать в этот лагерь и на следующий год, и наш Андрей с удовольствием с ней поехал второй раз. Они с ней в лагере встречались нечасто, он был в среднем отряде, а она занималась своей работой по всему лагерю. И поэтому ей не было известно, что у Андрюши в этот раз в лагере случилась первая любовь. Он влюбился в девочку из своего отряда и просто обмирал, глядя на нее. У него, как у еще маленького мальчика, не было никаких иных мыслей, кроме как побыть рядом, поухаживать, привлечь ее внимание, ну и, может быть, когда-нибудь потом, когда она его полюбит, поцеловать в щечку. Он видел, как папа писал стихи и дарил цветы маме, и это было для него примером. Стихи он пробовал писать, но у него пока не получалось, а вот мысль с цветами крепко засела в его голову.

Он хотел подарить не просто цветок или букет, а что-то такое, что показало бы ей Андрюшину любовь во всей полноте. Я слышала этот рассказ, дополненный потом Леной, и от Людмилы Николаевны, когда она была у нас в гостях, да и сам Андрюша рассказывал мне неоднократно, как был влюблен. Я вспомнила, девочку звали Нина, хотя это ничего не добавляет и не меняет. Ее могли звать и Даша, и Катя, дело было не в ней, а в нашем романтичном мальчике. Он разработал целую тайную операцию, результат которой должен быть прекрасным, неожиданным и показать всем, в первую очередь самой Нине, глубину его чувств.

Итак, наступила пятница – день, когда все отряды идут в открытый кинотеатр на территории лагеря смотреть новый приключенческий или детский фильм. Шли все, так как пропустить такое мероприятие никто не хотел. Андрей сказался больным и попросил остаться у себя в отряде, даже в кровать лег для убедительности. Его долго все уговаривали, включая вожатого отряда, так как ему в этом случае тоже надлежало остаться, чтобы приглядывать за больным. Итак, все ушли, стало тихо, издалека долетали звуки начавшегося фильма. Вожатый заглянул к Андрею в комнату, сказал, что ему надо идти на обход по лагерю, и ушел. Тогда-то наш юный романтик и приступил к выполнению своего тайного плана.

Территория лагеря была большая, помещения состояли из нескольких двухэтажных корпусов, располагавшихся вокруг центральной площади и большого круглого фонтана, как лучи вокруг солнца. Фонтан окружала по периметру клумба больших цветущих роз. Вот к этой клумбе и пошел, крадучись, в свете редких фонарей наш герой, прихватив с собой ножницы. Он хотел срезать не букет, а целую охапку роз и положить цветы у кровати своей избранницы, чтобы, когда она войдет и зажжет свет, они своей красотой и ароматом дали понять Нине, как он в нее влюблен. Нет, не совсем так. Он не хотел раскрывать своего имени, пусть она подумает, помучается, кто же совершил такой удивительный поступок. Это рассказал мне сам Андрей. Ему было недостаточно просто сделать подарок, а хотелось тайны вокруг него…

Розы оказались с шипами, и даже ножницы, которые у него были с собой, с трудом справлялись с толстыми черенками цветов и совсем не помогали избежать их уколов. Он торопливо среза́л цветы и готовые букеты носил почти бегом в комнату Нины, затем бежал обратно, чтобы нарезать еще. Он боялся, что его кто-нибудь заметит, и одновременно был горд своим романтическим поступком. Потом, когда почти вся клумба была обрезана и розы лежали на полу у кровати Нины, Андрей вдруг сообразил, что девочка может случайно наступить на цветы босой ногой и уколоться, и тогда он их все переложил ей прямо на кровать, укрыв покрывало разноцветным ароматным ковром роз. Довольный результатом, он ушел к себе в комнату и лег в кровать, ведь все считали, что он болен.

И вот настал момент, когда весь отряд с шумом вернулся с просмотра фильма и дети стали умываться на ночь и расходиться по своим спальням, подгоняемые голосом вожатого. Андрей лежал, притаившись, укрывшись с головой одеялом, но внимательно слушая все звуки, доносящиеся до него. И вот раздался громкий девчачий визг. Голос был похож на Нинин, она звала вожатого. И следом топот ног и громкие голоса. Пришли еще двое вожатых из других отрядов, размещавшихся в этом же корпусе. Мальчишки, жившие в комнате с Андреем, бегали то туда, то сюда, хлопая дверью и обсуждая цветы на Нинкиной кровати. Они окликали Андрея пару раз, но он не отвечал, завернувшись в одеяло. В отряде царил настоящий переполох, и вожатые пытались успокоить детей и развести по комнатам спать.

Когда все разошлись и немного угомонились, двое вожатых вошли в комнату Андрея. Один из них присел на корточки и стал разглядывать ботинки нашего мальчика с налипшей на них землей с клумбы. Другой сказал:

– Вставай, Ромео, пойдем с нами, я знаю, что ты не спишь.

В комнате вожатых уже собрались и директор, и Люда, и еще взрослые, которых он не знал. Он стоял перед ними босой, в трусах и майке, щурясь от яркого света лампы на потолке.

– Как ты мог такое сделать? Ты же испортил всю клумбу, гордость нашего лагеря! – начала свою речь директриса.

– Я ничего не знаю, – пробурчал Андрей, явно испугавшись такого количества взрослых и поняв, что его инкогнито раскрыто.

– Андрей, не стоит отпираться, тебя выдали грязные следы на полу от входа к твоей комнате и комнате девочек, и ты единственный, кто не был в кино, – более мягко вступила в разговор Людмила Николаевна.

– Ты понимаешь, что теперь тебя выгонят из лагеря, отправят домой, а родителям придется выплачивать огромный штраф за сорванные и растоптанные цветы? – перебил ее грозным голосом другой вожатый.

Андрей стоял насупившись и глядя себе в ноги. Он ничего не мог ответить, ему не было стыдно, но было страшновато, он ведь не задумывался о последствиях, когда совершал свой подвиг любви, как ему казалось. Он думал только о том, чтобы выразить свою влюбленность и покорить этим избранницу.

– Ну ладно, иди спать, больной, – сказала директриса осуждающим тоном, – завтра будем разбираться.

Андрея еще два раза в ближайшие дни вызывали и ругали, но домой не отправили, видимо, помогло заступничество Грицай. Ему, честно говоря, было стыдно, когда он шел мимо центральной клумбы с редко торчавшими на ней розочками, которые не успел тогда обрезать. Он уже не чувствовал себя героем, скорее несчастным и одиноким. И в столовой, и на море он садился подальше от Нины, с которой раньше и шутил, и порой болтал о пустяках. Сейчас всё стало другим, они только украдкой поглядывали издалека друг на друга.

Вот такое с Андреем случилось приключение, показавшее, что и в его душе начинают бурлить чувства, уже в детском возрасте неизбежно направляющие мальчика в сторону взрослой жизни. Он под конец смены в лагере опять начал общаться с Ниной, но о произошедшем той ночью они никогда не говорили. Могу еще добавить, что Андрей продолжал ухаживать за Ниной, бывал у нее дома, она тоже москвичка, даже был приглашен, когда ей было уже восемнадцать лет, а они все еще поддерживали отношения, на ее свадьбу в Тбилиси. Но это уже к истории нашей семьи не относится. Осталась просто романтическая память о его первой влюбленности…

Первая песня

Первые стихи Андрей начал писать, я так считаю, по примеру отца и деда, когда ему было лет тринадцать. Я думаю, что и участие в домашней игре буриме добавило ему решимости, ведь мы его стихи всегда хвалили. Он научился у Тани немного играть на гитаре. Иногда они пели с ней вместе туристические песни, которые она привозила из своих поездок в стройотряды. Особенно памятны те годы, когда Таня ездила летом несколько раз вместе с бардом Сергеем Никитиным. Она с ним познакомилась в Московском университете на физическом факультете, где Никитин учился, а она работала лаборантом.

Я очень хорошо помню, как появилась первая значительная песня Андрея, которую я услышала. Директором школы, в которой наша Лена работала, был Александр Васильевич Лоренцов. Он часто приходил к нам домой. Это был высокого роста мужчина лет сорока с зычным голосом и короткой стрижкой, уже начинавший лысеть и седеть. С ним Лена и работала, и дружила. Он всегда приходил в костюме и с большой коробкой конфет, говорил, что это к чаю, и всегда рассказывал что-нибудь интересное. И вот случилось невероятное для простого человека того времени: он отправился в Париж. Я не знаю, как это получилось, может, на конференцию, может, в гости, но это стало и для нас большим событием. Мы с нетерпением ждали его возвращения. Когда он оттуда вернулся, то чуть ли не сразу пришел к нам в гости. Лена устроила застолье по этому поводу, и весь вечер мы слушали рассказы о Франции, французах и Париже.

