Георгий Ланской

Беги, Алиса!

© Ланской Г., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

…А у меня душа воина,

и пускай я в поле одна.

Пока моя правда жива –

я двигаюсь к цели, мама!

ЯАVЬ. Один в поле воин

Пролог

И тут упрямая женщина делает еще одну попытку.

Ее ногти содраны почти до мяса, кровь стекает по ладоням. Там, за пределами металлического гроба, в котором лежит ее скрюченное тело, голосит ночной Лиссабон, далекий и равнодушный. Где-то на ночных улицах, в районе Байрру Алту, сотни разгоряченных тел извиваются в причудливых танцах, сжимая в руках бутылки с пивом. Из динамиков клокочут басы, расплющивая ночь тысячами молотков. Люди подпевают, прыгая и поднимая кверху руки, обнимаясь, целуясь и прижимаясь друг к другу горячей липкой кожей. Насколько хватает глаз, всюду разгуливающие парочки, бары, снующие туда-сюда официанты, туристы с алчно открытыми ртами. Все они впитывают жаркую ночь, стараясь насладиться каждым мгновением. Никто не думает о другой, скрытой жизни, где царят иные правила и кто-то умирает прямо сейчас.

Упрямая женщина воет, из последних сил бьет скользкими ладонями в крышку гроба, и та – о чудо! – приоткрывается на сантиметр, впуская тонкую струйку прохладного воздуха, так контрастирующего с бензиновой вонью, которой ей приходилось дышать до сих пор. Этот воздух настолько резкий, что в первое мгновение женщина задыхается и начинает кашлять, не в силах поверить своему счастью, а затем, удвоив усилия, упирается ладонями в металл.

Багажник разбитого автомобиля, в котором она находится, открывается. Автомобиль опрокинут набок, оттого женщина лежит в нем вверх ногами. Женщина вываливается наружу некрасивым кувырком и ахает от боли, испуганно прикрывая рукой рот. Упрямая женщина боится, что ее услышат, но рядом никого. И тогда упрямая женщина встает: сперва на четвереньки, мотая головой, как пьяная, а затем поднимается на ноги, кренясь набок и прижимая к нему руку. На белой блузке расползается багровое пятно. Упрямая женщина озирается по сторонам, но не видит никого, кто может прийти на помощь. Дымящийся автомобиль издает странные предсмертные хрипы. Дорога засыпана крошкой битого стекла. Женщина смотрит на все это мутным взглядом, не понимая, почему видит все в красном свете.

Вместо того чтобы бежать от машины прочь, она делает несколько неверных шагов к водительской двери, но не доходит до нее и падает. Затем она снова поднимается и идет, держась за машину. Каждый шаг дается ей с большим трудом, и она все время встряхивает светлыми волосами, перепачканными грязью и кровью, и, кажется, не совсем понимает, куда идет и зачем. И она снова падает лицом вниз, едва успев подставить израненные руки, чтобы не разбить лицо. Перевернувшись на спину, она всхлипывает – больше от злости, чем от боли. До нее не сразу доходит, что она не может удержать равновесия, потому что на ней всего одна туфля.

Небо давит на нее своим куполом, одинокий серп луны качается и плавает в черном полотне, расплываясь в неясное пятно, с красными пятнами. В нос бьет запах бензина и немного моря с доков Санта-Аполонии. Женщина касается пальцами раны на боку, и боль приводит ее в чувство. Она снова встает, шипя проклятия, сбрасывает туфлю и, поднявшись на цыпочки, заглядывает в салон машины. Тьма не позволяет ей ничего увидеть, и тогда женщина зло трет глаза грязным кулаком. Кровь течет по ноге, но она не обращает на это внимания.

Фонарей поблизости нет, катастрофа произошла в самом неудобном или – как посмотреть – наоборот, удобном месте. Нет помощников, но нет и свидетелей. Это первое, о чем думает упрямая женщина, и сама ужасается от своих мыслей. В голове слегка проясняется, и она, щурясь, пытается увидеть, есть ли в салоне хоть кто-то живой. Ее нога наступает на плоский предмет. Женщина опускает глаза и видит телефон с разбитым экраном. Подобрав его, она пытается реанимировать гаджет, но тот безнадежно испорчен, и она бросает его обратно.

В этот момент из салона доносится глухой стон.

Женщина отскакивает в сторону. Человек в машине снова стонет так, что кровь стынет в жилах, и начинает возиться, пытаясь избавиться от удерживающего его ремня безопасности. Не в силах что-то предпринять, женщина в ужасе смотрит на машину. Человек начинает изрыгать проклятия, запах бензина заполняет все вокруг. Небо Лиссабона смотрит вниз, ухмыляясь окровавленным ртом кривого полумесяца, догадываясь, что сейчас произойдет.

Женщина видит, как на пробитом брюхе машины пролетает искра, за ней еще одна. Синий язык пламени медленно превращается в волну, наливаясь оранжевым. Огненная лужа обжигает ее ноги. Женщина, как лань, прыгает в сторону, неуклюже взмахивает руками и валится в канаву. Пламя, сине-рыжая лисица-мутант, бросается на добычу и начинает жадно лизать борт искореженного автомобиля. Дым поднимается кверху. Человек внутри еще не успел почувствовать смертоносного жара, но в отражении уцелевшего зеркала он видел все, включая женскую фигуру, что вырвалась из заточения.

И тогда он начинает кричать – истошно, переходя на визг. Мужчина кричит так несколько секунд, пока пламя не добирается до пробитого бака, а затем перевернутый автомобиль на миг исчезает в огненном шаре.

Женщина лежит в канаве и смотрит вверх. Из ее глаз текут слезы, но она их не чувствует. Волна адреналина, поддерживавшая ее несколько минут, схлынула, опустошив организм без остатка. Ноги лежат в луже, оставшейся после недавнего ливня, и трава щекочет опаленную кожу. Луна отражается в глазах женщины, а раненый бок постепенно немеет. Женщина с вялым равнодушием думает, что, возможно, умрет от кровопотери. Осознав это, она закрывает глаза, слишком уставшая для борьбы, принимая свою грядущую смерть смиренно. Все, что она хочет сейчас, это вспомнить что-то хорошее.

Перед ее глазами начинает мелькать вереница образов. Поначалу она, слабо улыбаясь, видит лицо лысеющего мужчины средних лет, глядящего на нее с любовью и нежностью, затем плутоватую мордаху юной девушки. Ее сменяет строгий чопорный профиль старухи, за ним пожилой аристократ со сворой ротвейлеров и молодой мужчина с взглядом диснеевского олененка. Но после улыбка сползает с лица женщины перед иными образами: угрожающими и хищными. Они как гиены цепляются за ее сознание, не собираясь отпускать, готовые утащить в ад за совершенные грехи. Их голодная ярость пробуждает женщину, и кровь вновь закипает в ее жилах, толчками выплескиваясь наружу из открытой раны, и она, шипя, зажимает ее ладонью.

Стиснув зубы, упрямая женщина, освещенная пламенем, выбирается на дорогу и идет прочь от пылающего автомобиля по направлению к городу. Голодных призраков прошлого она отбрасывает прочь. На черной дороге еще долго виднеется ее силуэт, но к моменту, когда к месту аварии подъезжают полицейские, недавней пленницы уже след простыл. Судмедэксперт найдет в машине сгоревший труп мужчины и даже сможет определить его личность, неоднократно появлявшуюся ранее в криминальных сводках. Полицейский из дежурного экипажа обнаружит на обочине одинокую туфельку на высокой шпильке, запачканную кровью, и четверть часа не слишком усердно будет искать еще одну жертву катастрофы, но так и не найдет.

Только один человек догадается связать сгоревшего мужчину и пропавшую женщину, только он будет знать, где она прячется. И тогда он нанесет ей визит.

Если, конечно, она еще жива.

Часть 1. Синее

Музыка из бара напротив била в уши так, что я морщилась. Музыканты старались, наяривая популярный хит, но сегодня что-то намудрили со звуком, отчего из динамиков доносился просто лай. Взмыленные официанты сновали туда-сюда, старательно улыбаясь, хотя вряд ли чувствовали что-то кроме желания как можно скорее вынырнуть из гама в спасительную тишь улочек Лиссабона, подальше от вокзала Санта-Аполонии, куда приходили жаждущие оттянуться на выходных. Разгоряченные тела местных и залетных туристов разогревали душную ночь до тропической жары. Воздетые руки с зажатыми в них бутылками пива лишь расплескивали эту жару, смешанную с децибелами, по всей улице. Толпа скандировала нечто смазанное, неразличимое, как громкие вздохи, сопровождаемые вскриками, визгом и улюлюканьем. Стрелки часов уже перевалили за полночь, но люди только прибывали. Пятница на всех тусовщиков действовала одинаково. Смесь запахов пота, марихуаны и духов прилипала к коже намертво.

Небольшое открытое кафе – паштелария на местном, – где я сидела, не пользовалось таким успехом, как бар напротив. Это был один из немногих открытых баров с живой музыкой среди заброшенных в восьмидесятых складских ангаров у вокзала. Здесь было тесновато, музыканты орали в микрофон свои песни на маленьком пятачке у барной стойки, их то и дело задевали плечами посетители, но в целом атмосфера складывалась будоражащая, чего, собственно, и надо молодежи и туристам, которые решали вкусить настоящей Португалии и дорвались до мест, далеких от привычных туристических маршрутов. Вся толпа, трижды увеличенная висящими на стенах зеркалами, клубилась, стекая на тротуар, как необузданная река. Когда люди на мгновение расступались, я видела отражение витрины своей паштеларии и иногда собственный силуэт, кривой и зыбкий, как призрак. Зеркала бара, казалось, впитывали с жадностью ненасытного монстра чужое веселье, фальшивые и искренние улыбки, накрашенные губы и хищные смоки-айс вечернего макияжа, мимолетные объятия и жаркие поцелуи, горячечный секс в темных закутках и туалетах, когда наркотики и спиртное позволяли забыть о морали. Зеркала глядели и запоминали, чтобы потом, в утренней людской дреме обменяться впечатлениями.

Кофе почти остыл, слоеную булку я оставила без внимания, разглядывая происходящее напротив и чувствуя, как во мне уже привычно вспыхивает волна раздражения.

Взмыленный бармен, невысокий, тоненький, с гривой вьющихся черных волос, на мгновение остановился около высокого крепкого мужчины с аккуратной бородкой и подарил ему ласковую улыбку. Я не могла слышать, что они сказали друг другу, но эта радость в глазах и мгновенный шарящий взгляд посетителя говорили о многом. Например, о том, что мне не стоит сегодня соваться домой – скорее всего, спальня окажется занята. Я пожалела, что после работы пришла сюда, а не поехала домой сразу, но с другой стороны, лучше уж так, чем потом, часа в четыре утра, во время самого сладкого сна, оказаться разбуженной грохотом в небольшой прихожей, перешептываниями, негромким интимным смехом и – потом – ритмичным скрипом кровати с глуховатыми стонами и вскриками. А потом, через четверть часа, полчаса, час – как повезет или не повезет, – все еще делая вид, что спишь, слышать стук стульчака унитаза, если его удосужатся поднять, а потом негромкие голоса и храп до самого утра, когда тебе, злой и невыспавшейся, придется удирать на работу. И не потому, что без тебя никак – просто не хочется видеть этого бардака. Счастье, что было куда уйти утром. А если бы нет? Сидеть на лавочке во дворе или очередной кофейне, где меня уже давно знали и, возможно, посмеивались с легкой долей снисходительности? Разность менталитетов позволяла мне не обращать внимания на пересуды, а, может, я сама себя накручивала, но мне почему-то было не все равно.

Я зло разломила булочку и, отщипнув от нее кусочек, запила горьким кофе, осушив чашку залпом. Не стоило тащиться сюда, да еще среди ночи. Но я так устала и хотела нырнуть в свою постель, выбросив из головы суету и проблемы прошедшего дня, что наивно предположила: уж сегодня я точно отдохну как следует, а утром, возможно, проснусь от сопения в ухо и тяжелой, как бревно, безвольной руки, поросшей черными волосами, которая придавит сверху. Надежды, как оказалось, были тщетны, и я в очередной раз с горечью подумала: все глупости мы совершаем от одиночества.

В кафе уже никого не было. Официантки разошлись полчаса назад. Кроме меня тут находился всего один человек. Хозяин паштеларии принес мне еще одну чашку кофе и, поставив на стол, сказал:

– За счет заведения, Алиси.

– Спасибо, Густаво, – ответила я. – Но не стоило. Я уже собиралась уходить. Да и тебе пора закрываться.

Я привыкла, что в Лиссабоне меня называют Алиси, хотя звучит это немного неправильно и странно. С хозяином паштеларии я познакомилась где-то полгода назад. Не знаю, как он выяснил причины моего интереса к бару напротив, но, видимо, разведка работала неплохо, а о конкуренте, пусть тот и не торговал свежей выпечкой, здесь знали все. Возможно, сказывалась близость заведений друг другу, или персонал в свободное от работы время чесал языками, но тайна быстро перестала быть таковой. Блондинка-иностранка не осталась без внимания, а выяснить остальное при желании оказалось несложно. За границей я почему-то подсознательно окружала себя подобными персонажами: мужчинами, которые думали, что они еще в соку, в то время как часики безжалостно показывали закат. Немного кокетства, и перед тобой верный союзник, из тех, кто уже не слишком претендует на близость, но смотрит еще очень и очень охотно.

Густаво почесал живот и с неодобрением поглядел за окно, где сновал туда-сюда красивый, как картинка, бармен. Я терпеливо ждала, когда он выскажет свое мнение, которое я слышала не один раз и с которым в принципе была согласна.

– Этот щенок недостоин такой женщины, как ты, а ты совершила большую глупость, что связалась с ним, – сказал Густаво и сделал вид, что собирается плюнуть на пол, хотя если бы он посмел это сделать, то жена непременно узнала бы и проела ему плешь. Я переварила его фразу, мысленно переведя на русский и обратно, и пожала плечами:

– Почему же?

Густаво уселся за стол, подпер кулаками объемные щеки, отчего они стали казаться еще больше, и произнес с жалостью, которой, как мне кажется, не ощущал:

– Потому что ты нуждаешься в настоящем мужчине, который будет тебе защитой.

– Что поделать? – притворно огорчилась я. – Когда бедной девушке переваливает за тридцать, выбирать не приходится. Берешь, что подворачивается под руку. Ты же меня в жены не взял, хотя я была не против, а он – согласился. Но мое сердце будет твоим навек.

Густаво расхохотался:

– Услышь тебя сейчас Соледат, гнала бы обоих сковородой до самой Синтры, а если бы не повезло, то еще и обратно. К тому же в Синтре все еще живет ее мамаша, да хранит ее святой Антоний! Старая ведьма никак не отдаст богу душу и вполне бодра. Я боюсь, что обратно они бы гнали меня вдвоем, и я не знаю, кто догнал бы первым. Так что, как бы мне ни хотелось, придется беречь семейный очаг, хотя я смотрю на тебя, и дьявол искушает каждый день. Но мое сердце уже не так резво, как раньше. Боюсь, что оно разорвется от такого испытания.

Из уважения ко мне Густаво говорил медленно, понимая, насколько трудно мне привыкать к живой речи местного населения, и я была ему за это признательна. Тем более что эта словесная эквилибристика несуществующего флирта меня невероятно развлекала. О ревности его жены в квартале знали все, даже туристы, которые заходили в паштеларию не только выпить кофе со свежей выпечкой, но и почесать языками. Густаво перевалило за шестьдесят, но на свои лета он не выглядел и, поговаривают, был тот еще ходок. Соледат, будучи моложе мужа всего на пару лет, то и дело являлась проверить, чем занят ее муженек, и, если полагала, что тот чрезмерно любезен с кем-то из посетительниц, выходила в зал с угощением, подсаживалась к клиенткам и начинала задушевную беседу, показывая фото детей и внуков. У Густаво и Соледат было пять дочерей, и все давно вышли замуж. Несмотря на то что Соледат ко мне подсаживалась дважды с одной и той же историей, я не запомнила ни одного имени. В первый раз я была немного напугана, во второй начала смеяться. Говорили, что Соледат не стесняется пустить в ход колотушку, и Густаво часто получает по темечку, но я не была в этом уверена.

– О, я бы этого не хотела, – встревожилась я. – Хочешь, я перестану к тебе приходить?

Густаво замахал руками.

– И остаться без той радости, что я испытываю, когда вижу тут твою мордашку? У меня не так много удовольствий осталось в жизни, Алиси. Так что я как-нибудь потерплю, хотя это все труднее и труднее делать.

– Я не сомневаюсь, Густаво, – усмехнулась я. – Может, твое сердце не такое, как двадцать лет назад, но я слышала, что все остальное работает превосходно. Каждый раз, когда ты проходишь мимо магазина донны Ноа, она краснеет и падает без чувств.

Донна Ноа владела магазином сувениров, и, на мой критичный взгляд, этой старой перечнице было за девяносто. Густаво расхохотался.

– Твой португальский становится лучше. До меня теперь сразу доходят твои шутки. Раньше я не понимал, серьезно ли ты говоришь или все-таки смеешься над стариком, тем более ты совершенно не меняешься в лице и произносишь все с таким серьезным видом! Пей свой кофе. Или, если хочешь, забери с собой. Мне и в самом деле пора закрываться. Погоди, я положу тебе немного кейжадашей и паштелей. И не маши на меня руками, это должен кто-то съесть.

Я сдалась, приняла от Густаво бумажный пакет с выпечкой, дождалась, пока он перельет мой кофе в картонный стаканчик, накроет крышкой и сунет в него соломинку, и вышла из кафе.

– Нет, в самом деле, – сказал Густаво, с натугой опуская заедающие ролл-ставни, – я не понимаю, зачем ты связалась с этим парнем? Ты же красавица, Алиси. Я понимаю сложность твоего положения, но ты могла поискать другие варианты.

– Ты уже тысячу раз задавал этот вопрос, – напомнила я, отбивая холодной улыбкой его вялое любопытство.

– А ты мне ни разу не ответила.

Не ответила я и в этот раз. Толпа из бара взвыла, салютуя каверу на недавний хит и делая беседу невозможной. Я воспользовалась ситуацией и вызвала «Убер». Пока Густаво закрывал замки, подъехало мое такси. Нырнув в спасительное нутро автомобиля, я помахала хозяину кафе рукой и откинулась на сиденье, мрачно думая о том, как мне надоело жить в положении вечной бродяжки.

Машина медленно пробиралась по проспекту Инфанта Генриха. Несмотря на поздний час, на дороге было не протолкнуться. Водитель, лысый араб, косился на меня в зеркало. Его масленые глаза плотоядно обшарили мою фигуру. Я криво усмехнулась: нет, дорогой, тебе тут ничего не обломится, даже не мечтай. В сумке, под ворохом барахла, для подобного похотливого сброда я припрятала кастет с выкидухой, – рыночная дешевка, конечно, но выглядело устрашающе. Впрочем, водитель, видимо что-то почуяв, не сделал ни одной попытки установить контакт, всю дорогу помалкивал, хотя я была так зла, что взорвалась бы от любой попытки заговорить. Густаво слегка снизил заряд раздражения, но спустя пять минут после расставания от меня полетели искры. Я с нетерпением ждала, когда мы наконец-то доедем, и, кажется, нервозность передалась и водителю. Он заерзал и поехал быстрее.

Здание приюта для животных было темным, как и два часа назад, когда я уходила. Машина остановилась, и я вышла, почувствовав, как завибрировал телефон, когда со счета списали стоимость проезда. Открыв тяжелую калитку, я вошла и тут же заперла ее, не дожидаясь, когда машина тронется с места. Меня встретил лишь нестройный лай разбуженных собак в глубине вольеров. Я прошла к низенькому офису с покатой крышей, отперла дверь и, не зажигая света, прошла в самую дальнюю комнату, служившую и обеденной зоной, и комнатой отдыха. Только там я зажгла лампу.

Бобо, старый лабрадор-отказник, естественно, спал на диване и встретил меня слабым шевелением хвоста. Я погладила его по голове, и он сполз на пол в надежде на угощение, побеспокоив спавшую на нем Матильду, кошку-сфинкса, которая мерзла даже в дикую жару. Матильда покосилась на меня с отвращением, потянулась, выпуская из голых лап острые когти, душераздирающе зевнула и, усевшись копилкой, перевела взгляд на холодильник. Ее куцые усы скрутились жалкими спиральками.

– Попрошайки, – проворчала я, открыла дверцу и вынула консервы. Разделив угощение между животными, я вытащила из шкафа плед и подушку, застелила диван и, погасив свет, улеглась. Бобо, доев свою порцию, запрыгнул на постель и устроился в ногах, а спустя минуту явилась и Матильда, раскопала одеяло и забралась под него. Я нащупала ее голый зад и погладила, а потом повернулась на бок и закрыла глаза, думая о том, как я несчастна.

* * *

Первой на работу пришла Даниэла, крепко сбитая сорокалетняя тетка, с мощными ногами кавалериста и такими же усами над губой. При всей суровости облика Даниэла была созданием нежнейшим, обожала своего мужа и двоих отпрысков-двойняшек, давно упорхнувших во взрослую жизнь. Животных Даниэла тоже любила, поэтому в приюте была незаменимой и единственная получала полную ставку, выполняя одновременно функции шофера, доктора, менеджера и секретаря. Едва хлопнула калитка, как Бобо вскочил с дивана и помчался к дверям, несмотря на свои преклонные лета. Матильда с нагретого места уходить не желала, хотя я турнула ее и торопливо убрала постель, но все попытки были тщетны, несмотря на то что я замела следы, как смогла. Даниэле, придерживающей два гигантских бумажных пакета с кормами: человеческим и животным, хватило одного взгляда.

– Ты опять ночевала здесь? – произнесла она, с отвращением глядя на мою всклокоченную голову.

Я не стала отвечать, лишь пожала плечами и отправилась в крохотный закуток, служивший нам туалетом и душевой, где умылась и как могла привела прическу в порядок. Когда я вернулась, Даниэла уже выгружала продукты в холодильник, отпихивая Бобо, показывающего, насколько он голоден.

– Если не трудно, выведи его на прогулку, – сказала Даниэла, не оборачиваясь. – Должна же от твоей ночевки быть хоть какая-то польза.

– Не думаю, что хочу слушать твое мнение, – ответила я и потянулась за поводком.

– Может, и не хочешь, но меня это не остановит. Если я не скажу тебе, то кто, Алиси? Поверь, никто не оценит твоей никому не нужной преданности и верности, и особенно – твой муженек. Жертва совершенно бессмысленна.

– Сегодня должны доставить корма для животных и наполнители для кошачьих туалетов, – напомнила я. – Проследи, чтобы количество совпадало, в прошлый раз нас нагрели на десять упаковок. И проверь консервы на просрочку.

Даниэла кивнула, выразив затылком свое неодобрение, но возразить ей было нечего. Мы сменили поставщика кормов месяц назад и, кажется, сделали это напрасно. Мало того, что он каждый раз привозил грузы с задержкой на день-два, так еще доставку осуществляли два неприятных типа с жуликоватыми глазами, которые все норовили погладить меня по заду. Стоило большого труда удержаться, чтобы не смазать по этим лоснящимся физиономиям. Поставщика мне сосватала Даниэла, он приходился ей каким-то дальним родственником, бизнес которого медленно, но верно прогорал, оттого цены у него были немного ниже, чем у оптовиков. Две партии консервов были просрочены, но сроки показались мне не критичными. Я как-то смотрела передачу, в которой подробно объясняли, почему не стоит бояться консервации. Животные смолотили корма, и ни у кого даже животы не заболели, но в дальнейшем я требовала проверять все тщательнее.

– Вернешься, будем завтракать, – буркнула Даниэла и вильнула задом в сторону. Я обернулась, но кроме пакета с чем-то вроде большой кастрюли на столе не было ничего интересного.

Чувствуя немой вопрос, Даниэла смилостивилась и объяснила:

– В семь явилась свекровь с целым тазом катапланы – ей все кажется, что ее мальчик недоедает. Старой каракатице не объяснить, что мы теперь живем вдвоем и нам некуда девать эту прорву еды. Я и сама до сих пор не могу привыкнуть готовить на двоих, а тут еще она. Через пять минут мы уже поругались насмерть, и, клянусь, я воочию представила, как беру лицензию на ее отстрел, а потом украшаю стену напротив кровати ее шкурой. Свекровь обиделась, пришлось брать еду на работу. По крайней мере, ты не останешься голодной.

Я хмыкнула, свистнула Бобо и вышла на улицу. За приютом был пустырь, где наши псы делали свои дела, а мы могли не утруждаться уборкой. Война Даниэлы со свекровью была такой же древней, как их ветвистая биография, уходящая своими корнями к вестготам и иберийцам. Старуха лезла во все дела своего единственного сына, его несчастной жены и детей, указывая, как и что делать, требовала безоговорочного повиновения, а в спорах могла и огреть по голове клюкой из черного металла со стершейся от возраста ручкой. Пару раз я видела ее в машине, когда Даниэла была вынуждена подвозить свекровь до вокзала. Точеный профиль старухи напоминал орлиный, такими же были ее очи, черные, как переспелые вишни – глаза хищника, зорко высматривающие добычу. Думаю, что свекровь хотела поглядеть на меня, чтобы оценить потенциальную опасность. Вот почему я никогда не приглашалась в дом Даниэлы и не была представлена ее мужу, как бы ни пыталась моя сотрудница выдать себя хозяйкой положения. Муж Даниэлы, по ее редким признаниям, не пропускал ни одной юбки, несмотря на внешнюю забитость и полную неспособность выражать собственное мнение.

Позже подошли и другие сотрудники приюта: юная Мануэла, горячая, резкая, на удивление некрасивая, напоминающая обезьянку, и столь же молодой Марко, тощий, нескладный собачник, которому было жаль всех псов без исключения. Марко неплохо разбирался в компьютерах, и потому я в свое время поручила ему организовать агрессивную рассылку рекламы нашего приюта по социальным сетям, где не столько рассказывалось о наших достижениях, сколько высвечивались мордахи псов и котов, которых требовалось пристроить. Действовало это потрясающе, животных разбирали, даже возрастных, особенно когда я стригла псов и облагораживала кошек. Возвраты, конечно, случались, но не так часто, как прежде.

День прошел в рутинной работе. Я отвлеклась и забыла обо всем, когда часа в четыре зазвонил мой телефон, высветив на экране фото мужа. Я подержала пластмассовое тельце в руках, а потом решительно сдвинула картинку трубки на зеленый кружок.

– Алиси, прости меня, – привычно заныл Деметрио. – Только сейчас проснулся и понял, что ты не возвращалась домой. Мне так стыдно!

– Все нормально, – холодно ответила я. Таким искренним казалось его раскаяние и в прошлый раз, и в позапрошлый. Эгоистичное извинение ребенка, съевшего конфету и обещающего, что больше не будет, чтобы через минуту потянуться за новой, зная, что его простят.

– Нет, не нормально. Ты не должна спать где попало только потому, что мне захотелось потрахаться. Я чувствую себя полным дерьмом.

Я промолчала, чтобы муж почувствовал мое неодобрение, хотя знала, что надолго его раскаяния не хватит. Конкурировать со знойным красавцем из бара, учитывая наклонности Деметрио, я не могла.

– У меня новости, – наконец сказала я.

Теперь замолчал он, а потом восторженно воскликнул:

– Да? Тебе позвонили? Мы можем отпраздновать? Это здорово! Я позвоню родителям, они придут в восторг. По-моему, они ждали новостей больше тебя. Погоди, погоди. Я подумаю… Может, сходим в ресторан? Или дома? Да, лучше так, все-таки это домашняя история. Господи, бабушке тоже сообщу, пусть приезжает. Я так счастлив! Завтра, да?

За эту неподдельную ребячью радость Деметрио можно было простить все. Я согласилась на домашний ужин, при условии, что готовить мне не придется. Мужу было все равно, он положил трубку и перезвонил через четверть часа, с энтузиазмом рассказав, что готовку возьмут на себя мать и сестра, а торжественное мероприятие состоится не у нас, а в семейном доме Мендес. Я согласилась. Праздники семьи мужа всегда были масштабными, с обилием еды, шумных гостей, объятиями и поцелуями, но самое прекрасное в них – из этого дома всегда можно как уйти в собственную берложку, так и остаться до самого конца.

* * *

Несмотря на то что семья Мендес освободила меня от готовки, я все равно сбежала с работы пораньше, чтобы принять участие в приготовлении торжественного ужина. Отлынивать было неудобно, в конце концов, праздник планировался в мою честь. К тому же требовалось ограничивать аппетиты домочадцев. Дай волю матери и бабке Деметрио, они бы созвали на праздник всю улицу и приготовили еды на целую роту солдат, а мне хотелось чего-то более камерного. К тому же я собиралась приготовить хотя бы несколько блюд из русской кухни, которые спустя два года все еще воспринимались в семье как экзотика. Больше всего Мендесы любили винегрет, а также тот кулинарный кошмар, который у меня на родине почему-то называют мясом по-французски, хотя нигде во Франции я его не ела и не видела. Что до остального, то Мендесы не любили ни борщ, ни пельмени, а поскольку я не особо много готовила, то отдала кулинарные изыски на их откуп.

