Маринов Игорь Абрамович

Ватага Василия Сталина

ХОД КЛУБКА

Начальник полетов полковник Василенко, докладывая о причинах катастрофы в аэропорту Кольцово, сразу же сказал нам, что мысль о недостаточной квалификации экипажа должно отмести напрочь. Командир майор Зотов, опытнейший боевой летчик, руководил столь же умудренными и умелыми профессионалами. Его экипаж входил в дивизию Грачева, которая обслуживала членов правительства. Перед этим «Дуглас» Зотова вернулся из Тегерана, куда возил, кажется, Вышинского. Полковник Василенко сказал нам, что по результатам расследования комиссии существует шесть версий тех причин, которые привели к гибели машины, разбившейся на краю аэродрома. Первая версия. Самолет СИ-47 шесть (!) раз заходил на посадку. Было темно, мела поземка…

Рассказ поведут трое: Николай Георгиевич Пучков (он, собственно, уже и начал), Виктор Григорьевич Шувалов и автор, который встречался с этими асами советского хоккея, а в более общем смысле и всего советского спорта. Горек был повод наших встреч — 40 лет прошло со дня гибели 7 января 1950 года в аэропорту Кольцово близ города Свердловска самолета СИ-47, выполнявшего специальный рейс из Москвы, имея на борту хоккеистов команды ВВС. Команду летчиков, отправленных на очередные матчи чемпионата страны, нашла смерть воздухоплавателей.

Мы беседовали подолгу и не один раз. Воспоминания, мысли, суждения собеседников — перед вами. Когда представлялось уместным, автор перемежал их собственными впечатлениями о тех днях и временах.

Ход клубка воспоминаний — особенный ход. То привычно отматывает назад, в прошлое, то вдруг дернется, будто укололи, и забирая по соседней нити, уже катится обратно, в настоящее, в будущее. Да и возможно ли иначе? Что прошлое без горизонта и есть ли люди, идущие вперед, повернувшись назад? Наверное, есть. Но только не эти двое. Пучков и Шувалов вспоминали легко, все даты и имена свежи в их памяти. Они и сейчас скорбели по товарищам и любили их, но могли разве не рассуждать, не спорить о профессии и об игре сегодняшнего дня? Праздный вопрос. Взгляды моих собеседников, и, так сказать, ретроспективные, и обращенные к бытию переламывающей сегодня самое себя жизни, многообразно свидетельствуют о характере носителей этих взглядов. И может быть, льщу себя надеждой, объяснят кое-что и в нашем прошлом, которое едва ли не ежечасно взрывается в бурливой повседневности нашего сегодняшнего суматошного существования. Кто же они, что за люди, Пучков и Шувалов? Старожилам советского хоккея тоже, может быть, что-нибудь вспомнится, увидится наново, молодому же поколению любителей игры стоит узнать о них подробно, прежде чем мы вернемся к рассказу о трагических событиях сорокалетней давности.

«РАЗВЕ Я МОГУ УПАСТЬ?»

Штрихи к портрету

Словно швырнул кто-то горсть разноцветных монпансье на лед. — высыпали красные, желтые, синие и зеленые кубышки-мальчишки на зеркало коробки. Коротенькие, широконькие, сбитые, а вратари так просто квадратненькие в своих доспехах, они раскатились по площадке. Началась тренировка. «Ножками, ножками поработали!» — это тренер детворы Пучков, в шапочке, на коньках.

Потом мы идем с ним по стадиону СКА в Ленинграде, беседуем уже на ходу. «У меня ребятки 1979 года рождения, 27 мальчишек, а нужно бы 35, — поясняет тренер. — Правда, с инвентарем и амуницией — слезы, беда прямо, сами, наверно, заметили…» Вдруг Пучков поскальзывается, ноги его подбрасывает, он вроде полетел (дело было зимой), я невольно ору: «Осторожно!», пытаюсь подхватить его. а он как ни в чем не бывало, спокойно так утвердившись на обледеневшей дорожке, вещает: «Разве я могу упасть? Поскользнуться могу, упасть — ни-ни. Ведь я хоккейный вратарь».

— А верно ли, — вспоминаю — в книжке Салуцкого о Боброве читаем, будто в том, первом после катастрофы матче ВВС в Челябинске вас товарищи, выводили под руки в начале каждого периода, у ворот вы, дескать, опускались на колени и уже не поднимались со льда, а потом тем же манером партнеры доставляли вас в раздевалку. Таким был дебют одного из лучших советских вратарей, который в то время вообще не умел кататься на коньках, — верно ли все это?

— Контора пишет… Для красного словца, что ли, все это понадобилось. Ерунда какая. Любит иной раз ваш брат журналист — литератор, как бы это выразиться помягче, живописать. Вратарь на коленях, да? А может, еще когда-нибудь и бомбардир без клюшки появится, да? Ну, ладно.

В 1948 году я учился в первой московской специальной школе Военно-Воздушных Сил, а до этого играл за юношей «Динамо» в футбол, в молодежной команде помню уже тогда Яшина. В ВВС была в те годы «команда Василькевича», так ее называли по имени непосредственного начальника. Меня туда пригласили, сначала в футбольную команду и в дубль. Но однажды Борис Михайлович Бочарников, известный хоккеист сначала «Динамо», потом ВВС (в моей жизни он играл большую роль, я и живал у него, когда по воле обстоятельств пришлось уйти из дома), пригласил меня поехать с командой на сбор в ГДР. Там мы жили в хороших казармах, тренировались в «Зееленбиндер-халле». Там-то я впервые и попробовал половить шайбу, сначала просто с клюшкой, без амуниции, меня похвалили за реакцию. Познакомился тогда поближе с вратарями Николаем Исаевым, Харием Меллупсом, его земляком рижанином Шульманисом, другими. Потом еще был с хоккеистами на сборе в Перми, но в начале января 1950 года уже целиком переключился на футбол, начал тренироваться…

…Пучков — фигура в нашем хоккее особенная, своеобычная. «За три года, что играли в ВВС, — рассказывает о нем Шувалов, — он вырос необычайно. Он очень резкий, реакция удивительная, но на это только не надеялся, куда там. Первый на лед, последний со льда. Азартный, страшное дело. «Вот с этого угла забьешь? Попробуй! А вот с того — слабо?» Так он всегда приставал к нам. И все время схемы разные чертил, постоянно под рукой, в руке у него был то ли теннисный, то ли еще какой мячик. Он им бил об стенки, об пол, под разными углами. И опять схемы, потом тренировки, хоккеем он был заполнен весь, наш Пучок. Но зато и игру же показывал!»

Пластика, красота, лаконичность движений, внешняя простота, не сдерживаемый темперамент — вот черты его игры. Эмоциональность Пучкова (порой досаждавшая ему снижением игрового тонуса после пропущенного гола) довольно необычно сочеталась со стремлением все понять, увязать, истолковать. Взгляды этого одержимого человека на хоккей и спорт широки, хотя иногда резковаты, зато всегда чужды шаблону. Он полемичен по своей сути. Пучков, окончивший военный Факультет Госинфизкульта имени П. Ф. Лесгафта, самостоятельно углублял свои знания английского языка, чтобы читать канадскую литературу о хоккее, и преуспел в этом деле. Был вице-президентом общества дружбы «СССР — Канада». Словом, человек общественный по преимуществу. Ворота сборной Пучков прочно занял в 1954 году на чемпионате мира (первом для советских хоккеистов) в Стокгольме в матче против Чехословакии, когда основной голкипер Григорий Мкртычан попросил замену. Послужной список Николая Георгиевича опущу, заметив только, что все мыслимые титулы (как впрочем, и у Шувалова) он имеет и что звание заслуженного тренера СССР ему присуждено «за личные заслуги в развитии советского хоккея». Так сказано в приказе Спорткомитета СССР. Надо понимать, за тренерское творчество на уровне различных сборных в клубе СКА (Ленинград). Но хочется добавить одну деталь: Пучков был признан последний раз лучшим вратарем страны в 1962 году, когда ему было уже 32 года.

ВЕРСИИ ПЕРВАЯ И ВТОРАЯ

Итак, начальник полетов полковник Василенко о причинах катастрофы 7 января 1950 года доложил, что по результатам расследования комиссии существует шесть версий, каждая из которых могла стать причиной гибели самолета СИ-47, его экипажа и хоккеистов команды ВВС. Вот первые две в пересказе Пучкова.

— Самолет шесть раз заходил на посадку. Было темно, мела поземка, метель. Экипаж использовал два радиомаяка, расположенных один за другим. Но получалось так, что они попадали на первый радиомаяк, а на второй — не могли никак. «Выходите на ангары! — повторяли им с земли диспетчеры. — Выходите на ангары!». И в шестой раз самолет опять вышел на ангары. И тогда оказалось, что сброшены обороты, командир включил форсаж, машина полезла наверх, но было поздно, тяги не хватило, «Дуглас» лег на крыло и перевернулся, упал на землю.