Александр Васильевич подарил Лене с Игорем красивую книгу о французской столице на русском языке, большого формата и с множеством черно-белых фотографий. Андрей в этот вечер недолго сидел со взрослыми за столом, ушел к себе в комнату, прихватив с собой эту книгу, пока никто другой ее не взял. Когда я чуть позже зашла в нашу комнату, то горела только зеленая лампа на краю его письменного стола, та самая, что стояла когда-то в кабинете его прадеда. Андрюша сидел, обложившись подушками, уютно устроившись в том углу кровати, что примыкал к столу, и внимательно, в кругу света, падавшего от лампы ему на колени и руки, рассматривал книгу, медленно перелистывая страницы. Он был так увлечен, что сначала даже не заметил, как я вошла. Я видела, как он буквально впитывал в себя фотографии этого легендарного и такого недосягаемого города. Увидев меня, он каким-то отсутствующим взглядом посмотрел в мою сторону и произнес:

– Ты знаешь, я безумно хочу побродить по Парижу! Как ты думаешь, это возможно? – и снова опустил глаза к книге.

Я уже не помню, что ему ответила, но эта первая фраза, которую услышала, стала вскоре первой строчкой его первой песни. Может, были какие-то незначительные песенки и до этого, не помню, но именно эта, написанная на следующий день, покорила сердца всей семьи и дала начало его серьезному песенному творчеству:

Я безумно хочу побродить по Парижу

Просто так, по старинным его площадям,

Удивляясь всему, что впервые увижу,

Улыбаясь прохожим, как старым друзьям…

Он пел эту песню под гитару, часто вместе с Таней, а когда они и пели, и играли оба, то и у меня, и у Лены на глазах появлялись слезы. Как хорошо, что та атмосфера культуры, которая царила в семьях их прадеда, деда и родителей, принесла свои плоды и в следующем поколении! Отсюда и наши с Леной слезы. Это слезы благодарности судьбе, награждавшей литературными способностями эту семью из поколения в поколение, и слезы любви и счастья, что мы с ней к этому причастны. Я сидела и слушала переборы гитары и незнакомые, но ставшие такими близкими мне французские слова: Тюильри, Отель-де-Виль, Монмартр… Мне-то там не побывать, да мне и не надо. Пусть наши дети и внуки туда съездят, а мне и этой песни, что написал наш мальчик, достаточно.

Мой юбилей

Наступил май 1972 года, для меня юбилейного. Мне исполнилось шестьдесят лет. К этому времени Игорь помог мне оформить пенсию. Он ведь платил мне каждый месяц зарплату как домработнице, хоть я давно уже жила с ними как член семьи. Вот такие они хорошие люди. Пенсия была значительно меньше зарплаты, но это меня никак не огорчало, так как мне и тратить деньги было особенно некуда. Что-то себе я покупала редко, да и копить мне было не на что, если только на похороны, чтобы своих близких, когда такое случится, сильно не обременять.

Мария, моя сестра, как-то незаметно угасла за два года до того. Я ездила на похороны, устроила поминки, на которые пришли семь стариков и один пьяница-сосед. Я ночевала в пустом, совсем обветшавшем доме, ходила в задумчивости по двору, где бегала девчонкой, по огороду, где помогала маме. Вечерами я топила печь и смотрела в ее горящее жерло. Мне хотелось вернуться мыслями и чувствами в свое детство, но на душе было пусто, словно захлопнулась последняя дверь в мою прошлую жизнь и не было о ней ни сожаления, ни ностальгии. Хотелось поскорее в Москву, домой. Это была моя последняя поездка на родину. В Москве, на Кузьминском кладбище, лежал мой брат Вася, а рядом с ним – моя кума и подруга Паня… Да и ее муж Сергей тоже упокоился там. Я ходила туда изредка, иногда и Андрея брала с собой, это же его крестный. Там я вспоминала и своих родителей, и сестру, а в Ракушино больше не ездила и, видимо, больше не поеду. Наверно, не судьба.

Но не будем о грустном. В этом году семья решила мне устроить настоящий юбилей. Лена ездила за несколько дней до этого со мной в ГУМ, и мы купили ко дню рождения мне новое платье, ботиночки на невысоком каблуке и цветную шаль на плечи. Лена хотела, чтоб мы купили туфли, но я никогда на каблуках не ходила, и мы взяли мне тогда лаковые ботиночки. Во всём том, что и дети, и взрослые делали в эти дни, чувствовалась какая-то радостная подготовка к сюрпризу.

Я хорошо помню, что в самый день своего юбилея, пятого мая, проснулась с ощущением счастья. Меня не беспокоил ни мой преклонный возраст, ни болячки, которые есть у каждой женщины к этому времени, я была полна чувством того, что окружена любовью, что вокруг меня люди, которым я нужна и дорога. Андрея в комнате уже не было, было так тихо и солнечно, что я не спешила вставать, просто лежала, наслаждаясь покоем и чудесным утром. За дверью послышалась какая-то возня и смешки, она открылась, и вся семья вошла, держа в руках яркие коробки с подарками. Они громко пели поздравительную песню и несли мне прямо в постель мою любимую ромовую бабу с горящей в ней свечкой и большую чашку чая.

Я была растрогана такой заботой, пыталась встать и одеться, но они мне не дали, заставили и подарки открыть, и пирожное съесть прямо здесь, сидя в постели. Со мной такого никогда раньше не было, и я расплакалась. Так и запомнилось это утро: я, заплаканная и непричесанная, в ночной рубашке сижу на кровати, вокруг меня на одеяле лежат подарки и рваные обертки с лентами от них. Тут же валяются грязное блюдце и полупустая чашка с чаем, а все сидят вокруг и в который раз весело и дружно поют мне поздравление. Утреннее ощущение счастья меня не обмануло.

Я думала, что на этом все поздравления и подарки закончились, но нет, в обед мы поехали гулять по павильонам ВДНХ, а потом ужинали в ресторане на Останкинской телебашне. Я должна об этом рассказать особо. В этих местах я раньше не бывала, только слышала о них, и меня поразили размеры этого парка отдыха, весь в золоте фонтан «Дружба народов» и, конечно, павильон космонавтики. Погода была ясная, но как только солнце пряталось за облаками, становилось прохладно, всё-таки начало мая. Мы ели мороженое и пили кофе со сладостями, а дети – газировку с сиропом чуть ли не в каждом киоске, которые мы проходили.

Выйдя из парка, дошли до Останкинской телебашни пешком. Боже мой, какая она была высокая! Мне кажется, что до этого я выше третьего этажа, на котором мы жили, никогда и не поднималась. Ну, может быть, в детстве с братом на колокольню в соседней деревне… А тут нас лифт поднимал и поднимал, дома за окном и люди становились всё меньше, а он всё ехал. Наконец мы вышли на самом верху, где смотровая площадка и ресторан. Ощущение для меня было не очень приятное, чувствовалась какая-то слабость и неуверенность в ногах, особенно там, где пол был стеклянный. Он медленно вращался вокруг оси башни. Никто из нас здесь до этого не бывал, всем хотелось всё осмотреть, но только не мне! Мне хотелось поскорее сесть на какой-нибудь стул и не глядеть под ноги, в эту бездну под нами.

Для нас накрыли стол, и мы начали праздновать мой юбилей еще раз. Я старалась не смотреть на город через панорамные окна, чтобы не закружилась голова. Но она у меня и так закружилась от шампанского, заказанного Игорем, и от всех теплых слов, что я услышала в этот вечер. Мы ели и пили, много смеялись и говорили хорошие слова друг другу. От вина я стала смелее и уже с интересом разглядывала вечерний город за окном. Погода была ясная, и видно было далеко. Таким мне этот вечер и запомнился: белая скатерть, шампанское и котлеты по-киевски, вечерние огни любимого города за огромным окном и лица самых родных для меня людей вокруг…

Таня

Давайте я расскажу подробнее о Тане в тот период, а то я всё больше об Андрее и родителях, а о ней забываю.

Танюша всегда была тихим ребенком, не привлекавшим к себе много внимания. Она любила уединение и тишину своей комнаты, довольствовалась тем, что ей доставалось, и смирялась с тем, что не получала. Из того, что у нее было, Таня умела свить для себя уютное гнездо в своей комнате и часто предпочитала его нашему шумному общению. Она не была затворницей, но чаще всего именно ее приходилось звать и ждать и к столу, и на прогулку. Она всё делала неторопливо, но не раздражалась, когда ее поторапливали.

Таня была невысокого роста, стройной, но более нежного, чем спортивного сложения. Не красавица, но симпатичная, она и дружила с девочками под стать себе, а мальчиками или не интересовалась, или просто это никому не показывала. И они к ней не приставали с ухаживаниями. У нее были явные склонности к культуре, впрочем, как и у всех в этой семье, но Таня больше всего любила музыку и чтение. Я ведь уже рассказывала, как она, поняв, что пианино ей никогда не купят, нарисовала клавиатуру на стене над кроватью и по ней разучивала этюды.