Деметрио был единственным сыном в большой и довольно заполошной семье, разродившейся целым выводком дочерей, потому единственного мальчика воспринимали как божество. Только божество надежд не оправдало, склонив чашу весов своих сексуальных предпочтений на иную сторону. Мендесы, естественно, о происходящем знали, учитывая криминальную биографию сына, дважды по молодости задерживаемого полицией за хулиганство. Потому его скоропалительная женитьба на мне вызвала у них противоречивые чувства: облегчение, смешанное с опаской. А вдруг эта настырная иностранка не наставит нашего мальчика на путь истинный, а – напротив, столкнет в пропасть? Больше двух лет ко мне присматривались, готовясь в случае необходимости впиться в горло, но позже страсти улеглись. Говоря обо мне с соседями, которые, естественно, о пристрастиях Деметрио знали, Мендесы говорили: наша милая Алиси…

Их старый дом находился совсем недалеко от площади Камоэнса в исторической части города, в пяти минутах ходьбы от площади Росиу. Трехэтажный дом глубокого синего цвета был втиснут между двумя другими – для Лиссабона дело обычное. Мендесы ютились на первом этаже, сдавая остальные комнаты туристам, что было весьма прибыльно, учитывая желание путешественников не переплачивать за дорогу к ближайшим развлечениям района Байра-Альту. До аэропорта тоже было всего семь километров, потому комнаты у Мендесов редко пустовали. За рюмочкой мадеры бабка Деметрио, а то и его мать, периодически пускались в пространные воспоминания, сколько усилий им стоило сохранить дом и не позволить превратить его в руины. Кажется, они ждали подобных откровений от меня, но плохой португальский спасал от лишней откровенности. Я говорила: мама недолго работала в театре, отец после развода эмигрировал, а мой первый муж умер от инфаркта, – получала свою долю сочувствующих вздохов, и на этом болотце опасных разговоров затухало.

Свою долю в семейный ужин я вложила в виде десерта и мадеры, которые купила в лавке неподалеку от дома на площади Росиу, клубящейся разноязыким многолюдием. Иногда мое ухо вылавливало обрывки русской речи, и я инстинктивно подавалась вслед, чтобы тут же отпрянуть. Сегодня на пути соотечественники не встретились, а Роза, хозяйка лавки, продавая мне вино, заговорщически подмигнула.

– Кажется, у кого-то есть повод выпить рюмочку, а? – хмыкнула она.

– Да, дорогая, я дождалась, – подтвердила я и пригласила зайти вечерком. Роза обещала, а я, забрав покупки, отправилась к Мендесам, которых спустя два года так и не смогла назвать своей семьей.

В холле торчали туристы, а Анна-Хосе, старшая сестра Деметрио, заморенно улыбалась им и заполняла какие-то бумаги, то ли на вселение, то ли наоборот. Рюкзаки у ног туристов ясности не добавляли, но судя по их восторженным лицам, они только приехали и намеревались поскорее бросить барахло в своей комнате и отправиться осматривать Лиссабон. Анна-Хосе кивнула. Я кивнула в ответ, проходя холл насквозь, к дальним комнатам, где на задворках ютилась вся орава. Ноздри защекотал аромат блюда из морепродуктов. Мендесы всегда готовили аррош де маришку на любое семейное торжество, а также свинину и курицу под соусом. Семья уже собралась, даже Деметрио, сбежав с работы пораньше, восседал на своем привычном месте, по левую руку от бабушки. Почти оглохшая донна Росаура на единственного внука поглядывала с умилением и то и дело гладила его по руке, как собаку, а Деметрио старательно разрезал кусочки мяса на ее тарелке. У Росауры из-за артрита действовала лишь одна рука, вторая, скрюченная, как птичья лапа, с ножом справиться не могла, а вот зубы – фамильная гордость Мендесов – сохранились великолепно. При виде меня Деметрио вскочил, обнял за плечи и радостно воскликнул:

– Ну, покажи, покажи скорее!

– Сейчас, – отмахнулась я и всучила ему пакет с покупками. – Где Элена?

Мать Деметрио нашлась на кухне. После смерти мужа на ее плечи упало управление хостелом, в который превратился семейный дом. Надо сказать, у Элены это выходило неплохо, но все попытки приобщить к семейному делу сына пошли крахом после того, как несколько лет назад Деметрио растратил уйму денег на сомнительные развлечения. Элена наивно полагала, что кровиночка решил стать актером и даже посещает некие курсы. Каково же было ее разочарование, когда ей позвонили из полиции и предложили внести за великовозрастного оболтуса залог. Тогда же Элена узнала, что Деметрио неоднократно запускал ручонки в закрома хостела. Больше сыночка к кассе не допускали. Тихим трагичным шепотом Элена рассказала, как скрепя сердце вымела Деметрио из дома: велела убираться и не возвращаться, пока не найдет работу. Моего будущего мужа тогда изрядно помотало, но Элена не смягчилась, пока Деметрио не устроился в бар. Но даже после того он не вернулся на площадь Камоэнса, предпочтя жить свободно, подальше от бдительного ока мамочки. Элена же из себя выходила, но приструнить блудного сына, вкусившего запретного плода развлечений Лиссабона, не смогла.

– Тебе помочь? – спросила я, глядя, как она кромсает сыр, накладывая его на блюдо щедрой горкой.

Свекровь глянула на меня и помотала головой:

– Не нужно. Паулина и Леонора все сделали. Только забери вот это и садись, я приду через минуту.

Я забрала нарезки, маслины, лоснящиеся черными сочными боками, и отнесла угощение в гостиную, хотя приткнуть еще два блюда было проблематично. Паулина и Леонора, одинаковые с лица, синхронно протянули руки и забрали их у меня без единого звука. Сестрам-близняшкам Деметрио было слегка за тридцать. Обе одинаково несчастливо вышли замуж, но Паулина все еще мучилась со своим утырочным мужем Руи, что сейчас налегал на спиртное и закуску, а вот Леонора уже стряхнула своего упыря с плеч, словно дохлую муху. Я ни разу не видела экс-супруга золовки, она же о нем старалась не вспоминать, а если говорила, то таким зловещим шепотом, словно тот был как минимум серийным убийцей. На деле же ничего такого уж необычного муженек Леоноры не совершил, так, изменил пару раз да попался, как идиот. У обеих сестер родились дети, и тоже дочери, что для Элены было еще одним проклятием. Свекровь мечтала о внуке, а дети ее надежд не оправдывали.

Элена действительно пришла через минуту, следом подтянулась Анна-Хосе, бдительно оставившая открытой дверь в коридор, чтобы в случае необходимости услышать туристов. Самой старшей дочери Элены повезло с мужем, но и Анна-Хосе родила от своего Криштиану троих дочерей. Сейчас весь этот выводок с визгом носился на внутреннем дворике, изредка подбегая к столу, чтобы кто-то из взрослых вложил в их рты пичужью порцию съестного. Криштиану, сорокалетний дядька с пузиком и намечающейся плешью, на знаменитого футболиста с таким же именем не походил нисколько, работал бухгалтером и о футболе даже не мечтал. Думаю, его даже я обыграла бы без труда.

– Ну, давай, не томи! – нетерпеливо воскликнул Деметрио. Я смущенно улыбнулась и вынула из сумочки паспорт.

– Вау! – обрадовался муж, выхватил красную книжечку у меня из рук и стал перелистывать страницы. – Поздравляю! Теперь ты полноценная гражданка Португалии. Только фото неудачное – ты на нем какая-то испуганная.

– Не испуганная, а замученная, – ответила я мужу, припомнив, сколько пришлось побегать, каких нервов и денег мне это стоило.

– Ты галантен, как всегда, – небрежно сказала Элена и, наклонившись, чмокнула меня в щеку. – Мало я тебя лупила в детстве… Поздравляю, деточка! Никогда не понимала, почему мигрантам с Востока без проблем дают паспорта, а нормальные люди должны пройти семь кругов ада. Ну, слава богу, теперь твоим мучениям конец…

Она хотела сказать что-то еще, но осеклась и промолчала, бросив на сына встревоженный взгляд. Деметрио ничего не заметил, он уже передал мой паспорт сестрам и трогательно ухаживал за бабушкой, накладывая ей на тарелку еду. Росаура безмятежно улыбалась и смотрела на внука с обожанием. Я дождалась, когда мне вернут документ, и убрала его в сумку. О чем думала в тот момент Элена, я догадывалась и потому стиснула пальцы в кулак, до боли вонзив ногти в ладонь. Слишком много было этих слов, сказанных вскользь, с расчетом, что глупая иностранка не поймет. Хотя, думаю, все сознавали, что русская нахалка, окрутившая единственного сына Мендесов, не такая тупая, какой ее хотят видеть.

Я перехватила взгляд мужа. Деметрио был прекрасен и, к сожалению, хорошо это знал. Он вдруг улыбнулся ясной мальчишеской улыбкой, от которой его глаза из карих стали почти желтыми, как подсолнухи. Мало кто мог устоять перед этим коронным обольстительным взглядом, с его вызывающей простотой. Я улыбнулась в ответ, только в глубине души шевельнулось нечто неприятное.

Ужин шел своим чередом. Анна-Хосе вставала и убегала обслужить клиентов, иногда к ней присоединялись сестры, Элена и даже я. Недвижимыми за столом оставались лишь Росаура, задремавшая с вилкой в руке, да Криштиану, залипнувший в телефоне. Дети, набегавшись, отправились наверх. Сестры-близняшки, две зеркальные тени, неторопливо убирали со стола. Я вызвалась помогать, отнесла посуду на кухню, сгребла мусор в большой пластиковый пакет и отправилась выбросить его в бак за домом.

Тихая улочка на задворках была пуста, сюда не заезжали посторонние, кроме мусорщиков да доставщиков, потому я сразу же обнаружила гостя, чей мощный силуэт, придерживающий громадный мотоцикл, заливало закатное солнце. К своему недовольству, я увидела, что гость стоит не один – рядом с ним мой муж.

Рослый, коротко стриженный брюнет что-то яростно говорил Деметрио, а тот оправдывался, что было заметно по его заломленным рукам и странному приседанию, почти собачьему. Не хватало только поджатого хвоста. Так ведут себя дворняги, заискивая перед сильным и красивым доберманом. Я вышла наружу. Брюнет, бросив на меня хмурый взгляд, сказал что-то отрывистое и, развернувшись, пошел прочь, на ходу надевая мотоциклетный шлем. Деметрио проводил его тоскливым взглядом, а затем понуро поплелся к дому. Проходя мимо, он с неожиданной злостью произнес:

– Ну? Скажешь что-нибудь?

Я ничего не сказала, просто пошла в дом. Настроение было ни к черту. По пути я свернула на террасу, подумав, что, наверное, зря не начала курить. Забытая бутылка мадеры стояла на перилах, я, недолго думая, взяла ее и сделала глоток прямо из горлышка, захлебнувшись и закашлявшись, а потом вытерла рот тыльной стороной ладони. Поставив бутылку, я сделала шаг в сторону старых пластиковых кресел, что обычно торчали на террасе бесполезной грудой, и с испугом обнаружила свекровь. Элена сидела в одном из них с пустым стаканом и глядела на меня с обреченностью собаки, которую должны были усыпить.

– Думала, ты сможешь его переделать, – горько сказала Элена. – Но даже тебе это не под силу. Такая красивая и такая бессильная.

– Не понимаю, о чем ты, – отозвалась я.

Элена пьяно махнула рукой:

– Не прячься за свой русский! Все ты понимаешь. Я никогда не одобряла вашего брака, но думала, ты его сломаешь, заставишь измениться. А тебе наплевать, верно? Особенно сейчас, когда дело сделано. Ты – гражданка Португалии и теперь его бросишь. На черта он тебе? Алиси, ты молода, хороша собой, как картинка, и вполне можешь встретить своего мужчину, а вот Деметрио… Господи, какой позор, какой позор! Кто дальше понесет имя Мендесов? Один-единственный сын, и тот порченый. Жуан не дожил до этого дня, хвала тебе, Господи!

Я не знала, что сказать, потому торчала рядом, как идиотка. Элена вдруг заплакала и схватила меня за руку, прижав ее к своей щеке. Я обняла свекровь, подумав, что теперь, когда цель достигнута, я действительно свободна в своем выборе и могу уйти в любой момент, сделав эту семью еще несчастнее.

– Подожди, – сказала вдруг Элена и сдернула с запястья браслет: серебро с множеством брелоков, вещь не раритетную, но вызывающую у меня восторг. Элене делали его на заказ, я хотела приобрести себе нечто подобное, но для этого надо было взять образец, а Элена расставаться с украшением не хотела. – Возьми.

– Ты с ума сошла, – возмутилась я и оттолкнула ее руку. – Не надо, это же твоя любимая вещь.

– Нет, возьми. Ты теперь член семьи. Я ничего не подарила вам на свадьбу – не верила, что может что-то получиться. И мне теперь стыдно. Не обижай меня, Алиси!

Я еще немного посопротивлялась, но в итоге приняла предложение. Признание свекрови грело душу. Домой возвращались поздно, отвергнув предложение Элены остаться до утра. В такси Деметрио долго дулся и молчал, но позже оттаял и с восторгом стал расписывать все прелести моего нового положения. Я отвечала вполне естественно, хотя думала, что разрыдаюсь. Радости не ощущалось, вечер оказался безнадежно испорченным.

Дома, в нашей маленькой квартире, я направилась в ванную, а муж сразу пошел спать. Я провозилась довольно долго, и когда вышла, Деметрио уже посапывал. Откинув одеяло, я легла, стараясь не побеспокоить его, а он, точно маленький, прижался и поцеловал в шею. Я не шевелилась и думала о незнакомце, что так некстати явился в дом Мендесов. Только из каких-то чувств муж мог позвать его туда, в святая святых, куда даже меня пригласили не сразу. В глубине души шевельнулось что-то похожее на ревность, а может, зависть – слишком давно никто не испытывал ничего похожего по отношению ко мне.

– Пабло сказал, что у тебя убийственные глаза, – пробормотал Деметрио чуть слышно.

Его нос уткнулся мне между лопаток, дыхание обжигало кожу. Я прижала его руки к своей груди и закрыла глаза. Почти заснув, я вдруг поняла, что неверно перевела слова мужа.

Его друг произнес совсем другую фразу.

Пабло сказал: у нее глаза убийцы.

* * *

Лиссабон не спал, ахая многоголосьем местных жителей и туристов где-то там в центре. Моя маленькая квартира на окраине, в тихом, незаметном переулке, была надежно защищена от шума баррикадой высоток, но я все равно слышала эти звуки и не могла уснуть, ворочаясь и боясь разбудить похрапывающего мужа. Наконец, не выдержав, я поднялась и пошла на кухню, варить кофе, который почему-то на меня действовал отнюдь не бодряще, а скорее, успокаивающе. Где-то я слышала, что кофеин на самом деле действует всего на двадцать процентов населения Земли. Налив в кофемашину молока и насыпав ароматного порошка, я дождалась, когда агрегат выплюнет коричневую жидкость, а затем, забрав чашку, забралась на широкий подоконник с ногами.

Меня зовут Алиса Мендес. Два года назад меня звали Алиса Мержинская. Десять лет назад я бежала из родного дома, прихватив украденные пять миллионов долларов.

История моего появления в Португалии началась после панического бегства из Москвы, где я попала в западню. Мой первый муж, Владимир Мержинский, отмывал деньги для криминальных структур и однажды впал в немилость. Володя решил бежать, прихватив за границу меня, но, тщательно разработав план побега, неожиданно умер от инфаркта. Я ничего не знала о деньгах, которые безуспешно пыталась вытрясти из меня местная мафия в лице серого кардинала города Петра Гловы и настоящего криминального авторитета Тимофея Захарова. Володя перевел деньги единственному человеку, на которого никто бы не подумал: моему отцу, умирающему от рака в больнице Чехии. Отец бросил меня много лет назад, а потом и сам остался в том же положении. Володя сумел договориться с ним, определив в отличный хоспис, и после смерти неизвестного в криминальных кругах Геннадия Филиппова я унаследовала пять миллионов долларов.

Я не смогла уйти без потерь. Племянник Володи Михаил, который остался без денег, не поверил в то, что я ничего не знаю о пропавших миллионах. Он нанял преступника, прозванного мною Эль-Ниньо, мужчину-урагана, опасного и безжалостного. Моя подруга Женя и бывшая теща Володи – Агата – были убиты.

Друг моего мужа Деметрио сказал, что у меня глаза убийцы. Кто бы мог подумать, что незнакомый мужчина попадет в точку?

Я убила Эль-Ниньо. Это назвали бы допустимой самообороной. Возможно.

Я убила Михаила. Это назвали бы допустимой самообороной? Не уверена. Михаил напал на меня, и я зарезала его обломком ученической рапиры.

Кто там следующий?

Я убила Оливье – моего французского друга, неудачливого художника, алчного мальчишку, который решил меня шантажировать, а потом избавиться раз и навсегда. Его тело нашли в шахте лифта в Париже, с разбитой головой, обмотанной полиэтиленом.

Спазм скрутил меня на мгновение так сильно, что я перестала дышать и прижала к животу ладонь.

Врач не пытался меня обманывать. Он говорил, что у меня, если я решусь на аборт, скорее всего, больше не будет детей, и советовал подумать. Я не думала. Мысль о том, чтобы родить ребенка, была невыносима. Я убедила себя, что выбора нет. Не проходит дня, чтобы я не пожалела о содеянном.

Моя душа болит. Там, где еще недавно возился нерожденный ребенок, отцом которого мог быть здоровенный увалень Лешка, мой телохранитель, шпион, незадачливый любовник, пригретый из жалости и убитый из-за меня. Или, того хуже, отцом теплого комочка, сгустка несформировавшихся клеток мог оказаться мужчина с ястребиным профилем и душой убийцы, который взял меня силой и не собирался отпускать, тот, кого я ненавидела больше всех. Его звали Герман, бывший хозяин Тимофей Захаров называл его Змей. Он был садистом и убийцей и привык получать все. После того, как он получил меня, я раздавила его машиной. Это не походило на самооборону. Как там было у классиков? «А эту кровь не смоет с рук весь океан Нептуна»?

На моей совести Женька, Агата, незадачливый охранник Леха и моя последняя любовь – Сергей Самохин, оставшийся прикрывать мой побег. Хватит себя обманывать, скорее всего, Сережа тоже погиб. У меня не осталось никого, ради кого я могла бы остановиться, кого я могла бы просто любить. И поэтому я бегу. Все время бегу[1].

* * *

Все глупости человек совершает от одиночества. Кто-то заводит кота или собаку. Я завела себе мужа. Назвать это по-другому язык не поворачивался.

Несколько месяцев я переезжала с места на место, вздрагивая от каждого резкого звука. После отъезда из Москвы на меня свалилось еще одно горе: мой пес, ротвейлер Бакс, будучи уже в преклонных собачьих летах, скончался. После его смерти впервые в жизни у меня случилась истерика.

Так я осталась совсем одна.

Несколько раз я порывалась завести новую собаку, но так и не отважилась. Мой кочевой образ жизни не очень располагал к этому. Собакой нужно было бы заниматься, дрессировать, к тому же я не признавала диванных пород. Мне нужен был защитник, крупный, злобный пес: ротвейлер, доберман, овчарка. Но я моталась налегке, без машины, часто разъезжая на электричках и пользуясь онлайн-сервисами проката авто, позволяющими сохранить анонимность.

Россия, от которой я отвыкла, сильно изменилась после моего возвращения. Сделать фальшивый паспорт теперь было даже проще, чем раньше. Интернет наводнили предложения, не только опасливо прятавшиеся в запрещенном мессенджере, где даже не требовалось входить в ДаркНет, но и совершенно открыто. В Интернете можно было купить все: наркотики, оружие и, что меня интересовало больше всего, фальшивые документы. Не скажу, что это было так уж легко, дважды меня кидали, забирали деньги и не отдавали паспорт, но после недолгих мытарств я смогла найти надежного поставщика, у которого прикупила сразу четыре паспорта, которые было сложно отличить от настоящих. Возможно, я не смогла бы пересечь по ним границу, но на тот момент это мало заботило. За исключением фото, все в паспортах было настоящим. Номера совпадали с реальными, даже непонятные для меня документы СНИЛС и медицинский полис соответствовали оригинальным данным. Я предпочитала не расспрашивать, кем были женщины, оставшиеся без корочек. Возможно, они понятия не имели, что где-то по стране ходит еще одна женщина с данными, соответствующими их анкетам. Один из паспортов я выбрала в качестве основного по тривиальной причине: его хозяйку тоже звали Алисой. Это позволяло не путаться. Именно по этим документам я перемещалась по России, пока не поняла: хватит с меня. Надо побеспокоиться о будущем.

Основная проблема, с которой я столкнулась, – срок действия моего настоящего заграничного паспорта истекал. Из Франции я вылетела на законных основаниях, засветившись за границей, но тогда меня прикрывала дипломатическая неприкосновенность: я летела не одна. Сопроводить бедную мадемуазель Алису согласился французский дипломат, приятель моего друга-аристократа, решивший оказать тому любезность. Я не была уверена, что смогу вернуться в Европу в дальнейшем. Все капиталы остались там, я смогла перевести лишь небольшую часть денег, которая за пару лет мытарств изрядно похудела. Следовало что-то придумать, и лучшим вариантом стало бы замужество. Алиса Мержинская должна была навсегда исчезнуть, но при этом ничего не потерять. Перелопатив Сеть, я пришла к выводу, что оптимальным вариантом будет брак с гражданином европейской страны. Я выбрала Португалию – здесь было проще всего получить гражданство. Формальностей с его получением хватало. Проще всего, и в посольстве от меня этого не скрывали, было приобрести недвижимость стоимостью ни много ни мало полмиллиона евро. Тогда процедура существенно упрощалась. Русских, казахских и украинских нуворишей в Португалии хватало. Но я на такую жертву пойти не могла, и не потому, что не хватало денег: даже тех процентов, что набежали за десять лет на моих вкладах, хватило бы на несколько таких домов. Проблема оставалась в том, что вклады были открыты на Алису Мержинскую. Я как огня боялась, что мое инкогнито раскроется, например, через подачу налоговых деклараций и дойдет до Захарова, Гловы или их друзей. Португальские банки достаточно лояльны к нерезидентам страны, позволяя открывать счета без особых проблем. В свое время это сделал даже такой диктатор, как Муаммар Каддафи, который демонстративно снял со счетов в швейцарских банках около семи миллиардов евро, а затем внес часть денег в национальный португальский банк. Там же они оставались и после смерти ливийского лидера, составляя около 2 процентов от всех вкладов на счетах банка. Эту историю мне рассказал один из менеджеров, убеждая, что в их банке деньги будут столь же защищены, как и в Форт-Ноксе.

Был и иной вариант. Например, вложить деньги в некий проект: инвестиционный, социальный, дающий рабочие места. Здесь сумма вклада была в разы меньше, я могла рискнуть тремястами тысячами, которые снимала и прятала в закромах, чтобы выложить в нужный момент. Это сокращало ожидание, но даже в этом случае пришлось бы ждать, возможно, лет пять, а я не могла себе этого позволить. В качестве проекта я придумала приют для собак. Через объявления в Сети я нашла такое заведение, нуждающееся в срочных финансовых вливаниях.

На самом деле приют возник не просто так. В России я, похоронив пса, подумала, что могла бы принести пользу хоть кому-то, и попыталась устроиться в подобное заведение, но выдержала всего пару дней. Дело было даже не в вопиющей бедности и неустроенности, а в отношении соотечественников к бездомным собакам и кошкам. Реально действующие приюты были переполнены, но львиная доля таких заведений, к моему удивлению, была фикцией, контролируемой мафией. Отвыкшая от реалий отечественного бизнеса, я не сразу уразумела, в чем дело. Оказалось, в России бездомных собак законодательно запретили убивать, их предписывалось отлавливать, стерилизовать и выпускать в среду обитания, что, на мой взгляд, было несусветной глупостью. Псевдоприюты наживались на этом, отлавливали в лучшем случае пару собак, вешали им бирки на уши и отправляли восвояси, отмывая полученные из бюджета денежки. Там же я столкнулась с таким новым для себя понятием, как «зоошиза». Так называемые зоозащитники не имели ничего общего с настоящими. Это была целая армия интернет-троллей, которые вываливали в Сеть слезливые истории о собаках и кошках, призывая не убивать животных. Благое, казалось бы, дело было всего лишь ширмой для мошенников, наживающихся на страданиях животных. Весь этот механизм я увидела изнутри, сбежала и больше не возвращалась.

В Португалии все было по-другому. У меня получилось, правда, с определенными оговорками. Приют, несмотря на все мои усилия, все равно оставался убыточным предприятием, которое я подпитывала из собственных средств, чувствуя себя невероятной дурой. Осталось выйти замуж. Проблему осложняло то, что после аборта и того, что делал со мной Змей, я питала к физической близости настоящее отвращение. Потому встреча с Деметрио Мендесом стала для меня спасением.

Первое время португальский мне не давался, оттого я радовалась, когда встречала на улицах соотечественников, иногда даже шла за ними, прислушиваясь к разговору. Особое удовольствие доставлял наш родной русский мат, трехэтажный, с ветвистыми посылами к общим родственникам. Если туристы понимали, что я неспроста иду следом, то задавали вопросы, на которые я отвечала по-французски и спешно ретировалась. В минуты тоски я одиноко напивалась в барах, предпочитая выбирать заведения для лиц нетрадиционной ориентации – это было безопаснее. Здесь тебя не пытались лапать мужчины, а отбиваться от дам, томно взирающих сквозь стекло бокалов, было даже забавно. Впрочем, я не производила впечатления лесби, и после неуклюжего флирта меня обычно оставляли в покое, однако бывали исключения. Одним из них стала Луиза, толстуха с короткой стрижкой под мальчика и булавкой в носу. Луиза, которой перевалило за тридцать пять, была настоящим фриком: обильно красилась, носила лосины, что на ее гиппопотамьих ногах выглядело устрашающе, обтягивала живот и обвисшую грудь тесными топиками со стразами. Ее лицо было очень щедро одарено всем, я, признаться, не встречала прежде человека, у которого всего было… с перебором. Слишком большие глаза, слишком крупный, как у бультерьера, нос, слишком большие зубы. Что до щек, то их было просто много, как и подбородков. В зависимости от наклона головы насчитывалось и три, и четыре. Сколько я ни встречала Луизу, та всегда была в каких-то ужасающих, частенько очень несвежих одеяниях, свидетельствующих о тотальном отсутствии вкуса.

Луиза прицепилась ко мне в баре Ле Мараис, где я, будучи изрядно навеселе, ответила на ее улыбку. Каково же было разочарование Луизы, когда та поняла, что я не из сестер. Тем не менее мы продолжили общение. Мне было все равно, с кем болтать, лишь бы подтянуть язык, а Луизу не пугал мой плохой португальский.

– Ты пугающе красива, – восторгалась она. – Я бы дьяволу продала душу хотя бы за четверть такой внешности.

Она же была дурна собой и совершенно несчастна, поскольку последние отношения закончились год назад. Бедная Луиза до сих пор хранила в телефоне фото своей последней обоже и при первой же возможности с придыханием рассказывала, какая красивая у них была любовь, демонстрируя фото из разных городов Европы. На них с ней рядом была миниатюрная азиатка по имени Чайлай, откуда-то с Филиппин или Таиланда, и, по словам Луизы, она потратила на тоненькую фею с раскосыми глазами все свои сбережения, после чего та упорхнула в неизвестность. Я ни в какую любовь со стороны азиатской прелестницы не верила, но благоразумно помалкивала, отчего прослыла в глазах Луизы тонкой и чувствующей натурой. К тому же я никогда не смеялась над ее любовью, в отличие от прежних знакомых.

Работала Луиза в маникюрном салоне, и, по ее собственному мнению, пользовалась бешеным спросом, хотя позже я убедилась: она по уши в долгах и влачила буквально нищенское существование в своей крохотной студии, где душем служил закуток на кухне. Однажды я оказалась в квартире Луизы, и она суматошно носилась, распихивая валяющееся барахло по шкафам. Я тактично предложила перенести нашу встречу в кафе, чем, кажется, оскорбила ее до глубины души. Луиза навязчиво предлагала свои услуги, пока я не согласилась. Ногти, выкрашенные в дикие цвета и украшенные гигантскими стразами, после ее работы выглядели сомнительно, и потому я редко соглашалась на повторение. Извиняло меня лишь то, что в тот вечер мы напились. Тогда, кстати, я, выпив полбутылки мадеры, разоткровенничалась и призналась, что денег у меня полно, а сейчас я ищу себе фиктивного мужа, лучше гея, чтобы скорее получить гражданство.

– По-моему, тут найдется куча мужиков, готовых жениться на тебе вполне по-настоящему, – пробурчала Луиза. Мысли о том, что я выпорхну из ее жирных лапок, казалась бедняжке невыносимой, чего она даже не скрывала. От Луизы пахло спиртным и несвежим телом, что заставляло меня морщиться, однако я терпела. В основном потому, что привыкла привечать убогих, а Луиза была как раз из таких. Мне было ее жаль.