По второй версии, не была учтена 100-метровая отметка над уровнем моря.

А теперь о тех хоккеистах, которые находились в момент катастрофы на борту самолета. Вспомним их всех поименно, попробуем рассказать о каждом то, что удалось узнать. Оговорюсь сразу, что, по понятным причинам, не о всех одинаково подробно. Погибло 11 хоккеистов, врач М. Альперин и массажист А. Галкин.

Вратарь Николай Исаев, погибший на 40-м году, отличался надежной игрой. Бывший спартаковец, он немало помог своей команде в сезоне 1948 года, когда она завоевала серебряные медали. Его знали и как футболиста. В 1938 году, когда «Спартак» во главе с Ан. Старостиным, его капитаном, сделал дубль, Исаев провел в составе чемпионов 9 игр и забил два гола. Позднее играл в футбол и за ВВС-2 в классе Б. Прозвище у него было смешное — Фыка, но никто мне так и не сумел объяснить его происхождение.

Основным голкипером ВВС и сборной страны был тогда Харий Меллупс, прежде выступавший за рижское «Динамо». Это была чрезвычайно колоритная фигура. Помню его очень низкую посадку, вратари тогда играли кто в кепке, кто в шапочке, а Меллупс в чем-то вроде кепи, что ли, с длинным козырьком, как у бейсболистов. В нем чувствовалось нечто как бы заграничное, нравилась его игра клюшкой, резкие выпады клюшкой, стремительные выходы из ворот. Его любили на наших трибунах за спокойную броскость. Несмотря на молодость — ему исполнилось лишь 22 года, — Харий успел обрести яркую спортивную биографию. Он активно занимался боксом, в 1945 году выиграл финальный бой у довоенного чемпиона Латвии в легчайшем весе Яака Кейстериса. Произошло это на ринге, установленном на сцене Рижского театра оперы и балета. Меллупс замечен и в футболе, где выступал в роли нападающего, играл в рижском «Динамо», потом в ВВС. Отличался, как утверждают специалисты, реактивностью мысли и движения и обладал близким к идеальному строением мышечной системы. Его подвижность и быстрота реакции существенно дополнялись такими качествами, как терпеливость и невозмутимость, крепкой нервной системой — после пропущенной шайбы действовал в воротах даже лучше, чем до неудачи. Его потенциал, в сущности, только начал раскрываться, обозначилась его будущая мощь.

Защитник Роберт Шульманис был земляком Меллупса, известным хоккеистом в Прибалтике еще до войны. опытный 28-летний игрок, он отличался сильнейшим броском, что выдвинуло его в ряды наиболее результативных игроков линии обороны в рижском «Динамо», а потом и в ВВС. Надежным защитником считался и один из партнеров Шульманиса Е. Воронин, ему был 31 год…

«КАКОЙ ЩЕЛЧОК? Я БРОСАЛ КИСТЕВЫМ»

Штрихи к портрету

Бобров — Шувалов — Бабич; Бабич — Шувалов — Бобров…На какой только лад не повторялись фамилии этой хоккейной тройки из ВВС, потом из ЦСКА; как только не перепевались, сколько интонаций и чувств вобрали в себя и отразили в те далекие времена три славных имени. И вот теперь обладатель одного из них, что все время посередке, сидит передо мной за редакционным столом, рассказывает, потом легко, по-молодому словно выпрыгивает со своего места, встает ближе к двери, приседает и, приговаривая: «Вот так надо, выжимать надо, чтобы катило, накат должен быть», показывает истинную, на его многоопытный взгляд. посадку классного хоккеиста. Снова возвращается за стол. «Как нас звали какие прозвища были? Всеволода — Курносый. Но только за глаза. А чтобы так — не приведи бог. Характер у него в игре был ох нелегкий — уж очень жаден был до мяча и шайбы. Не отдашь на его обычный возглас «А! А!» и сам при том не забьешь, или партнер, кому отдал, промажет — таких, простите, хренов навешает — не унесешь. Бабича звали Макар, он ведь был Евгений Макарыч. А меня… Как-то не приклеилось. Хотя однажды в ленинградской гостинице сидим, футболисты ВВС, а Сергей Коршунов поглядел так косо на меня, потом на портрет Гоголя в холле и говорит «Вот смотрите: Виктор наш — точно второй Гоголь». Пошутили, покликали этак, но не привилось прозвище». И Виктор Григорьевич в шутку поворачивает ко мне голову в профиль, где не самый короткий из виденных мною носов легко объясняет смысл сравнения с автором «Носа».

— Сам я из Челябинска, там начал играть в футбол и хоккей, 1923 года рождения. Директором ЧТЗ был у нас Зальцман Исаак Моисеевич, при нем команда «Дзержинец», нынешний «Трактор», хорошо шла в этих видах. Но в 1949 году Зальцман, Герой Соцтруда, попал в опалу, сняли его якобы за превышение власти. А наш «Дзержинец», лишенный поддержки прежнего директора, начал тормозить, а потом и вниз съезжать. Раньше я не поддавался на уговоры перейти в "Торпедо», в «Динамо», при Зальцмане-то. А после уж… Приехал к нам в Челябинск Руднев Сергей Владимирович, он был судьей спортивным, он и договорился с родителями моими. Поехал я в Москву, в ВВС, играть в футбол и в хоккей, но остался вольнонаемным, правда в мае 50-го мне все же присвоили звание лейтенанта. В тот день, 7 января, я приехал на Центральный аэродром, попрощался с товарищами, передал подарки родителям. Меня не взяли в Челябинск играть потому, что Василий Иосифович Сталин, наш главный начальник и шеф, так приказал: дескать, неудобно, Виктор только что к нам перешел, в родных стенах его освистают, неприятности могут возникнуть со стороны бывших почитателей. В общем, не стоит его брать. Вот я и остался. Оказывается, и в жизни остался…

— «Колоссальную роль в нашем хоккее сыграл Виктор Шувалов, — Пучков словно вскинулся, когда я упомянул это имя. — Это центрфорвард нового типа. И при нем, и после него, например паренек один из «Спартака», пытались ему подражать, копировать. Но — и труба пониже, и дым пожиже. Были другие, отличные, но не в его манере. Шувалов распасовывал и сам забивал очень много. Играл чаще на заднем пятачке, при всем при том нес большие защитные функции, всегда успевал откатиться. Известное дело: там, где Шувалов, там крепко. Так говорили. Отберет шайбу, выкатится, а там уж края, да какие — Бобров и Бабич, Виктор отдаст, а сам — в тень, но следит за игрой со второго пятака зорко. Чуть что — он здесь — и получите. Его знаменитый щелчок необыкновенный был. Как метлой подметал — шайба на 10–15 сантиметров ото льда отрывалась и почти не бралась. Тройка была уникальная. Макар, тот много работал, Бобров, мягко выведенный Виктором в зону, чудовищно расправлялся с защитой. Его кроссы знаменитые. Войдет в зону и тут же, по диагонали, в центр, по ходу обыгрывая соперников, дриблинг ведь удивительный был. И как только Всеволод чувствовал, что проходит воображаемую прямую, пересекающую линию ворот пополам, и вратарь начал смещаться, тут же он бросал под опорную ногу, впритирку к штанге. Вратари капитулировали. Но это я отвлекся. О Викторе Шувалове как о человеке не могу говорить без восхищения. Скромен, с высоко развитым чувством собственного достоинства, он воплощает мое понятие о человеке нравственном, справедливом. Он сплачивал людей уже одним своим присутствием. Виктору Григорьевичу уже давно за 60 лет, а встретил я его на балу олимпийцев в Москве, — как огурчик, и работает по-прежнему. Всегда был бешено трудолюбив. Когда же в наш хоккей стало прибывать полку не профессионалов, а нахалов, то его плечиком этак-то и оттеснили. Шуваловых привыкли приглашать на лед — они никогда не привередничали. А вот, когда они ушли со льда, достойного им места почему-то не находится» — так закончил свою горячую и подробную характеристику Н. Пучков.

— Часто мне приходилось слышать о собственном «щелчке». Какой щелчок? — переспросил Виктор Григорьевич, — я чаще всего бросал кистевым. Шайба на крюке, смотрю на вратаря, как он там двигается, и сейчас — кистевым, он ведь трудно уловим для голкипера. Да, в наше время зарубежные фирменные палки наперечет были. А с нашими клюшками щелчком бросать — не насобираешься обломков. Я про те времена говорю. А сейчас кистевой бросок — марка классного нападающего — редко применяется. Это очень обедняет тактику форварда.