Когда я думаю об этой девочке, жизнь которой многие годы текла у меня на глазах, то понимаю, что она могла добиться намного большего и получить значительно больше радости, чем выпало на ее долю. Но по причине ее неприхотливости и нашего, взрослых, невнимания к ней ее жизнь не приобрела яркости и Таня не достигла того, чего могла бы достичь при своих задатках и нашей поддержке. Я не могу сказать, что она была нелюбимой, но наши заботы были направлены больше на ее здоровье, а того, что хотелось ее душе, мы порой не видели за ежедневными бытовыми нуждами, и она по своей скромности ничего не просила.

Итак, окончив школу, Тане нужно было куда-то поступать. Стать музыкантом, как ей всё детство хотелось, или заниматься цветами, к чему у нее была тоже большая склонность, она не смогла, так как не ходила в школьные годы ни в музыкальную школу, ни в кружок биологии и у нее не было достаточных знаний и не было воли, чтобы отстоять свои желания. Мама Лена была неоспоримым авторитетом в семье, и она решила, что Тане надо поступать в Текстильный институт на дизайнерско-экономическое отделение. И та послушно поступила со второго раза на вечернее отделение. На дневное не хватило баллов. Одновременно Таня начала работать лаборанткой на физическом факультете Московского университета. Работа ей нравилась, а учеба не очень. Она вообще не любила учиться, хотя студенческая жизнь ее привлекала. Я уже рассказывала, что как раз в то время на физическом факультете МГУ учился бард Сергей Никитин со своей будущей женой. Наша Таня, которая играла на гитаре и неплохо пела, стала ездить с ними в стройотряды поваром. Там были каждый вечер посиделки у костра с песнями, и повар, да еще поющий и немного играющий на гитаре, для вечно голодных студентов был всегда желанным человеком.

С учебой у Тани были проблемы, и с третьего курса ее отчислили за неуспеваемость, из-за чего она не особо расстроилась, так как у нее в жизни происходили другие очень важные события, о которых я расскажу немного позже.

Сначала я хочу вернуться немного назад. Андрей окончил восьмой класс. Тогда Лена перевела его в другую школу, которая находилась рядом с ее работой и в которой завучем работала ее подруга Людмила Грицай. С ней Андрей ездил в лагерь в Крым несколько лет назад. Это было сделано для лучшего контроля за его успеваемостью, ведь десятый класс выпускной и ему нужно будет куда-то поступать. Людмила Николаевна стала его классной руководительницей. Это просто так совпало. Андрей очень любил свою классную и полюбил химию, которую она преподавала…

Но я ведь сейчас рассказываю не об Андрее, а о Тане, а это просто пришлось к слову.

Так вот, летом Таня с Андреем в первый раз поехали вдвоем путешествовать. Это было в семье событием. Таня, понятное дело, была старшей в их маленькой группе, да и с Андреем они всю жизнь хорошо ладили. Он был шалуном, но сговорчивым в серьезных вопросах. Я вам приведу один пример. Андрею давали деньги на школьный обед каждый учебный день, десять копеек, да еще я подсовывала ему в портфель то яблочко, то пирожок: растущий организм требует пищи. И часто случалось, что он, заигравшись с друзьями на перемене, не успевал в столовую на обед и деньги у него оставались. Он был настоящий еврейский мальчик и эти деньги не транжирил просто так, а сберегал. Таня об этом знала и нередко просила одолжить ей его сбереженные денежки, ведь всё равно он ими сейчас не пользуется, а потом, когда они понадобятся, она ему их отдаст. А ей они были нужны на косметику и сладости. Андрей ничего для сестры не жалел и деньги ей давал легко. Но хорошо помнил, сколько одолжил. И у них на этой почве никогда не бывало ссор.

Ну так вот, их первой поездкой была автобусная экскурсия по Псковской области, по пушкинским местам. На пять дней. Они съездили прекрасно, им экскурсия понравилась, и общением друг с другом они были тоже довольны. Когда они нам наперебой рассказывали об увиденном, мы с Леной печально переглядывались: надо же, дети выросли, стали самостоятельными, уже ездят сами по другим городам. Через два года, когда брат окончил десятый класс, они опять вдвоем поехали, а точнее, полетели на самолете в Пермь к нашим родственникам, где вся семья была несколько лет назад. И тоже полнейший успех. Им там очень понравилось, родные их опекали, а мы звонили почти каждый день. Володя, их дядя по маме, катал Таню и Андрея на яхте по реке, другие родственники ездили с ними в город Кунгур, что неподалеку от Перми, в ледяные подземные пещеры. Но самое большое впечатление на наших юных москвичей произвели несколько дней, которые они провели в Пермском заказнике.

Они добирались туда на электричке. В одном месте поезд проезжал вдоль небольшой речки, наверное, одного из притоков широкой реки Камы. Красота вокруг была неописуемая. Река здесь делает изгиб, и вдоль ее берега идет железная дорога местного значения. Вся жизнь сосредоточена по правому берегу, а на левом, к которому в этом месте нет ни моста, ни парома, находится только густой лес и среди деревьев видны несколько деревянных домиков. Это и есть заповедник, о котором я говорила. Но на территорию посторонним вход заказан, только сотрудникам можно там находиться. Поэтому он и называется заказник. Танина двоюродная тетя Галя, с которой наши дети ехали на этом поезде, как раз таким сотрудником и являлась. Когда они уже подъезжали к станции, Галя стала махать из окна вагона белым платком. Это был знак, чтобы кто-нибудь из сотрудников на том берегу на лодке забрал гостей и перевез от станции в «запретную» зону.

Жить в старом, но хорошо ухоженном крестьянском доме с печкой, которая топится дровами, есть из деревянной посуды деревянными ложками жареные грибы с картошкой и закусывать свежим хрустящим огурчиком – уже это для наших детей было и радостью, и приключением. А еще наблюдать из засады жизнь диких зверей, которые приходили к прикормленным местам, – это и лоси, и косули, и куропатки с глухарями, и даже небольшие кабаны с полосатыми юркими поросятами. Сколько было радости и рассказов, когда наши путешественники вернулись домой!

В следующем году после поездки в Пермь с Таней случилось чрезвычайное происшествие. Как-то раз, в пятницу после работы, сказав, что пойдет к кому-то из подружек, она не вернулась домой ночевать. Было уже поздно, а ее всё нет и нет. Мы стали беспокоиться, обзванивать подруг. Ни у кого ее сегодня не было. Так всю ночь и прождали, очень волнуясь. Даже в милицию и больницы Лена звонила от волнения, узнать, не привозили ли нашу девочку к ним. Наутро выяснилось, что она жива и здорова, а ночевала у какого-то юноши – аспиранта с их кафедры. Это было для нас как гром среди ясного неба, мы ни о каком мальчике не слышали от нее. Оказалось, что Таня с ним встречается уже не один месяц, потеряла с ним девственность и вот в первый раз осталась на ночь. Всё бы ничего в этой истории, ну пожурили бы родители и жизнь бы продолжалась дальше. Но здесь один особенный момент: аспирант был иностранцем, родом из Египта…

Я как это узнала, сразу стала волноваться за Танюшу: а вдруг у них любовь и серьезные отношения, что тогда будет? Я же знаю нашу семью. При всей любви к ним, могу сказать, что Таня по характеру была мягким, даже слабым человеком и никогда в семейных спорах не могла постоять за себя. А родители, особенно Лена, были волевыми людьми, хотевшими, чтоб дети слушались их беспрекословно, чтоб всё в семье было так, как они считают правильным и нужным. С Андреем такое не проходило. Хоть в ход порой шел ремень, он был упорным и мог постоять за свои интересы. Это он, наверно, такой в Лену уродился. А вот Таня плакала при разногласиях, но соглашалась с уверенной в своей правоте мамой, и я очень боялась, что ее ранимую душу могут пусть и не специально, но всё же сломать.

После этого события Игорь ездил встречаться с этим иностранным юношей, приехал весь взбудораженный, злой, сказал, что он этому африканцу свою дочь не отдаст. Остыв, рассказал, что у того пятеро братьев, а он из них старший. В семье работает только отец, и живут они в какой-то египетской деревне в маленькой квартире. Таня говорила, что она его любит и готова за ним на край света. Лена же сказала как отрезала, что края света для ее дочери не будет, и точка. И добавила, что как мать и член партии не допустит, чтоб ее дочь стала третьей женой какого-то деревенского египтянина.

Я очень за Таню переживала, но ничем ей не могла помочь, ведь моего мнения даже никто не спрашивал. В первый раз на моей памяти в семье был такой конфликт. Андрей не понимал, в чем дело, чью сторону ему принять, и очень поэтому нервничал. А старшие просто ополчились на Таню, каждый день беседовали с бедной девочкой, она ходила по дому с затравленным видом и всегда с заплаканным лицом.