– Не хочу я по-настоящему, – ответила я. – В последнее время мне тяжело даже думать о сексе, а кому нужна такая жена?

Тогда я пробудила в Луизе смутную надежду, которую тут же раздавила, как червяка, стоило той заикнуться о запретной женской любви в духе: «да ты только попробуй», «это совсем не то». Пришлось туманно намекнуть, что в прошлом я пережила неприятную историю, после которой доступ к моему телу закрыт для любых поползновений. После Луиза надолго задумалась и робко предложила:

– Ну, разве что Мендес…

С Деметрио мы познакомились после недолгих церемоний. Луиза была напориста, как танк, и решительно заявила: вам нужно одно и то же, так нечего ерундой заниматься, женитесь и вся недолга. Мы пригляделись друг к другу и туманно обещали подумать.

Знакомство Деметрио и Луизы было объяснимым – оба толклись в одних и тех же гей-тусовках. Родные Деметрио еще не теряли надежды на то, что сын остепенится, а тот постоянно подпитывал их обещаниями о возможном браке, пока, наконец, от него не стали требовать решительных действий. Я подвернулась ему как нельзя кстати. Мой будущий муж был красив, как бог – высокий, тонкокостный, с большими глазами, он в свои тридцать лет все еще смахивал на мальчишку, коим и оставался: капризным, нервным, с подвижной истеричной психикой.

Известие, что Деметрио женится, да еще на иностранке, повергло его родню в шок. Элена долго предостерегала сына от этого брака, туманно ссылалась на разность менталитетов и убеждала, что мне нужно только гражданство, а потом я пущу Мендесов по миру, приманив русскую мафию. Не могу сказать, что она была так уж далека от истины, но отговорить упертого сына не смогла. Открытая неприязнь Элены слегка поутихла после осознания, что «эта русская» не особенно претендует на бизнес Мендесов и сама вроде бы неплохо обеспечена. После того как в трудный час я одолжила Элене крупную сумму денег, топор войны был брошен в ямку и слегка присыпан землей. Ну, а спустя два года к моему присутствию привыкли. Элена вдруг осознала, что ее оболтус-сын ухожен, обстиран, накормлен и слегка стреножен. Если он и позволял какие-то хулиганские выходки, то волноваться приходилось его жене, а не матери. Словом, Элена успокоилась, а сестры Деметрио никогда не вмешивались в эту междоусобицу. Что до бабушки, то Росаура была искренне рада, что ее единственный внук, наконец, семейный человек. Из всех Мендесов лишь к ней я испытывала определенную слабость, поскольку всегда успешно ладила с самыми вздорными старухами. Росаура долго сокрушалась, что мы предпочли просто зарегистрировать свои отношения, а не венчаться в церкви, но я объяснила, что католицизм и православие – немного разные вещи, хотя на самом деле не верила ни в Бога, ни в черта.

Что до Деметрио, то я привыкла к нему и полюбила, как любят пса. Я сквозь пальцы смотрела на его бесконечное вранье, объясняя это привычкой скрывать двойственность натуры, старательно не обращала внимания на то, что деньги в нашем доме исчезают с поразительной быстротой, если их оставить без присмотра, без особого раздражения оплачивала его все возрастающие счета, полагая это компенсацией за доставленные неудобства. Мы спали в одной постели, обнимаясь и шушукаясь. Каждый радовался, что второй не претендует ни на что большее. Я сквозь пальцы смотрела на вереницу его любовных приключений. Разве что его непонятная страсть надевать мое белье выводила из себя. Когда я вновь застала его в своей комбинации, то побрезговала надеть ее даже после стирки. После этого я унизилась до того, что пошла в магазин и купила ему собственный комплект женского бельишка, что стало причиной первой крупной ссоры. Ее итогом стало то, что мы как-то стыдливо договорились поделить нашу личную жизнь и освобождать для другого квартиру, когда потребуется. Я этим правом не воспользовалась ни разу, а вот муж частенько заставлял меня ждать, когда освободится семейное ложе, и я, чтобы не беситься, уезжала в приют, где ночевала на диванчике, собирая утром гневные упреки Даниэлы, моей палочки-выручалочки, с ее чрезмерной опекой.

Но в целом жизнь с Деметрио была вполне комфортной. Не ставя мужа в известность, я отправилась в банк, где, вооружившись свидетельством о браке, переоформила свои счета. Обдумывая, что буду делать после того, как получу гражданство, я невольно взвешивала перспективы оставить Деметрио или же продолжать жить с ним, склоняясь к последнему. И только смутное предчувствие надвигающейся катастрофы не оставляло ни на миг, заставляя сердце то и дело судорожно сжиматься.

* * *

На работу я опоздала. С другой стороны, там с самого утра хозяйствовала Даниэла, так что можно было не беспокоиться – собаки и кошки вовремя будут накормлены, выгуляны, привиты, а некоторые, возможно, обретут новый дом. С недавних пор я, выучившись стричь животных, придавала им самый благопристойный вид, старательно раскидывала их фото по социальным сетям и умудрялась пристроить в семьи кошатников и собачников даже самых обычных псов и котов. Так что торопиться было некуда, тем более с утра, после вчерашнего в животе все еще чувствовался легкий дискомфорт, в голове бил гонг при каждом движении. Я с неудовольствием подумала: вроде и выпила всего ничего, а чувствую себя, будто опрокинула бутылку водки.

Деметрио еще спал. Я с отвращением поглядела на себя в зеркало, сварила кофе и выпила его одним глотком, как микстуру, после чего пошла в душ, подставив болезную голову под холодную воду, ежась и поджимая пальцы. Выдержать удалось всего пару минут, но после душа дурнота отступила, так что я уже спокойно оделась и, нацепив на нос очки, вышла к машине, успевшей нагреться под беспощадным солнцем. Но не успела я тронуться с места, как меня окликнули из окна. Деметрио, голый по пояс, смущенно махнул мне рукой. Я высунулась из окна и крикнула:

– Что?

Он спустился и, перед тем как сесть в машину, как-то затравленно огляделся по сторонам, потер красные щеки и потоптался перед дверцей, словно решая, сесть или сбежать. Я молчала, чувствуя, что беседа будет неприятной, и автоматически связала грядущие беды с высоким красавцем, заезжавшим на семейное торжество.

– Алиси, не хотел тебе говорить, но у меня кое-что случилось, – промямлил он и надолго замолчал, чем вызвал жгучее желание стукнуть его по затылку. Я тоже молчала, борясь с раздражением. Деметрио поглядывал на меня искоса, как нашкодивший пес, но в итоге не выдержал.

– Я на бабки попал, только, пожалуйста, не убивай меня сейчас! Вчера в бар завезли элитный виски, и я уронил целый ящик. Никого не было, мне пришлось все таскать самостоятельно, ну, и не удержал. Хозяин сказал, что выбьет из меня все мозги. Я даже не мог представить, сколько стоит каждая бутылка. Естественно, я все отработаю, но деньги нужны прямо сейчас… – затараторил он, опасаясь, что я прерву его и начну возмущаться.

Глаза Деметрио бегали, в заламывании рук было нечто патетическое, неестественное и фальшивое. Естественно, он врал, как обычно. Я впервые в жизни подумала, что часть нашего семейного бюджета, исчезающего из кошелька, отправлялась прямо в загребущие лапы порочного красавчика, который пил соки из моего наивного глупого муженька, несостоявшегося актера погорелого театра.

– Сколько? – спросила я. Деметрио запнулся и бросил на меня виноватый взгляд:

– Четыре тысячи евро.

Четыре тысячи меня бы не разорили, но я вспомнила, что тащу на горбу убыточный приют для животных, нуждающийся в постоянных вливаниях, плачу зарплату Даниэле и еще двоим сотрудникам, частенько оставаясь ни с чем. Взваливать на плечи дружка мужа, упыря с порочным лицом опереточного злодея, не было ни малейшего желания. Пауза все затягивалась, пока Деметрио не завозился на сиденье и не спросил с робкой надеждой:

– Ты дашь мне денег?

Я собиралась ответить «Да, возможно», или уклончиво «Я посмотрю, что можно сделать», но вместо этого излишне резко отчеканила, глядя, как вытягивается его породистое лицо:

– Извини, но у меня нет свободных четырех тысяч. Придется тебе отрабатывать их самостоятельно.

* * *

Я ожидала, что после этих слов Деметрио, привыкший обижаться, как ребенок, на любую ерунду, выпалит что-то в духе: «Вот как ты заговорила, после всего, что я для тебя сделал и ты получила паспорт». Он даже открыл рот, в глазах мелькнула откровенная враждебность, но Деметрио сдержался и молча вышел из машины, саданув дверцей так, что она едва не отлетела. По тому, как он вбежал в дом по лестнице, я сделала вывод, что Деметрио в бешенстве. Когда я тронулась с места, мне пришло в голову: он уже пообещал своему дружку-кровососу, что заплатит. Я вспомнила их вчерашний разговор и посоветовала себе быть настороже, понимая, насколько глупо это звучит. В доме не было денег, на картах я держала лишь необходимые суммы. Наличные, заблаговременно снятые со счетов, покоились в арендованной ячейке банка. Небольшую сумму я оставила в сейфе приюта, выделяя из нее на содержание нашего безнадежного предприятия, так что поживиться мужу было нечем.

По пути меня стали грызть сомнения. Вместо того чтобы ехать в приют, я свернула на полпути и припарковалась у паштеларии Густаво, которая уже давно открылась. Хозяина не было видно, а вот его жена внимательно наблюдала за тем, как раскладывают на витринах свежую выпечку. При виде меня Соледат чуть заметно скривилась, но потом распростерла объятия.

– Девочка моя, у нас как раз все самое свеженькое, специально для тебя. Что бы ты сегодня хотела? Несколько паштелей? Я слышала, ты наконец-то обрела официальный статус? Я так тронута, что ты сразу же с утра поехала к нам, чтобы сообщить эту радостную новость…

Это было откровенной издевкой. С языка Соледат сочился яд, и она даже не пыталась втягивать клыки. Ее ухмылка явно говорила: я знаю, зачем ты сюда приехала, но у тебя ничего не выйдет, я вижу тебя насквозь, и как только ты попробуешь протянуть свои липкие пальчики к моему мужу, тебя ждет неприятный сюрприз…

Я взяла пакет с выпечкой и, расплатившись, сцапала хозяйку за локоток.

– На самом деле я пришла за помощью, – заговорщически произнесла я. – На Деметрио вчера повесили разбитые бутылки с элитным виски, но мне кажется, что сумма, которую он должен выплатить, совершенно неподъемная. Соледат, я тебя умоляю: ты же дружишь с хозяином бара, узнай, сколько муж должен ему на самом деле.

Соледат посмотрела на меня с сомнением:

– Элитный виски? В этой забегаловке? Если твой муженек должен больше трехсот евро, я сильно удивлюсь. Эмилио известный прохиндей, и приличную выпивку в его бар привозят не часто. Посиди, я спрошу.

В добывании сплетен жене Густаво не было равных. Я успела выпить еще одну чашку кофе, просмотреть почту и заскучать, когда Соледат, рассекая разгоряченную толпу туристов, показалась на пороге своей пахнущей выпечкой обители и уселась рядом, недоуменно разведя руками.

– По-моему, твой муж что-то напутал. Эмилио ничего не знает про разбитые бутылки, потому что едва я об этом обмолвилась, он побелел и побежал все проверять с трясущимися коленками, а когда вернулся, обругал, что я его напугала. Кстати, ты обращала внимание, что он похож на жирного кузнечика? Нет?.. Не расстраивайся. Вчера не было никакой доставки спиртного, это, кстати, я и сама знала.

– Ты уверена? – нахмурилась я.

Соледат махнула рукой:

– Ну, конечно, ведь вчера была среда, а выпивку привозят по вторникам. Так заведено уже не первый год, если только нет спецзаказа. Я помню, что Эмилио получает свой товар на следующий день после нас, так что никто не бил целого ящика виски. Или Деметрио что-то напутал, или кто-то кого-то дурит. Например, ты меня.

Соледат победоносно откинулась на спинку плетеного кресла и скрестила руки на груди, буравя меня безжалостным взглядом. Я молчала, глядя сквозь нее и чувствуя, как волна раздражения поднимает голову, готовая выплеснуться наружу. Чувство, похожее на ревность, укололо в самое сердце, и я запоздало удивилась: я? Ревную? Кого и к кому?

– Спасибо, Соледат, – тихо сказала я и поднялась. Хозяйка встала вместе со мной и у самых дверей схватила меня за руку.

– Не переживай так, Алиси, – сказала Соледат, и в ее обычно визгливом голосе прозвучали незнакомые заботливые нотки. – Все мужчины – лжецы, и с этим ничего не поделать. Это надо выносить, как роды, через боль и унижение, смириться и жить дальше.

Я кивнула невпопад, куда-то в пространство между Соледат и дверью, и вышла, сжимая в руке бесполезный пакет с паштелями, который швырнула на сиденье. Не знаю, почему в тот момент я чувствовала себя какой-то оплеванной, словно в нашем фальшивом браке были глубокие искренние чувства. Тем не менее казалось, что этот обман был самой настоящей изменой. Пытаясь убедить себя в том, что все нормально, я точно так же использовала Деметрио для своих целей, я не могла успокоиться и, вместо того чтобы вырулить к центру, повернула на юг, к заливу Риу Тежу. Остановившись на светофоре, я неожиданно выхватила взглядом знакомую тучную фигуру. Луиза сидела в кафе и с нежностью глядела на тоненькую девочку с раскосыми глазами, поглаживая прелестницу по крохотной руке, почти незаметной под лапой этой медведицы. Я хмыкнула. Не иначе как тайская фея вернулась под теплое крылышко своей содержательницы, промотав награбленное, а Луиза великодушно простила. Парочка меня не заметила. Я сорвалась с места, едва загорелся зеленый.

Приткнув машину у многочисленных баров и отелей, я сбежала по песку, почти не выбирая, схватила с прилавка одной из лавок купальник и, переодевшись в кабинке, бросилась в теплые волны. Набрав воздуха, я нырнула, остервенело раздвигая воду под собой, словно та была виновна в моем разочаровании и обиде.

Синяя глубина манила, и я, перевернувшись, на мгновение оказалась в невесомости, зачарованно наблюдая за стайками мелкой рыбешки, собственными развевающимися волосами, длинными лентами водорослей и пузырями воздуха, уходившими вверх. Оттолкнувшись, я стала всплывать и вынырнула, выплюнув соль и разочарование, как мне показалось, навсегда. Но я ошибалась, ошибалась, о, как же я ошибалась!

* * *

После купания волосы выглядели, как солома, вытереть их было нечем, и я, наплевав на то, что капли стекают на шею, зачесала их назад, села за руль и открыла окно посильнее: и так высохнут, да еще на хорошей скорости. Потом их, конечно, не привести в нормальное состояние, но я не собиралась никому попадаться на глаза, а на работе можно принять душ. Отъезжая от пляжа, я с легкой завистью смотрела на беззаботных отдыхающих, которые плескались в волнах залива, швыряли друг другу разноцветные мячи, загорали, запускали дроны. Одна такая жужжащая механическая стрекоза недолго повисела надо мной, покачиваясь и шевеля усиками камеры. Я подарила соглядатаю ослепительную улыбку и тронулась с места, не обращая внимания, преследует ли меня дрон. В этом мире мне не было места. Впервые я стала сама себе отвратительна, Португалия показалась раскрашенным склепом, а люди, с которыми я провела два последних года, жалкими пародиями. После разговора с мужем я снова задумалась: так ли мне дорога жизнь в Лиссабоне? Я могла передать приют Даниэле, а потом, оставив нехитрый скарб, просто раствориться в пространстве. Подумав об этом, я усмехнулась: странно, но даже сейчас, став замужней женщиной, я не обросла барахлом, к которому привязываешься, как к второй коже. В случае чего, я уйду налегке.

На Лиссабон шла гроза, огрызаясь истерическими молниями. Я подумала: успеет ли она меня догнать? Беззаботность людей на пляже поражала. Неужели они надеются, что пронесет?

Даниэла выхаживала перед приютом, нервно озираясь по сторонам, и при виде машины вздохнула с облегчением, замахав мне. Я почуяла недоброе, сунула руку в сумку и чертыхнулась, выудив телефон. Он благополучно разрядился, так что, если Даниэла и хотела о чем-то предупредить, я была недоступна. Приткнув машину под большим деревом, я нажала на кнопку сигнализации и мазнула взглядом по торчавшему рядом с приютом зеленому «Кавасаки», попутно отметив, что еще недавно где-то видела такой мотоцикл. Даниэла спешила ко мне, и ее черные волосы развевались, как у ведьмы.

– Что-то случилось? – испугалась я.

– Тебя уже два часа дожидается какой-то тип, – ответила она, хмурясь. – Очень хотел посидеть в твоем кабинете, но я вытолкала его на улицу, надеясь, что уйдет. Сейчас сидит на заднем дворике и курит. Видок тот еще, если честно – типичный жулик. Честно говоря, он меня пугает.

– Это его мотоцикл стоит перед входом? – прервала я.

– Думаю, да, я слышала, как кто-то подъехал на этой тарахтелке, правда, у него нет шлема, так что кто знает… Может, я и ошибаюсь. Ты будешь с ним разговаривать? Или можно сразу вызывать полицию?

– И что мы им скажем? – Я покачала головой. – «К нам зашел подозрительный тип, не могли бы вы посадить его за решетку в профилактических целях»? А потом окажется, что он хочет кастрировать кота. У нас не то положение, чтобы разбрасываться клиентами.

– Сильно сомневаюсь, что у него есть кот или желание заплатить нам хоть евро. У него вид мальчишки, который все детство отрывал мухам крылышки. Если хочешь, я пойду с тобой. Бобо, конечно, вертится рядом, но он нам не защитник. Кстати, он к нему не подходит, а это тоже недобрый знак. Я бы позвала кого-то на всякий случай. Еще ограбят, чего доброго.

То, что наш добродушный лабрадор, который обожал вообще всех, не подходил к какому-то человеку, было равносильно диагнозу. Бобо терпеть не мог налогового инспектора, а еще соседку, которая торговала всякой снедью. Мне казалось, что от нее пахнет гнилью, Бобо, видимо, был такого же мнения. Оба наших редких гостя всегда вызывали у пса одну и ту же реакцию: поджав хвост, Бобо старался удалиться. Я подозревала, что знаю гостя, но понадеялась, что ошибаюсь, и потому равнодушно махнула рукой:

– И что у нас брать? Просроченный корм? Одноглазых кошек? Брось, скорее всего, у человека другие вопросы. Может, он хочет предложить нам волонтерскую помощь.

– Этот? – вытаращила глаза Даниэла. – Если только надо будет кого-то выпотрошить. Иди, а я покараулю тут, неподалеку. Если что – огрею его палкой.

И она показала здоровенный сук неизвестного дерева, которым мы иногда подпирали дверь. Тюкни таким по темечку – летальный исход обеспечен. Правда, его и поднять было проблематично, а о том, чтобы гнаться с таким оружием, вообще речи не могло быть, через пару шагов сдуешься.

– Угу. Скальпель еще возьми из операционной, пырнешь под ребро, – мрачно посоветовала я. – Потом порубим его на части и скормим собакам, никто концов не найдет.

Судя по лицу Даниэлы, она всерьез раздумывала, не воспользоваться ли моим советом, поскольку без лишних слов скрылась за дверью операционной, где ветеринары кастрировали животных и проводили нехитрые операции. Я направилась к заднему дворику, и, перед тем как сидящий в пластиковом кресле мужчина обернулся на звук моих шагов, я вдохнула, как ныряльщик за жемчугом, готовый встретить там, в бесконечной синей глубине, помимо сокровища еще и клыкастую акулью пасть.

Разумеется, это был он. Пабло… Педро… Черт побери, я забыла, какое имя шептал в ночи мой пьяненький муж. Когда он поднялся мне навстречу, я отметила размах его плеч, тонкий нос и горящий под тяжелыми бровями взор. Мужчина был сокрушительно красив – не той глянцевой красотой с пластмассовым вкусом, что пичкают нас рекламные плакаты, а вызывающей животные чувства. Я со злорадством предположила, сколько красоток обломали зубы об этот неприступный айсберг. Нацепив на лицо улыбку, я подошла ближе.

– Добрый день. Вы хотели со мной поговорить?

Когда он шагнул ко мне, я осознала, насколько он выше меня, шире и массивнее, запоздало подумав, что я и раньше не была сильна в кулачных боях, а если Пабло – да, точно, его звали Пабло – захочет отделать меня под орех, я и двух секунд не продержусь. Засунув руки в карманы, он начал раскачиваться с носков на пятки, не сводя с меня насмешливого взгляда.

– Привет, привет. Хотел, – лениво произнес он, а затем сделал то, чего я никак не ожидала: обошел вокруг, будто я была каким-то экспонатом или цирковым уродцем, выставленным напоказ. Я не выдержала: какой смысл делать вид, что не знаю, кто такой этот красавчик?

– Может, ты прекратишь этот цирк? Говори, зачем пришел, – резко сказала я. – Или тебе подобрать брошенную кошечку? Я могу, у нас их целый выводок.

Пабло улыбнулся, продемонстрировав великолепный волчий оскал.

– Кошечку? Нет, кошечку не надо. Я не за тем, моя прелесть. Блохастые меня вообще не интересуют, я мир не спасаю. Скорее, наоборот. Твой муж должен мне денег.

Я ожидала этого и потому не дрогнула, лишь скривила губы и иронично поинтересовалась:

– Неужели? И за что?

– Тебе какая разница? Просто должен, и я хочу эти деньги получить. Мне все равно с кого. С Деметрио их не вытрясти, но у тебя денег, по слухам, навалом. Об этом все знают, так что ты не обеднеешь, если заплатишь за муженька.

Теперь я нашла силы рассмеяться, зло, сдерживая клокочущую ярость и желание пересчитать его великолепные зубы чем-нибудь тяжелым.

– Надо же! Все лучше меня осведомлены о мифических кучах денег, которые у меня есть, вот только я о них ничего не знаю. А ты не находишь, что это немного странно? По-твоему, я должна отдать деньги неизвестно кому? Этот кто-то приходит и говорит: твой муж должен мне денег. У тебя есть расписка? Очень в этом сомневаюсь. Впрочем, меня утомил этот разговор. Если Деметрио тебе задолжал, требуй деньги с него, а меня оставь в покое. Или я вызову полицию.

Я повернулась и пошла было прочь, но Пабло в один прыжок развернул меня и прижал к стене, придавив локтем шею так, что я не могла даже пискнуть. Я задохнулась и замолотила руками по стене. Внутри залаял Бобо.

– Думаешь, ты самая умная? – прошипел Пабло. – И никто ничего не пронюхает? Открыла приют: ах, кошечки, ах, собачки, подала на гражданство, вышла замуж за педика и надеешься, что никто не задаст тебе вопросы, как ты живешь на самом деле? Я такая бедненькая, езжу на старой развалюшке, живу в съемной квартирке. Странно, что тебе дали гражданство, несмотря на фиктивный брак и махинации с налогами. Все закрыли глаза. Респектабельная молодая женщина, красавица с темным прошлым. Кто-то пытался покопаться в нем? Тебя же не проверяли всерьез, верно? А если начнут, детка? Что они там найдут?

Хлопнула дверь. Пабло отпустил меня, и я схватилась за горло, откашливаясь. По щекам текли слезы.

– Мне нужны деньги, крошка, и ты мне их дашь, – веско сказал Пабло.

– Пошел вон! – прошипела я. – Пошел вон отсюда, сучий потрох!

– Не ори. Я приду завтра, и ты принесешь мне деньги – четыре тысячи евро. Потому что иначе, красавица, тебе конец!

Последние слова он прошептал мне на ухо – я скорее догадалась, чем поняла, о чем он говорит, скованная страхом. По бетонным плиткам прошлепали шаги, и, повернув голову, я увидела Даниэлу, стойкого оловянного солдатика, подозрительно прячущую руку за спину.

– Алиси, все в порядке? Вызвать полицию? – с тревогой спросила она, а я подумала, что сейчас она, если я позову на помощь, без зазрения совести ткнет ножом или скальпелем в бок Пабло. Он отодвинулся от меня и поглядел на Даниэлу тяжелым взглядом, но та лишь воинственно вздернула подбородок.

– Не надо полиции, Даниэла. Этот человек уже уходит, – торопливо произнесла я. Пабло усмехнулся и действительно прошел мимо моей сотрудницы к выходу. Даниэла не сводила с него взгляда и расслабилась, только когда на улице зарычал мотор мотоцикла. Тогда она опустилась на пластиковый стул, и я без всякого удивления увидела, что в руке у нее действительно зажат скальпель.

– Гоп-стоп, Сэмэн, воткни ей под ребро, – пробормотала я по-русски.

Даниэла вскинула на меня глаза, в которых было два гигантских вопросительных знака, но я отмахнулась и села на соседний стул. Бобо, дождавшись ухода неприятного гостя, прибежал и полез обниматься то ко мне, то к Даниэле. Та почесала пса по голове.

– Я же тебе говорила, что это какой-то мутный тип. Чего он хотел?

– Денег, как все мутные типы. Четыре тысячи, которые ему якобы задолжал мой идиотский муж, – ответила я.

Даниэла замахала руками:

– Святая Дева! И что ты ему ответила?

– Ничего. Послала. Что я еще могла ему ответить? Я отъеду ненадолго.

– Да хоть вовсе не возвращайся, скоро закрываемся, – всплеснула руками Даниэла. – Ах ты, Господи, да откуда же взялся этот мерзавец?

Я поднялась, раздумывая, куда идти в первую очередь. С одной стороны, я была законопослушной гражданкой страны, с другой – моя легенда шита белыми нитками. То, что какой-то жулик так легко заподозрил неладное, настораживало. Я почувствовала, что вокруг меня вновь начинают сгущаться тучи. Кто-то должен ответить, с кем я столкнулась. Спустя два года относительного спокойствия я вновь каждым волоском на коже чуяла опасность, как голодная кошка.

– Вот и мне интересно, – с ненавистью произнесла я, уже ни к кому не обращаясь.

* * *

Лучшим источником информации о залетном бандюгане была, конечно же, Луиза. Конечно, я могла потребовать объяснений от мужа, но посчитала это неразумным. Деметрио наверняка бы соврал и начал выкручиваться, а у меня уже были подозрения, за что он задолжал, все-таки не в монастыре работал. Я позвонила подруге и напросилась на разговор. Луиза отказалась от встречи в кафе и пригласила зайти. Вынужденно согласившись, я поднялась на третий этаж муравейника с дешевыми квартирами, жильцов которого вряд ли запоминали соседи и хозяева. Луиза могла бы похвастать, что была одним из старожилов, но это казалось сомнительным достижением. Здесь, на Руа до Лорето, где заканчивалась туристическая зона, обитали мигранты, легальные и нелегальные, местные шлюшки, промышляли карманники, подстерегающие заблудившихся туристов-лохов, всегда готовых подумать, что в дружелюбном Лиссабоне им просто так наливают бесплатный коктейль.

Луиза была не одна. Ее восточная красавица бросила на меня беглый взгляд, а затем вновь углубилась в мелькание картинок «Инстаграма», даже не оторвав зада от дивана, служившего Луизе спальным местом. Судя по скомканным простыням, с постели встали совсем недавно, несмотря на то что дело близилось к вечеру. В квартире было невероятно грязно, воняло кислятиной и мокрыми тряпками. Луиза предложила кофе, я согласилась, получила щербатую чашку с робустой, которую терпеть не могла, и скривилась. Луиза вытащила из небольшого холодильника молоко, насыпала в вазочку орешки и обломки печенья. Ее лицо светилось от счастья. Она бросила в сторону красотки нежный взгляд, а затем с вызовом поглядела на меня, успела ли я оценить. Я оценила и одобрительно кивнула, а после, залив отвратительный кофе молоком до почти безвкусного состояния, начала расспросы. Луиза показалась мне озадаченной, но не удивленной.

– Если ты действительно говоришь о Пабло, то я его, конечно же, знаю. Ты не будешь меня обвинять в своих бедах?

– Почему я должна тебя в чем-то обвинять? – удивилась я.

– Это я познакомила его с Деметрио, – призналась Луиза. – Погоди, у меня где-то была фотография.

Она вымелась с крохотного балкончика, где мы сидели, и побежала в комнатку к своей фее, попутно прикоснувшись к девушке ласковыми пальцами. В этих ласках стареющей бегемотихи было что-то мерзкое, вульгарное, и, судя по тени, скользнувшей на лице прелестницы, я не одна так думала. Тайка встретилась со мной взглядом и внезапно расплылась в улыбке, подставив Луизе губы. Я отвернулась.

Луиза вернулась с фотографиями – я даже удивилась, что в эпоху всеобщей цифровизации их еще кто-то печатает. Фото были не новыми. На них я сразу увидела и Луизу, чуть более худую, с розовым ирокезом, и Деметрио с очень длинными волосами, и еще нескольких незнакомых мне людей. Рядом с мужем, обнимая его за плечи, стоял мой недавний гость, улыбающийся во весь рот. Я сжала губы.

Луиза внимательно глядела на меня.