ВЕРСИИ ТРЕТЬЯ И ЧЕТВЕРТАЯ

Уже говорилось о том, что в тот день сильная была поземка, белым-бело вокруг было. Экипаж, когда заходил на посадку, врубил свои прожекторы, чтобы осветить путь впереди. Поземка с ярким светом прожекторов, возможно, создала видимость внезапно вспыхнувшего пламени. Ребятам показалось, вероятно, что, самолет загорелся, и они бросились в хвост салона все сразу, гуртом. Машина потеряла управление и рухнула. («Я почему-то инстинктивно склоняюсь к этой версии, так как знаю, что многие ребята плохо переносили полеты, нервничали», — добавляет Пучков).

По четвертой версии, предложенной полковником Василенко и комиссией, у самолета СИ-47 обрезало мотор. Но это проверить не представляется возможным. Правда, служащие аэродрома говорили, будто слышали перебивы в рокоте мотора, внезапные изменения в характере звука, работы двигателя…

Продолжим наш поименный список. Бывшие спартаковцы, перешедшие в ВВС всей тройкой — Новиков, Зикмунд, Ю. Тарасов. После катастрофы Би-би-си передало: погибли известные советские теннисисты Новиков и Зикмунд. Иван Новиков, которому еще не исполнилось 25 лет, в 50 матчах чемпионатов забросил 73 шайбы; маневренный правый крайний, обладал высокой скоростью, сильным кистевым броском — сказывался, видно, помимо прочего, хороший теннисист. Плотный, жизнелюбивый, Новиков считался в 49-м году пятой ракеткой страны.

Зденеку Зикмунду шел 32-й год. Сын обрусевшего чеха (до войны его отец был в числе руководителей института физкультуры), Зденек зарекомендовал себя как хороший теннисист, особенно успешно выступал он в парном разряде, играл вместе с Н. Н. Озеровым, был чемпионом страны в 1944–1949 годах в паре с будущим спортивным комментатором. Приходится удивляться, как еще он умудрялся играть и в футбол, а однажды выступил весьма успешно за команду мастеров московских «Крыльев». Когда к нам приехала из Чехословакии команда ЛТЦ, наделавшая шуму в качестве чуть ли не корифеев канадского хоккея (гости и в самом деле оказались сильны, но делавшие первые шаги советские хоккеисты сумели на равных провести с ними несколько матчей), Зденек Зикмунд выступал против своих бывших соотечественников.

Юрий Тарасов, 27 лет, до 1944 года воевавший на фронтах Великой Отечественной, младший брат Анатолия Тарасова, слыл смелым, энергичным и быстрым левым крайним, формировавшим вместе с Зикмундом и Новиковым слаженную тройку. Добрый, покладистый, свой парень, Юрий особенно энергично действовал, когда приходилось играть против старшего брата.

ХОЗЯИН ОСОБНЯКА НА БУЛЬВАРЕ

В те времена, когда подлинный, настоящий памятник великого Андреева, увековечившего Н. В. Гоголя в горестной позе мучительных раздумий и скорби, стоял на своем месте у истоков Гоголевского бульвара, в те времена, когда у его гранитного подножия с бронзовыми горельефами знаменитых бессмертных героев и персонажей протекали сотни и сотни детских лет, складывающихся в ребячьи судьбы, тогда там ежедневно — по сезону — разыгрывались футбольные и хоккейные турниры. Нам, детям Арбата, нередко приходилось вдруг прерывать игру, чтобы полюбоваться картиной неслыханной дерзости и попрания всех орудовских и милицейских законов и знаков, что, признаем это, всегда как-то предосудительно, но властно притягивает мальчишечьи души. Просторная тогда Арбатская площадь, не прорытая туннелем, открывалась взору вплоть до нынешнего Калининского проспекта. И вот оттуда, поближе ли от улицы Фрунзе, где вначале Министерство обороны, а в конце ее — Кремль, вырывалась на большой скорости иномарка — может, «паккард», может, «хорьх» — и мчалась, наискось пересекая пространство площади. Шарахались прохожие, вытягивались, салютуя, постовые, мелькал рядом с водителем генеральский погон, фуражка с высокой тульей и шелестело вслед, пенилось восхищенными восклицаниями: «Вася, Василий Сталин поехал, во дает, а, пацаны!» Автомобиль нырял под липы бульвара и рвал прямиком к небольшому хитрому такому особнячку, что по правую руку, если ехать от центра. Это веселилось и напоминало о себе непутевое чадо «отца народов» — Василий Сталин. ВВС — это был он, Василий Сталин, страстно, безудержно и деспотично любивший спорт, на управление которым переносил, видимо, немало черт, усвоенных или унаследованных от главы державного семейства.

Он учредил команды «летчиков» едва ли не по всем видам спорта, применяя один, но надежный способ формирования: сулил блага и давал их, благо своя рука владыка, он был командующим ВВС Московского военного округа в звании сначала генерал-майора, потом генерал-лейтенанта. А блага тогда, после войны, были редки, очень редки. Большинство уступало увещеваниям. Вот почему ВВС в те времена расшифровали так: «Взяли весь «Спартак», «Взяли всех спортсменов», а иногда и так: «Ватага Васи Сталина». Это было, было. И все его команды либо становились чемпионами, либо прочно оседали в призерах — ватерполисты, волейболисты, баскетболисты, конники и кто там еще… Уже прилично выглядели хоккеисты. Не давался только футбол, который прочно оседлали в ту пору команды двух не совсем дружественных командующему Василию Сталину ведомств — армейцы и динамовцы.

Был он строптив, капризен, своенравен, вполне ощущал свою принадлежность к всесильному отцу и, вероятно, некоторым образом чувствовал избранничество свое как призыв к разнообразной деятельности, остановив выбор на спорте. Из воспоминаний Н. С. Хрущева: «Дети… Вася, значит, был. Вася хороший мальчик был. Умный мальчик. Но своенравный. И в ранней молодости он стал пить. Учился недисциплинированно. И приносил много огорчений Сталину. И Сталин, по-моему, его порол за это. И представлял, так сказать, наблюдению чекистов, которые следили за ним».

Вася был хороший мальчик. Но только со спортсменами. Он приносил много огорчений. И не только Сталину. Правда, волею судеб они порой оборачивались счастливо для потерпевших, о чем будет рассказано в свое время. А сейчас (ведь это все же не биография В. Сталина) последуем за автомобилем, заложившим лихой вираж на площади и вскоре резко затормозившим перед хитрым особнячком за глухим высоким забором на Гоголевском бульваре столицы. И — о чудо! — зайдем туда, в гости к хозяину. И поможет нам в этом, станет чем-то вроде гида Виктор Григорьевич Шувалов. Вот при каких обстоятельствах довелось ему там побывать.

— В чемпионате 1951 года ВВС проиграл ЦСКА с жутким счетом — 1:5. Я и еще несколько игроков, расстроенные, задержались в раздевалке, а тут входит начальник футбольной команды ВВС Эрарский и говорит: «Подождите, тренера (это был Гайоз Джеджелава) мы не нашли, запропал куда-то. А вы поедете со мной. Нас — кроме меня под руку попались Костя Крижевский, Виктор Федоров, Сергей Коршунов — в машину и на Гоголевский, к Василию Сталину. Там нас провели в бильярдную, усадили, принесли чай, бутерброды. Адъютант Василия Иосифовича Михаил Степанян объяснил, будто сам Сталин, который был на отдыхе, звонил, интересовался, как, мол, так сильно проиграли. Вскоре пришел Василий Сталин. Был он небольшого роста, щуплый, похож на отца, говорил по-русски без акцента, волосы светлые, рыжеватые. Он сказал, что отец звонил в его отсутствие, и вот теперь надо держать ответ. Сейчас с ним связываются где-то на юге. Кто будет давать объяснения? И обвел нас глазами, внимательно всматривался в каждого. А потом: «Ты, Костя, ты будешь говорить с хозяином». Всем нам было не по себе, а Крижевскому в тот момент, думаю, еще как не по себе. Костя: «Нет, нет, я не могу, почему я…» Ну и так далее. Потом пришли, сказали, что хозяин спит и его, естественно, не решились беспокоить. Вот так мне довелось побывать в доме на Гоголевском.

Такие дела. Скорее всего опереточная сцена, немало потрепавшая спортсменам нервы в ожидании мнимого гнева «лучшего друга советских физкультурников», была разыграна. И. В. Сталин, никогда и ничуть не интересовавшийся спортом, вдруг по поводу поражения команды его отпрыска; потревожил бы свой монарший отдых. Скорее всего то была попытка как-то воздействовать на футболистов посредством суеверного ужаса, внушаемого «гениальным вождем».