Ее аспирант вскоре защитился и уехал из России, накал страстей в семье стих. Таня же по-прежнему грустила дома, и Игорь ее ругал за «кислый вид». Позже я узнала, что Андрей был в курсе некоторых сердечных дел сестры, и он рассказал мне кое-что из того, что знал. Этот молодой египтянин, его звали Сопхи, был из небогатой, но образованной семьи, его папа работал учителем и директором школы, и то и другое считается очень почетным в их стране, особенно в провинции. Всё, что Андрейка мне рассказывал, вызывало у меня уважение к Таниному избраннику. Вот, например, он был очень экономным, но Таню приглашал в кафе, покупал ей цветы и всегда платил за нее, когда они где-то были. Когда она впервые попала к нему домой, в комнату, которую он снимал, то удивилась скромности его жилья. А он сказал, что копит деньги родным. Вскоре у него был день рождения, и когда она спросила его, какой бы он хотел получить подарок, не именно от нее, а вообще, то он сказал, что на сэкономленные деньги он в этот день купит холодильник и отправит домой. Это и будет ему самым желанным подарком ко дню рождения.

Таня рассказывала брату, что Сопхи после защиты диссертации сразу пригласили преподавать в университет в Хельсинки. Он писал ей оттуда письма на работу, так как они с Таней не хотели, чтоб родные их читали. Он звал ее приехать к нему, чтобы пожениться и остаться жить в Европе. Он не собирался возвращаться в Египет. Наша девочка страдала, но родителям боялась рассказывать. Почти пять лет продолжалась их переписка, и Таня всё это время ни с кем не встречалась. Игорь, не зная причины, дразнил ее старой девой. Была у него в характере такая вредная привычка. Наверное, досталась от отца, тот тоже любил подразнить людей. На пятый год Тане, видимо, стало очевидно, что она никуда не решится поехать, и переписка прекратилась, но мне кажется, что она помнила и любила своего первого мальчика еще долго.

Мой рассказ о Тане затянулся, но он был важным, для того чтобы понять, как мы жили в семье и какие случались у нас ситуации.

Через год Таня вышла замуж за другого аспиранта с их кафедры, Владимира Лабудина. Он был из Казани, высокого роста, приятной наружности и из культурной семьи. Его мама, Тамара Степановна, работала врачом, а отец, Николай Трофимович, журналистом, главным редактором газеты Казанского университета. Володя окончил с медалью школу, университет и приехал в Москву писать и защищать диссертацию на кафедру, где работала наша Таня. Дело молодое, они стали встречаться. Володя очень хотел остаться в Москве и, видимо, поэтому желал жениться на Тане. Отношения у них были хорошие, но без страсти. Все родители относились с одобрением к их планам связать свою жизнь друг с другом.

Имелось нечто странное в характере Володи. Он был образованный и общительный, но в его отношении к людям постоянно проскальзывало высокомерие. Это замечалось и в отношениях с Таней, и на работе. На работе он как молодой член партии очень быстро стал парторгом факультета, но его не любили за его заносчивость. Примером тому была ситуация, когда умер научный руководитель Володиной диссертации и никто не захотел взять его к себе аспирантом, зная о сложном характере. Так он и остался без научной степени, хоть и окончил аспирантуру. Дома тоже было непросто. Сразу после свадьбы молодые переехали жить к нам, в Танину комнату. Родители желали счастья этому браку, но не смогли жить с ними в одной квартире, так как Володя ко всем относился как к людям менее умным или как бы более низкого сословия. Тогда и наши, и Володины родители стали оплачивать им маленькую отдельную квартиру, которую для них снимали.

Когда у Тани родились Алёша и Коля, то московские и казанские бабушки с дедушками купили им вскладчину двухкомнатную кооперативную квартиру в одном из районов Москвы – Выхино. Я не в курсе всех подробностей Таниной жизни, но, судя по всему, ее судьба как женщины не была особо счастливой. Я помню, что она несколько раз пыталась уйти от мужа, даже когда у них уже родились дети и появилась своя отдельная квартира. Володя не пил, не курил, не гулял от жены, не поднимал на нее руку. После неудачи с диссертацией в МГУ работал в школе преподавателем физики и математики и как-то даже стал лучшим учителем года в Москве. Казалось бы, ну что еще жене надо? Но чуяло мое женское сердце, особенно когда они приезжали к нам в гости, что не мил ей он. Вроде говорят, что стерпится-слюбится, но вот у Тани стерпеться получилось, а остальное как-то не очень…

Учеба и работа Андрея

Я уже много рассказала о Тане, даже забежала далеко вперед, когда она и замуж вышла, и родила мальчиков-погодок. Теперь хочу вернуться назад и рассказать о юности моего Андрюши. Я и знала о нем больше, и следила с бо́льшим интересом за его жизнью. Вот он окончил десятый класс и съездил с Танюшей в Пермь, а когда вернулся, то ему позвонила Лариса, его двоюродная сестра и подружка детства, и рассказала, что к осени собралась поступать в институт. Она звонила не просто так, а звала его поступать вместе, так как ей одной идти туда было страшно.

Андрею вообще никуда поступать не хотелось. Он учиться не любил, какой-то любимой профессии, к которой бы хотелось стремиться, у него не было. Он в этом возрасте стал активно писать стихи и песни. Но так как у него не было девушки, которая ему бы нравилась, то писал не лирику, а в основном песни про всяких гусаров и офицеров старых времен, об их жизни и подвигах, а также о своей молодой студенческой жизни. Песни были веселые, и друзья Андрея их очень любили и всегда его приглашали в гости с гитарой. Мальчик с девятого класса занимался верховой ездой на ипподроме и ездил туда по два раза в неделю. Какой тут институт, когда в голове только лошади да песни?

Но Лариса звонила и звонила, просила его пойти с ней хотя бы просто для поддержки, к тому же оказалось, что в этом институте преподает Лида Ларионова, подруга нашей Лены. Лида как раз будет работать в приемной комиссии, принимать экзамены. Наши родители стали тоже настойчиво советовать Андрею идти с Ларисой и пробовать поступить именно в этот институт. И он сдался, не выдержав осады со всех сторон. Поступали они на экономический факультет на вечернее отделение. Лариса с самого начала хотела и работать, и учиться. Дети встречались вместе то у нас, то у Димы с Фаней, готовились к экзаменам и в конце концов поступили. Помогла ли нашему мальчику Лида или ему самому удалось сдать вступительные, я не знаю, никто об этом мне не рассказывал.

Нужно было искать работу, ведь учиться на вечернем отделении могли только те, кто работает. И наши дети, взявшись за руки, как делали в детстве, поехали вместе на поиски работы в центр Москвы. Хочу сказать, что они после того, как мы разъехались по разным квартирам, несколько потеряли ту связь и дружбу, что была у них раньше. А тут, при новом постоянном общении, их родственные чувства возродились. И они сами, и все вокруг были этому рады.

Искать работу пришлось довольно долго, и не потому, что они не подходили по своим качествам или знаниям. Дело в том, что им было только по семнадцать лет, и «малолеток» нанимали неохотно. Через пару недель они всё-таки нашли себе место в каком-то экономическом учреждении. Ларису взяли в канцелярию, а Андрея – лаборантом в один из отделов. И с осени они начали и учиться вместе, и работать на одном этаже. Андрей часто приходил в канцелярию к сестре. Там работала еще одна девушка, Таня Виноградова, и они втроем болтали и курили, запершись в кабинете, а во время перерыва на обед играли в карты. Потом, если это был учебный день, Андрей с Ларисой вместе ехали на занятия в институт. После учебы брат с сестрой шли минут двадцать к троллейбусу около станции метро «Профсоюзная» и затем на троллейбусе, болтая о разных пустяках, ехали минут сорок до Битцевского лесопарка. Там Лариса пересаживалась на другой троллейбус, который шел в Чертаново, где она жила, а Андрей шел пешком домой.

Так пролетел год, а следующим летом случилось два события. Их дружная компания из канцелярии, Андрей, Лариса и Таня, поехала в отпуск в туристический поход на лодках по Карелии. Я сама там не была, но те места, где они плавали по реке Вуоксе, представляла по фильму «А зори здесь тихие», снимавшемуся как раз там. Я его смотрела несколько раз, так он мне нравился. Друзьям в походе было и интересно, и весело. Андрей брал с собой гитару. У него было уже написано немало песен, которые он пел в компаниях. Ему ведь уже было восемнадцать, и я всё ждала, когда же наш мальчик влюбится. Но он что-то никак… Дружить с девочками мог, а вот влюбиться не получалось. Так мне, во всяком случае, казалось.

Тянь-Шань

Жизнь семьи шла своим чередом. Наша Таня встречалась с Володей, он бывал часто у нас дома, провожая ее после работы. Андрей перешел на третий курс института и поменял работу: стал инженером в министерстве, и все были рады его успехам. Летом Володя пригласил Таню поехать в турпоход в Киргизию на озеро Иссык-Куль. Она согласилась, но с одним условием: что они возьмут с собой Андрюшу. Таня мне сама рассказывала, что хоть отношения у них уже были совсем близкие и дело шло к свадьбе, она не хотела ехать с ним в такую дальнюю поездку вдвоем.

Жаркое лето, прохладная вода в глубоком озере, зажатом между высокими хребтами гор, сочные и сладкие южные фрукты – всё в этом краю им казалось необычным и очень красивым. Они купались каждый день, ходили на рынок, где покупали дыни и черешню, а иногда ближе к вечеру поднимались на склоны гор над поселком, где жили, чтобы полюбоваться закатом и окрестностями. Первые две недели в горах Тянь-Шаня пролетели очень быстро, и вот осталось только семь дней до отъезда.