– Вот, видишь, правда, тут он немного моложе. Этому фото уже… года четыре. Да, ты еще не приехала, а Деметрио был очень одинок. Пабло частенько захаживал на вечеринки, ну… я их и свела. Думала, что из этого выйдет что-то хорошее. Твой муж, прости, с ветром в голове, про другие места я не говорю. Рано или поздно он бы подцепил ВИЧ или что еще, вроде гонореи, тоже ничего приятного. Пабло его притормаживал. В какой-то мере он был для Деметрио тем, кем после стала ты: якорем, гнездом, домом. Они долго дружили, но в итоге из этого не вышло ничего хорошего. Мы все гадали: гей Пабло или нет, даже ставки делали. Я была уверена, что он свои наклонности скрывает, иначе чего бы ему таскаться по нашим тусовкам. Но увы, такое разочарование постигло наших мужчинок. Пабло даже двухстволкой не оказался.

– Кем?

– Ну, бисексуалом. Увы, увы. Такая пошлая история: красавчик прочно в браке, толстуха-жена откуда-то из провинции, двое сопляков, фото в бумажнике сама видела – его жена страшна, как смертный грех. Но из нашей компании он не сразу исчез. Многие надеялись, что он пытается с собой бороться, давить инстинкты. Он крутил романы с девочками, они все время хвастались друг перед другом, кому удалось с ним переспать. Такое огорчение в итоге! Натуралы-мужики к нам редко ходят. Я так погорела, проиграла пятьдесят евро – мой радар не сработал. А потом Пабло перестал заходить, стал заниматься своими делами.

– Кто он такой, этот Пабло? – перебила я откровения подруги, раздосадованная, что мои предположения относительно гостя не слишком соответствовали действительности.

– Раньше служил в полиции, кажется, занимался наркотиками, но года два назад его выгнали, не знаю, почему, – пояснила Луиза, не зная, что косвенно подтвердила мои подозрения. – Сейчас работает в баре вышибалой, хотя надолго не задержится.

– Почему?

Луиза сделала странный жест, как будто хотела покрутить пальцем у виска, но вместо этого ее ноготь описал большой круг.

– У него такой характер… Пабло – опасный тип, и дружки ему под стать. Думаю, он подыскивал клиентуру для толкания наркоты, связей-то до черта осталось. Он всюду таскается с Лаго и его братцем, а я бы не хотела оказаться у того на дороге. Лаго давно известен в квартале своими связями с наркотиками. Мерзотный тип с глазками крысы, на всех смотрит, как будто прикидывает, как бы половчее горло перерезать. Бр-р-р!

Луиза передернулась.

– Как он выглядит? – спросила я, уставившись на фото.

– Лаго? Невысокий, крепкий, я бы сказала – квадратный, с бычьей шеей и кривыми ногами. Не имела возможности спросить, как он относится к нашей братии, поскольку он точно по девочкам, только не дай бог с ним связаться. Лаго – абсолютно конченый садюга. Помню Габриэллу, она имела «счастье» жить с ним, пока не сбежала из города со сломанной рукой и выбитыми зубами. Лаго подобрал ее на улице, бедняжка думала, что выиграла в лотерею, но недолго счастьице продолжалось. Если Деметрио и правда должен им денег, лучше отдать.

История Габриэллы когда-то давно достигла даже моих ушей, хотя я не особо обращала внимание на болтовню – когда все это происходило, я очень плохо понимала португальский, но тем не менее историю опустившейся шлюхи знала. Кажется, она потом сбежала куда-то в провинцию. Я поглядела на фото: никого похожего на описанного Луизой мужчину не было. Подруга молчала, глядя на меня, а потом вкрадчиво произнесла, погладив по руке:

– Скажи, у тебя есть эти деньги?

Я вздохнула и положила фото на стол.

– Есть, а что толку? Лежат дома в тайнике. Если отдать, они сядут на шею и будут сосать кровь бесконечно.

Луиза покачала головой и потянулась за сигаретами:

– Понимаю, но я бы посоветовала…

– Луиза, я очень ценю твою помощь, но сейчас твои советы не ко времени, – резко сказала я и встала.

Тайская принцесса посмотрела на меня, но в ее раскосых глазах не промелькнуло никаких эмоций. Луиза же надулась и тоже поднялась. Впервые за год она излучала враждебность. А я в свою очередь пожалела, что в свое время доверилась этой неотесанной медведице.

– Как хочешь, – холодно сказала она. – Но я бы не советовала тебе тянуть. Лаго шутить не будет, уж поверь мне.

– Я учту, – сухо ответила я.

* * *

Лаго.

Пабло.

Эти имена не вызывали у меня оторопи. Тем не менее связываться с ними не было ни малейшего желания. Я невольно вспомнила свою недавнюю жизнь в пригороде Парижа. Тогда я тоже думала, что меня не найдут, но мир такой маленький. Кто бы мог подумать, что сбежавшая за сладкой заграничной жизнью мачеха и ее великовозрастная дочурка окажутся именно там, в Левелуа Перре, месте, куда не захаживают русские эмигранты! Одна случайная встреча разрушила мой устоявшийся быт. Их знакомство с моим приятелем Оливье, неудачный шантаж, – и потом кровавые брызги на полу и стенах, спелёнатый труп, сброшенный в шахту лифта. И паническое бегство обратно в Россию в надежде удрать от кошмара, столь же тщетные попытки обрести вокруг себя хоть какое-то общество, компанию близких людей. Я не смогла сделать это во Франции, не получилось и в России. Португалия в этом отношении ничем не отличилась. Обзаведясь тучей знакомых, я осталась одинокой по тривиальной причине: я больше никому не верила. И сейчас, когда бывший полицейский, сняв пенку моей фальшивой респектабельности, заподозрил неладное, я должна принять решение: остаться на свой страх и риск или снова бежать куда глаза глядят.

Я не поехала домой: не было сил и желания объясняться с Деметрио, обшаривать вещи в поисках закладки наркотиков. Я не замечала за мужем странного поведения, заторможенности или, напротив, ненормального веселья. Деметрио и выпивал-то весьма умеренно. Нет, четыре тысячи евро не тянуло на долг дилеру. Скорее всего, муж приторговывал наркотой и в какой-то момент вляпался в неприятности. Возможно, ему не заплатили, возможно, дурь украли… Я не хотела делать никаких предположений, пока он не объяснится, после чего я собиралась…

А что я собиралась делать?

Я могла бросить его и заставить выпутываться самостоятельно. Мне припомнилась свекровь, которая без церемоний вышвырнула Деметрио за дверь, когда он обокрал ее, и не позволяла вернуться, пока тот не взялся за ум. Вероятно, Элена лучше знала своего сына. Я могла поступить точно так же, но тогда ни Деметрио, ни мне не грозила расправа. В конце концов, четыре тысячи евро меня не разорят, я могу швырнуть деньги в морду Пабло. Только что потом?

«А потом ты подашь на развод, верно? – хихикнул внутри мерзкий голосок. – Собственно, чего так переживать? Ради этого все и затевалось. Ты обрела статус, получила возможность свободно перемещаться по Европе, и, что самое главное, никто не станет искать богатенькую Алису Мендес. Ты не оставишь позади разоренного семейного гнезда, потому что мужу на тебя плевать, как и тебе на него. Ты будешь свободна».

Сколько я ни затыкала этот ядовитый шепоток, ничего не выходило. Эрзац семьи не выдерживал объективной действительности. Элена была права. Я еще молода и могу стать счастливой. Если уходить, то с наименьшими потерями, в кои-то веки без сожженных мостов и мертвецов за спиной. Сидя в крошечном уличном кафе, я пила уже миллионную чашку кофе, курила, хотя не прикасалась к сигаретам больше года, вертела в пальцах небольшой коробок спичек с рекламой заведения, который потом сунула в карман джинсов. Пачка сигарет была наполовину пуста, горло драло от никотина. Надо было что-то решать. Мне нужна была свежая голова – сейчас мозги оказались напрочь забиты, а паника не давала мыслить логично.

Я поехала в знакомый хостел, куда приходила ночевать, устав от неудобного дивана приюта, когда муж в очередной раз устраивал оргии в нашей постели. Позвонив Даниэле, сообщила, что завтра на работу не приду, велев вызвать охранника на рабочий день из какого-нибудь агентства, не считаясь с расходами. Даниэла попробовала возражать, что и сама прекрасно управится, но я пресекла ее возражения, велев сообщить, если вдруг явится Пабло. Нужно было снять со счета деньги: того, что имелось дома, на оплату долгов Деметрио не хватит. Банки уже закрыты. Я добралась до своего номера, отключила телефон и упала в кровать, посоветовав себе ни о чем не думать.

Часть 2. Багровое

Когда мне было шесть, отец ушел из семьи, невзирая на вопли матери и мой отчаянный плач. Я не понимала, за что меня наказывают. Спустя годы, вспоминая эту безобразную сцену, я с ненавистью думала, что у родителей не хватило такта, чтобы расстаться мирно, не устраивая истерику на глазах дочери. Мать после развода работала мало, неохотно, в театре, где она служила, ей не могли ничего предложить, кроме проходных ролей, а после смерти бабушки с ее хилым вливанием в семейный бюджет в виде пенсии жить стало совсем туго. Голод был постоянным спутником нашей несчастной семьи. Однажды, волею случая, я смогла поехать на отдых в детский лагерь, где расплакалась над творожной запеканкой. Подгоревшая кучка творога на тарелке показалась вкуснее манны небесной. Подруги по лагерю смеялись, глядя, с какой жадностью я уплетаю эту дрянь. Это стало поводом для издевок, а мне и без того было туго. Я стеснялась всего: своих поношенных вещей, из которых выросла, длинных ног и сбитых коленок, вспухающей груди, болезненной худобы и осознания, что я самая настоящая нищенка. Это было унизительно. Какого труда мне стоило не набрасываться на столовскую еду…

Лагерь находился неподалеку, и по выходным к подругам приезжали родители, привозя домашнюю еду. Моя мама не приехала ни разу: не было либо денег, либо желания. По-моему, она даже не сразу заметила мое отсутствие. Выходные, когда родители других детей разбредались с ними по окрестностям лагеря, отравляли мне жизнь. Никогда ранее я не чувствовала себя такой одинокой. Стараясь уйти подальше, я забредала в старую, наполовину разрушенную беседку, окруженную кустами ирги с наливающимися спелостью ягодами, рвала и жевала их, пока во рту не начинало вязать, а язык не окрашивался в красное, до тошноты. Спустя несколько лет я увидела на улице эти ягоды и едва успела убежать подальше, мучаясь от подступающей рвоты. С тех пор я не могу даже смотреть на эти кусты и почти никогда не ем ягоды синего цвета, хотя вообще я – всеядная.

Мальчишки, жестокие создания, преследовали меня, и я не видела в том никаких попыток понравиться. Они попросту травили меня, тыча пальцами в мои слишком тесные и короткие платья. Я скрывалась от преследований, прячась и удирая. Пожалуй, никогда в жизни я столько не бегала. Воспитатели старательно не обращали внимания на то, что я то и дело рыдаю. Просить о помощи мне было также стыдно. Единственным укрытием стала библиотека, куда никто, кроме меня, не ходил. Библиотечный фонд был скудным, но даже имеющихся книг хватало, чтобы отключиться от реальности.

Читальный зал был маленьким, душным – по сути, кладовка. Всего два стола напротив окна с кривой геранью, не решившей, то ли умереть, то ли попытаться расцвести. Особо ценные тома хранились в подсобке, куда я милостиво получила доступ, как благонадежная. Это была еще меньшая каморка без окна, с одинокой лампочкой. Я уходила туда и садилась спиной к скучающей библиотекарше, давно изучившей весь ассортимент. Она была сухая, маленькая, как скукоженный паучок, и, кажется, ненавидела весь белый свет, включая детей. Ее звали как-то дико – Ариадна Всеволодовна, что на удивление не шло к ее облику. В столовой я однажды зацепила шепоток, которому не придала значения, поскольку в те времена не думала ни о чем подобном: у Ариадны все ссохлось, потому что она мужика не видела с падения Берлинской стены… Ребята прозвали ее Жужелицей, и я была с ними солидарна. Все-таки в библиотекарше было что-то от насекомого: она морщила лоб и шевелила бровями, и мне казалось, что у нее растут усы и щупальца. Но в основном я не обращала внимания на нее, как и она на меня, что в итоге кончилось плохо. Думаю, она просто забыла, что я пришла читать, а я, погрузившись в роман Дюма, не услышала, как она встала и ушла, заперев дверь каморки, а потом и библиотеки. Вряд ли это было намеренное действие, но я опомнилась только к обеду. Оторвавшись от козней миледи и кардинала Ришелье, я ткнулась в запертую дверь.

Я кричала несколько часов, пока не охрипла, колотила ногами и руками в двери, но все усилия оказались тщетными. Это была суббота, и никто не хватился меня до самого отбоя. Кто-то выдвинул версию, что я от тоски сбежала в город, уехав с кем-то из родителей. Меня искали, но не слишком усердно, до библиотекарши суета и вовсе не дошла.

Моя книжная тюрьма была совсем маленькой – два на два метра, заставленная старыми стеллажами с отсыревшими журналами и книгами. С ужасом я глядела на лампочку, боясь, что погаснет и она. Нестерпимо хотелось в туалет, я со стыдом приспособила для этой цели цветочный горшок, заткнув дыру комком бумаги, которая, естественно, быстро отсырела. Скорчившись в углу, я старалась думать о хорошем: о маме, бабушке, даже об отце-предателе, книжных мирах, но это почти не помогало. И тогда я стала думать, что, когда выйду наружу, никому не позволю себя унизить. Это тоже плохо помогало, и где-то в середине ночи я, думая, что задыхаюсь, стала бросаться на дверь, как волчица, пока не потеряла сознание от ужаса. Меня нашли только в воскресенье в совершенно невменяемом состоянии. Нетрудно догадаться, что с тех пор я очень не люблю оставаться в тесных помещениях.

* * *

Я не пошла на работу на следующий день. Расплатившись за комнату в хостеле, я уклончиво ответила на вопрос, вернусь ли сюда на следующую ночь. У меня не было уверенности, что комната мне не пригодится, но ночь на непривычной кровати прошла плохо. Я не выспалась, бесконечно вскакивала, листала ленты соцсетей, читала какие-то идиотские новости о том, как все прекрасно на моей оставленной родине. Где-то за полночь я пожалела, что не купила вина, от которого меня всегда клонило в сон. Когда, наконец, мои веки отяжелели, я выключила звук на сотовом и благополучно отключилась. Продрав глаза около десяти утра, совершенно разбитая, страшная, как черт, с черными кругами под глазами, я приняла душ и отправилась в город, позавтракать в KFC. Алчно проглотив гамбургер, я, наконец, слегка успокоилась. Даниэла прислала несколько сообщений, где сухо отчиталась: в конторе все спокойно, гостей не было, за исключением моего благоверного. Деметрио, которому не посчастливилось мне дозвониться, тоже прислал голосовые сообщения, датированные вчерашним вечером, с нарастающей паникой требуя перезвонить и сообщить, куда я делась. Ни в одном не было отчаянной мольбы о деньгах, но я понимала, что этот шквал заботы иссякнет, как только я открою кошелек. С утра никаких звонков и сообщений не было. Я отключила телефон, оставив истерику без внимания. Пусть хоть раз побудет мужиком. Развернув машину, я поехала подальше от центра, где могла случайно наткнуться на кого-то из знакомых, и остановилась только в районе Алфама. Там было еще рано для шумных толп, приходящих послушать фаду.

Сама не знаю, зачем мне были нужны эти праздные шатания по малознакомым кварталам. Наверное, просто для того, чтобы почувствовать себя живой, свободной от навязанных проблем. Старательно прогоняя из головы тревожные мысли, я старалась слушать горестные стенания певиц, разбирая тексты песен, но тревога, долбившаяся на подкорке назойливой мухой, так и не оставила меня. Я с трудом высидела в кафе пару часов, а потом сорвалась с места и поехала сперва в приют, а потом – под крышу семейного очага.

В приюте действительно все было спокойно. Я застала Даниэлу в дверях, выслушала короткий отчет и с сомнением поглядела на диванчик, который уже привычно оккупировали Бобо и Матильда. Бобо слабо повилял хвостом, надеясь, что я не сгоню его с нагретого места, кошка не удостоила меня даже взглядом. Сморщенный лоб сфинкса выражал абсолютное презрение. Я решила не ночевать в приюте и, подбросив Даниэлу до остановки, направилась домой в Санта-Катарину. Почти добравшись, я пропустила пересекающий мой путь трамвай, с лязгом прокатившийся по рельсам мощенной булыжником улицы, и подумала: больше всего на свете я хочу, чтобы моя жизнь снова вошла в привычное русло, без тревог и проблем. По тротуару прохаживались парочки, мне захотелось выйти и тоже пойти с ними, вниз, хоть на миг сделав вид, что все в порядке. С тяжелым вздохом я дождалась, когда на светофоре загорится зеленый, и поехала дальше.

Вечер не принес ни капли прохлады. В воздухе плясали золотые пылинки, под фонарем роились бабочки-однодневки. Дом встретил меня тишиной. Соседи, пожилая пара, всегда ложились рано. Ларек, где продавали кебаб, тоже был закрыт. На улице не оказалось ни души. Я поставила машину под дерево, поднялась на второй этаж и сунула было ключ в замочную скважину, но створка подалась под моей рукой. Дверь заскрипела. Коридор впереди казался темной ямой.

– Деметрио? – позвала я.

Сегодня не его смена, муж должен был отдыхать, что не мешало ему развлекаться, однако я сомневалась, что он бы ушел, забыв запереть дверь. Меня охватило нехорошее предчувствие. Потоптавшись на месте пару мгновений, я все-таки решилась: толкнула дверь, будто за ней прятался домушник, и, нашарив выключатель, зажгла свет. Дверь подалась неохотно. Что-то мешало с противоположной стороны, и я быстро поняла, что именно.

Коридор оказался завален хламом. Разбросанные тряпки, битая посуда, вперемешку с макаронами, кофе и специями, выброшенными из кухни, валялись на полу, словно кто-то в ярости решил поупражняться в меткости. Тишина, царившая в квартире, была поистине оглушающей. Сразу было понятно, что в квартире ни одной живой души. Я мельком подумала: почему же никто не вызвал полицию, ведь наверняка грохот стоял неимоверный, но эта мысль ускользнула, вильнув на прощание хвостом. Не заперев дверь, я осторожно опустила с плеча мешающую сумку и двинулась вперед, толкнула дверь в спальню.

Там царил такой же разгром. Матрац сорвали с постели, простыни и одеяло неаппетитной кучкой бросили на пол, все белье было залито чем-то бурым и засыпано землей. Мои цветы безжалостно выдернули из горшков и растоптали, вся одежда из шкафов валялась комом. Картину с морским пейзажем, которую я писала год назад, вырвали из рамки и злобно перечеркнули двумя косыми разрезами. Битое стекло сверкало на полу мелкими льдинками. Шкатулка с нехитрым набором украшений оказалась пуста. Ярость неизвестного налетчика была понятна: в квартире не нашлось ничего ценного, кроме разве что пары колец и сережек. Железная ваза, с вырезанным орнаментом, покрытая черным лаком, так и стояла на окне. Тяжеленную посудину я приобрела на блошином рынке и уже дома обнаружила, что у вазы отвинчивается дно, превращаясь в пепельницу. Именно там, в полом тайничке я хранила деньги. Открутив дно, я обнаружила, что сложенные вдвое сотенные купюры на месте. Вынув деньги, я автоматически сунула их в карман. Кровь стучала в ушах. Не знаю, почему я шла дальше, вместо того чтобы сбежать. Нечто гнало меня вперед против воли, хотя внутренний голос визжал, требуя убраться отсюда подальше. Я ни минуты не сомневалась в том, кто учинил этот бардак. Не было ничего удивительного в словах Даниэлы, что в приюте не было незваных гостей. Все они пришли домой. Я с яростью подумала о Пабло и его верном подручном.

Я двинулась дальше, на кухню, уже видя, что и ее не пощадили – в свете фонарей было понятно, какой там царит бардак. Под ногами хрустели макароны и зерна кофе. Ящики стола выворотили и швырнули вниз, вперемешку с посудой. Я еще подумала: каким идиотом надо быть, чтобы, разыскивая деньги, устраивать весь этот хаос.

К тяжелому запаху специй и кофе примешивалось что-то иное, знакомое и неприятное. Я зажгла свет и хрипло взвыла, зажав рот ладонью.

Деметрио лежал на полу, босой, с подогнутыми коленями. Я видела его открытые закатившиеся глаза, растрепанные волосы, почти прозрачную кожу лица, натянувшуюся на скуле. Деметрио оказался раздет, кроме трусов на муже не было никакой одежды. В груди, прямо под сердцем, торчала рукоятка ножа с белой ручкой, такого же, как в прикрепленном на стене держателе. Высохшая, почти черная кровь впиталась в его смуглую кожу. Мне показалось, что ноги перестали гнуться, как у манекена, а потом колени затряслись, заходили ходуном и отказали. Тщетно стараясь не дышать, я все равно вдохнула, захлебнувшись невыносимым запахом смерти, опустилась на пол и по-крабьи принялась пятиться, отталкиваясь непослушными ногами, пока не уперлась спиной в стенку, и вжалась в нее так, будто хотела раствориться.

Я не сделала попытки подойти к мужу и привести его в чувство. Понятно, что ему давно не нужна помощь, все-таки у меня был опыт общения с покойниками. В ступоре я с истеричной горечью подумала: вот и разбились надежды Мендесов на то, что их единственный сын продолжит род. Мелькнула мысль об Элене и Росауре, оставшихся без своего любимчика, и еще о том, как я буду им все объяснять. Глядя на Деметрио тупым неподвижным взглядом, я просидела несколько минут, пока где-то за окном не взвыли сирены полиции или «Скорой». Резкий звук вывел меня из состояния транса, и я внезапно подумала, что убийца мог не сбежать, а затаиться в ванной или кладовке и сейчас наброситься на меня. Эта мысль буквально подбросила меня. Телефона Деметрио не было видно, а свой я оставила в сумке у входа. Я подумала, что нужно вызвать полицию или хотя бы позвать соседей, и сделала шаг в коридор, как вдруг мне показалось, как в глубине квартиры что-то треснуло и завозилось. Сумка валялась у порога. За ним шумел спасительный Лиссабон, под окном стояла машина. Одна минута, и все останется далеко позади, а уже потом можно будет подумать, куда идти, кому звонить и что делать. Главное – выбраться.

Я побежала.

Схватив сумку, я бросилась к открытой двери и врезалась в человека, который мгновенно прижал меня к стене и зажал рот грубой ладонью. Лампочка осветила совершенно незнакомое, хищное лицо мужчины, в глазах которого было что-то безумное. Из его рта несло смрадной вонью гнилых зубов и перегара. Я впилась зубами в его пальцы, а он, выругавшись, ударил меня затылком о стену. Мир в одно мгновение расплылся в разноцветные пятна, и я провалилась в беспамятство, успев подумать, что сейчас меня убьют.

* * *

Кроличья нора оказалась бесконечной. Блуждая по ее тоннелям, я не чаяла выбраться наружу, озиралась по сторонам, надеясь, что где-то мелькнет свет или судьба подбросит проводника в виде Белого Кролика, но все было тщетно. Натыкаясь на сырые стены, я то и дело падала, на меня валились гнилые деревянные стеллажи со всем содержимым в виде стеклянных банок, набитых требухой, человеческими пальцами и жуткими глазами, вращающимися в безумии. Окровавленные вены бились в яростном танце, как хвостики головастиков, а зрачки то сужались, то угрожающе расширялись. Когда очередная банка упала, я раздавила глаза ладонями, почувствовав, как брызнул едкий сок и кровь. Метнувшись прочь, я ухнула в черную дыру и полетела вниз со свистом. Кривые корни цеплялись за волосы, в лицо бились мокрые крылья нетопырей. Яма сужалась, корни скользили по моей коже, обвиваясь вокруг лодыжек и запястий, и я срывала их с себя до тех пор, пока не зависла в воздухе, голая, распятая, обвитая колючими побегами, которые впивались в тело, разрывая его снаружи и изнутри. Гибкий корень сдавил горло и грудь, как питон, заставляя выдыхать остатки живительного кислорода, которого в этой вонючей дыре было так мало. Треск ломающихся побегов заставил меня скосить глаза. Передо мной на корточках сидел Деметрио в желтой пижаме покемона, его плутоватое лицо было расписано под кота, а в глазах поблескивали сумеречные огни.

– Ты, наконец, решила, куда хочешь попасть? – с любопытством спросил он.

– Ты же умер, – прошептала я.

Деметрио пожал плечами. Корни под его весом прогнулись и затрещали еще сильнее, что, кажется, доставило ему невероятное удовольствие. Он попрыгал на гибком плетеном ковре. От болтанки меня подбросило в воздух и припечатало о стену тоннеля.

– Пожалуйста, не мучай меня, – взмолилась я.

Деметрио склонил голову и поглядел на меня с отвращением, смешанным с жалостью.

– Ты ведь мучила меня все это время, – равнодушно сказал он. – Я дал тебе все: дом, семью, котов и собак, браслет матери, паштели и кофе. А ты меня бросила. Что тебе стоило прийти ко мне?

– Но ты меня не звал, – возразила я.

Деметрио грустно улыбнулся.

– Вся твоя беда в том, что у тебя не просто каменное сердце: у тебя его вовсе нет. Ты оставила его где-то позади, поделив на части. Мне не досталось даже пустоты. Ты все время бежишь, Алиса. И никогда не останавливаешься.

– Я хочу остановиться, – прошептала я.

Деметрио покачал головой, и в его кошачьих глазах вспыхнули злые красные искры. Его голос множился, а за спиной вставали неясные тени.

– Ты не сможешь. Даже сейчас ты нырнула в нору, потому что не смогла взглянуть в лицо правде и побежала, как кролик. Хватит бегать. Мы устали тебя догонять. Остановись и ляг на блюдо. Я приготовлю вилки и топоры, а потом сожру тебя на обед со всеми твоими тонкими косточками и бледными волосками. Я выпью твои зеленые глаза и сожру золотых рыбок, что еще плавают в твоей пустой утробе. Сдавайся, Алиса. Мы голодаем. Позволь нам тебя съесть. Ты уже почти мертва. Так к чему эта возня? Отдайся мне, любимая, мы навсегда, в горе и радости, богатстве и бедности, болезни и здравии, жизни и смерти. Нам тошно тут без тебя.

Он двигался ко мне, стекая по гибкими корням, подобно ртути, и его зыбкая фигура была изменчива, как мираж, но за тонкими костлявыми плечами чудовища прятались другие, злобные, голодные, бывшие люди, ставшие упырями. Их впалые щеки прилипали к длинным зубам, смрадная вонь мертвечины заполонила пространство вокруг. Изуродованные лица прижимались ко мне, облизывали руки и ноги, выбирая место для укуса. Я узнавала и не узнавала всех: юную девушку, что когда-то была лучшей подругой, мерзкую сорокалетнюю бабу с обвислыми грудями, что сменила мою мать, лысого мужчину, сросшегося с нерожденным младенцем, пухлогубого увальня в сгнившей спортивной шапке, старуху в черно-белую клеточку и молодого мужчину с разбитой головой, из которой торчали кисти и карандаши. Деметрио оказался рядом, его посиневший язык облизал мне глаза.

– Отпусти меня, – прошептала я.

– Мы никогда тебя не отпустим, – торжественно пообещал Деметрио и под алчный вой привидений прокусил мою шею. Я рванулась, чувствуя, как лопнули вены на руках, проломила слой сгнивших корней и полетела вниз, к центру земли, в пульсирующее ядро, в которое врезалась и разбилась на мелкие осколки.

* * *

Сперва была боль. Затем тьма, непроглядная, неприятная, тягучая, чернильная. Я застонала, не в силах сообразить, где я, кто я и что со мной. Шею ломило, руки болели, кожа горела, будто кто-то стянул ее узлом на затылке. Положение тела было неудобным, горло горело от удушливого химического запаха. Ноги оказались подтянуты к подбородку. Я попыталась распрямиться и уперлась в стенки. Щека была прижата к чему-то мягкому и колючему одновременно. Рука подо мной затекла. Вторая болит, по ней течет горячий ручеек. Больно в груди, в животе, голова просто раскалывается. Где я? Все еще в кроличьей норе, куда я провалилась? Если совсем не двигаться, становится чуть легче – терзающая боль сосредотачивается в одной точке: на затылке, в руке или животе. Что случилось, почему я, скрюченная и покалеченная, лежу черт знает где, и что все это значит? Еще не соображая, вынырнула ли из кошмара, я подумала, что в своем бреду ощущала движение, которое прекратилось.