Как относились к «хозяину маленькому», к Василию Сталину? Как его воспринимали? Боялись, уважали, восхищались этим могущественным скоморохом? Точно не скажу, но что мне, честно признаюсь, по-человечески нравится, импонирует в ответах моих собеседников, когда я спросил их обо всем этом, так их цельность, неизменность сложившегося мнения, над которым не властна конъюнктура, даже опыт прожитых лет. А согласитесь, после того, что нам открылось за последние годы только о личной жизни кремлевского палача всех народов СССР, могло бы кого-то и поколебать, заставить слукавить, чуть подправляя свои оценки прошлые в угоду настроениям сегодняшним, нынешнему состоянию умов и душевных смятений. Но послушаем, послушаем моих собеседников.

Н. Пучков: Три года я наблюдал Василия Иосифовича Сталина, часто видел его на играх, установках. Ничего плохого о нем не помню, помню только хорошее. Он был похож на отца и в то же время я не находил в нем сходства с грузином. Невысокий, подвижный, с редковатыми пепельными волосами, он был, пожалуй, пижонист, лучше сказать, щеголеват — шинелька, сапожки, фуражка с высокой тульей. Да, да, вот именно щеголеват. Отличался большой эмоциональностью. По-моему был незлобив. Вообще-то надо отметить, он был ас, летчик-ас, показывал нам иногда на аэродроме, как летает. Он был ас и немножко… «керосин», это было, конечно. У Василия Сталина сложились тяжелые отношения с командованием и с министерством обороны. Но, строго говоря, я думаю, ему было не до командования округом. Со спортсменами вел себя по-дружески, заботился. Но закидоны, как говорится, конечно, случались, чего там… Вот, например, идет установка на очередную встречу. Сидит играющий тренер Бобров. Но начинает Василий Сталин. «Сегодня играем с Тарасовым, так. Давай запутаем его. Вперед выдвинем Виноградова, а Бабича — назад. Если ж Боброва назад, — Тарас все равно не поверит, так?» Бобров уставился в пространство, все молчат. Тогда Василии Сталин посмотрит вокруг, обведет каждого глазами, потом к Всеволоду: "Что, хреновину нагородил, да? Ну, тогда давай ты».

Или вот еще пример. В те времена многие футболисты и хоккеисты увлекались голубями, гоняли голубей. Например, известный судья Иван Широков, заядлым голубятником слыл Петр Дементьев, по слухам, щедро отдавался этому увлечению вплоть до последнего времени Константин Иванович Бесков. И вот однажды Василий Сталин предложил завести голубей у него на даче. Ему объяснили, что, мол, голуби не живут в лесу, среди деревьев, им нужен ориентир, ну и так далее. А он и говорит: «А мы давайте покрасим крышу в белый цвет и нарисуем на ней красный крест…» Вот такие несуразности. Возможно, кто-то от него и пострадал, не знаю, но спортсмены всегда были довольны.

В. Шувалов; Василий Иосифович Сталин держался со спортсменами просто, приходил всегда в раздевалку, здоровался за руку, присутствовал на всех матчах, стоял, бывало, у входа на поле или на лед, постукивал сапожками нога об ногу. Повторяю, с хоккеистами и другими спортсменами он держался с приятцей, показывал свою заботу о них. Правда, вспоминается мне неприятный случай с нашим тренером Матвеем Иосифовичем Гольдиным. Василий Сталин отстранил его буквально накануне того трагического отлета ребят с Центрального аэродрома Москвы. Чем-то он ему не угодил. Этот случай я запомнил.

…Автору пришлось слышать о том, как это якобы произошло. После матча с «Динамо», где ВВС проиграли, Гольдин уходил со стадиона вместе со знаменитым Василием Трофимовым, которого знал еще по трудкоммуне в Болшеве, что под Москвой. Ведь правый крайний футбольного «Динамо» и сборной именно там начинал играть в футбол и русский хоккей, а Гольдин работал в коммуне тренером. Матвей Иосифович имел неосторожность сказать несколько одобрительных слов Трофимову, поздравив его с победой над своими подопечными, по старой, так сказать, дружбе. Но на горе свое (на счастье!) не заметил, что сзади шел вконец расстроенный шеф летчиков Василий Сталин. Тот вознегодовал, как, дескать, смеешь хвалить наших победителей, неискренен, стало быть, и пошло-поехало. Уже на следующий день Гольдин был отстранен от должности тренера хоккеистов ВВС — потому не поднялся по трапу самолета СИ-47, бравшего курс на Свердловск. Так Гольдин, подобно Виктору Шувалову и Александру Виноградову (он был дисквалифицирован на несколько игр за грубое нарушение правил в одном из предыдущих матчей), волею судеб остался в живых. Потом он долгое время работал в должности главного инженера стадиона в Лужниках.

Вот из таких фрагментов, достаточно, однако, мне кажется, ярких и красноречивых, складывается портрет мецената в генеральских погонах, человека с купечески размашистыми повадками, видно, хулиганистого по натуре и воспитанию, полученному в среде разнузданного произвола, где возрастал. Да, наверное, по-своему он любил спорт и спортсменов. Полагаю все же, подобная любовь сродни самолюбованию, замешана она не на бескорыстном служении спортивной идее, а на неутоленном хотении повелевать, решать судьбы, распоряжаться. Недобрав в эшелонах военной власти, Василий Сталин отыгрывался на спорте. Был он щедр? Возможно. Но только, стоила ли эта щедрость ему лично кровных затрат? Разумеется, нет. Разве что золотой хронометр, подаренный Боброву за прекрасную игру в матче, кажется, против «Локомотива» (Пучков вспоминает: проигрывали 1:5, Всеволод совершил чудо, победили его голами — 6:5), да это скорее похоже на господский жест барина, срывающего в мгновение восхищения своим артистом перстень с пальца… Боброва это не может обидеть, я же говорю о стиле человека. А стиль, по словам королевского садовника и литератора Бюффона, это человек. Но, повторяю, как бы там ни было, именно таким, каким описали его, запечатлелся главный начальник ВВС Василий Сталин в памяти моих собеседников.

ВЕРСИЯ ПЯТАЯ И ШЕСТАЯ

В сущности говоря, полковник Василенко не стал даже сообщать их подробности, ограничившись замечанием, что пятая и шестая версии гибели самолета СИ-47 в аэропорту Кольцово сводятся к гипнотическому просчету всех возможных в той ситуации погрешностей или ошибок в действиях пилотов, которые могут быть вполне внятны лишь компетентному кругу профессионалов. На этом он и закончил свой доклад о причинах катастрофы.

В поминальном списке осталось еще четыре фамилии.

Н. Пучков: За мной прислали машину, привезли на «Сокол», там был штаб Василия Сталина. В комнате увидел Шувалова, Стриганова, Афонькина, Чаплинского, еще кого-то, собрали всех, кто оставался в Москве, даже тех, кто кончил или собирался кончить играть. Василий Сталин был черен, он рыдал. «Ребята разбились…» Нам всем было приказано тут же выехать на поезде в Челябинск. Календарные игры чемпионата продолжались. В Свердловске пошли в ангар, где они лежали. Были все, родители, жены. Приехали из Москвы Анатолий Тарасов, Владимир Никаноров, Михаил Орехов — цеэсковцы… Земля, все перемешано, тела просеяны металлом. Блеснул новенький погон майорский — Бориса Бочарникова, звание только-только присвоили…

…Борису Бочарникову шел 31-й год, в этом турне предполагалось, что он будет и капитаном, и играющим тренером команды. Бочарников считался одним из самых опытных защитников советского хоккея, к тому времени он уже полтора года выступал за ВВС, сменив бело-голубую динамовскую форму на желто-полосатую команды летчиков. Это был лихой хоккеист, плотный, уверенный, крепко стоящий на коньках: он, пожалуй, был наделен всеми качествами классного защитника, кроме выдержки и терпения. Бочарников часто увлекался нападением, а потому не всегда успевал вовремя возвращаться. Тем не менее именно ему поручалась опека наиболее опасных форвардов.

Участником Великой Отечественной был нападающий Василий Володин, родом из Свердловска, начинал играть в футбол, потом в русский хоккей на «Уралмаше». Сведений о нем немного, говорили, будто он не вполне удовлетворял тренеров и ему решили дать последний шанс — сыграть в родном Свердловске…

Другой нападающий Александр Моисеев пользовался большей известностью, играл уже четыре сезона за ВВС, забросил 39 шайб.

Маститым хоккеистом слыл левый крайний нападающий Юрий Жибуртович, он учился на третьем курсе Военно-воздушной академии имени Жуковского, имел звание капитана, было ему 29 лет, подумывал уже об окончании спортивной карьеры. Жибуртович получил хорошую хоккейную школу, действовал грамотно, с выдумкой, обладал сильным броском, за три сезона, проведенных в ВВС, забросил 22 шайбы. Потом кто-то вспоминал, что он, по обыкновению запаздывая, к Центральному аэродрому припустил бегом…

Вот они и все — команда летчиков ВВС.