Тогда наша компания решила пойти на несколько дней с палаткой в горы, чтобы испытать романтику дикой природы. Бродить по зеленым склонам с рюкзаком, знакомиться с чабанами, наблюдать рогатых яков и юрких сурков было интересно. Андрей немного обижался на своих попутчиков. Они несколько раз, как только разложат палатку на ночлег, его отправляли вниз в поселок то за хлебом, то за спичками и даже разрешали ему там заночевать у бывшей хозяйки, чтобы не идти в горы по темноте. Он не чувствовал себя лишним в их компании, но понимал, что чем-то мешает Тане и Володе, когда они хотят побыть вдвоём. К тому же в один из дней он умудрился упасть с небольшого водопада, но удачно, ничего себе не повредив, только получив несколько ссадин на ногах и руках. Таня с Володей ругали его за неосторожность, а он на них дулся.

Как-то раз мимо их стоянки шли три парня с рюкзаками и остановились у костра отдохнуть и поговорить. Во время беседы выяснилось, что они примерно ровесники Андрея, идут через горы в столицу Казахстана Алма-Ату и что это всего два дня несложного перехода. А оттуда недалеко от знаменитого высокогорного ледового катка «Медео», где их встретят родители одного из мальчиков, который был местным. Как так получилось, что Андрей вдруг быстро собрался и пошел с ними, а Таня его отпустила, договорившись встретиться в городе через три дня, я не знаю и не понимаю. Он же хоть и большой, но всё же ребенок, и они, двое взрослых людей, собирающихся уже создавать свою семью, несли за него перед нами, родителями, ответственность. Мы об этом договаривались с ними перед отъездом.

Андрей ушел с мальчиками в горы. Погода была отличная, и наши молодые были рады остаться еще на одну ночь в своей палатке вдвоем. Нам Таня потом рассказывала, что ночной небосвод над Тянь-Шанем был глубоким и необыкновенно звездным. Но наутро, когда они с Володей проснулись и она посмотрела на небо, оно было заложено со стороны гор темными облаками. Они побежали к ближайшему чабану, у которого было радио, чтобы узнать прогноз погоды в горах. Передавали предупреждение о буре, и всем предписывалось незамедлительно вернуться в ближайшие населенные пункты. Таня с Володей сразу же собрали палатку и поспешили обратно вниз, но дошли до поселка только ближе к обеду, как ни торопились. Выезд уже был закрыт, везде ходили и ездили спасатели в форме. Таня сразу заявила, что четыре подростка идут одни где-то в горах Заилийского Алатау, и просила послать спасателей и вертолет. Но об этом не было даже речи, уже было слишком поздно: буря началась и, как передавали по радио, в горах бушевала вовсю.

Хочу сразу сказать, что всё кончилось хорошо, дети дошли, все остались живы, только были совсем без сил и двое суток отлеживались. Родители одного из мальчиков сразу же позвонили Тане и успокоили ее. А она через пару дней забрала в Алма-Ате своего непутевого брата.

Вот несколько фрагментов похода, которые Андрей мне сам описывал по возвращении. Для наглядности буду рассказывать от его имени. До сих пор удивляюсь и благодарю Спасителя, что наш мальчик остался жив и невредим!

Итак, рассказывает Андрей: «Мы пошли в сторону Кунгайского и Заилийского Алатау, возвышавшихся вдали перед нами своими острыми вершинами, похожими на спины двух лежащих рядом гигантских спящих динозавров. Мне в начале похода было не то что страшно, но как-то неловко в новой компании. Володя прямо уговаривал меня идти в поход с этими ребятами, а Таня была вся в сомнениях. Ну да ладно, мы уже ушли далеко, и их палатка еле видна, если оглянуться и посмотреть назад.

Нам было весело: у одного из парней оказалось при себе духовое ружье, и мы стреляли по суркам и диким индюкам, но ни в кого не попали. Может, потому, что у другого парня нашлась бутылка водки и мы немного выпили за знакомство.

Ближе к вечеру увидели под нами в зеленой долине пасущихся диких яков. Один из нас, видимо самый безбашенный, закричал:

– Айда, пацаны, нарежем у яков их мохнатые хвосты девчонкам на шиньоны!

И мы с гиканьем и свистом, устав от монотонной ходьбы и побросав свои рюкзаки в траву, побежали вниз. Яки тоже нас услышали и повернули к нам свои рогатые головы. Когда мы преодолели уже полпути, один, самый здоровый, замычал и неспешно побежал в нашу сторону, опустив голову с рогами к земле. Наш пыл сразу пропал, и мы остановились. Як же, наоборот, побежал быстрее. Как мы удирали от него и оказались в полном составе снова наверху горы возле наших рюкзаков, никто из нас не помнит, но мы поняли, что чуть не попали в опасную ситуацию. Як преследовать нас не стал, повернул назад. Мы же еще долго обсуждали по дороге это событие и спорили, кто бежал быстрее всех и у кого были мокрые штаны.

В первый вечер закат в горах был по цвету просто удивительно багровым. Нам казалось, что солнце накололось на одну из вершин гор и кровоточит. Красными были и облака по дальней кромке гор. Они представлялись мне раскинутыми на полнеба большими крыльями какой-то зловещей птицы, летящей к нам со стороны горизонта. Чабан, в юрте у которого мы заночевали, недовольно качал головой и говорил, что завтра будет очень сильный ветер. Но буря началась уже среди ночи. Юрта вся продувалась, и спать было прохладно и неудобно. Увидев, что я ворочаюсь, чабан меня спросил:

– Москвич, тебе что, неудобно спать?

– Да, как-то никак не улягусь, да и дует сильно.

– Так вынь из-под себя ружье, может, заснешь.

Я посмотрел – и правда: подо мной, под ковром, на котором я спал, лежало какое-то старое ружье. Все надо мной посмеялись, но после этого мы быстро заснули.

Наутро вершины гор закрыла мгла, стало ветрено и холодно. Чабан принялся нас уговаривать вернуться назад, мешая киргизские и русские слова, но мы его не послушали. Тот из нас, что был местным и как бы лидером в нашей группе, утверждал, что уже ходил этим маршрутом и хорошо его знает. Он сказал нам:

– Мужики, не дрейфьте, мы успеем проскочить по ущелью до начала бури. Чего вы слушаете этого неграмотного старика? Он только и умеет, что считать своих овец! Прибавим шагу!

Примерно через час пошел крупный снег, стало еще холоднее. Хорошо, что у меня под курткой был свитер. Но руки мерзли на ветру. Я был в нашей цепочке последним. Мы шли и шли по снегу, как по бескрайней простыне, накинутой на впадины и возвышенности этих мест. Мне было холодно, я устал, шел и пел вслух негромко песни Никитина, которые благодаря Тане знал почти все. Тут мое внимание привлекло цветное пятно на снегу у нашей тропы. Я разгреб ногой снег и увидел фантик шоколадки, который бросил на землю примерно час назад.

– Стойте, пацаны, остановитесь! – закричал я.

– Что случилось, что кричишь? – Попутчики тоже устали, и в их голосах слышалось раздражение.

– Мы с вами ходим по кругу! Смотрите, это обертка от моей московской шоколадки. Думаю, здесь нечасто такие бросают.

– Достаем компас, – хмуро сказал наш вожак.

Нам удалось выправить маршрут, и вскоре мы подошли к огромному круглому камню, в три-четыре моих роста. Я зашел за него по нужде с одной стороны, а вышел с другой, чтобы продолжить путь. И тут на снегу поверх моих следов увидел четкие отпечатки кошачьих лап… размером с мою ладонь. Опять стал звать ребят. Местный парень сказал, что это следы барса и что, видимо, зверь шел за мной следом вокруг камня. Мне от этого стало очень не по себе, даже спина взмокла, хоть было холодновато и снег сек лицо. А тот еще добавил, что местные зовут снежного барса белым привидением, так как он нападает неслышно. Как понимаете, мы с этой горы спускались даже быстрее, чем бежали вчера от яка…

Ночь провели в палатке, что взяли с собой, но не раздеваясь и даже не разводя огня от усталости. Утром за стенкой палатки бушевал не вчерашний снегопад, а настоящая буря. Возвращаться было уже бессмысленно: мы прошли больше половины пути. Мы не стали спускаться в расщелину, как планировали, так как потом надо было бы подниматься обратно, а сил уже не будет. Пошли сверху, по склону горы, недалеко от ее гребня. Мы мерзли и шли молча, нагнувшись вперед от ветра и снега. Небо было просто черным. Обвязавшись вокруг пояса веревкой, мы двигались медленно, держась плотнее друг к другу. Вдруг сквозь просто дьявольское завывание ветра ясно услышали какое-то шипение и непонятный рокот. Идущий впереди, показывая рукой вниз, закричал:

– Смотрите! Смотрите!