Чудовищный морок припомнился мне, и я вообразила, что Деметрио добрался до меня, погреб в могиле, и сейчас я лежу где-то в гробу. Тут я вспомнила, что мой муж убит, и я только что нашла его с кухонным ножом в груди, а на пороге дома неизвестный напал на меня, и тут же начала биться в панике, задыхаясь и трепыхаясь в крошечном пространстве. Тут же всплыло еще одно воспоминание: шум мотора, визг тормозов, глухие удары многострадальной головы о металл и собственные крики. Я кричала от боли и страха, но меня не слышали за ревом мотора, или не хотели слышать. Кажется, меня куда-то перемещали, я отбивалась и чувствовала, как по жилам растекается боль, и уже потом я вновь погрузилась в спасительное забытье, ничего не чувствуя. Эта же боль вытолкнула меня на поверхность. Недавние собственные крики доносились как из-под толщи воды, перед глазами всплывало неприятное мужское лицо и грубый голос, которые шипел что-то угрожающее. Мой мирок сузился до тесноты, боли и мрака. Только не шевелиться и дышать, дышать, хотя делать это все труднее. Я закашлялась и позвала на помощь. Никто не ответил. Я крикнула громче и едва не оглохла от гулкого эха.

Приподнять руку удалось, и она наткнулась на препятствие. Что это такое? Пальцы в панике ощупывали гладкую металлическую поверхность. Нет, похоже, это все же не гроб. Резкая бензиновая вонь, шероховатая синтетическая поверхность подо мной, скорее всего, коврик. Тесное пространство. Какие-то железки под ногами. Я в машине, причем не в салоне, а в багажнике, и эта машина не движется. Я помнила, что она ехала, а сейчас автомобиль стоял, и, судя по тому, что моя голова, по ощущениям, располагалась ниже ног, машина стояла как-то косо. Я начала ерзать, высвободила вторую руку и уперлась в крышку багажника: она дрогнула, но не открылась. Я надавила сильнее, но это не привело ни к какому результату. Паника овладела мной. Я закричала, расходуя кислород, которого было мало, билась в стенки и крышку, пока не обессилела, запертая и уничтоженная собственным бессилием. От безнадеги я разрыдалась. Странно, но слезы придали мне сил, а в голове будто прояснилось. Я обшарила карманы джинсов, но ничего там не нашла. Кто-то заботливо вытащил все содержимое, включая деньги, что я забрала из квартиры. Не было и сумки, она или осталась в квартире, или в руках злодея. В сумке все: ключи, кредитки, полезные мелочи, и даже шокер, который я вновь стала таскать с собой. Я была абсолютно беспомощна. Осознав это, я пала духом, но потом в голову пришла мысль: я же в багажнике, а не в монолитной скале. Если машина относительно новая, ее можно открыть изнутри. Покрутившись, я поискала взглядом багажный рычаг, который в некоторых автомобилях должен был светиться, но не нашла его. Тогда я принялась ощупывать пространство, пытаясь найти что-то похожее на кнопку или переключатель. Ничего. Определив, где находится задняя стенка автомобиля, я стала давить на нее, надеясь, что смогу выбить сиденья и забраться в салон, но и там меня ожидала стена. Я всхлипнула.

«Спокойнее», – посоветовала я себе. Не хватало еще потерять сознание. Машина все еще стояла, и было непонятно, почему водитель не трогается с места и не реагирует на мои крики и возню. Он бросил меня где-то в безлюдной местности? Я затаилась и прислушалась: ни звука. Ни сигналов машин, ни городского шума, ни голосов. Ничего. Этот подонок бросил меня умирать. Извиваясь, как змея, я с удвоенным усердием стала ощупывать пространство вокруг, нащупала гаечный ключ и попыталась взломать им крышку багажника. Бесполезно. Однако ключом я без труда выломала задние фонари автомобиля. Этого хватило, чтобы внутрь попала струйка воздуха, который я жадно вдохнула. Это придало мне сил. Засунув руку под коврик, я стала шарить под ним, надеясь найти что-нибудь еще. Пальцы наткнулись на провод. Это еще что такое? Проводка к фонарям? Я схватила его и дернула изо всех сил.

Клац!

Я замерла. Перед глазами появилась тонкая, с волос, полоска, чуть более светлая, чем тьма. Провод, который я нащупала, оказался открывающим защелку. Не веря своим глазам, я надавила на крышку, и та дрогнула под моими руками, открывшись на миллиметр. Я нажала сильнее, стиснув зубы, не понимая, почему багажник не открывается, и помогая себе коленями. Когда крышка нехотя сдвинулась, я в ярости принялась колотить по металлу руками, вынуждая его выпустить меня наружу, пока багажник не открылся. Перевалившись через бортик, я упала на асфальт, шипя от боли. Руки болели, колени оказались сбиты, на джинсах красовались прорехи, сквозь которые сочилась сукровица. Полежав несколько мгновений, я поднялась, в неверном свете луны обнаружив, как смята крышка багажника. Машина стояла на боку, клюнув носом в кювет и приобняв собой сбитый столбик. Из пробитого радиатора курился дымок. У меня закружилась голова, я пьяно махнула руками и упала. Стоять было неудобно – на ноге осталась всего одна туфля, вторая пропала. Я поискала ее взглядом, а потом махнула рукой: в темноте все равно не найти. Босая нога наткнулась на битые стекла. Поморщившись, я сделала шаг вперед, к темному остову машины, и сразу же наступила на что-то плоское, пластмассово брякнувшее под ногой. Это оказался телефон в незнакомом черном чехле. Я подняла его, но телефон был мертв, как я ни пыталась запустить его. Выбросив телефон, я перевела взгляд на машину. Что случилось с водителем? Бросил ли он меня или лежит внутри мертвый? Меня устраивали оба варианта, причем второй – больше. Не зная, кем был мой похититель, я искренне желала ему сдохнуть. После всего, что он сделал со мной и Деметрио, иного он и не заслуживал. Я была убеждена: мужа убил он, а затем вернулся за мной. Осторожно, готовясь в любой момент броситься прочь, я приблизилась к передней дверце. Сквозь битое стекло я разглядела какую-то темную кучу, распластавшуюся на руле, неподвижную и страшную. Искореженное, утыканное осколками лицо было страшным и мертвым. Мне стало плохо, я с большим трудом удержалась от рвоты, неосторожно прикоснулась к боку и скривилась от боли. Блузка была залита кровью. Лиссабон оказался далеко позади, переливаясь огнями. Я перевела взгляд на автомобиль. Даже если я выкину тело из машины, вряд ли машина двинется с места. Денег ни гроша, телефона тоже нет. Я не представляла, где нахожусь. Сомнительно, что у водителя был еще один телефон, но, может, в машине сохранился мой? Не говоря уже о том, что похититель забрал деньги, которые сейчас были мне очень нужны. Я сделала шаг вперед, тупо отметив, что бензиновая вонь стала сильнее.

Темная куча за рулем вдруг отрыгнула и застонала вполне по-человечески. Я отпрянула в сторону. Мужчина открыл глаз и поглядел на меня вполне осмысленно. Второго глаза не было, вместо него на лице зияла большая кровавая дыра. Открыв беззубый рот, мужчина выплюнул багровые сгустки, скривился и стал натужно кашлять. Под машиной сверкнула короткая голубоватая молния, за ней еще одна, после чего снизу, по бензиновой луже, поползло оранжевое пламя. Огонь отразился в моих глазах. Мужчина снова застонал, потом до него дошло, что происходит, и в этот момент на его разбитой физиономии, искореженной стеклами, появилось выражение ужаса. Он зарычал и стал дергать ремень безопасности, который до сих пор держал его в плену. Пламя поднималось все сильнее, а затем машина хлопнула и на пару мгновений исчезла в дыму. Я отшатнулась и упала в кювет, наполненный водой, умудрившись приземлиться на какую-то корягу раненым боком. Боль вновь пронзила меня до самых кончиков волос. Я взвыла и прижала к нему ладонь. В свете пламени мои пальцы были красными, и я не поняла, от отблесков огня или крови. Холодная вода немного притупила боль, и я расслабилась, вытянув ноги в вялом блаженстве. Мне не хотелось слышать истошный вопль человека, сгорающего заживо. Сознание играло со мной, выворачивая реальность. Единственное, что я чувствовала в тот момент – как вытекает моя кровь. Так можно было и умереть. И, наверное, на короткое мгновение я захотела упокоиться навсегда.

Крики смолкли.

Я выбралась на дорогу, мокрая, в крови, поглядев на догорающий автомобиль. Обугленный труп, высунув руки наружу, скалился остатками выбитых в катастрофе зубов. Я отвернулась и пошла прочь, прихрамывая, до тех пор пока не догадалась снять вторую туфлю и отбросить ее подальше. Через несколько метров я увидела труп сбитой собаки и следы протекторов, а может, мне померещилось, разобрать что-то в неверном лунном свете было тяжело. Во всяком случае, мертвая собака объясняла аварию. Животное могло выскочить на дорогу, и мой похититель не справился с управлением. До города было далеко, и пока я шла, в голове роились нехорошие мысли.

Я могла обратиться в полицию, и, наверное, это было самым верным решением, но я почему-то испугалась. Я оказалась на месте преступления, оставила свежие следы. За весь день только в хостеле могли подтвердить мое присутствие, дальше я моталась по всему городу, пока не приехала в приют. От ночевки до встречи с Даниэлой прошла уйма времени, а я даже не знаю, когда был убит Деметрио. Его вчерашние панические сообщения и звонки не в счет, сегодня же я ничего от него не слышала, выключив телефон. Полиция без труда обнаружит его телефон, прослушает сообщения. Первое, что родится в голове полицейских: почему жена не перезвонила мужу? Я прекрасно знала, что по статистике большинство бытовых преступлений совершают супруги. Мужа убили кухонным ножом, на котором вполне могли сохраниться мои отпечатки. Даниэла расскажет о Пабло, но заодно и о том, что Деметрио нуждался в деньгах, которые я не дала.

Картинка складывалась превосходно: зарвавшийся муж требует у жены деньги, та отказывает, начинается скандал, в ходе которого жена вонзает мужу в грудь нож, а потом, ужаснувшись, имитирует ограбление. Мои нынешние синяки и раны вполне в эту историю вписывались. Далее полиция делает запросы, и – о чудо из чудес – бывшая подданная России уже была замешана в историю с убийством. Кажется, она зарезала своего родственника обломком рапиры. И это еще не говоря о трупе ее сокурсника по художественной академии, который таинственным образом нашелся в шахте лифта в Париже, забитый до смерти тяжелым металлическим предметом. Что еще? Давайте вспомним свидетельства очевидцев, наблюдавших ужасную картину, когда молодая женщина сперва натравила на несчастного мужчину ротвейлера, а потом и вовсе размазала его тяжелым внедорожником. Конечно, донна Алиса Мендес может утверждать, что убийцей мужа стал ее так называемый похититель, но где доказательства? Этот несчастный мужчина мог быть ее случайным попутчиком, любовником, знакомым, незнакомым… Теперь, когда он обгорел до неузнаваемости, то вряд ли будет возражать, что его считают убийцей. К тому же Алиса Мендес явно живет на нетрудовые доходы, ведь расходы ее приюта в два раза превышают его доходы, а если сделать запрос, станет ясно, что донна Мендес баснословно богата. Откуда у нее эти деньги? Еще пара запросов, и мне можно будет копать могилу. Может, и не стоило выбираться из багажника?

Нет, в полицию я не пойду. По крайней мере до тех пор, пока я не узнаю, когда убили Деметрио и есть ли у меня алиби. Кочевая жизнь и вечная игра в прятки отучила меня от наивности. Домой нельзя, в приюте меня тоже найдут. В отели и хостелы соваться без денег, в окровавленной одежде, тоже не стоит, не говоря уже о том, что я не представляла, как выглядит мое лицо. К Даниэле я решила не обращаться. Оставалась Луиза, краешком зацепившая эту историю, познакомившая мужа с Пабло и наверняка знающая, где искать этого мерзавца. Я не знала, кем был сгоревший в машине мужчина, но уверенность, что тут не обошлось без Пабло, крепла с каждой минутой.

Я пошла к городу. А куда было деваться? Несколько раз при виде фар я сходила с дороги и пряталась, словно преступница, хотя, если разобраться, я не сделала ничего плохого. Но в таком виде показываться людям было бы неразумно. Подумав об этом, я решила, что рассуждаю, как настоящая преступница.

До города было далеко, я устала. Короткая летняя ночь закончилась, без часов и телефона я не имела ни малейшего представления, сколько сейчас времени, но, судя по занимающемуся рассвету, было около четырех утра. Домой я приехала около десяти вечера. Вся эта история не заняла и шести часов – не возил же погибший мужчина меня в багажнике сутки. Деметрио могли еще не найти.

Приближение к просыпающемуся городу приносило новые неприятности. Шатающихся прохожих хватало, пару раз я ловила на себе изумленные взгляды и торопливо убиралась прочь, думая, что не доберусь до Луизы. В любой момент я могла нарваться на патруль полицейских. Ноги меня уже почти не слушались, к тому же левую я начала подволакивать, морщась от боли. Идти босиком оказалось невыносимо. Я была готова сдаться, когда увидела молодого и весьма упитанного разносчика газет на байке. Остановившись у высотки, парень взял стопку макулатуры и направился к дому, насвистывая на ходу. Прячась за забором, я увидела: ключи остались в зажигании. Недолго думая, я побежала к байку, села и, оттолкнувшись, лихо скатилась вниз по мощеной улице, под уклон. Парень даже не обернулся. Операция не заняла и тридцати секунд. Откатившись подальше, я завела мотор и рванула с места так, что едва не впечаталась в стенку. Парень, конечно, услышал рев мотора и погнался за байком, но не догнал, что не удивительно. Бросив на него беглый взгляд, я хмыкнула:

– Худеть надо, – будто он мог меня слышать. Я бы охотно вернула парню байк или купила его, но сделать это было бы проблематично, и я равнодушно решила: переживет. Нечего ворон ловить. И я переживу, как-нибудь договорюсь с совестью. А если судьба нас сведет, чем черт не шутит, я дам ему денег и даже извинюсь. Пока это было меньшее из зол. Не хватало еще встретить патруль! В окровавленной блузе, без шлема, я мчалась к дому Луизы, надеясь, что ее не унесло куда-нибудь. Впрочем, Луиза сейчас должна была пахать без передышки, зарабатывая на содержание своей азиатской нимфы. Вряд ли она отважилась на отъезд.

Улица Руа до Лорето уже – или еще – не спала: из окон доносились голоса. Я бросила байк позади дома Луизы, пройдя остаток пути пешком. Сдается мне, едва я отошла от транспортного средства на несколько шагов, как его уже кто-то прибрал к рукам. За спиной донесся звук заводимого мотора, который быстро удалился и стих. Это меня вполне устроило.

Входная дверь, естественно, была заперта. Я надавила на кнопку, но Луиза не отреагировала. Я стала нажимать на все кнопки подряд, пока замок не затрещал, открываясь и пропуская меня внутрь. Слава богу, в доме кто-то не спал или просто не смог выдержать трезвона. Я вошла, вызвала лифт. Кабина, старая, с грязными, расписанными ругательствами стенами, ползла вверх, как подыхающая черепаха. Едва держась на ногах, я прислонилась к стене. Мой гардероб от этого все равно не пострадает.

Луиза, заспанная, лохматая, в красной майке с Микки Маусом, приоткрыла дверь и близоруко щурилась в пространство, пока, наконец, не сообразила, кто перед ней.

– О господи, – воскликнула она, закрыла дверь, откинула цепочку и вновь отворила. – Алиси! Что случилось?

Я оттолкнула ее и вошла, захлопнув дверь. На диванчике, проснувшись, сидела азиатка и глядела на меня абсолютно бесстрастно. На ее скуластом лице не дрогнул ни один мускул. Я не обратила на нее внимания, подошла к окну и резко задернула шторы, которые давно следовало бы выбросить. Луиза причитала и ахала, тянула руки и отдергивала их, не решаясь прикоснуться к моему окровавленному боку. Я села на пол и оперлась о стенку, закрыв глаза от усталости.

– Ты попала в аварию? – восклицала Луиза. – Да не молчи ты! Что произошло? Ты… одна?

– Деметрио мертв, – сказала я.

Луиза глядела на меня тупым взглядом, хлопала жидкими ресницами и открывала рот, не решаясь задать вопрос, но, наконец, сподобилась.

– Мертв? – повторила она недоверчиво. – Как это: мертв?

– Совсем, – пояснила я. – Убит ножом в грудь.

Луиза вытаращила глаза. Азиатка молчала, только ее взгляд прыгал с меня на подружку. Луиза облизнула губы и, боязливо оглянувшись, метнулась к дверям, заперла их и накинула цепочку.

– А… – начала она. – Это ты его?..

Я вздохнула и выложила все, что знала. По мере рассказа Луиза краснела, бледнела, покрывалась по́том и пятнами, несколько раз вскакивала и жадно пила то воду, то пиво. Ее прелестница, наконец, сошла с дивана и удалилась в ванную, откуда вышла, когда я уже закончила рассказ, посвежевшая, с мокрыми волосами. Глядя на нее, я подумала, что совершенно не могу определить возраст этой девицы. Ей можно было легко дать и пятнадцать, и тридцать. Из-за субтильности она выглядела совсем ребенком, но наверняка была старше. Пока я смотрела на нее, девица без единой эмоции залила кипятком какую-то лапшу быстрого приготовления, включила музыкальный канал и уселась на диван. Я поморщилась и попросила убавить звук. Азиатка сделала вид, что не услышала или не поняла меня. Когда Луиза попыталась приглушить вопли какой-то певички, азиатка начала визжать и орать, тыкая в меня пальцем. Луиза хватала ее за руки и все повторяла: «Чайлай, дорогая». Мне стало противно. Я ушла в ванную, скинула джинсы и, стиснув зубы, оторвала окровавленную блузку от тела. Кровь снова хлынула ручьем. Я едва не потеряла сознание и торопливо сунула голову под ледяную воду.

Луиза вошла следом, уселась на унитаз, положив на полку сложенное вчетверо полотенце, и уставилась на меня. Я пожалела, что у Луизы только душевая кабинка, и села на пол под струю воды, чувствуя, как медленно уходит дурнота. Луиза пыхтела, как паровоз.

– Как ты думаешь, кто убил Деметрио? – тихо спросила она.

– Кроме Пабло у меня нет кандидатов, – ответила я. – Он пришел ко мне, его видела моя помощница. Даниэле Пабло сразу не понравился. Я отказалась заплатить, и тогда он притащился к нам домой, перерыл все, но не нашел денег.

– Почему ты так думаешь?

– Деньги были в вазе, в ней есть тайник. Позже я забрала их.

Луиза помолчала, поджав губы, а затем спросила:

– Значит, они остались с носом?

– Нет, поскольку Пабло отправил за деньгами своего помощника, этого, как его…

– Лаго?

– Лаго. Он дал мне по башке, сунул в багажник и забрал все, что было. А потом разбился на машине.

– Тогда я не понимаю, почему ты не идешь в полицию? – изумилась Луиза. – Что тебя останавливает?

– Мое фантастическое везение, – сухо ответила я, решив не объяснять, что запросы полиции могут здорово осложнить мне жизнь. – В любом детективе первым подозреваемым в смерти супруга оказывается вторая половина.

– Ой, брось, какая тебе выгода от смерти Деметрио, – отмахнулась Луиза. – Никто не поверит, что у тебя хватило духу воткнуть в грудь мужчины нож.

Я могла бы ей объяснить, что это совсем не так, но решила не информировать подругу о своем прошлом, напомнив, что у меня, возможно, нет алиби, поскольку я шаталась бог знает где, а полиции не доверяла. Тут Луиза спорить не стала.

– Они такие уроды, – согласилась она. – Однажды меня заперли в кутузку за сущую ерунду, мне пришлось просидеть вместе со шлюхами и наркоманами почти всю ночь, да еще я получила сорок часов общественных работ. Один из наркоманов меня облевал, я шла домой в вонючей кофте. Так что, вероятно, ты права. Надо узнать, когда погиб Деметрио. Может быть, он до сих пор там… того… лежит… Знаешь, я, пожалуй, прогуляюсь до твоего дома и все разведаю.

– Я не хочу втягивать тебя в эту историю, – возразила я.

Но Луиза была непреклонна.

– Ничего страшного не произойдет, я ведь не полезу внутрь, просто посмотрю, что и как. К тому же тебе надо отдохнуть. Сейчас я дам тебе что-нибудь из одежды, и ты полежишь.

Я согласилась, и, когда Луиза выдала мне из своих запасов еще более дикую майку с мордой какого-то упыря, попросила:

– Сделай одолжение, забери свою красавицу с собой. Я не выдержу этой какофонии.

Луиза оглянулась на Чайлай, что жевала лапшу и пялилась в телевизор, и скорбно кивнула. Я дождалась, пока они ушли, легла на пропахший потом и дешевыми духами диван и закрыла глаза, уснув почти мгновенно.

* * *

Часы показывали полдень, когда я открыла глаза, не сразу поняв, где я и что меня разбудило. Я проспала всего час. Потолок показался одновременно и чужим, и очень знакомым. Эта убогая комнатушка мне уже встречалась. Голова раскалывалась от боли, меня тошнило, каждая косточка внутри ныла после кувыркания в разбитой машине. Я подумала, что в сумке есть обезболивающее, но не могла вспомнить, где ее оставила, а затем до меня дошло: я в квартире Луизы, и моя сумка осталась дома или в машине похитителя, и теперь на ней точно можно поставить крест. Одновременно пришло воспоминание об аварии, долгой дороге, смерти мужа, и мне стало еще хуже. Комната начала вращаться, и я торопливо закрыла глаза, раздраженно подумав, что зря проснулась. А потом меня точно что-то заставило открыть глаза.

Едва я об этом подумала, как от дверей раздалось царапанье, словно в коридоре находился кот. Признаться, именно об этом я и подумала, вспомнив, как царапала двери Матильда, когда уставала от одиночества и хотела внимания. Мой привычный к мольбам кошки слух, отсекая посторонние шумы, вроде машин и голосов соседей, среагировал на кошачье царапанье. Я медленно поднялась, прижимая ладонь к боку, и пошла к дверям, подумав, что не знала о появлении в жизни Луизы еще одного питомца, помимо тайской царевны. И только когда я подошла к дверям вплотную, до меня дошло: это не кот. Но, увы, было слишком поздно. Дверь щелкнула и резко открылась, едва не ударив меня в лицо. Я бы упала, но трое ворвавшихся в крохотную квартиру мужчин не позволили. Меня стиснули, затолкали в комнату и там, зажав рот, притиснули к стене, я даже пикнуть не могла. Дверь захлопнулась так же молниеносно, а вся операция не заняла и двух секунд.

– Не ждала? Сюрпрайз, дарлинг, – дурашливо, на американский манер, произнес Пабло.

Но я на него даже не взглянула, куда там… Было кое-что интереснее. Прижатая к стене, я не могла крикнуть, в ужасе глядя на лицо мертвеца, сгоревшего в машине этой ночью. Впервые за много лет я, считавшая себя совершенно адекватным человеком, усомнилась в здравии собственной психики. Убийца, что возник на пороге моего дома, затолкавший меня в багажник машины и сгоревший в ней, теперь стоял напротив, все с тем же зловонным дыханием и тусклым бутылочным взглядом.

– Рауль, проверь улицу, – скомандовал Пабло, и третий мужчина без слов бросился к окну. Я замолотила ногами, и тогда он скомандовал: – Лаго, да отпусти ты ее, пока она не задохнулась.

Меня отпустили без особого желания, и я упала на пол, скривившись от боли в боку. Сквозь повязку опять проступила кровь, но мне было не до того. Я не могла поверить собственным глазам. Мертвый, но в то же самое время совершенно живой Лаго стоял напротив, корча такие гримасы, что я сама себе пожелала немедленно окочуриться. Не веря в призраков, тем не менее одного я лицезрела в красках, вполне осязаемого. На шее наверняка синяки останутся, если, конечно, я останусь жива.

– Как тебе удалось?.. – проблеяла я.

– Удалось – что? – спросил покойник сиплым, на удивление невыразительным голосом.

Я неопределенно махнула рукой и не стала продолжать, смирившись с судьбой. Боль в висках все усиливалась, вращаться начала не только комната, но и пол. Показалось, что сверху на лицо падают горячие капли. Я вытерла нос тыльной стороной ладони и без удивления увидела кровь. Лаго глядел на меня безучастно, а его друг бросил мне грязное полотенце, висевшее на радиаторе, по свежести не слишком отличающееся от половой тряпки, а может, и бывшее ею. В доме Луизы ничего нельзя было знать наверняка. Я вытерла лицо.

– Кто убил твоего муженька? – спросил Пабло, не особо церемонясь.

Если бы у меня остались силы, я бы удивилась. Привалившись к стене, я поглядела на Пабло. Он, словно смущаясь, провел пальцем под носом. Я догадливо приложила тряпку к лицу. Вроде бы они меня не били, отчего же кровь носом идет?

– Я думала, вы, – осторожно предположила я. – Или я ошиблась?

– Интересно, – протянул Пабло. – У меня была другая версия. Несколько часов назад я думал, что его порешила ты. Более того, я в этом нисколько не сомневался, после того как Артуринью перестал выходить на связь. А мы звонили ему все ночь, подозревая, что все пошло сикось-накось.

– Какой еще Артуринью? – не поняла я.

Для меня это звучало какой-то абракадаброй. Пабло странно посмотрел на меня, затем на Лаго. А тот нехорошо осклабился и выглянул в окно, у которого стоял их третий товарищ, впервые удостоивший меня взглядом.

– Давай кончать этот балаган. Ее надо вытащить отсюда, и желательно по-тихому, – сказал Рауль. – А уж в спокойной обстановке она нам все расскажет. Не дай бог, сюда нагрянут легавые.

Я во все глаза уставилась на третьего участника этой драмы. У него что, было право голоса? Кажется, я не единственная этому удивилась.

– С чего бы? – фыркнул Лаго. – Они не особо суются в этот район. Руа до Лорето не место для прогулок копов.

– Я и тут все расскажу, не надо меня никуда тащить, – испугалась я.

– Ну, так и рассказывай, – предложил Пабло.

Я выдохнула и начала рассказ с того момента, как рассталась с ним в приюте, моталась по городу, а затем вернулась, обнаружив в доме разгром и мертвого мужа с ножом в груди. Закончила я рассказ появлением Лаго, дорогой и аварией. Мужчины молчали, пока я не разозлилась и не мотнула головой в сторону Лаго.

– Чего ты не спросишь у него? Я, конечно, не очень понимаю, как ему удалось выжить, но, видимо, я заработала что-то вроде сотрясения, раз мне так явственно привиделось, будто он сгорел в машине, как чертова свечка, в дым и пепел.

– Может, тебе привиделось, что ты и мужа не убивала? – зло спросил Лаго, подскочив ко мне и замахнувшись.

Я вскрикнула и закрылась рукой, но он меня не ударил – Пабло удержал его за руку. Лаго долго смотрел ему в глаза, а после плюнул на пол, выдернул руку и вернулся к Раулю, который безмолвно глядел на улицу и в нашу ссору не вмешивался. Пабло вздохнул.

– Это был не Лаго, а его брат Артуринью, – пояснил Пабло. – Он позвонил, как только ты подъехала, вошла в дом, подождал и пошел следом. Артуринью заходил внутрь за четверть часа до тебя и нашел Деметрио мертвым, с ножом в груди. Лично я был уверен, что ты уже далеко, и тут – чудо из чудес – донна Мендес возвращается домой. Артуринью очень удивило, что ты нисколько не напугана и не взволнована. Гляди, он даже все снял.

Пабло сунул мне под нос телефон, где я увидела себя, выходящую из машины и направляющуюся к дому. Белая блузка светилась в темноте, как саван. Изображение плясало и прыгало, а может, это у меня в голове все тряслось. Однако я вдруг поняла: эта запись отличное свидетельство в мою пользу. И не только потому, что показывает: я явно не подозреваю о происходящем в квартире, – но еще и потому, что у меня не было возможности переодеться. Уйдя из дома, я направилась в хостел, откуда вернулась в той же одежде. Меня видела Даниэла и еще несколько клиентов. Если бы я убила Деметрио, наверняка бы вывозилась в крови. Вся одежда мужа была залита ею, а на мне, что подтверждалось записью, не было ни пятнышка. От этих мыслей меня вдруг замутило, и я зло оттолкнула руку Пабло.

– Врешь ты все. Вы его убили за жалкие четыре тысячи, – отрубила я и ядовито добавила: – Кстати, бабло сгорело в машине, в кармане вашего распрекрасного Артуринью, после того как он вытряс их из меня. Так что плакали ваши денежки.

– Дура, что ли? – покачал головой Пабло. – Кто убивает курицу, несущую золотые яйца? Деметрио был нужен нам живым и здоровым. Думаешь, так легко найти барыгу, который торговал бы коксом и не попадался, не сильно воровал и не стучал? Эти бабки он бы за два дня отработал, на таком-то людном месте, если б не начал шустрить и приторговывать на сторону. А недостача в четыре куска – это серьезно, больше в моральном контексте, чем в финансовом. Конечно, его бы наказали. Но мы бы в лучшем случае начистили Деми морду, стали бы строже следить или вообще отлучили от кормушки. Но убивать?.. Мы же не на Сицилии, моя прелесть. Подкидывать конскую голову в кровать никто бы не стал, это же дичь. Никому бы в голову это не пришло, учитывая, что за него могли заплатить, например, богатенькая женушка или мать. У нас нет больших объемов, мы – мелкие дилеры, так что убийство нам все карты спутало. Зачем нам привлекать к себе внимание?