В. Шувалов: Погибших было 19 человек, но останки положили в 20 наглухо закрытых потом гробов, поставили их на 10 студебеккеров, захоронили. Теперь там, близ аэродрома Кольцово, обелиск. Когда приходилось бывать в Свердловске, мы всегда приносили туда цветы. Вспоминаю, какой ужас пережили мои родители. Ведь они думали, будто я разбился вместе с командой, были убеждены в этом. Не верили телеграммам, которые я слал из Москвы. Пока не увидели на перроне вокзала в Челябинске, пока не пощупали руками — цел, невредим, жив! — все не верили. И не мудрено: никаких официальных сообщений ведь так и не последовало, имена так и не были названы. Теперь же, кто помнит о них, наших товарищах, память их в спортивном мире, боюсь, так и уйдет с нами, современниками. В спортивном мире ничего не предпринято, чтобы новые поколения знали о них…

ЭСКАДРИЛЬЯ ЛЕДОВЫХ ЛЕТЧИКОВ

Те времена нынешнему молодому человеку, вероятно, трудно было бы даже вообразить. «Самолет обледенел и врезался в землю. Бобров опоздал и остался жив. Не исключена диверсия!» Такими слухами полнились московские дворы. И ни звука со стороны официальных военных, гражданских или спортивных властей. Покров тайны, государственного секрета, который в те годы напяливали не то что на катастрофы — на любой пустяк в вящей бдительности перед происками империализма, граничил с идиотизмом. Но более всего в этом намеренном поддержании атмосферы невероятных слухов, домыслов и испуганных прогнозов чувствовалось обычное для сталинского режима пренебрежение людьми, их чувствами, переживаниями. Тогда, в 1950-м уже вновь стали привыкать, как в 1937–1938 годах, то один, то другой человек, кого вы знали, с кем рядом жили, вдруг исчезал. Аппарат репрессий вновь ожил. Уже прокатилась волна погромов отечественной генетики, уже послали А. Фадееву на исправление «Молодую гвардию», чтобы усилить места о «руководящей роли» в и без того не перегруженной художественными достоинствами книге, уже прогремели расстрелы в финале целой серии процессов против бывших руководителей, партийных и государственных, в Чехословакии, в Болгарии… Поэтому по поводу необъявленной гибели команды ВВС люди терялись в разнообразных догадках. А тут еще, когда на «Динамо» выкатилась команда в знакомых желто-полосатых рубашках и диктор объявил все сплошь знакомые фамилии — Бобров, Виноградов, Шувалов, Жибуртович, Моисеев… тут и вовсе многие пришли в смятение. Вскоре, конечно, выяснилось, что Павел Жибуртович — брат погибшего Юрия, Анатолий Моисеев — однофамилец Александра, а Бобров…

Что же в самом деле Бобров, как он не попал в самолет? И до сих пор пересказывают старожилы трибун большие и маленькие легенды о его чудесном спасении. Одна из наиболее популярных — Всеволод Бобров загулял с приятелями в ресторане. Другая — просто проспал, опоздал. Предоставлю слово его тогдашним одноклубникам.

В. Шувалов: Бобров вовсе и не должен был лететь У него еще не были оформлены документы на переход в ВВС. Наш администратор Кольчугин собирался только получить подтверждение Спорткомитета о том, что Всеволод может играть за летчиков. Вот почему они и поехали поездом в Челябинск. А какая-то пьянка — выдумки.

Н. Пучков: Бобров никогда не вел аскетический образ жизни, ничто, как говорится, человеческое не было ему чуждо. Но я напрочь отвергаю предположение о том, будто застолье выдернуло его из цепочки смертников. Всеволод, надо заметить, как и некоторые другие, не любил летать. Когда можно, предпочитал поезд. А в тот раз тем более: у него еще не были выправлены по всей форме переходные документы в ВВС. Вот поэтому-то он оказался не в самолете, а в поезде.

Мой коллега В. Пахомов в журнале «Спортивная жизнь России» все же утверждает на этот счет вполне безапелляционно, что, да, дескать, действительно, Бобров пировал вечером накануне, застолье оказалось довольно бурным, а когда обнаружилось, что он опаздывает, решил продолжать в том же духе — и вся недолга. Что же, возможно, В. Пахомову и впрямь известно нечто достоверное — его нередко приходилось видеть в окружении Боброва; вероятно, также, что они были достаточно близко знакомы, а посему есть резон в его вердикте. Но мне все же кажется, что и Шувалов, и Пучков не стали бы, за давностью лет по крайней мере, скрывать истинную причину, спасшую Боброва, и что им-то уж, многолетним товарищам и партнерам по игре, доподлинно все открылось с его слов. Впрочем, кто знает, кто знает…

Тот сезон 1950 года новая эскадрилья ледовых летчиков, заменившая канувшую в небытие (та, прежняя, по выражению Пучкова, всех-то заставляла пошевеливаться да поворачиваться), закончила на 4-м месте, едва не уцепившись за «бронзу». Зато потом… Об этом, как ни странно, редко вспоминают. Преображенная, заново родившаяся команда ВВС во главе с Бобровым, капитаном и играющим тренером, показывала искрометный хоккей, тактически оригинальный (тогда уже вполне проявились тренерские достоинства Боброва), неизменно побивала всех соперников, в том числе ЦСКА под водительством А. Тарасова. Три сезона подряд с 1951 по 1953 год экскадрилья ледовых летчиков заканчивала чемпионат Советского Союза на первом месте, оставляя за спиной столь же неизменно вторых армейцев. Слава Боброва, его команды, тройки гремела необычайно. Но должен заметить, что за ВВС, как за команду, не очень-то болели. Московский зритель, да и вообще российский, без почтения относится к принципу формирования команд способом пенкоснимательства, который так пришелся по душе В. Сталину. Но болели за Боброва, за Шувалова, за Бабича, за Виноградова. Болели за отдельных личностей из ВВС, за звенья. В некотором роде так проявлялась любовь к чистому искусству, свободная от ведомственных и даже сердечных приверженностей. Мне представляется такая черта наиболее симпатичной и ценной в облике подлинного тонкого любителя спорта.

О Боброве написана тысяча и одна ночь воспоминаний, исследований, и баек в том числе. Думаю, однако, что не лишены интереса некоторые подробности о его игре и характере, которые припомнили мои собеседники. Шувалов сам по натуре лидер, ему непросто было видоизменять привычную манеру бомбардира применительно к игровому поведению Боброва. Однако, по его же словам, он пошел на это, стал больше играть в защите, успевая и к завершению атак, когда убедился, что Бобров, оставаясь где-то у средней линии и не участвуя в обороне, удерживает при себе одного, а когда и двух соперников. Напомню, кстати, что, несмотря на свою двойную функцию, Шувалов в 1951 и в 1953 годах возглавлял список самых результативных нападающих. В последнем сезоне ВВС — 1952/53 год, когда, как полагают, по инициативе Берии разогнали и ВВС и ЦCKA, Шувалов забросил 53 шайбы, что можно считать внушительным показателем и в нынешние времена: ведь тогда календарных игр было значительно меньше.

В. Шувалов: Не сразу он примирился с тем, что я и сам могу забить. Потом дело у нас наладилось. Но надо подчеркнуть, он ненасытен был на игру, на голы. Порой даже забывал о целесообразности, что ли. С хоккея на футбол переходить было трудно, особенно икроножные мышцы болели. Бывало, с лестницы, извините, задом приходилось спускаться — так больно. В футболе у нас далеко не все получалось, в отличие от хоккея. Высшее достижение — 4-е место в чемпионате 1950 года, чаще опускались ниже. После ухода Гайоза Джеджелавы Бобров стал играющим тренером и в футбольной команде. Я играл центрфорварда и правого инсайда. У Боброва был властный характер, но он уже не всегда мог играть так же сильно, как прежде, до травмы, но почти вынуждал, особенно молодых, искать на поле только его. До смешного доходило. Анисимов Леха, помню, выходит один на один, в Ленинграде играли, мы ему — «бей же.», а Леха ищет Боброва, тот выходит на дальнюю штангу, пасует ему, вратарь перехватывает. К тому же иной раз тренеры ставили задачу путем антиигры выключить Боброва, который конечно же всегда может забить. Был такой защитник в минской команде, фамилия — Савось. Так он однажды так приклеился к Всеволоду, что не продыхнуть, — просто бегал рядом с ним, игрой не интересовался.

Всеволод очень тонко понимал и футбол, и хоккей. Помню, когда он стал тренером хоккейной сборной, Виктор Кузькин, известный цеэсковский защитник и капитан сборной, с восхищением рассказывал мне: «Бобров мало говорит, зато показывает много, да так, что дух захватывает». То же самое у него было и в «Спартаке». Да что вы хотите, если он Зингеру в двусторонней игре 3–4 шайбы всегда почти забросит, а тогдашние корифеи, Майоровы да Старшинов, от силы одну-две.