Там, в расщелине, по которой мы должны были идти, сокращая наш путь, несся поток из грязи и камней, сшибаясь по пути с деревьями и огромными глыбами гранита на дне и на склонах и таща их за собой. Он был похож на бурную реку, и его шипение и гул перекрывали даже вой ветра. Такого я не видел никогда.

– Это сель, – пояснил местный парень. – Как хорошо, что мы пошли здесь, по́верху, иначе нам бы всем была крышка!

Я даже не помню, как мы добрались до города, помню только, что шли и шли уже на автомате и вдруг сквозь метель, обжигавшую наши воспаленные глаза и потрескавшиеся губы, увидели огни, но сил радоваться уже не было. Как попали туда, где было тепло и тихо, я не могу сказать. Видимо, мое сознание, истощившееся во время перехода через горы, отключилось. Мы отлеживались два дня в доме у родителей одного из наших попутчиков, и они всё удивлялись тому, как мы остались живы и какие мы безголовые, что пошли через горы в такую страшную бурю».

Много было разговоров дома после возвращения детей из Средней Азии. Все были рады, что обошлось без печальных событий, с интересом слушали рассказы и Тани, и Андрея о поездке и о том, что им особенно запомнилось. Андрюша всем с гордостью показывал большой нож в чехле, похожий на кортик, который купил ему Володя в конце отпуска, как бы компенсируя те деньги, что Таня у него заняла за последние несколько лет, и от радости, что тот вернулся из похода целым. Мы, взрослые, поругали всех троих за безответственность, решили на семейном совете Андрюшу больше с Таней никуда не отпускать, но вскоре отвлеклись на другое событие: Володя с Таней объявили, что подали заявление в ЗАГС и скоро будет свадьба. Одна я всё переживала, зачем Андрюше такой большой и страшный нож, и всё норовила его куда-то спрятать…

Алёна

В следующем году Андрея от его работы отправили на две недели «на картошку» в один из подмосковных совхозов. Он и туда взял с собой гитару. Андрюша рассказывал, что там было очень весело, компания оказалась большая: туда приехали помогать люди из нескольких организаций. В большинстве своем, конечно, молодежь. Днем работали, а вечером сидели у костра все вместе, пели песни. А кое-кто уходил от костра парочками гулять туда, где меньше света и шума. Но наш Андрей и там ни в кого не влюбился. Перезнакомился со многими, но, видимо, никто из девочек ему сильно не запал в душу. Зато он там подружился с Галиной, очень интересной женщиной, как он рассказывал, но значительно старше его по возрасту. Она жила в центре Москвы, и Андрей стал с ней созваниваться и заходить по дружбе в гости.

И вот как-то раз у этой Галины в гостях Андрей познакомился с ее дочерью. Она была на год его младше и сразу парню понравилась. Отец девушки не жил с семьей уже давно. У самой Галины был мужчина, который за ней ухаживал и приходил в гости, но жили мать с дочерью одни в двух комнатах в коммунальной квартире, где проживали еще четыре семьи. Не сразу, а только лишь поздней осенью Андрей первый раз упомянул в разговоре со мной эту девочку, звали её Лена. Он всё еще продолжал ходить в гости как друг к ее маме, а сам уже заглядывался на Алёну – так девочку звали дома. По-моему, ближе к весне он первый раз пригласил ее на прогулку или уже на свидание, я не могу сказать точно. Ведь он дома об этом мало что рассказывал. Наш мальчик был довольно скрытным в том, что касалось его личных отношений. Порой если мне хотелось что-то узнать, то приходилось из него это вытаскивать как будто клещами. Так что я не очень в курсе того, какими были их отношения в первые полгода. Знаю только, что в марте-апреле Галя уезжала в командировку на целый месяц. Андрей со мной поделился, что им поэтому, когда они встречаются, не надо больше долго мерзнуть на улице и отогреваться в подъездах. Можно зайти домой, попить чаю и остаться смотреть телевизор.

Наступило лето, Игорь и Лена уехали в круиз на пароходе по Волге, а я осталась дома на хозяйстве, ведь у нас жили Таня с Вовой, и Андрей в отсутствие родителей нуждался в питании и присмотре. Да как за ним углядишь? Он утром вскочил, схватил что попало из еды в рот и карман и убежал, не сказав куда. Хорошо, если к обеду вернется и как следует поест. А то ведь и не приходил иногда, сразу к своей Алёнке бежал и от нее домой возвращался только поздно вечером. Ему уже девятнадцать, экзамены сдал, на работе получил отпуск, так что ж не гулять?

Но вот вернулись родители из своей поездки и сразу захотели навести порядок дома, закончить его вольницу. Оказалось, что у Андрея есть несданный экзамен, или «хвост», как сейчас говорят, и скоро пересдача. Да и мне попало, хоть я ничего про эту пересдачу не знала. Ну и пошло-поехало! Лена ругалась, Андрей огрызался, Игорь вторил жене своим басом. Все были красные и злые. Особенно когда Лена строго сказала Андрею, четко проговаривая каждое слово:

– Двоечникам нечего ездить к девушкам каждый день. Надо сидеть и учиться! Отныне будешь ездить к Алёне три раза в неделю, а остальные вечера сидеть и зубрить, пока не сдашь экзамен. Усвоил? Ну а сдашь, – проговорила она уже более спокойно и развела руки в стороны, – вольному воля, гуляй хоть каждый день.

– Нет, не будет по-твоему, – почти прокричал Андрей, и в его голосе мне послышались интонации прадеда, Петра Игнатьевича, – потому что мы с Алёнкой женимся скоро. Мы так решили.

Все вдруг замолчали, переводя дух и обдумывая слова Андрея. А он добавил уже менее решительно:

– И у нас будет ребенок…

– Ну и дурак же ты, сын! – сказал в сердцах Игорь и, выйдя из комнаты, хлопнул дверью.

– Боже мой, что же теперь будет?.. – запричитала я и стала быстро-быстро креститься.

Лена села на диван и, откинувшись на спинку, закрыла глаза. Андрей вышел из комнаты вслед за отцом, и я слышала, как за ним захлопнулась входная дверь. В квартире повисла напряженная тишина.

Женитьба и ожидание ребенка всегда вносят в семью радость и волнение. Но в нашем случае это было не так. Родители считали, что это испортит будущее их сыну, что он не готов стать ни мужем, ни отцом, что девочка просто его использует. Андрей упрямо бился за свою любовь и будущую семью, и переубедить его никак не удавалось. Наша Лена созванивалась с Галиной Николаевной, мамой девушки, пытаясь повлиять на ситуацию, но та тоже не особенно много знала. Всё произошло, когда она была в командировке. К тому же она считала, что дети вправе сами определять свое будущее. Видя, что ситуация явно вышла из-под их родительского контроля, Игорь, ни с кем не посоветовавшись, созвонился с Алёной и встретился с ней для разговора. Я уж не знаю, что он там ей говорил, наверно, не очень приятные вещи. Игорь, когда в раздражении, может и нагрубить, и прикрикнуть. Ну как тут опять не вспомнить его деда, Петра Игнатьевича? Андрюша был сильно возмущен его поступком и в знак протеста переехал жить к своей девушке.

Видимо, никто у нас не ожидал такого поворота событий. Родители не думали, что их сын способен на такой решительный шаг, и теперь уже пытались как-то помириться с ним и будущей невесткой. Алёна с мамой жили, как я уже говорила, в двух комнатах в самом центре Москвы, на Малой Каретной улице. Игорь и Лена были у них пару раз, пытаясь поговорить и наладить отношения. В комнате, где жили молодые, не было почти никакой мебели, только диван, стол, холодильник да один стул. «Плечики» с вещами висели на гвоздях, вбитых тут же в одну из стен. Но Андрей и Алёна не замечали бедности своего жилья и говорили, что им ничего не надо, что у них всё есть. Они, видимо, за своими чувствами друг к другу и борьбой за совместное будущее и вправду ничего не видели вокруг. Им хватало того, что у них было. Они просто наслаждались своей юношеской любовью.

Как-то раз наши деятельные родители в очередной попытке наладить отношения договорились с Реевыми, такая фамилия была у Алёны с мамой, что в ближайшую субботу приедут к ним опять. Нужно было привезти оставшиеся у них Андреевы вещи, гитару, учебники. Он ведь уехал из дома в порыве оскорбленных чувств с одной только сумкой, покидав в нее самое необходимое на первое время. Я тоже с ними поехала. Ну и, желая примирения, наши купили где-то с рук недорогой подержанный шкаф для одежды и тоже привезли с собой в виде сюрприза и подарка. Но дети не оценили их жеста и оскорбились тем, что с ними не посоветовались при покупке. Этот шкаф они назвали старым вонючим клоповником. Молодые не хотели никакого примирения и, как только шкаф внесли в их комнату, демонстративно сами вынесли его на ближайшую помойку прямо у родителей на глазах.