– Не слишком ли много ты ей тут объясняешь? – недовольно сказал Лаго.

Пабло хохотнул.

– А она никому не расскажет, правда, Алиси? Донна Мендес – сложная, противоречивая натура, и наш покойный друг Деми вряд ли подозревал, кто ему достался в жены. Я ведь не ошибаюсь, Алиси?

Я не ответила. На тот момент я почти не слушала Пабло. Что-то не давало мне покоя в этой истории, но я не могла понять, разве что в словах Пабло мне чудился здравый смысл. Убийство привлекло бы нежелательное внимание полиции. Деметрио проболтался, что я – богата. Нет, Пабло вряд ли отдал бы распоряжение об убийстве, разве что все прошло без его ведома. Я бросила косой взгляд на Лаго. Этот велоцираптор с мощной челюстью и холодным взглядом рептилии мог действовать самостоятельно.

– У тебя на мордахе какая-то игра мысли, – сказал Пабло. – Поделись с нами, не стесняйся.

– У него кто-то появился? – спросила я. – Парень, кому он поставлял наркоту?

Пабло развел руками.

– Мыслишь в верном направлении. Вот и мы так подумали. Ты не в курсе, кто это? Все-таки ты знала Деметрио лучше нас.

Я оставила этот вопрос без ответа.

– Как вы меня нашли?

На сей раз не ответили они, причем Пабло и Лаго как-то подозрительно переглянулись, а затем он нехотя сказал:

– На самом деле было не так много мест, куда бы ты могла пойти. Если ты пришила мужа, вряд ли сунулась бы в полицию или к его семье. Так что оставалась только эта жирная лесбуха. Весь город видел, что она просто плавится, когда глядит на тебя.

Я не поверила. О чувствах Луизы я, естественно, знала, но она ко мне давно привыкла, к тому же вернулась ее любовь. Нет, найти меня у Луизы они самостоятельно не могли. Тому было одно объяснение: горькое, неприятное, но по-человечески вполне понятное, и я не стала заострять на этом внимание. Да и не пришлось, потому что на улице стало происходить черт знает что. Взвыли сирены, завизжали тормоза. Рауль отпрянул и спрятался за занавеску, сунув руку за пазуху. Я отодвинулась: в его руке появился короткоствольный револьвер маленького калибра, почти дамский, бесполезный в перестрелке. Пабло и Лаго подскочили к окну, выглянули и отпрыгнули. Пабло присел и прижался к стене.

– Дьявол, – прошипел он. – Кто вызвал полицию?

– Да они свихнулись, суки, просто свихнулись! – заорал Рауль. – Они что, собираются среди бела дня штурмовать дом?

Пауза, которая последовала после его слов, была почти оглушительна. Казалось, полицейские внизу тоже не были уверены, как лучше поступить в людном квартале. Я слышала лишь отголоски лая раций, но не могла разобрать ни слова. Мужчины заметно побледнели. Пабло подполз ко мне и, уставившись в глаза, произнес, вкладывая в каждое слово максимум убедительности:

– Они не станут рисковать. Стрелять по дому в такой ситуации – значит изрешетить всех местных. Ни у кого на это не хватит смелости. Нам надо действовать сообща, и тогда мы выскользнем из этой истории!

– Нам? – воскликнула я, изумленно подняв брови. – Нет никаких «нас»! Вы убили Деметрио, они пришли за вами и только за вами!

– Я тебе уже сказал, что мы никого не убивали, – огрызнулся Пабло. – Но если нас повяжут и повесят убийство твоего муженька, я скажу, что его заказала ты.

– Ах ты, подонок, – прошипела я.

Обещания Пабло не оставили меня равнодушной, и он это, кажется, понял. На мгновение задумавшись, он подошел ближе и, вложив в голос всю убедительность, сказал:

– Слушай, Алиси, они же нас не видели и понятия не имеют, сколько тут человек. Мы вполне можем смыться по-тихому, а ты скажешь, что здесь никого не было. Луиза может думать и говорить все, что хочет, главное, все отрицать. Пусть полицейские убираются в…

Рауль, не дав ему договорить, высунулся из окна и выстрелил. Я завопила. В ответ началась пальба. Рухнув на пол, я вжалась в угол, закрыв голову руками. Звякнуло стекло, посыпалось разбитое зеркало. Лаго пересек комнату по-паучьи, на четвереньках, двигаясь с поразительной сноровкой, распахнул дверь и удрал.

– Ах ты, черт! – крикнул Пабло. Я оторвала ладони от лица и поглядела.

Рауль лежал лицом вверх. От его развороченной пулями физиономии почти ничего не осталось. Это было уже слишком. Я стала сползать на пол, тихо поскуливая. Бросив меня валяться рядом с трупом, Пабло выскользнул за дверь и исчез. Судя по всему, он побежал наверх, надеясь перебраться через крышу в соседний дом. Снизу доносились крики и топот. Мертвые глаза Рауля притягивали меня, как магнит. Я зажмурилась, чтобы не видеть этих закатившихся зрачков, безмолвно наблюдавших за моим ужасом. Когда в дверь влетели полицейские, меня сперва грубо бросили на пол, а потом, сообразив, что я не представляю никакой угрозы, аккуратно подняли и сопроводили вниз, в машину «Скорой помощи», где я рыдала, пока доктор, обработав мои раны, не вколол мне что-то успокоительное, и я уснула, вцепившись в одеяло, как в спасательный круг.

* * *

Я провела в больнице четыре дня. Врачи диагностировали у меня трещину в ребре, перелом носа и легкое сотрясение мозга. Медики предупредили, что для дальнейшего нормального дыхания мне придется прибегнуть к ринопластике. Я не возражала, получив рекомендации и контакты отличной клиники и ожидая, пока закончится расследование. Информация доходила скупо, обрывками, и еще больше запутывала, заставляя нервничать.

Первые пару дней меня охраняли полицейские, видимо, подозревая в соучастии в убийстве. Мне показалось, что они всерьез собирались приковать меня к кровати, но в последний момент передумали. Следователь, невероятно настырный и неприятный мужчина, сидя у кровати, без конца задавал мне каверзные вопросы. Я выдала ему укороченную версию произошедшего, почти не погрешив против истины: вернулась домой, застала мужа мертвым, затем появился незнакомый мужчина, который вырубил меня и утрамбовал в багажник, откуда я выбралась и поспешила спрятаться в квартире подруги, так как плохо себя чувствовала и боялась соваться домой. Когда он ядовито поинтересовался, почему я не обратилась в полицию, я уже открыла рот для столь же ехидного комментария, но мой лечащий врач, настоявший на присутствии, заявил, что пациентка не отвечала за свои действия из-за травмы головы. Я радостно ухватилась за эту версию и добавила только, что очнулась в доме Луизы, куда ворвались трое незнакомых мне мужчин, которых я не знаю, ничего не понимаю, и идите к черту, в конце концов!

Следователя эта версия не слишком удовлетворила. Меня, как я и предполагала, прочно записали в подозреваемые, забрали телефон и запретили общаться с внешним миром. Выйти из палаты без сопровождения я не могла. Полицейские пытались ограничить меня во всем, не позволяли принимать посетителей, совали нос даже в больничную еду, словно туда должны были запихнуть парашют. Дежурные все время менялись, так что я не стала даже пытаться налаживать контакт. Всем своим видом полицейские демонстрировали враждебную холодность. На третий день я разозлилась, одолжила телефон у врача и вызвала одного из самых известных и дорогих адвокатов Лиссабона Эрнесто Балдо, чьи услуги обошлись мне в круглую сумму, но они того стоили. Балдо, на которого работало целое детективное агентство, не оставил камня на камне от всех полицейских подозрений.

Оказалось, мои перемещения по городу в день убийства Деметрио не остались незамеченными. Меня выхватили камеры наружного наблюдения кафе, где я слушала певцов, а еще две дорожные камеры, зафиксировавшие превышение скорости, хотя обычно я вожу осторожно. Впервые я обрадовалась штрафу. Мой выключенный телефон, кстати, все равно подавал сигналы, поскольку мне и в голову не пришло вынуть из него батарею. Словом, мое присутствие дома в момент убийства исключалось, а доказать, что я кого-то наняла для убийства Деметрио, не пытались. Даже следователь на первом вопросе согласился, что эта версия смешна. Я, в отличие от Деметрио, была богата, если кого-то в нашей паре и следовало убивать из-за наследства, то меня. Другого мотива, кроме разве что сексуальных предпочтений мужа, не имелось: мол, я узнала о том, с кем он обычно спит, впала в раж и зарезала его. Вот только и эту версию свидетели развеяли. Каждый встречный был готов поделиться своим мнением: бедняжка Алиси вышла замуж за гея и прекрасно об этом знала. Все, что мне могли предъявить, так это фиктивный брак, но криминальная полиция такими вещами не занималась, так что им пришлось утереться. В итоге следователь раскланялся в реверансах, скорбно выразил соболезнования в связи с утратой супруга и больше в больнице не появлялся. Полицейский пост сняли, никаких претензий ко мне больше не было.

Эрнесто, высокий, некрасивый мужчина лет пятидесяти, с крупным носом и выпуклыми маслеными глазами проныры, явился ко мне с букетом лилий, долго пристраивал их в вазочку, а затем уселся напротив, выкатив объемный живот. Поговаривали, что на свой первый гонорар Балдо вставил золотой зуб с бриллиантом, и я изнемогала от желания проверить, насколько это соответствует истине. Передние зубы, кстати, были вполне обычными, так что я отнесла слух к разряду легенд. Полулежа в кровати, я ждала объяснений. Эрнесто без лишних эмоций рассказал, как легко его люди обнаружили мое присутствие далеко от места преступления, и если бы полицейские проявили чуточку рвения, то без труда самостоятельно вычеркнули бы меня из списка подозреваемых.

– Вам крупно повезло, – сообщил мне Балдо. – Следствие пыталось доказать, что дон Мендес занимался продажей наркотиков, и, если бы они всерьез начали копать в этом направлении, вас вполне могли привлечь как соучастницу. К тому же на ноже нашли вашу ДНК, но я без труда стер в порошок этот довод. Это ваша квартира, естественно, ваша ДНК будет везде. Вы, например, знали, что если вы поздороваетесь с убийцей за руку, а он сразу после того пырнет кого-то ножом, то на рукояти останется не только его ДНК, но и ваша? На рукояти ножа, которым убили дона Мендеса, была чужая ДНК, помимо вашей, очень четкая, хотя убийца и пытался стереть следы. И все равно вы ходили под подозрением. Ваша национальность не давала следователям покоя, но мне удалось убедить всех, что вы очень далеки от всей этой грязи. Ну, в самом деле… Если вы родились в России, это не делает вас аферисткой. Молодая женщина, без связей с криминальным миром, оказывающая спонсорскую помощь приюту для бездомных животных, наконец, просто красавица… Ни одного появления в подозрительных местах, даже штрафов за неправильную парковку и тех нет. Впрочем, думаю, вас подозревали скорее формально. Вы были до скрежета зубов законопослушны, однако супруг всегда под подозрением, да и характер раны предполагал, что его нанесла неопытная рука, но это мог быть любой из ваших обидчиков. Журналисты были бы в восторге, если бы я кинул им эту лакомую кость: в руках полиции были бандиты, захватившие заложницу, но им удалось скрыться, а заложницу обвинили в убийстве мужа, чтобы замести следы. Мне бы очень хотелось видеть лицо начальника полиции после таких заголовков. Вас бы бросились защищать все: от Гринписа до феминисток. А какой вой поднялся бы среди эмигрантов!

– Люди бы так подумали даже с учетом преступных наклонностей Деметрио? – усмехнулась я.

Адвокат поморщился.

– Ай, бросьте, донна Мендес, какие там наклонности? Несколько граммов травки еще не делают покойного наркобароном. Это издержки молодости и профессии, учитывая, что он не попадался на этом последние двенадцать лет, предъявить что-либо будет очень сложно. Кто у нас не употребляет? Тем более, в увеселительных заведениях. Там можно каждого первого хватать. Где доказательства торговли, достойные господа? Нету. А раз нету, какие вопросы? Вы ведь ничего не знали о торговле наркотиками?

Я покачала головой и спросила, на каком этапе находится следствие. Эрнесто вздохнул.

– Пабло Сагаз и Лаго Адрего несколько раз попадали в поле зрения полиции, но никаких обвинений им не было предъявлено, в отличие от его брата, сгоревшего на шоссе. Стрелок Рауль Навес ранее не попадался, но порох на его руках и отпечатки на пистолете – улики, против которых не попрешь. Погибший – Артуринью Сагаз – был для полиции куда интереснее. Думаю, сейчас куча полицейских ставят свечку Алиси Мендес как избавительнице. На счету старшего Сагаза много чего: вымогательство, разбой, два тюремных срока, причем один из них тоже за похищение. Я даже помню этот процесс. У Артуринью был роскошный адвокат, злющая Карла Рамирес, местная знаменитость. Не приходилось встречаться? О, вы много потеряли! Каждый ее процесс был настоящим цирковым представлением. Она как фокусник вытаскивала из рукавов домашнее насилие, тяжелое детство, избиения отцом… Папаша Сагазов, кстати, тот еще фрукт был, так что Карла не выдумывала насчет избиений в семье. Расписала все так, что даже судья рыдал, я уж точно, так было жалко несчастных детишек, хотя по ним лет с тринадцати тюрьма плакала. Лаго, кстати, на суде ни слова не произнес, брата не поддерживал и, по моему мнению, просто боялся. Из них двоих он был менее опасным, у него сохранились остатки мозгов. После выхода из тюрьмы Артуринью вместе с братом проворачивал разные дела, но никогда не был мозгом операции – тупая рабочая сила. Словом, все хорошо, что хорошо кончается. Пабло и Лаго рано или поздно найдут, не волнуйтесь. А покойника опасаться тем более не стоит. Тот еще отморозок был, упокой господь его душу.

– Как их нашли? – спросила я. – Ну, в доме Луизы. Кому пришло в голову искать их там?

– Все это дело – череда показаний свидетелей. Соседи увидели, как Артуринью тащит вас в машину и швыряет в багажник. Они и вызвали полицию. Он разминулся с патрульной машиной буквально на минуту, возможно, даже видел их, уходил от погони и неудивительно, что превысил скорость и разбился. Труп дона Мендеса нашли сразу. Только вот следов в доме почти не оказалось, но теперь это никого не заботит. Убийство повесили на него. А когда они оказались в квартире донны Луизы Фарело, в полицию позвонила женщина и в истерике сообщила, что какие-то вооруженные люди захватили дом.

– Слишком много свидетелей и доброжелателей. Вас это не тревожит? – спросила я.

Очень хотелось знать, кто была эта неизвестная доброжелательница, но я и без того догадывалась. Эрнесто пожал плечами и улыбнулся так, что я увидела золотую коронку в глубине рта.

– Меня? – делано рассмеялся Балдо. – Почему меня должно это тревожить? Главное, что не пострадала клиентка, то есть вы, а кто убил дона Мендеса – не моя забота. Или вы считаете, что его зарезал не Артуринью Адрего?

Я ничего не считала. Разговор утомил. После беседы с юристом у меня вновь разболелась голова, и я попрощалась с ним под этим предлогом. Оставив меня отдыхать, Балдо попрощался, пожелал скорейшего выздоровления и уже в дверях нехотя добавил:

– Не думаю, что поступаю правильно, но все же скажу – семья Мендесов не стала дожидаться вашего выздоровления и похоронила Деметрио. Похороны состоялись сегодня, в десять утра. Боюсь, что огорчу вас еще одним известием, но в доме Мендесов и другая утрата. Скончалась донна Росаура. Примите еще раз мои соболезнования.

Новость меня ошеломила. Я думала, что бабушка Деметрио переживет нас всех. Я окаменела и не проронила ни слова, пока Эрнесто не ушел, и только потом, прорыдав остаток дня, потребовала вернуть мне телефон, несмотря на яростное сопротивление врача. Тот беспокоился, что у меня может быть повреждена сетчатка глаза, и я правда после сна пару минут неважно видела левым, но потом неприятное ощущение проходило. Так что я наплевала на его протесты против использования смартфона. Я, собственно, и не собиралась пялиться в экран все время, и без того голова болела. Необходимо было проверить список звонков. Их оказалось на удивление немного. Несколько от Даниэлы, два с незнакомого номера. Элена мне даже не позвонила. От Мендесов вообще не поступило ни одного звонка или сообщения. Не было их и от Луизы, что подтверждало предположение о своевременном стукачестве. Я не держала на нее зла. В конце концов, она была не обязана вытаскивать меня из-под пуль.

Еще через два дня я почувствовала, что могу выписаться из клиники. Я могла сделать это и раньше, но мысль о возвращении в пустую квартиру, где, вероятно, до сих пор на полу очерчен мелом силуэт тела Деметрио, была невыносима. Хотя я, конечно, утрировала, вряд ли в двадцать первом веке трупы обводили мелом. К тому же я и впрямь чувствовала себя неважно и отчаянно желала, чтобы хоть кто-то проявил немного заботы и забрал меня. Никогда прежде я не чувствовала себя такой одинокой. Естественно, ко мне никто не пришел, а звонить и просить помощи я не отважилась.

В квартире было на удивление чисто, я бы сказала, даже стерильно. Сломанные вещи выбросили, кровь замыли. В комнатах царила гулкая пустота. Я походила по дому, полежала на диване, почувствовав, что жилище, в котором я так долго обитала, всего за несколько дней стало непривычным и враждебным. В квартире не осталось ни одной фотографии Деметрио, а мои демонстративно бросили в пластиковое ведерко для мусора. Я подумала, что так мог поступить только один человек. И к этому человеку я должна была поехать.

Моя машина так и стояла во дворе, но ключей не было, они пропали вместе с сумкой. Я потопталась около нее, махнула рукой и решила ехать на такси. Впрочем, это было даже к лучшему. Спускаясь по лестнице, я пошатнулась и едва не упала, после того как мир внезапно ушел из-под ног. Дождавшись машину, я села, откинулась на спинку, посоветовала себе ни о чем не думать и вроде даже задремала, потому что, когда очнулась, мы уже подъехали к площади Камоэнса. Я попросила водителя остановиться, решив не приближаться к дому сразу – не хватало смелости. Расплатившись, я вышла и окинула окрестности взглядом. Этот оживленный муравейник Лиссабона нисколько не изменился. Статуя поэта стояла на прежнем месте, русалки на постаменте глядели в мир бессмысленными взглядами. Китайские туристы облепили площадь со всех сторон, щелкая затворами фотоаппаратов как безумные. Я обошла их стороной и направилась к дому Мендесов, не замечая, что с каждым шагом иду все медленнее, будто к ногам привязаны гири.

Не зная, что в доме только состоялись похороны, никто бы и не заподозрил, что Мендесы в трауре. Превращенный в хостел дом все так же жил обыденной жизнью, туристы сновали туда-сюда и чего-то требовали. В холле за стойкой ресепшен все так же торчала Анна-Хосе, обслуживая нетерпеливых гостей как заведенная. Она подняла на меня усталый взор и дежурно улыбнулась, не узнавая, что неудивительно, учитывая, что я была вся в синяках, а потом позеленела, охнула и, пробормотав извинение, скрылась за дверью. Внутренний голос подсказал мне, что радушного приема ждать не придется. Так оно и вышло.

Элена, в черном платье и косынке на волосах, появилась в холле, поглядела на меня ничего не выражающим взглядом и поманила на задний двор, прочь от взглядов туристов, не желая базарной свары. Не знаю, чем она думала, я не собиралась скандалить. Анна-Хосе вытянула шею, как гусыня, провожая нас взглядом. На заднем дворике, где впервые за год царило запустение и уныние, Элена грузно опустилась в пластиковое кресло. Мне сесть не предложили, и я осталась на ногах. Элена молчала, а я с изумлением осознала, как она постарела за эти дни. Ее волосы резко побелели на висках, под глазами появились темные круги, но губы были сжаты в плотную тонкую линию. Свекровь была настроена враждебно и готовилась к бою. Я с горечью подумала, что приехала слишком рано. Раздавленная сразу двумя смертями, Элена не готова пожалеть и принять меня, она не думала, что я тоже пострадала, и уж точно ее не касалось, что я не могла помешать Деметрио вляпаться в наркобизнес. Помолчав, Элена сухо спросила, глядя куда-то поверх меня:

– Зачем ты пришла?

Я на мгновение опешила. Что вообще значила эта фраза? Но затем я поняла: любой ответ будет для Элены плох независимо от того, буду я каяться или ругаться. Я попыталась удержать лицо и, опустившись перед ней на колени, мягко взяла ее за руку. Элена дернулась и вырвала руку, словно я ее обожгла. Я сделала вид, что меня это не расстроило.

– Я не знала о смерти Росауры, – тихо спросила я. – Почему ты мне не сообщила?

– Почему я должна была что-то сообщать? – резко ответила Элена. – Кто ты мне? Почему я должна была сообщать о смерти мамы совершенно постороннему человеку? Боже… Боже… Она не смогла перенести кончину внука, так что я потеряла не только сына, но и мать. Сколько раз я говорила Деметрио, что его женитьба на тебе принесет одни беды!

– Элена, что ты говоришь? – воскликнула я, уже не особо сдерживаясь. – При чем тут я?

– Не строй из себя дуру! – зло бросила Элена. – Все несчастья нашей семьи начались после твоего появления. Грешно такое говорить, Алиси, но ты словно проклята. С самого начала я видела над тобой темное пятно беды.

Я не знала, что еще сказать. В голову почему-то лезли предательские мысли, покрытые сочным слоем яда, касаемые жизни Мендесов, которые неоднократно занимали деньги и никогда не возвращали, а я не требовала, озабоченная тем, чтобы эта семья приняла меня, несчастную беженку, иностранку, недостойную их рода. Глядя на озлобленное лицо свекрови, я поняла, что смертельно устала, и теперь, когда муж мертв, я совершенно не обязана держать лицо и угождать людям, которые не желали проявить ко мне хоть чуточку сострадания и тепла. Я встала, отряхнула колени и холодно сказала:

– Я возмещу расходы на похороны Росауры и Деметрио.

– Уходи, – выплюнула Элена. – Мне не нужны твои грязные деньги. Мендесы не нуждаются в милостыни, мы сами стоим на ногах.

– Какая милостыня, Элена, о чем ты?

– Уходи! Я тебя даже видеть не могу. Ты свободна, даже разводиться не пришлось. Добилась всего, чего хотела, а теперь… мой мальчик, мое солнышко, мертв! Господи, как мне дальше жить? Зачем мне жить? Что ты наделала? Что я наделала?.. Будь прокляты эти деньги…

Оскорбленная, я собралась высказать Элене все, что думаю по этому поводу, но затем, понуро опустив плечи, ушла, оставив ее рыдать на заднем дворе. Что тут сказать? В ее словах была толика истины. Я могла сразу дать деньги Пабло, и тогда эта история, возможно, кончилась бы по-другому, Деметрио был бы жив, а я не попала в переделку. Я пересекла холл, оттолкнула какую-то старуху с фиолетовыми волосами и вышла на улицу, не слушая, как та верещит за спиной. Мне было горько, гадко, противно, и я сама себя ненавидела.

– Алиси, подожди.

Анна-Хосе выскочила на улицу и потянула меня в сторону, под зонтики уличного кафе, подальше от глаз родственников.

– Не уходи вот так, – взмолилась она. – Хотя бы в память о Деми. Давай сядем. Мне надо с тобой поговорить.

Я села, попросила у официанта воды. Анна-Хосе заказала колу и, ожидая, пока нам принесут напитки, положила руку поверх моей. Я не стала подражать свекрови и не убрала свою. В конце концов, золовка не сделала мне ничего плохого. Получив свою колу, Анна-Хосе сделала жадный глоток, смочив пересохшее от волнения горло, а потом, робко взглянув на меня, произнесла, запинаясь, как ребенок:

– Ты не должна сердиться на маму. Пойми, что сейчас ей очень тяжело и никто на самом деле тебя ни в чем не обвиняет. Деми… Как бы мы ни пытались делать вид, что не знаем, все были в курсе его делишек. Когда ты работаешь в сфере обслуживания, много слышишь, много знаешь, а мы знали много, и про кокаин тоже. Так что не вини себя в произошедшем. Мама просто не знает, кого сделать крайним, потому что он просил у нее денег, а она отказала. Ты не знала?

– Нет, – помолчав, ответила я. Кажется, у меня и Элены был общий грех, который терзал обеих, но я не стала делиться откровениями с Анной-Хосе.

– Ну, понятно, – кивнула она. – Видимо, он не хотел говорить. Когда брат приходил, мы частенько болтали о тебе. Деми хотелось оставаться в твоих глазах настоящим мужчиной. По-моему, он больше всего боялся, что рано или поздно ты его бросишь. Ему казалось, что ты его презираешь.

– Какая глупость, – возмутилась я. – С чего он взял?

– Я знаю, что глупость. Но Деми больше всего боялся остаться один. Ты была его спасением. Он же был очень романтичным, придумывал всякие истории и потому думал, что недостоин тебя. Он в детстве стихи писал, о любви, скверные, конечно, ерунду, но мне нравилось. Была в них какая-то наивная чистота. И недавно снова начал, видел в тебе свою музу. А почему бы и нет? Ты молода, красива, богата…

«И несчастна», – подумала я, вспомнив бессмертную книгу Булгакова. Я прокрутила свою жизнь и подумала с горечью: я так недолго была счастлива за свои тридцать лет.

Анна-Хосе молола какой-то вздор о несчастьях своей семьи, о том, что я должна войти в их положение и ни в коем случае не сердиться, я невпопад кивала и, кажется, отвечала вполне естественным голосом, пока у нас в стаканах не кончился даже лед. Я могла ее понять. От Элены в ее эгоистичном горе не было толку, на Анну-Хосе свалилась вся работа по управлению хостелом, а она и без того дневала и ночевала на работе. Возможно, золовка ждала от меня не только сочувствия, но я пропустила ее намеки мимо ушей, а затем мне все осточертело, и я просто встала. Только тогда Анна-Хосе, словно опомнившись, спросила, понизив голос до шепота:

– Как ты думаешь, его убил этот самый Артуринью?

– Я не знаю, – ответила я.

Не вываливать же на эту бедолажку откровения Пабло, уверявшего, что они не имеют никакого отношения к смерти моего мужа. Попрощавшись, я пошла было прочь, но Анна-Хосе вновь догнала меня. На ее лице была мольба.

– Алиси, ты… Господи, мне так страшно это спрашивать, но… Ты останешься с нами? Ты останешься семьей Мендес?

Я подумала, что для нее это почему-то очень важно, и потому улыбнулась, хотя меня била дрожь после общения с теперь уже бывшей семьей.

– Сделаю все, что смогу, – пообещала я и ушла.

* * *

На следующий день я легла в клинику на ринопластику. Операция прошла хорошо, но пару дней я не могла смотреть на себя в зеркало из-за жутких отеков и боялась, что так будет всегда. Спустя неделю опухоль слегка спала, и я смогла позволить себе выйти на улицу. Выглядела я ужасно и потому старалась не показываться людям на глаза. Я не искала встреч, почти не отвечала на звонки, не показывалась в приюте, сделав Даниэлу главной, что, признаться, ей совсем не понравилось. Одно дело просто работать и получать жалованье, другое – брать на себя решение абсолютно всех проблем. Думаю, только теперь Даниэла поняла, насколько плохи наши дела, но мне было все равно. Проблемы с роговицей прошли, зрение вернулось ко мне в полном объеме. Я заказывала еду на дом, смотрела телевизор, по которому шла какая-то муть, и мрачно размышляла, как жить дальше, остаться ли в Португалии или уехать в другую страну. Все чаще я думала об отъезде в Россию, которая хоть и пугала меня своей непредсказуемостью, но оставалась понятной и простой. Кроме того, после смерти Деметрио я все чаще вспоминала другого своего мужчину – Сергея Самохина, прикрывшего мое бегство из родного города. Несколько лет я ждала его приезда во Францию, но Сергей так и не появился. Я шарила в Интернете, штудировала новостные сайты, социальные сети, но никаких следов Сергея не находила. Точнее, Сергеев Самохиных я нашла целую тучу, но ни один из них не был моим, так что я понятия не имела, жив он или нет. Вспомнив горькие слова Элены, я подумала, что она в общем-то права: над моей головой витает проклятие черной вдовы, которое заставляет всех мужчин вокруг умирать.

Когда зеркало перестало показывать ужасы, я позвонила Анне-Хосе и спросила, где похоронили Деметрио. Она сообщила, что он и Росаура находятся в фамильном склепе на кладбище Празереш, и попыталась навязаться в попутчики, но я отказалась, сославшись на то, что моя скорбь велика и я желаю побыть там одна. Анна-Хосе явно обиделась, но объяснила, как найти склеп. Я не стала брать такси, не поехала и на машине, а села на трамвай с номером 28, радуясь, что вокруг люди, пусть даже незнакомые.