Хочу добавить к рассказу Шувалова то, что пришлось однажды услышать от Бориса Майорова. Поехал «Спартак» в турне по Италии — товарищеские встречи. Команды там вполне приличные, хотя и не высшего международного класса. И естественно, что мы побеждали, иногда с немалым счетом. Но по окончании турне выяснилось, что больше всех шайб забросил играющий тренер Бобров, уже в возрасте, тогда как мы, игроки сборной СССР, оказались куда как менее результативными. Да и припоминаю, что голы все какие-то странные забивает Всеволод Михайлович — то посредине ворот, хотя там вратарь, то в ближний от голкипера, вроде прикрытый угол. Спросил его, в чем все же секрет. Он ответил: «Я смотрю, как вратарь перемещается, как увижу, что у него центр тяжести сместился, так бросаю под ту ногу, на какую он опирается в этот момент. Вот и весь секрет». «Я только головой покачал», — закончил свой рассказ Б. Майоров.

Н. Пучков: Мне посчастливилось около 10 лет пройти рядом с Всеволодом Бобровым по жизни. Он был прежде всего отличный мужик, рубашку последнюю отдаст тому, кого любит и уважает. Он был терпим, нетерпим был с наглецами, только с ними этот необычайно внутренне деликатный человек мог позволить себе грубый жест. Помню, как он намеренно унизил одного ничтожного типа, смазав его по физиономии пачкой денег. В общем, Бобров держался со всеми ровно как тренер. Как игрок постоянно требовал игры на себя, справедливо полагая, что ему по плечу то, что иным кажется недоступным. Тут он, правда, хватал порой и через край. К себе, в свой внутренний мир Бобров подпускал трудно, с большим разбором, хотя его постоянно окружала толпа приятелей и обожателей.

Всегда поражался его удивительным постижением любого игрового вида спорта. При мне, помнится, впервые брал в руки теннисную ракетку и казалось, что на корте выступает разрядник. Играй Всеволод в волейбол, баскетбол — все равно стал бы выдающимся спортсменом. Говорят, будто Всеволод не любил трудиться — ни на поле, ни на тренировках. Это совершенное заблуждение. На поле или на льду он не тратил себя на бесполезные метания туда-сюда для изображения интенсивной деятельности в матче. Он всегда готовил себя к решающему рывку, финту, прорыву, к результату, к голу. И делал это с непревзойденным мастерством. Но он и в трудолюбии, скажу я вам, был талантлив. Помню, как нравилось ему дополнительно тренироваться с вратарем, со мной в частности. Вот, например, отрабатывает он свои кроссы. Пройдет не 30 раз, а всего пятнадцать. Но как! С какой интенсивностью, с какой полной отдачей. Или набивал он свои точки, то есть отрабатывал броски с любимых позиций. Сделает не 50 раз, а всего 20. Но с какой тщательностью, в какой неподражаемой динамике. Вот это я и называю — быть талантливым и в трудолюбии. Безусловно, природная

одаренность позволяла Боброву совершать то, что другим недоступно. Но по крайней мере легкомысленно считать, что он не шлифовал, не берег, не оттачивал свой огромный талант.

Но еще важней в нем вот что. Спорт, футбол, хоккей не являлись для него лишь средством заработать на жизнь. Это теперь стал моден исключительно меркантильный взгляд на хоккей. Всеволод смотрел на спорт как художник, он жить не мог без футбола и хоккея. Мало ему было результата или вознаграждения, в его времена, прямо скажем, скромного сравнительно с нынешними заработками. Точно такое отношение я встретил у Боба Халла и Кена Драйдена, когда беседовал с ними. Пусть разные вещи — артист, художник и спортсмен. Но в чем-то существенном они сходны. Как художник или пианист ни дня прожить не может без палитры, кисти, карандаша, клавиатуры, инструмента, так же эти канадские профессионалы не способны жить без хоккея, жить, не пропуская через себя каждодневно хоккей. Таким же был Всеволод Бобров. Ныне подобных ему немного у нас.

…Ход клубка воспоминаний — особенный ход. То привычно отматывает назад, в прошлое. То вдруг дернется, будто уколотый, и, забирая по соседней нити, уже катится обратно, в настоящем, в будущем. Да и возможно ли иначе? Что прошлое без горизонта и есть ли люди, идущие вперед с головой, повернутой назад? Наверное, есть. Но только не эти двое.

Пучков и Шувалов то и дело прерывались, чтобы обратиться к хоккею сегодняшнего дня, к отдельным аспектам техники, не скупились на критические суждения, высказанные хоть и с сердцем, но с такой неподдельной задетостью за будущее спорта, с такой растревоженной заботой о его судьбе, что я не всегда решался вернуть их к первоначальной теме, дабы какую-то стройность изложения соблюсти. К тому же оба работают теперь с детьми, а потому, наверное, это будущее хоккея воспринимается ими с особенной остротой: ведь только малая часть его в их собственных руках, в дальнейшем грядущим вершат другие. При этом сразу же подчеркну, что порой оценки Пучкова и Шувалова расходятся диаметрально. Тем интересней, надо полагать, выслушать обоих.

«ПЛОЩАДКИ НЕ НАДО УМЕНЬШАТЬ». ОЦЕНКА И ПРОГНОЗ

В. Шувалов: Только одно условие — все, что выскажу, не относите за счет ворчания ветерана, которому прошлое — все свет, нынешнее — все тьма. У меня этого нет и никогда не было, я без пристрастий, потому что душой болею за наш хоккей. Я безусловно патриот, думаю, доказывал это полной отдачей сил, когда выступал и выигрывал вместе с командой чемпионат мира и олимпийские игры. Но не могу понять такое вот утверждение, в ходу оно и сейчас, наверное: «Нам не важно, ЦСКА ли, «Динамо», «Трактор», ты подай нам

сборную, ты подай нам олимпийские медали, хоть тресни, да подай». Так примерно всегда выглядела позиция «верхних» руководителей Спорткомитета и не только Спорткомитета. Понимай так, что победа на олимпиаде

— доказательство преимуществ социалистического строя. Гордость за свой национальный флаг — это гордость настоящего спортсмена, который отдает победе все, это говорить нечего. Но та вот точка зрения на спорт, на хоккей, когда все — в жертву сборной — вредная точка зрения. Правда в том, что сильные клубы — сильная сборная. Мы же в угоду суперкоманде армейцев (мои бывшие одноклубники после ВВС долго еще играли за ЦСКА, не могу не симпатизировать им) разорили подряд несколько команд, в том числе мой родной «Трактор».

Такое и раньше бывало, но Тарасов, например, приглашал не всех подряд, а только тех, кто подходил к стилю его команды. У Тихонова иначе. Я хорошо помню Виктора Васильевича. Он пришел к нам в ВВС совсем юным пареньком. Очень был старательный, трудолюбивый до крайности, аккуратный, клюшку только что не оближет — так тщательно готовился к играм и тренировкам. Еще больший, пожалуй, фанатик казался, чем Пучков. Днем и ночью мог на льду находиться. Играл надежно, но не хватало взрывной быстроты, по-моему, выше второй сборной он не поднимался. Верю, что и сейчас Тихонов фанатично предан хоккею, но стратегию его не одобряю. Вот шведы или финны — чуть не год, то новая сборная. У них — стимул. Они отдают за океан игроков, полных сил, а мы тех, кто, по существу, уже сыграл, и начинай, мол, все сначала, выжатый хоккеист. Заметно и другое: ни в игре ЦСКА, ни сборной нет тактических новинок. Иногда слышишь: вот тактика длинного паса… А она появилась еще у нас, в ВВС, — пас дежурившему в зоне Боброву… Грустно то, что наши нынешние хоккеисты будто из одного инкубатора вышли — одинаковые, глазу не за что зацепиться (не говорю об исключениях — Давыдов, скажем, Федоров, может быть, Буре). Они ничем не отличаются друг от друга. Где финты Боброва, Фирсова, Мальцева? Их нет, почти нет последователей в своеобразии. Так и слышу голос тренера в клубе, в молодежной или юношеской сборной: «Не води! Отдай пас, отдай немедленно!» Очень многим тренерам привита эта дурная привычка: пас ради паса, сыграй без риска, лишь бы очко-два приобрести, и это независимо от уровня соревнований. Это не навыки коллективизма, это коллективность ради коллективности, попросту — уравниловка: будь как все, не выделяйся. А теперь все подряд ворчат: нет личностей в нашем хоккее, нет оригиналов, зрителю скучно. А где их взять, когда с ранних лет ребят мучают стандартными, одинаковыми для всех упражнениями, мучают атлетизмом, выращивают силовиков. А нужны игровики, воспитывать нужно игроцкие качества, а они и в волейболе, и в футболе, и в баскетболе. Потом уж, будьте спокойны, проявятся в хоккее. Конечно, все взаимосвязано, все сложнее, но нужно уметь найти меру в дозировке упражнений и физической подготовки. Воспитывать нужно игрока думающего, не ищущего глазами тренера после каждого эпизода: одобряет или как? Игрока, который знает свои сильные, не схожие с другими, стороны и умеет использовать их.