Я ведь почему так подробно рассказываю об этом? Такого стресса и переживаний никогда не было за те почти двадцать лет, что я жила в семье Игоря и Лены. Наша квартира походила на штаб военных действий, все были раздраженными и растерянными. А мне было очень одиноко без Андрейки в своей комнате, где всё о нем напоминало. Мальчик мне ни разу не позвонил, увлеченный своей любовью и обидой на родителей. Старшие тоже, объединившись в этой непростой ситуации, меня в круг советчиков не брали. Я всё узнавала и дорисовывала себе по обрывкам разговоров между ними и по их телефонным звонкам Тане и друзьям. Я чувствовала себя совсем чужой и забытой в этой ставшей мне родной семье.

Долго продолжалось это противостояние, вплоть до церемонии в ЗАГСе. Даже подготовка к свадьбе, сыгранной в ресторане «Прага», одном из лучших в городе, была особо не в радость. Молодые вообще не хотели никакого праздника. Девочка тяжело переносила беременность, и все неприятные переживания, связанные с началом ее семейной жизни, не улучшали самочувствия. Но родители настояли: такова традиция, и перед родными будет неудобно, если не устроить застолье и всех не пригласить. Во время свадьбы и в период после нее все противоречия и претензии между семьями как-то смягчились. Молодые муж и жена были удовлетворены своей победой, жили в своей комнатке и особенно ни с кем не общались. Только по необходимости. Родители Андрея, как люди, более умудренные жизненным опытом, пытались смириться с произошедшим и строить отношения в новых условиях. В январе 1977 года родился малыш, которого назвали Антоном. Хлопоты вокруг этого ребенка немного ослабили накал страстей, но не убрали их совсем. У Тани тоже было в семье сложно. Она никак не могла примириться с Володиным эгоизмом и неуважением к окружающим его людям, даже делала попытку с ним расстаться и переехать с обратно к родителям. Игорь написал очень хорошее, но горькое стихотворение о взрослых детях:

Бессонными ночами и утром на рассвете

Неслышными шагами от нас уходят дети…

Оно было таким пронзительным и верным, что даже я его запомнила, особенно конец:

Шаги всё тише, тише…

– Ну оглянись! Не слышит…

Андрей к нам начал опять приезжать после рождения ребенка. Иногда они были все втроем, но чаще он один и ненадолго. Посидит с нами пару часиков вечером и уедет. Алёна ведь чувствовала, что ей не очень рады в этом доме, и старалась бывать здесь пореже. Но для Андрея это был родительский дом, он здесь вырос, и его, конечно же, сюда тянуло. Он написал очень душевную песню об этом и каждый раз, приезжая, ее пел:

Я возвращаюсь с работы не вверх по Петровке,

В комнату, где с теснотой и семьею я сжился,

А вот сюда, где, от шкафа до дальней кладовки,

Всё мне родное: я жил здесь, взрослел и учился.

И опять, как в стихах Игоря, песня заканчивалась словами, в которых чувствовались и тоска, и любовь, и боль:

Я у жены на подушке, в семье, в обороте,

Сердце ж всегда на родительских теплых ладонях.

Бедный мой мальчик, как я за него переживала! Но сказать или посоветовать ничего не могла, он никаких советов слушать не хотел.

Дети и внуки

Наш дом опустел после отъезда Тани и Андрея. Жизнь еще продолжалась, но центр ее переместился в другие места. До нас долетали только ее отголоски. Я часто сидела у себя в комнате при свете той самой зеленой лампы, вязала Антоше кофточку или носочки, а сама думала. Наверно, родители своей нечуткостью и желанием, чтоб дети строили свою жизнь по их меркам, хотели всем только добра. Но, как ни жаль, они лишили этим дочь ее юношеской любви, а сына подтолкнули к тому, что он просто убежал из нашего дома. Но ничто не вечно: дети взрослеют, эмоции притупляются, и конфликт отцов и детей смягчается, когда дети сами становятся родителями…

Андрей, устав от безденежья в своей семье и наотрез отказавшись от помощи родителей, бросил институт, ушел с работы в министерстве и поступил работать в ресторан. Это был самый престижный в Москве ресторан в гостинице «Метрополь», находившейся напротив Большого театра. Но мама Лена не могла с этим примириться и, ходя по комнате, восклицала:

– Игорь, ты только подумай, в нашей семье появился о-фи-ци-ант!

Она выговаривала это слово с брезгливостью и по слогам.

А когда Андрей как-то вечером заехал нас навестить и сел на кухне за стол перекусить, она подсела к нему и говорит со слезами на глазах:

– Ты, сынок, я смотрю, не очень голоден? Ты, наверно, ресторанной едой сыт и наша стряпня тебя не радует?

Надо отдать должное мудрости Андрея, не реагировавшего на такие ее выпады. Он относился с пониманием к тому, что родители не видели главного в его жизни, а этим главным была его собственная молодая семья. Работа и всё прочее являлось для него второстепенным. А родителей он и любил и понимал. Это было нам видно из того, что он писал в эти годы. Например, из «Родительской песни», которую наша Лена очень любила. В ней есть припев:

Болит душа за дочку и за сына,

За маленьких и то не так болела!

Какие замечательные и правильные слова. Мы с Леной всегда плакали, слушая эту песню.

Ну раз зашла речь о творчестве Андрея, то я хочу вам кое-что рассказать. У Алёны была школьная подруга Марина – девочка хорошая и скромная, но очень неуверенная в себе. Она жила недалеко от наших молодых, и они с ней общались, иногда заходили в гости. Марина жила с родителями в огромной, как им казалось, и шикарной квартире. Ее отец имел какое-то серьезное отношение к строительству ракет для космоса. Так я поняла. Человек он был важный и дружил со многими интересными людьми. В числе их и Булат Окуджава, заходивший порой к ним домой. Алёне с Андреем, увлекавшимся тогда бардовской песней, Марина пообещала, что позвонит, когда тот будет у них в гостях.

И вот настал день, когда раздался долгожданный звонок. Алёна тогда была еще беременной на последних месяцах. Через несколько минут наши молодые стояли у Марининых дверей. Она провела их в квартиру, и сначала они сидели смирно у нее в комнате, хозяин с гостем разговаривали в отцовском кабинете. Потом всех пригласили пить чай в столовую, они познакомились, завязался разговор, и Алёна сказала, что Андрей тоже пишет песни. Окуджава попросил его спеть. Андрюша мне рассказывал, как у него потели руки и срывался голос от волнения. Булату понравилась песня «Ассоль». Он отметил необычность в том, что это не Ассоль ждет принца, а он сам за ней приехал, и она что-то медлит. Потом Окуджава пел сам, и это был для Андрея, как он потом мне рассказывал с чувством, незабываемый вечер…

Алёнина мама Галина работала инженером. Она во всем помогала молодой семье и старалась не вмешиваться в их дела, хоть и жила в той же квартире в соседней комнате. Андрей к ней обращался по старой дружбе на «ты» и звал просто Галей. Она оказалась деятельной женщиной: ту комнату, где жила к тому времени наша молодая семья, оформила как непригодную для жилья, и детям дали новую отдельную квартиру в Чертанове. Все были этому очень рады. Жалко только, что через несколько лет их семья распалась с большим скандалом и Андрей снова переехал к нам…

Я знаю, в чем причина их расставания, очень переживала за эту ситуацию, но не хочу об этом писать. Виноваты были оба, а вдаваться в подробности и трясти грязным бельем молодой семьи у всех на глазах – это уже будут сплетни, а не рассказ. Одно могу сказать: у обоих накопились претензии друг к другу, которые они не смогли, а точнее, не сумели вовремя высказать, чтобы решить их вместе. Ну вот и результат. Встречаться с Антоном давали только деду Игорю. Ладно, не будем об этом. Алёна с Андреем так и не помирились. Я, как и все, переживала за это, но тихо радовалась, что Андрейка теперь опять живет с нами.

Только у нас, стариков, ничего не происходило, а у детей жизнь кипела. Танюша после многих лет борьбы за то, чтобы забеременеть и выносить ребенка, родила нам Алёшу, а через год и богатыря Колю. Андрей перешел работать в ресторан гостиницы «Космос», построенной к Олимпиаде, снял себе жилье недалеко от работы, звонил и приезжал нечасто. У него начались новые отношения с какой-то девушкой. Меня мои старческие болячки теперь уже заставляют концентрироваться больше на своем здоровье, и я многое упускаю из того, что случается вокруг…

Да ведь рассказ мой о семье Межеричер, в которой я живу уже много лет. Андрей живет отдельно, как и полагается молодым людям, деля время между работой, сыном и своей личной жизнью. Антон носит фамилию матери – Реев, у Таниных детей фамилия Лабудины. Да мы по-настоящему и не жили с ними вместе. У них семьи свои, они уже не Межеричеры. А это для меня означает, что к внутренней жизни той семьи, о которой я рассказываю, они не имеют настолько большого отношения, чтоб их описывать в этой книге.