Кладбище Празереш показалось мне скорее туристическим аттракционом, во всяком случае я в своих траурных одеяниях, с букетиком тюльпанов, несколько раз становилась объектом пристального внимания заезжих фотографов, считающих, что фото на фоне склепа – предел мечтаний любого путешественника. Поблуждав между аллеями, я с трудом нашла склеп семьи Мендесов. Там меня ожидало разочарование: он был заперт, а взять ключ я не подумала, впрочем, сомневаюсь, что Элена дала бы его мне. Я положила цветы у порога и немного постояла, глядя на каменные стены. Сквозь небольшое окошко виднелись лакированные гробы с погасшими свечами на них. Я не знала, в каком из них Деметрио, а в каком Росаура, и подумала, что если бы верила в Бога, то сейчас настало бы самое время помолиться. Вокруг было тихо, только где-то позади неуместно хохотала какая-то визгливая посетительница. В обрывках фраз я услышала русские слова и поморщилась. Несколько кладбищенских кошек одарили меня презрительными взглядами, не тронувшись с нагретых камней, где они дремали, и только одна, словно раздумывая, подошла ближе и потерлась о ноги. Я погладила ее, пожалев, что у меня нет никакой еды. Кошка еще немного поластилась, а затем удалилась в полном разочаровании. Позади что-то хрустнуло, посыпались камушки под чьими-то ногами. Я оглянулась и похолодела.

Позади стоял Пабло и протягивал ко мне руки, ладонями вперед.

– Только не ори, ладно? – миролюбиво сказал он.

Я автоматически сунула руку в сумку, где покоился новенький шокер.

– Чего тебе надо? – зло сказала я. – Только не говори, что пришел высказать свои соболезнования.

Пабло сделал шаг вперед, я вытащила шокер и предупредила:

– Подойдешь ближе, и меня услышит весь Лиссабон.

– Ладно, – согласился он и остановился. – Смотри, я стою и не двигаюсь.

– Так чего тебе? – спросила я. – Как ты меня вообще нашел?

– Велика наука, – хмыкнул он. – Я живу напротив твоего дома уже неделю, так что ты у меня как на ладони. Сегодня я просто поехал следом, хотел поговорить. Только не сразу понял, куда ты направляешься. Сперва подумал: неудобно, а потом решил, что кладбище в этом отношении ничуть не хуже других мест.

Я криво усмехнулась: преступник, проявляющий чудеса деликатности. Такого в моей жизни еще не было.

– Полиция вообще мышей не ловит, – констатировала я. – Надо же, мой похититель живет в двух шагах от жертвы, а они и в ус не дуют. Лаго тоже тут?

Пабло развел руками, сунул их в карманы и стал раскачиваться с носков на пятки, что моментально вывело меня из себя. Его беззаботный вид рядом с могилой Деметрио был неуместен, подумала я, а потом сама себя назвала дурой. Не о том стоило беспокоиться! Впрочем, страха я не чувствовала. Пабло, если верить его словам, имел массу возможностей проникнуть в мой дом без свидетелей, избавившись от меня раз и навсегда.

– Лаго… Лаго был против нашей встречи, но мне на его мнение плевать. Я сам себе хозяин, и, если считаю, что должен принести тебе извинения, я это сделаю. Так вот: прости меня.

– Это не очень просто, знаешь ли.

– Знаю. Но я Деметрио не убивал. Я это говорю не потому, что у меня легавые на хвосте, а потому, что это правда. Все могло быть по-другому. Нет смысла говорить сейчас неправду, ну, и каяться тоже нет смысла, все равно тебя не переубедить.

Я опустила руку с шокером. Действительно, в его оправданиях не было никакого смысла. Он не обязан был приходить и извиняться. Мои показания в полиции не могли его оправдать, разве что я бы взяла вину на себя. Он все еще оставался разыскиваемым преступником, Деметрио по-прежнему был мертв, а я стояла и думала, как выйти из этой идиотской ситуации. Пабло не сводил с меня своих диких черных глаз, пока не взмолился:

– Ну, скажи что-нибудь!

Я покачала головой, тогда он развернулся и пошел прочь. Я поглядела ему в спину, а затем перевела взгляд в небеса, где одуряюще ярко светило солнце, а еще виднелся надкусанный бледный круг луны, одинаковой из любого уголка земного шара. Слабый ветерок трепал подол моего платья, шевелил лепестки увядающих цветов. Я бросила последний взгляд на склеп. Что же, это закономерное завершение моей жизни в Лиссабоне. Здесь мог лежать мой ребенок. И я точно так же сходила бы с ума, как Элена.

Я не знаю, какого пола был ребенок, от которого я избавилась, но мне кажется, что он тоже был мальчиком. Я могла его оставить, даже если его отцом был Змей, мучитель и убийца, и воспитать хорошим человеком. А еще его отцом мог быть глуповатый охранник Леха, застреленный Змеем из-за меня. И, вероятно, наш с Лехой сын не отличался бы умом, был громадным, как сенбернар, и очень добрым. Но я предпочла сбежать от проблем.

И знаете, что я скажу?

Я устала бежать. У меня больше нет сил жить в режиме перекати-поле. Пришло время отдать долги и остановиться, пустить корни. Последние десять лет я была вынуждена защищаться и отлично научилась это делать. Вот только одновременно я научилась не любить.

* * *

Интернет, став верным союзником, подкинул информацию, что мой давний враг Петр Глова, занимавший серьезную должность в администрации родного города, покинул ее под предлогом перехода на новую должность. Я порылась в местных пабликах, где журналисты один за другим строили предположения, по какой причине недавно назначенный заместитель губернатора вдруг решил оставить насиженное кресло. Большинство высказывались, что Глову поймали на взятке и он, откупившись от следователей, предпочел переезд в другой регион, где занял совершенно, казалось бы, непримечательную должность начальника ЖКХ. Другие пророчили, что на новой должности Глова нахапает ее больше, потому что фонды ЖКХ – это настоящее золотое дно. Как бы там ни было, я сочла его отъезд хорошим предзнаменованием.

Другой враг – Тимофей Захаров, за последние семь лет моих скитаний в Сети засветился лишь дважды, и то мельком, на фото, на заднем плане. Серый кардинал предпочитал оставаться в тени власть имущих, довольствуясь полусветом, как затаившийся паук. Последний раз его фото попалось мне три года назад, когда я еще жила в пригороде Парижа. То, что Захаров жив, я знала, но его местонахождение было мне неизвестно. Я здорово наловчилась получать информацию на портале госзакупок, из деклараций о доходах и прочих реестров, которые утверждали: Захаров жив, ему принадлежит квартира, загородный дом, мотоцикл и внедорожник, он участвует в разных тендерах, регистрирует и банкротит предприятия-одноневки, продолжая отмывать казенные деньги на псевдостроительстве и благоустройстве, чем они так успешно занимались с моим покойным мужем Владимиром Мержинским. Прикинув сумму откатов, полученных Захаровым за последние семь лет, я присвистнула: учитывая бюджет региона, он давно перешагнул за черту миллиардера. На его супругу и детей было записано больше имущества, но все в рамках приличий: никаких тебе замков и дворцов, никакой заграничной недвижимости – ничего. Я внимательно рассмотрела дома Захарова через Гугл-карты – все, что мог предложить Интернет. Мне даже показалось, что на одном фото, на балконе особняка, я вижу человека, который поломал всю мою жизнь.

На Сергея Самохина, который бы подходил мне по возрасту, я не нашла ничего, а потому решила рискнуть и поискать его на месте. Разумеется, я не собиралась самостоятельно рыскать по улицам и приставать к людям, показывая им фото Сергея, хотя б потому, что у меня его не было. Да и недооценивать Захарова не стоило.

Поездка в Россию осложнилась еще и тем, что теперь я была гражданкой Евросоюза, мне требовалась виза. Выбирая между туристической и деловой, я остановилась на первом варианте, хотя деловая давала больше времени. Но с другой стороны, если я ничего не узнаю за месяц, значит, узнавать нечего. Порыскав в Сети, я нашла частное детективное агентство в родном городе и написала им, обрисовав ситуацию: разыскиваю человека, примерно такого возраста, перевела аванс с анонимного счета и, ожидая, пока выдадут визу, решила привести в порядок свои дела. Из дома я выходила мало и всегда озиралась по сторонам, ожидая увидеть слежку в лице Пабло, но либо я никудышный шпион, либо он прятался очень хорошо. Я решила, что больше не представляю для него никакого интереса. Во время моих метаний по городу я наткнулась на Анну-Хосе. Золовка обрадовалась и предложила пообедать. Мне особо нечего было делать, потому я согласилась. Пока несли наш заказ, Анна-Хосе жадно разглядывала меня.

– А ты изменилась, – констатировала она. – Знаешь, операция пошла тебе на пользу.

– Да брось, – отмахнулась я, – у меня до сих пор отек не сошел, я выгляжу, как укушенный в морду бульдог.

– Отек почти не заметен, – покачала головой Анна-Хосе. – А вот нос стал тоньше, и от этого лицо… Благороднее, что ли? Нет, ты и до операции была красавицей, но сейчас в тебе появилась какая-то глубина, как на старых картинах. И житейская мудрость. Наверное, это смерть Деметрио так повлияла. Мне почему-то кажется, что твои чувства заострились, как ножи. И искренне не понимаю, как тебе удалось сохранить такую невинность на лице?

Я не стала поддерживать эту тему и торопливо перевела разговор на другое, спросила, как себя чувствует Элена и как вообще идут дела. Анна-Хосе нахмурилась, уставилась в скатерть и пробурчала что-то нечленораздельное. Я не расслышала и попросила повторить.

– Мама… Мама слегка не в себе. Плохо, что это влияет на работу, мы уже получаем жалобы. Я пыталась как-то отстранить ее, переключить на что-то другое, но она уверяет, что работа помогает ей забыться, а в результате страдает репутация отеля. Ах, Алиси, за две недели более сотни отрицательных отзывов на Букинге и Агоде, и везде одно и то же: хамский персонал, неадекватная женщина… Сезон в разгаре, у нас половина номеров пустые. Люди бронируют номера у соседей, куда это годится? А мама уверяет: все в порядке, просто ей нужно немного прийти в себя.

– Все успокоится, – ободряюще сказала я.

Анна-Хосе отхлебнула воды из своего стакана и помотала головой.

– У нас долги, – призналась она. – Не катастрофические, но по кредиту просрочка, в кассе пусто, и еще похороны влетели в копеечку. Мы же вложили деньги в ремонт, помнишь?

Я помнила. Зимой Элена даже у меня занимала деньги на ремонт канализации и системы отопления, которые я, кстати, обратно не получила, но и не требовала их возврата, сумма была не критической. Оказалось, ремонт обошелся Элене гораздо дороже. Строители повредили стену соседнего дома, в подвале что-то развалилось, в итоге свекрови пришлось возмещать убытки, хорошо, что хотя бы до суда не дошло. Но от всех заработанных денег Элены остался пшик.

– Потому мама так взбеленилась, когда Деметрио пришел просить эти четыре тысячи, – мрачно сказала Анна-Хосе. – А теперь волосы рвет: лучше бы отдала, не разорилась бы, и сын остался бы жив. Ну, и тебя, конечно, клянет. Говорит, что ты могла заплатить за него. Но ведь ты не знала, верно?

Я покачала головой. Что толку сейчас в моих признаниях? Мужа не вернуть, а ненависть Элены только возрастет. И хотя я уже мысленно поставила жирный крест на нормальных отношениях с Мендесами, обострять их не хотелось, так что я малодушно промолчала. Анна-Хосе привалилась к моему плечу и всхлипнула.

– Я не знаю, что делать, – пожаловалась она. – Сама в заднице, за душой ни гроша. Пробовала у сестер занять, но где там, все на мели. Ужас какой-то. Работали, работали, и бац – снова нищие.

Я погладила ее по волосам.

– Не реви. Я дам вам денег. Погасите задолженность.

– Мама в жизни не возьмет у тебя ни гроша, – буркнула Анна-Хосе и высморкалась.

– Ну, и пусть не берет, – беспечно отмахнулась я. – Ты-то возьмешь? Ну и расплатишься с кредиторами. А Элене об этом знать не обязательно.

– Ох, Алиси, – вскинулась Анна-Хосе, – это все, конечно, здорово, но мы же не скоро сможем вернуть тебе долг!

– Какой долг, о чем ты! – фальшиво рассмеялась я. – Я же Мендес, верно? А это семейное дело.

* * *

Я перевела на счет Анны-Хосе больше двадцати тысяч евро, и она долго рассыпалась в благодарностях, обещая вернуть все в кратчайшие сроки, но я не слушала, посчитав это прощальным вкладом в мою разоренную семью. Визу мне пообещали выдать через три дня. Оставшееся время я была предоставлена сама себе. Я без конца проверяла электронную почту, ожидая отчета из детективного агентства, но все, что мне присылали, не подходило. В отчаянии я сузила круг своих запросов, сообщив, что нужный мне Сергей Самохин, возможно, работал в команде бизнесмена Тимофея Захарова около десяти лет назад. Это было опасно, но я решила, что при первом же подозрении вновь сбегу. В побегах мне не было равных. В тайнике еще остались два действующих паспорта на чужие имена, купленные в ДаркНете. С их помощью я намеревалась в случае надобности потеряться на территории России, как только пересеку границу. Из предосторожности я решила не лететь в родной город сразу, предпочитая Москву с ее аэропортами и толчеей. Я так поднаторела в перемещениях, что лететь собиралась даже без чемодана, с небольшим рюкзаком, в который кроме смены белья, парика и косметички ничего нельзя было запихнуть. Это, конечно, немного напрягало в плане всяких женских штучек, но зато удирать с этим рюкзачком – одно удовольствие. Собрав вещи, я отправила их на склад, бросила на квартиру, где прожила все это время, прощальный взгляд, вернула ключи домовладельцу и ушла. Я не была уверена, что вернусь в Лиссабон, но в любом случае, оставаться в квартире, где нашла труп моего мужа, я не собиралась.

Визу мне выдали на день раньше. Я купила билет на самолет до Москвы, который должен был вылететь через два дня. Теперь меня снедало нетерпение. Хотелось покончить со всем как можно скорее. Из агентства пришло загадочное сообщение, что они нашли Самохина, но возникли кое-какие сложности, из-за которых расходы увеличились вдвое. Я напомнила, что мы действуем в рамках договора, который не предусматривал увеличения расходов без форс-мажора, и если они хотят получить деньги, то должны как-то обосновать, по какой причине потратили больше, чем планировали. В ответ я получила фото, от которого у меня перевернулось сердце.

Сергей был снят у небольшого дома. Фотограф явно действовал из укрытия, в объектив попали ветки кустов. На фото Сергей вынимал письма из ящика, сидя в инвалидном кресле. Фотоотчет не был снабжен адресом, не указывалась и причина увеличения тарифа, но я без слов перевела оставшуюся сумму. Что до адреса, то он мне был не нужен. Я хорошо знала район, в котором жил Сергей, и даже дом.

Это был рабочий поселок, самый бедный район города, совершенно не изменившийся за десять лет. Я была убеждена, что даже с закрытыми глазами смогу пройти по этим улочкам, которые пахли углем, мазутом и нагретыми шпалами железной дороги, ванилью из коммерческой пекарни, нечистотами из водоотводного канала, в котором по весне и после дождя детвора раньше пускала кораблики. Когда-то среди тех, кто играл на его вонючих берегах, была и я. Пятиэтажка, в которой прошла большая часть моего детства и юности, стояла прямо напротив этих врастающих в землю домиков частного сектора. Канава была границей, которую мы сами называли «чертой бедности», потому что за ней жили самые негодящие люди, например, гнавший самодельный алкоголь из таблеток димедрола мужик по прозвищу Шляпа, из-за неизменного головного убора, который он носил и в зной, и в стужу. Рядом с его домиком, вылизанным алкашами, готовыми на самый рабский труд за бутылку мутноватой жижи, обитала старая пропойца, имени которой я не помнила, но ее кличка врезалась в память. Высокую женщину неопределенных лет, с ярко-красной помадой на лице, местные нарекли Шпалой, то ли из-за гренадерского роста, то ли из-за работы путевой обходчицей. В ее доме, по всей вероятности, теперь и обитал Сергей. Соседство с моим бывшим жилищем показалось мне странным.

Я подумала, не попросить ли детективов выведать все, что можно, о Захарове, но решила, что и без того привлекла к нему слишком много внимания. Также я отвергла мысль узнать, что произошло с моими бывшими родственниками: сестрами и племянницей Володи, моего покойного первого мужа, который, как он думал, оставил все имущество и проблемы им. Не решилась я навести справки и о себе. Труп Михаила Соколова, племянника Володи, оставленный мной в доме, вряд ли испарился, а я не была уверена, что сроки давности за убийство истекли. Возможно, дело списали, оставив висяком, но орудие преступления было уж слишком приметным. Не каждый день кого-то убивают обломком театральной рапиры. Я в очередной раз прошерстила Сеть, на сей раз в поисках себя самой, и не нашла ничего нового. В соцсетях я никогда не была зарегистрирована под собственным именем, не выкладывала ни одного фото. Все, что нашлось – старые снимки, на которых я была восхитительно молода, счастлива, играла в театре и наслаждалась жизнью с мужем Владимиром Мержинским. Сравнивая лицо с фото и собственное отражение в зеркале, я недоумевала: неужели это я?

Я наметила план. Приехать в город, выследить Сергея, объясниться. Дальше по обстоятельствам. На все я дала себе три дня, затем поспешный отъезд. В гостиницах я решила не светиться, благо Букинг и прочие сервисы предоставляли возможность выбрать себе любое жилье, а частники не удосуживались проводить экспертизу предоставляемых им документов. Из той же предосторожности, из Москвы я могла вылететь в три города, а оттуда добраться до родины на машине, используя сервисы «Бла-бла каров», что позволяло сохранять анонимность. Я сняла со счета три тысячи евро, чтобы лишний раз не пользоваться кредиткой, сделала зарубку купить по прилету сим-карту и собрала вещи, которые намеревалась взять с собой.

Предупрежденная о моем отъезде Даниэла не обрадовалась, а лишь скорбно кивнула, когда я сообщила ей, что передаю приют в ее собственность.

– Так и знала, что ты нас бросишь, когда наиграешься, – сказала она и добавила: – Алиси, ты же вложила в него такие деньги. Неужели ты все бросишь? Что станет с животными, когда тебя не будет?

Бобо жался к ногам и скулил, Матильда, чуя неладное, забралась к Даниэле на колени и беспокойно глядела той в глаза, то и дело поднимаясь на задние лапы и трогая губы моей помощницы, тем самым привлекая к себе внимание. Я не стала информировать Даниэлу, что вложила в приют куда больше денег, чем она думает.

– Я основала фонд помощи, – объяснила я. – Так что ближайшее время проблемы вам не грозят, если, конечно, вы не пуститесь во все тяжкие. Не могу же я вышвырнуть всех на улицу. Не переживай так сильно, ты справишься. Ты ведь все равно вела все дела. Я тебе не нужна, Даниэла.

Она держалась несколько мгновений, потом задрала подбородок, пытаясь сдержать слезы, но они все равно брызнули. Следом разрыдалась и я. Мы упали друг другу в объятия, волнующиеся пес и кошка бегали у нас под ногами, не зная, как реагировать на происходящее. Я поклялась, что если все будет хорошо и я вернусь в Лиссабон, то заберу и Бобо, и Матильду. Выплакавшись, я пожелала Даниэле удачи, оставила ей свою машину с ключами и ушла.

Больше мне нечем было заняться. Я остановилась в хостеле недалеко от аэропорта и при желании за полчаса могла доехать до площади Камоэнса, проведать Мендесов, но такого желания не возникло. Я предпочла оборвать все связи. Валяясь в своем номере, я вдруг подумала, что в Лиссабоне остался только один человек, с которым я не попрощалась. Я решила съездить к Луизе. Но едва я открыла дверь, как меня схватили за руки и втолкнули обратно в номер.

Разумеется, это был Пабло. На сей раз он пришел не один. Вместе с ним был Лаго, мгновенно обшаривший комнату тухлым взглядом мертвой рыбины. Он сразу увидел сумочку и вытряхнул из нее припасенные деньги. Пересчитав их, он присвистнул.

– Неплохой улов, – сказал он. – Почти все, что был должен нам твой муженек.

Лаго сунул деньги в карман. Я проводила их взглядом, подумав, что если от них удастся отделаться, придется вновь тащиться в банк. Остаться в России без наличных я не могла себе позволить. Карты оставляли четкий след, а я не имела понятия, насколько длинные руки у моих недругов.

– Послушайте, это уже не смешно, – возмутилась я, попытавшись вырваться, но Пабло держал крепко, и я смирилась.

– А никто и не смеется, – пояснил он. – Я вот вообще нисколько не смеюсь, учитывая, что меня ищут за убийство, которого я не совершал. Потому я несколько удивлен тем, что у меня перед носом. Что я вижу, Алиси? Ты перестала скорбеть по своему муженьку и навострила лыжи? А куда, если не секрет?

– Непременно пришлю тебе открыточку, как только устроюсь, – съязвила я. – Я вовсе не обязана отчитываться в своих действиях. Чего вам надо? Денег? Вы их получили.

– Но не все, – уточнил Лаго. – У тебя ведь еще есть. А нам надо больше, после того как мы из-за тебя вляпались в неприятности.

– Я вам не золотая антилопа вообще-то и не могу вечно бить копытцем, – отрезала я.

– Кто-кто? – не понял Лаго.

Я махнула рукой – не пересказывать же ему старую индийскую сказку. Пабло попытался сгладить ситуацию, и я невольно подумала: ему нужно что-то еще, кроме денег. Его обходительность, желание пообщаться со мной на кладбище, попросить прощения выглядели подозрительно. Когда он заговорил, Лаго бросил на него такой же недоверчивый взгляд, который остался незамеченным, закурил и выпустил клуб кислого дыма к потолку. Я демонстративно закашлялась и помахала рукой перед лицом, но ему было хоть бы хны.

– Вообще-то мы тут по другому поводу, – сказал Пабло. – Мы нашли дружка Деметрио и хотели бы с ним побеседовать.

– Ну, так беседуйте, я здесь при чем?

– С нами он может быть не так откровенен, как с вдовушкой своего ненаглядного. Потому мы решили, что тебе было бы неплохо прокатиться с нами.

Я рассмеялась.

– Пабло, может быть, я и произвожу впечатление недалекой девицы, но поверь, это не так. Зачем я вам на этой встрече? Если ты думаешь, что этот парень причастен к смерти Деметрио, с чего бы он рассказал об этом мне? Или ты думаешь, что я способна его запугать? Но это вы можете любого человека довести до инфаркта одним только внешним видом. Глянь вон на своего друга. Его лицо лучше любого детектора лжи. Посмотришь на него, и даже вопросы задавать не придется, сам все выболтаешь.

Наверное, это было слишком смело – Лаго тут же отвесил мне затрещину. Даже не знаю, испугалась я или удивилась, потому что это было совершенно не больно, но желание подшучивать над ним тут же прошло. Некстати вспомнилась история бывшей пассии Лаго – Габриэллы, которой удалось вырваться от него только после нанесенных увечий. Я напомнила себе, что это опасные люди и я совершенно напрасно расслабилась.

– Поговори мне тут, – лениво сказал Лаго. Пабло бросил на него злой взгляд и продолжил, будто ничего не произошло:

– Этот тип работает танцором в кабаре. Его зовут Жак, и он лягушатник, выступающий как транс-дива, говорит с жутким акцентом, рядится в бабские тряпки и изображает из себя Леди Гагу и Монро. Местные педики клюют на его заграничный вид, так что Жак нарасхват. Все время на виду, никогда не ходит один, что уже подозрительно. Хотя говорят, его побили в прошлом году, когда он, в стельку пьяный, приставал на улице к прохожим, задирая подол и выставляя свои причиндалы на ветерок. А еще он должен нам товара на четыре косаря, которые вряд ли захочет отдать. Если он виновен, то задергается при одном твоем виде, а мы тут как тут.

Я сильно сомневалась, что при виде меня может кто-то задергаться, даже если это жалкий трансвестит, а «тут как тут» со стороны Пабло и Лаго вообще не обнадеживало, но моих доводов никто не собирался слушать.

– Вы только что вытрясли из меня три тысячи. Вам что, мало? – буркнула я.

Лаго философски заявил, пожав плечами:

– Денег много не бывает.

Я помотала головой. История не нравилась мне категорически, я не видела в ней никакого смысла.

– То есть я вам нужна как подсадная утка?

– Вроде того, – кивнул Пабло. – Разве тебе не хочется узнать, кто убил Деметрио?

– Дерьмовый план, Пабло, – произнесла я с нескрываемым неодобрением.

Лаго не выдержал и загоготал, как гусак.

– Просто Пабло не прочь подкатить к тебе шары. Его возбуждают богатенькие вдовушки.

Я дернула бровями, а Пабло рассвирепел и даже почти оторвал зад от стула, намереваясь броситься на приятеля. Тот гнусно ухмылялся, а я подумала, что, возможно, Лаго говорит правду.

– Закрой свой рот! – прошипел Пабло.

Лаго насмешливо глядел на дружка, словно подначивая его, а я торопливо поднялась, решив, что только побоища мне не хватало.

– Мальчики, не ссорьтесь, и я куплю вам плэйстейшн. Ладно, давайте побеседуем с этим парнем, но на этом наши пути разойдутся, – сказала я.

Лаго ничего не сказал, а Пабло скупо кивнул.

– Тогда поехали. Скоро наша прима выйдет на сцену.

* * *

Жан выступал сегодня в баре «Финалменте», в районе Принсипи Реал. Если пройти дворами, к заведению, где прежде работал Деметрио, можно было добраться за четверть часа. В исторической части Лиссабона все близко. Я не удивилась, что мой покойный муж и транс-дива могли пересечься, это было совсем несложно, учитывая, что они наверняка посещали одни и те же места.

«Финалменте» открывался в десять вечера. Мы приехали к одиннадцати. Сидя в машине, я обратила внимание, что в бар заходят не только парни, так что вряд ли кто-то выгонит меня вон. К сожалению, удрать оттуда незамеченной будет невозможно. Я сильно сомневалась, что в заведении есть черный ход и мне позволят через него выйти. С другой стороны, заведение было довольно популярным, в разгар шоу посетители практически прижимались друг к другу, тискали и лапали разгоряченные жарой и выпивкой тела постояльцев. Я подумала, что при удачном стечении обстоятельств могу удрать, если, конечно, Пабло и Лаго отвлекутся. Найти меня в толпе не так-то просто. Я подумала о парике в сумке, на который Лаго не обратил внимания.

За вход в бар просили десять евро, Пабло позволил мне заплатить. Многоголосый вой толпы и басов ревущей музыки ударил, как только передо мной открылась тяжелая железная дверь. Внутрь мы пошли с Пабло, Лаго остался караулить в машине. Небольшое помещение было до отказа забито разгоряченными пьяными людьми обоих полов, которые дергались, прыгали, вздымали руки. Мощное амбре пота, духов, травки клубилось над головами. Крепко придерживая меня за локоть, Пабло протолкался к сцене. Несколько столиков были заняты, потому мы остались стоять. По всей вероятности, мой спутник подозревал, что я готова дать деру, потому что наклонился к моему уху и почти проорал:

– Только без глупостей!

Я мысленно ответила, что это мы еще посмотрим, сухо кивнула и уставилась на сцену, где мужчина средних лет в костюме пирата пел известную арию из мюзикла по мотивам пьесы Шекспира. Пел он, кстати, неплохо, и, если бы не обстоятельства, благодаря которым я находилась в «Финалменте», я бы могла получить удовольствие. В баре было тесно, публика все напирала, но Пабло стоял монолитом, только сместился мне за спину, прижавшись всем телом, словно влюбленный. Грубость и сила, с которой он меня держал, не позволяли расслабиться, однако мужчина всегда остается мужчиной, и, судя по ощущениям, чувства, которые испытывал Пабло, были далеки от эмоций подлинного цербера.

Пират закончил свою серенаду. Сцена опустела. Из динамиков рявкнула оглушающая танцевальная музыка, прожектора начали безумную пляску. Объятия Пабло стали чуть слабее, я воспользовалась этим и развернулась к нему лицом.

– Хочешь потанцевать?

Пабло не сразу расслышал, а когда понял, чего я от него хочу, помотал головой:

– Я не умею.

– Здесь никто не умеет, – крикнула я и обвела зал рукой. – Смотри, все дергаются, будто их клещ укусил. Будет странно, если мы останемся глазеть на пустую сцену.

– Никому до нас нет дела! – проорал Пабло.

Я улыбнулась и предпочла вместо ответа начать танцевать. Пестрота нарядов людей, вызывающий макияж не то парней, не то девушек, сверкающие украшения, слишком большие, чтобы быть настоящими, все это создавало причудливую завораживающую радугу. С каждой минутой разгоряченные люди все сильнее впадали в эйфорию, не думая, как выглядят, отдаваясь танцу и бурлящему в крови адреналину, становясь все раскованней. Я поймала общую волну и мысленно послала все к черту, поддаваясь всеобщей истерии. Кровь била в висках. Перенасыщенный адреналином, лаком для волос, духами воздух нагревался, его сотрясала невидимая энергия. Пабло не двигался, просто смотрел, и в его глазах плясали черти. Подумав, что ему трудно стоять истуканом, я решила, что в своих предположениях Лаго не так уж и не прав, потому особо не усердствовала. Пабло не должен был заподозрить, что я пытаюсь его соблазнить. Толпа стала моим союзником, подталкивая нас друг к другу, заставляя касаться, вдыхать запах кожи, соленого пота. Когда мне показалось, что клиент достаточно созрел, я обвила шею Пабло руками.