Ребят с ранних лет нацеливают только на приз, на выгоду победы, а отсюда такой, знаете, материалистический душок, как бы приспособить хоккей поближе к шмоткам. А я вот вспоминаю книгу Гретцки о том, как он любил хоккей еще ребенком, как пропадал на льду, как до сих пор, на вершине славы и богатства, не может без хоккея. В этом стержень — остальное приложится рано или поздно. А как он, кстати, катается, видели? Это же наша школа, это же наше преимущество

Тут Шувалов по-молодому соскакивает со стула, становится у двери, низко приседает:

— Гретцки идет накатом, он выжимает шаг. Эту технику мы принесли с собой из русского хоккея. Там площадка ого-го — не побежишь, нужно катить. А сейчас большинство — бежит. Голова впереди, центр тяжести смещен, такой игрок неустойчив, по льду не катит, а врубается в него. Много движений — мало достижений. Они быстро устают, их легче сбить, ведь здесь, как при беге и ходьбе. При беге у вас фаза полета, отсюда неустойчивость. Это только внешне кажется, будто он бежит быстро, на самом деле — медленнее, чем при накате, выжимании скольжения. Вспомню, если позволите, такой эпизод, наверное, один из самых ярких в моей хоккейной жизни, а она богата впечатлениями.

Было это в 1956 году, на Олимпийских играх в Кортина д'Ампеццо. Играем финал с канадцами, с нашими прошлогодними обидчиками на чемпионате мира в ФРГ (0:5) командой «Китченер Ватерлоо Датчмен». Упорно бьемся, первый период 0:0, а они злые на нас: мы все выиграли, они проиграли американцам, нужна лишь победа. И тут вдруг нерасчетливо Трегубов отдает шайбу Сологубову, а канадский нападающий разгадал, бросился вперед — и перехватил, и прямо по центру на ворота Пучкова. И вот то, что я тогда увидел, меня просто потрясло. Коля Сологубов (вот у кого взрывной старт, взрывная скорость), развернулся (ведь еще и развернуться надо было!) и как покатит вслед, с трибун, наверно, непонятно, за счет чего так шибко едет, стремительно настигает канадца, подъезжает под него и чистенько так вылавливает шайбу с клюшки и с другой руки выезжает из-под соперника. Трибуны просто озверели, аплодировали минуты две беспрерывно. Все это, как чудо показалось. «А как ты думаешь, — улыбался потом Коля, — вижу, он у меня прямо из кармана золотую олимпийскую медаль вытягивает. Не мог я допустить такого». Это к разговору о технике скоростного катания. Раздевалка канадцев располагалась за нашей. После второго периода (1:0, Крылов забил, в третьем — Кузин, и 2:0 окончательно) канадцы шли мимо нас и клюшками били по деревянной стенке нашего бокса.

Фетисов, Крутов, Макаров в особенности, Ларионов отлично владеют техникой скоростного скольжения, Каменский еще. Большинство же бежит и сильно утомляется не по делу. Надо переучивать, если не поздно. Между прочим, и на маленьких площадках это необходимо, что и доказывают Гретцки и другие канадские мастера. К слову, мне приходилось участвовать в разговорах о том, будто нам необходимо уменьшать по канадскому образцу площадки, чтобы приспособиться к борьбе с главными соперниками. Я категорически против. Наша школа — это скорость и техника ведения шайбы, широкая комбинационная игра, это, так сказать, родовые приметы. Надо беречь свой стиль, ведь любая копия — это азбука — хуже оригинала. Сбережению и развитию исконного стиля мешают штампы, штампы в тренировках, тактических схемах, штампы в понимании хоккея не как творчества, а как долбиловки, — они душат нас. Убежден, нам нужно меньше жесткого хоккея, меньше втыкаловки, боя гладиаторов, очиститься надо от всего этого. Сказал «жесткого», а подумал — «грязного». Очень много грязной игры, выставленных локтей (кусать за них, что ли?), скрытых ударов, бессмысленной возни. Настоящей же силовой борьбы, красивой, мужественной, технически безупречной, мало. Опять же вспомню Сологубова. Он, бывало, так встретит в открытом бою, так, простите, «плюнет в душу», как у нас иногда выражались, что уж больше с ним не хочется встречаться. Но все по правилам и красиво. Повторю: нам нужно стремиться к возвращению и укреплению своего стиля, а это остроумие, легкость, блестящая техника на большой скорости. А главное — дать развернуться талантам в юношеском возрасте, не забивать их шаблоном и непомерным атлетизмом. Иначе отвадим зрителя окончательно. Без личностей, без борьбы разных школ — нашей и канадской — добра не жди.

«ДОМИК» ВРАТАРЯ

Естественно, нельзя было сначала не поинтересоваться, беседуя с одним из лучших вратарей в истории советского хоккея, его мнением о голкиперах нынешнего поколения. Итак, слово Пучкова о вратарях:

— Считаю, что пока в советских командах нельзя найти в воротах мастеров, равных по классу Меллупсу, Мкртычану, позднее Коноваленко и Третьяку. Хорошее впечатление производил Мыльников, но теперь он уехал за океан. Что же мы имеем на сегодняшний день? Например, Ирбе. Какие у него сильные и слабые стороны? Мне не нравится отсутствие строгости в его игре. Один-два матча может провести на высоком уровне, потом — сорвется. Думаю, однако, что этот недостаток, свойственный молодости, с опытом пройдет без заметных потерь. Но зато в отличие от других своих коллег по амплуа Ирбе хорошо умеет пользоваться клюшкой. У большинства же наших голкиперов в руках мертвая клюшка, они плохо ей владеют, редко пускают в дело.

В технике наших вратарей бросается в глаза слишком частое применение «сплита» (разножки, шпагата), почти на любой бросок у них один ответ — «сплит». А надо тут заметить, что, когда вратарь в шпагате, у него между ног образуется, как мы говорим, «домик», такой треугольник. Этот «домик» сам по себе уязвимое место. Кроме того, когда вратарь в шпагате, нападающий может смело бросать как в «домик», так и верхом: подняться стражу ворот стремительно, максимально сократить площадь «домика» очень трудно. Часто приходится наблюдать лишние, на мой взгляд, броски голкиперов, лишние падения на лед. И потом, когда вратарь падает в «сплит», он уже беспомощен, если отраженная атака возобновляется, меняя направление. Для большинства вратарей, к сожалению, характерна однообразная тактика. По-моему, только Червякову случается вовремя и резко выкатиться вперед, чтобы ликвидировать прорыв. Другие же стоят спиной уткнувшись глубоко в ворота. Редко выходит вперед Ирбе, он слабо бежит вперед. Недостаток вижу и в том, что наши вратари, в отличие, скажем, от Мыльникова, не слишком чутко следят за перемещениями шайбы и сами пассивно перемещаются. И в заключение: как правило, нынешние голкиперы глухие и немые, они плохо взаимодействуют с защитниками, мало руководят ими. Вот такие мои наблюдения.

«ПЛОЩАДКИ НАДО УМЕНЬШАТЬ». ОЦЕНКА И ПРОГНОЗ

Буквально несколько слов вступления, прежде чем Пучков развернет свой, так сказать, «символ веры». Возможно, многим его точка зрения покажется слишком уж нетрадиционной, а временами парадоксальной. Во всяком случае, то, что она нетривиальна, непривычна, придает его оценке и предлагаемым методам выхода из кризиса аромат определенной свежести и новизны позиции, продуманно противоположной официальной концепции, да, вероятно, и взглядам большинства.

Н. Пучков: Дело не в том, какими мастерами мы обладаем, а в том, что эти мастера давно не чувствуют себя личностями. Несчастье в том, что из этих людей сделали инструмент для доказательства превосходства нашей системы. Подобного нет ни в одной стране мира. В Канаде хоккеист предоставлен самому себе, он понимает, что если будет плохо тренироваться, играть, то меньше получит славы, чести, денег и т. д. Он сам регулирует свою жизнь, и в этом объективный закон любого производства: сам человек определяет долю своего участия в нем. Так и должно быть. Над нашими хоккеистами «с кувалдой» стоят не только тренеры, выжимающие все соки, но и какие-то околохоккейные официальные представители, функционеры. «Семеро с ложкой» подгоняют игроков физически, психически и нравственно, и это

страшнейшим образом сказывается на духовности молодых людей. Я считаю, что в основе любых больших достижений лежит высочайшая духовность, умение сознательно пойти, если хотите, на подвиг. А мы своим администрированием убиваем в хоккеистах духовность. Они становятся рабами инструкций, все меньше думают, а если и думают, то лишь о том, почему их в очередной раз лишили встреч с женами и детьми.