* * *

На этом, как я чувствую, рассказ о моей жизни с Межеричерами заканчивается. Вот сижу и пишу при свете той же зеленой лампы, которую я увидела и полюбила еще совсем девочкой в свой первый день в квартире профессора, прадеда моего Андрюши. Сколько лет прошло с тех пор! Просто целая эпоха одной семьи – от прадеда Петра до правнука Андрея. Ведь, только подумайте, между годами их рождения ровно сто лет, а я прожила во всех этих поколениях, служа верой и правдой, почти пятьдесят, если вычесть годы войны и работу на заводе. Я делилась с ними, а они со мной всем, что у нас было, и в счастливые, и в трудные времена. Такое невозможно забыть. Я счастлива, что моя жизнь сложилась именно так.

Когда настанет мой последний день и Господь погасит потускневшую от времени и пережитых событий зеленую лампу моей жизни, я буду надеяться, что она всё же продолжит гореть в памяти Тани и Андрейки, освещая жизнь им, моим дорогим деткам, их детям и даже внукам. Дай Бог им всем счастливых и долгих лет!

Лиза

Заключение автора

Конечно, невозможно закончить книгу, не написав от себя, а не от лица своего главного героя хотя бы несколько слов, ведь она о моих родителях, бабушках и дедушках, о моей няне, о большой части моей собственной жизни, наконец. Я закончил эту книгу через много лет после описанных событий, когда и сам жил в другой стране, и почти никого из моих героев уже не было в живых. Во всяком случае, никого из тех, кто старше меня по возрасту хотя бы на один год.

Я нашел заброшенную могилу моего прадеда Петра Игнатьевича на Новодевичьем кладбище в Санкт-Петербурге через девяносто лет после его смерти. В этом, как и в других поисках, связанных с Ленинградом, мне посодействовали Мурат и Наталья Валиевы, мои друзья из города на Неве. Они много лет занимаются исследованием судеб людей, учившихся в школе Карла Мая на Васильевском острове. Там учился и мой дед Леонид. Огромное им спасибо за всю помощь!

Могила моего прадеда была в очень запущенном состоянии, памятник врос в землю и покосился набок, буквы надписи поблекли и стерлись от непогоды прошедших десятилетий, вокруг рос бурьян. Как будто бесхозную его могилу засасывало постепенно зеленое болото ушедшего времени… Казалось, что здесь, на кладбище, оно медленно, но неумолимо поглощает память о тех, к кому не приходят годами и десятилетиями. Но в нашем случае такого не случилось: мы успели, навели порядок, поправили памятник и подкрасили буквы. Теперь место упокоения ученого и педагога, как выбито на граните его могилы, выглядит достойно.

Отсюда до Пискарёвского кладбища, где через несколько лет нашла свой приют последняя его любовь, Мария Константиновна, ехать на метро всего полчаса. Но там нет отдельной могилы, только общий мемориал. В годы Великой Отечественной, во время блокады Ленинграда, многие умирали от голода и холода, и в ту зиму не было ни возможности, ни сил всех похоронить отдельно. Так и лежит наша Мария Константиновна вместе с тысячами других людей под большим гранитным монументом в честь тех, кто ту войну не пережил…

Дед мой, Леонид Петрович, который по доносу своего же сотрудника был арестован как «враг народа», не прожил и года после ареста. Он был убит в лагере ГУЛАГ в Магадане. Дед работал на прииске имени Водопьянова по добыче золота и за невыполнение нормы был расстрелян в сопках недалеко от лагеря. Конечно, мне хотелось бы съездить на это памятное для моей семьи место, тем более что там обществом «Мемориал» и родными погибших поставлен памятник жертвам террора тех времен. Но туда мне никак не добраться.

Урны с прахом бабушки Ольги и тети Люси находятся в одной ячейке колумбария Донского кладбища в Москве, а моя няня Лиза, ее брат Василий и лучшая подруга Паня лежат в могиле тоже в Москве, но на Кузьминском кладбище. Бабушка Таня лежит тоже в колумбарии Донского монастыря, но я не знаю где. Помню, что в детстве с мамой туда ходил, но сам найти ячейку с ее именем не смог. Может, ее уже и нет.

Мои родители Игорь и Лена Межеричер, а также сестра Таня похоронены далеко от родины, в шведской столице Стокгольме, куда они переехали жить вслед за мной. Они прожили там кто долгую, а кто не очень, но всё же счастливую жизнь в окружении детей и внуков. Об этом, надеюсь, напишет кто-нибудь из моих потомков, если будет иметь к тому склонность.

Пусть мои родные и любимые люди похоронены в разных местах и в разное время, но в моей памяти они, как на одной общей фотографии, находятся все вместе где-то там, далеко и высоко, куда и мне когда-нибудь откроется путь. Мне видится, как они, герои этой семейной саги, которых уже нет среди нас, живых, сидят одной большой семьей, улыбаясь нам, живущим в разных странах и городах, откуда они в свое время переселились в мир небесный, оставив за своей спиной радости и горести земной жизни, нашей жизни. И мне от этого хорошо на душе и удивительно спокойно…

Автор

Няня

В ладони мягкой детская рука

Лежит, жарка от снятых рукавичек.

Мы на прогулке, я несу жука

Другой рукой в коробочке от спичек.

Мне няня потихонечку поет.

Мне хорошо. Москва. Конец апреля.

Она меня не торопясь ведет

К большому парку, где стоят качели.

Мне года три, хотя, скорее, пять,

На мне ботинки, серое пальтишко,

Мне хочется на лужи наступать,

Но няня шутит: «Ах ты, шалунишка!»

И я смеюсь, я б убежать хотел,

Но маленький пока и не сумею.

Я рад прогулке, я три дня болел,

И вот теперь от шарфа жарко шее.

Всё это было много лет назад,

Но след такой оставило на сердце,

Что мне приходит в мыслях и во снах

И в годы те приоткрывает дверцу.

Я не забуду это никогда,

Они светлы, бесхитростны и чисты —

Мои и няни лучшие года,

Моей души крахмальные страницы.

А няня? Я, наверное, ее

Любил сильнее, чем отца и маму,

В ней было всё родное, всё мое,

Она была на свете самой-самой.

Я по утрам любил в ее кровать

Прийти и к ней прижаться, как к подушке,

И в легкой дреме утра ощущать

Тепло ее ладони на макушке.

Да, руки няни не сравнить ни с чем,

В них ласка, и защита, и решенье

Моих обид, болезней и проблем.

Всё детство они были утешеньем.

Они несли, когда я уставал,

Я их кусал порой от раздражения,

А став постарше, я их целовал,

Вводя ее в неловкость и смущение.

Я так любил, когда мы с ней вдвоем,

А в доме тихо. С яблоком шарлотка.

Вот мы сидим за чаем за столом,

А стол мне доставал до подбородка.

Смешно, конечно. Вот она встает,

Возьмет подушку, под меня подложит

С ворчаньем тихим: «Горе ты мое!»

И мне еще один кусок положит.

Бывало, на меня нахлынет грусть,

Во взгляде детском видятся слезинки —

Я на колени к няне заберусь

И глажу возле глаз ее морщинки.

Она затихнет, волос с сединой.

Я мог бы так до темноты кромешной

Сидеть и гладить медленно рукой

Мой детский мир, счастливый и неспешный.

Мне память эта очень дорога,

Настолько, что хочу ей поделиться.

Мои и няни нежные года,

А может, жизни лучшие страницы.

Мне даже и когда я повзрослел

Порой хотелось к ней в подол уткнуться.

Какое счастье в жизни я имел!

Жаль, в это время не дано вернуться…

Примечания

1

И сколько ты платишь этой девочке? (нем.)

2

Фальшь, дорогая сестрица, опять фальшь! (нем.)

Content

Андрей Межеричер
В свете зеленой лампы

Вступление

Забытый сундук

Межеричеры

Няня

Часть первая. Пётр и Мария

Коровья смерть

Ракушино

Болотная Нюша

Надо уезжать

Ленинград

Профессор и барыня

Дом на Подольской улице

Щегол

Отпуск

Снова на Подольской

Последний год в Ленинграде

Часть вторая. Леонид и Ольга

Третий дом Советов

Лёня и Олюшка

Игорёк, Люсишка и бабушка Соня

Первое мая

Следующие пять лет

Соседи напротив

Леонид Петрович

Страшный день

Жизнь после ареста

Опять Игорь

Завод

Война

Торф

Опять Москва

Фотоаппарат

Часть третья. Игорь и Лена

Паня и Серёжа

Игорь и Лена

Новая жизнь

Коммунальная квартира

Настоящая любовь

Крещение

Буриме

Детский сад

Лариса

В отпуск с Андрейкой

Лоскутки памяти

Друзья Игоря

Подруги Лены

Оленевка

Первый класс

Квартирный вопрос

Переезд

Зюзинский быт

Приклонский и Люся

Андрейкина тайна

Часть четвертая. Андрейка

Кавказ

Дача

Поездка в Пермь

Лагерь в Крыму

Первая песня

Мой юбилей

Таня

Учеба и работа Андрея

Тянь-Шань

Алёна

Дети и внуки

Заключение автора

Няня

Примечания