Далее. Чтобы стимулировать развитие хоккея в стране, очень важно вовремя отдавать своих звезд в НХЛ. Это не страшно. Когда молодые люди увидят реальную перспективу, они будут стремиться к совершенствованию мастерства, а талантливые спортсмены быстро заполнят вакуум. Такие процессы характерны для истории хоккея заокеаном, а в последние 10–15 лет для Швеции, Финляндии, Чехословакии.

А заработанная нашими премьерами в Канаде и США валюта — это, помимо собственного их благополучия, еще и инвентарь, в том числе и детский, и новые катки, и, стало быть, растущая материальная база хоккея. Вот только все ли наши хоккеисты сумеют приспособиться к жесткому полугодовому календарю НХЛ, где из восьмидесяти матчей не будет ни одного проходного — это вопрос. Ведь у нас они привыкли немало встреч проводить «на одном коньке».

Мы постепенно теряем то, чем в первую очередь и отличался советский хоккей — искусство маневра, тонкую технику, высокий коллективизм. Жаль, что постепенно… Надо решительно и активно отказываться от излишне коллективной игры, которая на высоком международном уровне приносит гарантированный успех только при высочайшем исполнительском мастерстве. Вспомните, неизменно имея в сборной великолепных лидеров, мы никогда не располагали одновременно хотя бы двумя звеньями равновысокого класса. Их просто не найти. Надо решительно отходить от излишнего держания шайбы в углах площадки. Необходимо сделать игру более устремленной на ворота, с большим количеством решительных обводок и бросков с разных позиций и дистанций, с проламыванием обороны соперника; с активной борьбой на ближних подступах к чужим воротам и надежной опекой на своем «пятачке», с решительным столкновением в отборе, а не с имитацией таких столкновений, что чаще всего и происходит в нашем чемпионате. А пример брать есть с кого. Команда ЦСКА в этом плане заметно впереди других, а такие игроки, как Давыдов, Федоров, Чибирев, Буцаев, на наших глазах уже меняют лицо советского хоккея.

Уверен, что и уменьшение хоккейных площадок до размеров, принятых в НХЛ, и определенная стимуляция (судейством, отношением прессы, телевидения) силовых единоборств и многое другое, в том числе организационные моменты, смело взятые у профессионалов, помогут не только вернуть зрителей на трибуны, но и воспитать сильных, волевых мастеров, которых все более недостает нашему хоккею в последние годы. Даже самые интересные матчи наших чемпионатов, как правило, не отличаются высочайшим психологическим напряжением с последующими разрядками (например, ЦСКА — «Крылья Советов» в первом круге прошлого сезона). Такой хоккей нравится только специалистам, а не зрителям. Зритель придет тогда даже в спортзалы с трибунами на 10 тысяч мест, а именно такие начали прозорливо строить канадцы еще в начале века: он придет, когда увидит рациональную технику, мощь, силу, напор, сменяющие друг друга яркие игровые эпизоды, голевые моменты, единоборства, пусть и весьма жесткие. Зритель любит яркое, выпуклое зрелище. Словом, нам надо быстрее отказаться от пресного хоккея, от вялой игры, приблизиться к «хоккейному бою», в определенном, конечно, смысле. Такой хоккей, о котором напрасно нам толковали, будто «такой хоккей нам не нужен», хоккей различных столкновений способствует проявлению воли в каждом спортсмене, борьбе до конца, независимо от счета, содействует перехлесту эмоций. Все это — в природе хоккея с шайбой. Наш же хоккей, пожалуй, недалеко ушел от русского хоккея. А столкновения, единоборства, порой яростные, так же естественны для хоккея, как крик толкателя ядра в момент выбрасывания снаряда.

Далее. Слишком долго «большие» звезды играют в нашей сборной. Нельзя выступать в ее составе по 10–12 лет. За эти годы стареют целые поколения игроков. Нельзя также, чтобы во главе сборной по 10 и более лет стоял один тренер, к тому же возглавляющий клубную команду. При таких условиях он неизбежно подомнет под себя всех и вся, что у нас в конечном счете и произошло. Это обстоятельство не способствует также и конкурсному отбору игроков в сборную, а значит, ее успехи и неудачи больше зависят не от игроков, а от тренера. Четыре года, максимум второй такой срок — вот предел времени для работы главного тренера сборной, но обязательно по контракту и обязательно — с уходом из клуба. Только тогда тренер сможет привлечь в национальную команду объективно сильнейших игроков. Наша сборная побеждает на чемпионатах мира теперь уже не всегда, теперь уже со срывами и все труднее, хотя выступает против команд Чехословакии, Швеции, Финляндии, которые недосчитывают порой до 20 лучших хоккеистов, да против канадцев, которые выступают далеко не первыми номерами, едва ли не сотыми иногда.

Нам необходимо, кроме всего прочего, возродить традиции проведения тренерских советов на более высоком уровне. В них должно собрать весь цвет тренерской мысли. Тренерский совет не призван отнюдь руководить сборной — это привилегия главного тренера. Но он может и обязан разрабатывать глобальные решения, от которых зависит перспектива. В нынешнем же виде этот совет попросту «придавлен» сверху члены совета предпочитают высказывать свои ценные идеи в кулуарах. И наконец, два слова о печати. Важно исключить какое-либо давление на прессу, она же должна соблюдать сугубую объективность. Но не надо бояться журналистам ни хвалить, ни критиковать. Умный человек легко переживет и острые стрелы критики, и неуемный восторг. Для многих требуется душ — кому холодный, кому горячий. Ведь и это — стимул. Нужна ассоциация журналистов, пишущих о хоккее и специальный хоккейный журнал или газета. Есть нужда и в объединении хоккейных статистиков. Цифр в нашем деле уйма, но порой слишком уж они разнятся у разных статистиков.

Вот, пожалуй, и все о ВВС, о ее хоккейных ветеранах. Их мысли, суждения, воспоминания. В те уже слегка подернутые дымкой времена, когда едва народившуюся фронтовую вольницу власть одергивала резким окриком, загоняла в трясину нелегкого быта, когда все и всюду — от школы до театральных подмостков — было регламентировано, спорт был не то, что сейчас. То была отдушина, единственное, что нам не изменяло, разрешало разноголосицу мнений, убеждений, разноликость привязанностей. Только там существовал эмбрион нынешнего плюрализма. Как не вспомнить с благодарностью хотя бы только за это спорт и спортсменов наших. И в том числе первую команду ВВС, полет которой оборвался под Свердловском, и вторую, блиставшую. И все же вместе со многими хочу спросить: неужели нельзя Спорткомитету или, может быть, армейскому клубу придумать что-нибудь, чтобы увековечить в нашем спорте память о погибших 40 лет назад ребятах? Помню, существовал какое-то время турнир памяти Зикмунда, но уже лет пятнадцать тому, как он выдавлен из календаря. Может быть, определить какой-то день и в момент старта соревнований объявлять минуту молчания? Вновь учредить турнир памяти разбившейся ледовой эскадрильи? Не берусь высказаться бесповоротно. Но что-то непременно нужно предпринять.

Пробежал исписанные страницы, проплыли лица, имена, слова. Еще раз вслушался в беседы с Шуваловым, Пучковым. Как же расшифровать ВВС за вычетом известной военной аббревиатуры? Взяли весь «Спартак»? Взяли всех спортсменов? Ватага Васи Сталина? Но если вникнуть в смысл, в нашу благодарность тем ребятам за смелость, мастерство, молодечество, если оценить нынешнюю приверженность своему делу ветеранов, то лучше так:

Великая Верность Спорту.

Content

Маринов Игорь Абрамович Ватага Василия Сталина

ХОД КЛУБКА

«РАЗВЕ Я МОГУ УПАСТЬ?» Штрихи к портрету

ВЕРСИИ ПЕРВАЯ И ВТОРАЯ

«КАКОЙ ЩЕЛЧОК? Я БРОСАЛ КИСТЕВЫМ» Штрихи к портрету

ВЕРСИИ ТРЕТЬЯ И ЧЕТВЕРТАЯ

ХОЗЯИН ОСОБНЯКА НА БУЛЬВАРЕ

ВЕРСИЯ ПЯТАЯ И ШЕСТАЯ

ЭСКАДРИЛЬЯ ЛЕДОВЫХ ЛЕТЧИКОВ

«ПЛОЩАДКИ НЕ НАДО УМЕНЬШАТЬ». ОЦЕНКА И ПРОГНОЗ

«ДОМИК» ВРАТАРЯ

«ПЛОЩАДКИ НАДО УМЕНЬШАТЬ». ОЦЕНКА И ПРОГНОЗ