– Что ты делаешь? – спросил он.

– Просто танцую.

Он взял меня за запястья, но почему-то рук не разжал.

– Ты же должна скорбеть по убитому мужу и страдать.

– Страдая, я развлекаюсь, – процитировала я Сальвадора Дали.

Пабло, судя по всему, с первоисточником не был знаком, поскольку ответа я не дождалась. Его взгляд помутнел, и, придвинувшись ко мне, он развернул меня лицом к сцене, вжав лицо в мои волосы.

– Вот Жак.

Оказалось, культурная программа только начиналась. Под общий хохот, визг и крики восторга на сцене появилось некое создание, смахивающее на взорвавшуюся райскую птицу, извалявшуюся в блестках, с хвостом из страусовых перьев, в компании полуобнаженных самцов, обильно смазанных чем-то блестящим. Тоненькая псевдодевица поприветствовала публику неожиданным басом и, дождавшись аплодисментов, отпустила непристойную шутку о гениталиях, а затем приготовилась к номеру. Я стояла слишком близко, чтобы не быть незамеченной, и старательно ловила на себе взор местной звезды. Открывая рот под хит американской дивы, транс на пару мгновений остановил на мне бессмысленный взгляд прозрачных, как стекляшки, глаз, а потом он уплыл в сторону и больше не возвращался.

Все это время Пабло прятался у меня за спиной, стараясь не показывать лица. Выступление, сопровождаемое одобрительным свистом и улюлюканьем, было недолгим. Когда песня завершилась, райская птица, вильнув на прощание плюмажем и обнаженными ягодицами, удалилась за кулисы. Я повернулась к своему спутнику.

– По-моему, он меня не узнал, – крикнула я Пабло.

– Или у него стальные яйца, – проорал он в ответ.

– Я не уверена. По-моему, он меня вообще никогда не видел. Либо же ему совершенно нечего опасаться. А может, и то, и другое.

Пабло подтолкнул меня и мотнул подбородком в сторону темного коридорчика. На мгновение там открылась дверь, откуда хлынул свет и донесся визгливый хохот. Я успела увидеть, как внутри промелькнуло что-то сверкающее, разноцветное. Подталкивая меня, Пабло склонился к моему уху.

– Поговори с ним.

– Ты с ума сошел? – возмутилась я. – Как я туда пройду? Я что – невидимка? Туда посторонним вход воспрещен, иначе бы все бросились лапать девиц.

– Иди, а я отвлеку охрану, – сурово сказал Пабло.

Я с сомнением поглядела на неприметную дверь служебного входа. Ее, собственно, никто и не охранял, проблема лишь в том, что она была закрыта изнутри, в чем я убедилась, незаметно подергав ручку. Я беспомощно развела руками, но Пабло в ответ скорчил страшную рожу, даже кулаком погрозил, мол, не уходи. Я осталась у дверей, надеясь, что рано или поздно из нее кто-то выйдет. В этом, кстати, тоже был свой резон. Внутри мог находиться черный ход, чтобы незаметно скрыться.

Ждать пришлось долго. Когда из двери выскочил бармен с небольшой коробкой, я услужливо поддержала ему дверь, заслужив благодарный кивок, а затем юркнула внутрь. Дверь бесшумно захлопнулась. Я внимательно оглядела ее: отпереть изнутри не составляет труда, там задвижка, а вот снаружи нужен ключ. На несколько минут я была свободна от Пабло и могла скрыться, если бы нашла другой выход. Я двинулась вперед. По коридорчику то и дело бегали разряженные артисты, косились на меня, но никому и в голову не пришло задать вопрос, что я, собственно, тут делаю. Приободрившись, я с независимым видом направилась искать Жана.

В гримерке, на которую я натолкнулась довольно скоро, была уйма народа, все галдели, выкрикивали отрывистые фразы, смеялись, ругались. Обычная суета третьесортного заведения, где никто ни на кого не обращает внимания. Я не могла разобрать ни слова, от шума у меня разболелась голова. Торопливо оглядевшись, я нашла того, кого искала. Жан нашелся в глубине комнатки, он торопливо смывал с себя грим. Сейчас в нем мало что осталось от той пафосной сценической личности. Дива увяла и вблизи походила на стенку с облупившейся штукатуркой. Я подошла и встала у него за спиной. Отклеивая фальшивые ресницы, он поглядел на меня с вялым интересом.

– Ты еще кто такая? – спросил он хриплым прокуренным голосом.

– Меня зовут Алиса.

Повернувшись, Жан насмешливо оглядел меня с ног до головы, вложив во взор все свое презрение. Видимо, в его мире люди без блесток вообще не существовали. Его сонные глаза были словно у насекомого-морфиниста из сказки Кэрролла. Мне стало смешно. Жан потянулся за сигаретами, сунул одну в подкрашенные губы и закурил. Сходство с Гусеницей стало абсолютным. Видимо, он подумал точно так же.

– Ну, привет, Алиса. Ты моя поклонница или просто заблудилась в нашей Стране чудес? – жеманно протянул он.

Я отбила его манерность холодной улыбкой.

– Кажется, у нас есть общий знакомый.

Плюмаж из перьев еще болтался на его голове, и Жан, равнодушно пожав плечами, стал отцеплять громоздкое украшение от волос, вытаскивая десяток шпилек. Я не стала помогать, собственно, как и никто другой. Несмотря на то что в комнатушке было довольно тесно, казалось, что мы с ним находимся на другой планете. На столе я заметила странные разводы, словно кто-то просыпал, а потом смел некий порошок, но странно, полосками. Жан шмыгнул носом. Я подумала, что в его сумочке наверняка найдется свернутая трубочкой банкнота, джентльменский набор кокаинщика.

– У нас может быть сто миллионов общих знакомых, детка, беда только, что я не всех помню. А кого-то не хочу помнить, – без всякого выражения сказал Жан, выдохнул дым и все-таки снизошел до вопроса: – О ком ты говоришь?

– О Деметрио Мендесе, – пояснила я.

Равнодушие в его глазах было абсолютным. Транс шмыгнул носом и выдохнул еще один клуб дыма прямо мне в лицо, явно набивая себе цену. Мне захотелось ударить по этим впалым щекам чем-нибудь тяжелым.

– Деми… Да, я знаю Деметрио, хороший парень. А у тебя что за интерес к нему? – спросил Жан.

– Я его жена.

Он неприятно рассмеялся и жеманно протянул мне руку с идеальным маникюром.

– О, мой бог, я слышал, что Деми женат, но совершенно не ожидал, что… Рад познакомиться, милая. Да, и мне говорили, что ты иностранка. Дорогуша, надеюсь, ты пришла сюда не для того, чтобы выцарапать мне глаза? Поверь, я вовсе не стою твоих переживаний, с Деми у нас исключительно деловые отношения.

Он вновь рассмеялся, хрипло, как гиена, и тут же прервался на сухой кашель. Я решила, что теряю время, и потому взяла быка за рога.

– Деметрио мертв, – сухо прервала я, глядя в эти бессмысленные глаза кокаинщика.

Жана проняло тут же. Он подавился кашлем, вытаращил свои стеклянные голубые глазки и начал хлопать ресницами, как заводная игрушка. С его щек медленно сползал румянец.

– В каком смысле – мертв? – пролепетал он непослушными губами, испуганно озираясь по сторонам, хотя нас по-прежнему не слушали.

Псевдодевицы продолжали щебетать, ругались и хохотали, обсуждая сегодняшний вечер в самых непристойных выражениях, которые я понимала через слово. Я решила объяснить и, наклонившись к лицу Жана, произнесла самым зловещим тоном:

– В обыкновенном. Его зарезали, и сейчас в зале сидит парень, который считает, что ты должен ему кокаина на четыре тысячи евро.

Жан икнул и позеленел. Подпрыгнув, он не удержался на своих каблучищах и неуклюже повалился обратно в кресло. На нас стали оглядываться. Сбросив туфли, Жан, шипя, выскользнул из платья, оставшись в элегантных женских трусиках, из которых торчал внушительный бугорок, схватил джинсы и стал торопливо одеваться.

– Вот дерьмо! Дерьмо! – всхлипнул он. – И ты притащила их сюда?

Он бросился было к дверям, но я удержала его за руку. Глаза Жана едва не вылезали из орбит. Спохватившись, что стоит передо мной полуголый, он схватил скомканную майку и торопливо натянул ее на себя наизнанку. Зубы транса выбивали мелкую дрожь.

– Сядь, – приказала я. К моему удивлению, Жан не просто сел: он рухнул в кресло с грохотом, точно я отняла у него всю силу воли. – Это не я, а они меня притащили. Так что в наших с тобой интересах, чтобы из этой очаровательной Страны чудес был другой выход. Я вовсе не хочу оставаться с ними.

Доходило до Жана на удивление медленно. Парню потребовалась пара секунд, в течение которых он просто таращился на меня, поджав ноги, как провинившийся школьник. На мгновение мне стало его жаль.

– Сколько тебе лет? – спросила я.

Жан очнулся.

– А? Мне? А какое это имеет… Мне двадцать два… Черт! Черт! Какого хрена мы сидим тут и чешем языками, когда надо валить? Здесь есть черный вход. Погоди, я только возьму сумку… Ты уверена, что мы не можем выйти через зал?

– Снаружи еще один, – предупредила я. – Он в машине перед дверьми, но я не уверена, что не караулит где-то сзади. Они не кажутся мне настолько глупыми, чтобы обоим торчать у парадного входа.

– Дерьмо, – взвыл Жан. – Ладно, ладно… Погоди, я придумал. Давай по камерам посмотрим, не ошивается ли кто снаружи. Идем. Во дворе мой байк. Говоришь, они на машине? Мы можем уйти от них дворами. Там в паре переулков не развернуться…

Ведущий, на мгновение сунув нос в комнату, крикнул, что девочкам пора на сцену. Трансвеститов выдуло, и мы остались вдвоем. Жан тоже побежал к дверям, но я снова остановила его:

– Погоди. Расскажи, что тебя связывало с Деметрио.

– Ты прямо сейчас и прямо тут хочешь это выяснить? – рассердился он, притопнув ногой. – О, господи… Ну, да, да, я сбывал для Деми его кокс, немного оставлял себе, это был процент от продаж. Что еще тебя интересует? Спали мы или нет?

– Я знаю, что спали, это несущественно. Товар на четыре тысячи евро, Жан. Что с ним стало и почему мой муж остался должен?

Жан закатил глаза к потолку, изобразив всем своим видом недовольство. Я не обратила внимания на его корчи и демонстративно постучала пальцем по часам. Он выдохнул с раздражением.

– Ну… Это так просто не объяснить. Я взял кокс на продажу, а потом закрутился, туда-сюда, вечеринки, дела и все такое. В общем, товар у меня тю-тю. Я почти ничего не успел продать, обнесли меня на гастролях подчистую. Но я честно возместил бы Деми все, просил только подождать.

Он врал, и это было ясно. Но я ни на минуту не поверила, что эта инфантильная гусеница была способна на убийство. Жан совсем мальчишка, глядя на его тонкие пальчики и шейку, я никак не могла представить, что он способен в кого-то вонзить нож. Конечно, я могла и ошибиться, но это убийство совершенно не подходило для перепуганного мальчишки в женских тряпках. Какой мотив у него был? Четыре тысячи евро? Сомнительно. Наркотики? Возможно, но он и без того не знал в них недостатка. Хотя от наркоманов можно ожидать чего угодно, и верить им – глупость. Но я почему-то верила. Оттого и решилась на последнюю попытку прояснить ситуацию, задав главный вопрос:

– Где ты был двадцатого?

– Этого месяца?

– Да. Двадцатого числа этого месяца. Ты не мог бы объяснять быстрее? Вряд ли ты захочешь общаться с господами снаружи.

Жан надулся от возмущения:

– Господи, ты что, подозреваешь меня в убийстве своего мужа? Ну, знаешь ли… Надеюсь, ты не серьезно… Что? Что? Ладно, ладно, я скажу, не смотри на меня так! Дай подумать… Двадцатое… Двадцатое… Да! Конечно! Меня в Лиссабоне не было, я ездил в Брагу. Вернулся только пару дней назад, а двадцатого… я точно был в Браге.

Брага, еще один курортный городок, находился в более чем трехстах километрах от Лиссабона. Не расстояние, если честно, особенно если пользоваться самолетами – через час можно оказаться на месте, добраться до дома и убить Деметрио, а потом вернуться в Брагу. Но самолет, в отличие от автобуса или машины, оставляет больше следов, это можно проверить. С другой стороны, машина могла засветиться на камере, арендовать ее – значит, показать документы. Если Жан хотел остаться невидимым, он бы поехал на поезде или автобусе. Но успел бы он вернуться и был ли в Браге вообще? Или это очередная ложь?

– И ты можешь это подтвердить? – недоверчиво спросила я.

– Да, черт побери, могу, смотри, – взорвался Жан и выудил из кармана телефон. – На, подавись! Это наше выступление, видео залили на Ютьюб, так что мне вы это дело не пришьете.

Несмотря на разницу во внешности, мне прямо увиделся Костя Кирпич в старом фильме по роману Вайнеров. Даже показалось, что сейчас Жан гнусаво затянет что-то в духе: «Кошелек, кошелек, какой кошелек?» На видео действительно был какой-то клуб, где плясал Жан, распевая все тот же хит американской певицы.

– А если это старая запись? – не поверила я.

Жан презрительно ткнул пальцем в текст под видео, где была расписана вся программа, точное время и имена заявленных участников. Под постом были кучи восторженных и гневных комментариев, в том числе и в адрес Жана, но нигде не было сказано, что он не выступал.

– Меня видели сотни людей, – нервно произнес Жан, поежился и схватился за ручку двери. – Слушай, если ты намерена тут оставаться, флаг в руки, а я делаю ноги. Не хватало еще с этими уродами разговоры разговаривать. Или ты их выдумала и меня никто не ждет?

Он поглядел на меня с подозрением Горлума. Скажи я, что развела его, транс наверняка разорвал бы мое горло от ярости, но, на его беду, я не врала и потому сказала:

– Погоди, я с тобой.

Я натянула парик, сняла жакет и бросила его в гримерке, оставшись в одной блузке. У черного входа не было ни души. Жан бросился к монитору, который демонстрировал пустой переулок, огороженную площадку с кучкой байков и полное отсутствие соглядатаев. На мгновение замерев перед дверью, мы выдохнули, нажали на кнопку и, когда дверь открылась, вывалились в ночь Лиссабона.

* * *

Выбраться незамеченными оказалось проще простого. Лаго все еще торчал у центрального входа и даже не обратил внимания на парочку, что пролетела на мотоцикле в соседнем переулке. Жан петлял на узких улочках так, что я очень быстро потеряла ориентир, и только когда увидела улицу Аугушта, попросила Жана остановиться. Он притормозил, и едва я соскочила с мотоцикла, Жан рванул с места и скрылся вдали, словно за ним гнались черти. Я его понимала. Мне и самой хотелось держаться от этой истории как можно дальше.

Часы показывали полночь. На улице Аугушта клубилась толпа пешеходов, что успокаивало, позволяло чувствовать себя защищенной. Не хотелось себя обманывать, Пабло вполне мог оказаться где-то поблизости, но каждый раз, когда я обгоняла какую-нибудь праздно шатающуюся парочку, я нутром чуяла, что меня потеряли. Витрины магазинов, кафе и баров не отражали ничего подозрительного, зазывалы, увидев, как я замираю перед ними, приглашали войти. Я улыбалась и проходила мимо. Мои дела еще не были закончены.

Я решила, что для Луизы еще не слишком поздно, свернула в переулок и вызвала такси. В моем затянувшемся путешествии следовало поставить жирную точку, попрощавшись со всеми. Хватит с меня долгов! Машина подъехала через пару минут. Таксист, толстый, веселый, без лишних церемоний начал рассказывать историю своей семьи и собственной карьеры: лишь суровая година заставила его сесть за руль, а ведь раньше у него был собственный бизнес… Этот бесконечный монолог не прерывался ни на минуту, начавшись с середины, причем создавалось впечатление – водитель даже не заметил, что его пассажир сменился. Я подумала, что для него это бесконечный День Сурка, с повторением каждого события, вечным рассказом, который не прервется даже самоубийством.

Окна Луизы были освещены. Я нажала на кнопку домофона и спустя мгновение услышала ее смазанный голос:

– Да-а?

– Это Алиса.

– О господи, ты жива? – то ли обрадовалась, то ли испугалась она, будто у дверей торчало привидение. Я разозлилась и нетерпеливо рявкнула:

– Разумеется, я жива. Может, все-таки откроешь дверь?

Прожужжал зуммер, и дверь открылась. Прежде чем войти, я огляделась, но кроме торчащих неподалеку подростков в широких штанах, с бутылками в пакетах, не заметила ничего подозрительного.

Луиза распахнула двери, и я вошла в приглушенную атмосферу этого пропитанного потом и пороком шлюшьего домика. С момента моего последнего визита ничего не изменилось. В комнатушке все так же пахло лапшой быстрого приготовления, на диванчике валялась Чайлай с ее непроницаемым лицом и глядела по телевизору идиотские кислотные мультфильмы с уродливыми персонажами, разве что бардака прибавилось. Кажется, Луиза ни разу не вынесла мусор. Два больших пакета были полны упаковками от еды, вокруг валялись фантики от конфет, грязное белье, расчески и заколки для волос. Чайлай смерила меня равнодушным взглядом и отвернулась к экрану. Луиза сбросила со складного стульчика белье и усадила меня, усевшись напротив по-турецки и покаянно сложив руки на груди, как в молитве. Я молчала. Луиза нервничала, ерзала на месте, и наконец ее прорвало в истерическом признании:

– Прости, прости, я очень перед тобой виновата! Я тебе не поверила, пока не приехала к дому, не увидела полицию и… тело в мешке. Это было просто ужасно, я перетрухнула и помчалась обратно. А когда подъехала, заметила, как в дом входят Пабло и Лаго, и испугалась еще больше. Я вызвала полицию. Не надо было этого делать?

Я улыбнулась и махнула рукой, мол, успокойся.

– Почему же? Надо. Вообще ты меня спасла.

– Правда? – обрадовалась Луиза и даже вскочила с места. – Господи, а я-то вся испереживалась. Больше всего боялась, что они с тобой что-нибудь сделали. Ох, я тебе даже ничего не предложила… У меня есть ром и кола, и еще пиво. Будешь?

– Так сильно переживала, что ни разу не позвонила? – спросила я, проигнорировав предложение выпить.

Луиза уже успела нырнуть в холодильник, закопавшись в нем так глубоко, что снаружи торчал только ее объемный зад, и когда она вылезла наружу с двумя бутылками пива, вид у подруги был весьма виноватый.

– Ну… Я не знала, где ты была, – заныла она и добавила с легким вызовом: – Что такого? Вдруг в тюрьме? Никто не информировал нас, как идет расследование. Сама понимаешь, в таких ситуациях каждый за себя. А где ты была все это время?

– Я лежала в клинике, – пояснила я, описав все пережитое.

Телевизор орал слишком громко, приходилось повышать голос. Луиза тоже морщилась, косилась на Чайлай, но тайская красотка даже ухом не вела. Когда я завершила рассказ и промочила горло пивом, Луиза сочувственно погладила меня по руке.

– Бедняжка. Досталось же тебе. Но теперь все, слава богу, закончилось? Пабло арестуют, и ты заживешь спокойно.

– Пабло уверяет, что не убивал Деметрио, – вздохнула я и рассказала, как общалась с Жаном, удостоверилась в его алиби, а после сбежала от Пабло и его прихехетника.

Луиза скептически фыркнула и поджала губы.

– Мало ли что он утверждает! Не он, так его прихлебатель. Им человека прирезать как воды напиться.

– Все возможно, – с сомнением протянула я. – Но тут еще одна странность. Пабло не просто так приехал к тебе. Почему он решил, что я могу спрятаться в твоем доме? Как он вообще меня выследил на таком расстоянии? Машина разбилась в десяти километрах от твоего дома, даже если бы я выжила, по дороге со мной могло случиться что угодно.

Луиза пожала плечами, но ее взгляд вильнул в сторону. В зеркале прикроватной тумбочки отразилось лицо Чайлай, и мне показалось, что она прислушивается к нашему разговору. Поймав мой взгляд, тайка вновь уставилась в телевизор.

– Не знаю, а что ты думаешь? – наконец сказала Луиза.

– Я думаю, что ему сообщили. В моей ситуации действительно было логичнее пойти в полицию, в больницу, я могла загнуться где-то по дороге, меня могли подобрать посторонние люди. Но Пабло безошибочно пришел к тебе.

– Я ему не звонила, если ты об этом, – категорично заявила она и надулась.

– А кто тогда? – настаивала я.

– Понятия не имею, и подозревать, будто я тебя сдала этому уроду, очень паршиво, настоящие друзья так не поступают.

Луиза вскочила и стала бегать по комнате, всем своим видом выражая возмущение. Ее раздражение показалось мне наигранным. Места в ее жилище было мало, она то и дело наталкивалась на мебель, спотыкалась о мои ноги, присаживалась рядом с Чайлай и гладила ту по попе. Тайка дергалась и фыркала, поглядывая на меня с нескрываемой злобой. В очередной раз, когда Луиза пробегала мимо, я схватила ее за руку.

– Луиза, не раздувай щеки, – взмолилась я. – Пожалуйста, подумай, говорила ли ты кому-то, что я у тебя?

– Нет! – с яростью рявкнула она. – Да и когда бы я могла это сделать? Может быть, тебя увидели, когда ты входила? Это вполне возможно, тут же проходной двор. А что? Увидели и донесли Пабло или Лаго.

– И кто знает, что мы дружим?

– Да кто угодно! Сколько народу в доме! А на улице еще больше. Мы ведь ни от кого не скрывали наше знакомство.

– Не скрывали, но я всего пару раз была у тебя в гостях. Сомнительно, что меня запомнили. Я не настолько бросаюсь в глаза. Здесь явно что-то еще. Скажи, а твоя красавица понимает по-португальски?

Вот тут она разозлилась по-настоящему. На мгновение мне показалось, что Луиза вцепится мне в волосы. Она резко развернулась и выставила вперед руки, скрючив пальцы так, что они превратились в когти хищной птицы или кошки. Даже в ее крысиных глазках, обычно ничего не выражающих, вспыхнуло настоящее пламя.

– Не впутывай сюда Чайлай! Она даже Пабло не знает! – рявкнула Луиза.

Мне стало не по себе, и я как можно миролюбивее произнесла:

– Я никого не впутываю, а просто спрашиваю: говорит ли она по-португальски? По-моему, в этом вопросе нет ничего ужасного. Хочу отмести все ненужные варианты. Но ты права. Не так уж это и важно…

Мой тон успокоил Луизу, и она, помявшись, бросила на подругу нерешительный взгляд.

– Ну… – протянула она.

Я тут же вышла из себя:

– Господи, Луиза!

– Не дави на меня, я же не тюбик! – взвизгнула Луиза. – Конечно, говорит. Она же давно здесь живет.

– Ну, отлично. Если ты не против, я прямо у нее и спрошу, не она ли общалась с Пабло, сама понимаешь, всякое в жизни бывает, – подытожила я и направилась к тайке.

Чайлай даже не пошевелилась, когда я села рядом, но по ее напряженным плечам было ясно, что она не рада этому соседству. Луиза висела над нами и злобно сопела. Девушка даже не повернулась в мою сторону, и тогда я прикоснулась к ее плечу. Даже сквозь тонкую пропотевшую кофту кожа показалась мне несвежей и сальной. От волос девушки пахло специями и приторными духами.

– Чайлай…

Тайка с негодованием дернула плечом и демонстративно отвернулась. Луиза, скрестив руки на груди, возвышалась над нами, как Эверест. Я снова позвала Чайлай, но та даже не пошевелилась. Рассердившись, я схватила ее за запястье. Рукав кофточки сполз, обнажив изящный серебряный браслет. Мне потребовалось мгновение, чтобы осознать: на руке Чайлай моя собственность, последний подарок Элены. Тайка повернулась, с вызовом поглядела мне в глаза и уже открыла рот, чтобы сказать какую-нибудь гадость, но тут ее взгляд упал на браслет. Я увидела, как она испугалась. Застывшая восковая маска на ее лице дрогнула и поплыла, освобождая место целой гамме эмоций. Чайлай попыталась вырваться, но я держала крепко, впиваясь ногтями в кожу. Тайка вскрикнула.

– Откуда у тебя это? – резко спросила я. – Отвечай! Где ты взяла этот браслет?

Сосредоточившись на тайке, я совершенно выпустила из виду Луизу и никак не ожидала, что эта неотесанная медведица бросится на меня, защищая свою любимую. С воем Луиза удавьим захватом оплела мою шею, одновременно заводя за спину левую руку, и потащила прочь. Я захрипела и отпустила Чайлай, попытавшись высвободиться из объятий ее гориллообразной подружки. Тайка вырвалась, перекатилась через кровать и метнулась в крохотный закуток, служивший Луизе кухней, наступив мне на ногу. Я билась и махала руками, но Луиза не собиралась меня отпускать, и когда я все-таки отпихнула ее от себя, она перегородила мне дорогу. Тайка орала что-то на своем за ее спиной. Браслет Элены болтался на руке. Я сделала бросок в сторону тайки и отлетела к стене, словно врезавшись в скалу. На меня свалились книги с полки и какое-то барахло. Чайлай продолжала вопить и плеваться. Ярость – чувство, которое я старательно подавляла в себе долгие годы – вскипела в моей крови. Я осторожно поднялась и едва не упала, в голове шумело от удара. Давно мне не доставалось так сильно и так часто за столь короткий промежуток времени. Все полученные в катастрофе травмы заныли.

– Не трогай ее! Убирайся из моего дома, тварь! – вопила Луиза.

– Нет, – глухо ответила я. – Я не уйду.

Словно ожидая этого ответа, Луиза бросилась на меня, оскалившись, как волчица, и растопырив пальцы. Я не стала ждать, когда она вцепится мне в волосы, и ударила ее открытой ладонью в нос, вложив всю силу, на которую была способна. Послышался тихий хруст, из ее носа потоком брызнула кровь. Луиза отступила на шаг, замахала руками, а я ударила ее снова, на сей раз кулаком в скулу, добрым словом припомнив несколько уроков самообороны и вскрикнув от боли – скула Луизы была твердой, как камень. Словно выкорчеванное дерево, Луиза неловко повалилась на пол, зацепив гладильную доску и стул. Прижав руки к лицу, она с ужасом и удивлением увидела, что они в крови.

– Фы мне ноф фофафа, фуфа! – провыла Луиза и забарахталась, пытаясь подняться. Я поняла, что второй раз я эту медведицу так просто не одолею, но тут Луиза застыла и испуганно крикнула:

– Чайлай, Чайлай!.. Не надо!

Теперь на лице тайки не было ничего человеческого. Зажав в руке кухонный нож, она медленно двигалась ко мне. Крохотное пространство студии не оставляло возможности для маневров, но Чайлай тоже не спешила, внимательно глядя на мои руки и, видимо, опасаясь повторения участи подруги. Кровать, перегораживающая комнату, очень мешала нам обеим. Зажатая в угол, я тоскливо поглядела на дверь за спиной тайки. Какого черта я не ушла сразу? Зачем вообще сюда явилась?

Чайлай сделала выпад, я отступила, ища предмет, которым могла бы защититься, но, как назло, ничего подходящего не было. Сумка с шокером осталась у дверей. Схватив полотенце, я сжала его обеими руками, надеясь, что нож завязнет в ткани. Тайка сопела, но больше не издавала ни звука, и ее молчание было еще более угрожающим, чем нож.

Чайлай прыгнула вперед, метя мне в грудь, я снова отскочила, но нож вонзился в полотенце и прорвал его. Луиза глухо вскрикнула и закрыла рот рукой. Я пнула тайку по колену, а она, вырвав нож из ткани, вновь занесла его с хриплым гортанным криком. Я вцепилась ей в руку, и мы обе повалились на кровать, пиная друг друга. Когда лицо Чайлай нависло над моим, я вцепилась в ее щеку зубами. Взвыв, тайка схватила меня за волосы свободной рукой и попыталась оттащить. Спохватившаяся Луиза бросилась на помощь, но не мне. Кажется, она была не против, чтобы меня зарезали в ее доме. Меня в два счета распластали на кровати, а Чайлай занесла надо мной нож.

Дверь бахнула, врезавшись в стену. Чайлай и Луиза обернулись на незваных гостей, а в квартиру стремительно ворвался Лаго, а следом и Пабло. Не раздумывая, Лаго отшвырнул усевшуюся на меня Луизу, да так, что она перелетела через всю комнату – это выглядело весьма впечатляюще при ее габаритах. Чайлай завопила и бросилась к дверям, крест-накрест рубя перед собой воздух. Пабло выбил нож из руки тайки, и тот упал на пол. Чайлай попыталась схватить оружие, но Пабло пнул нож, и тот покатился вглубь комнаты. Вывернув тайке руки, Пабло повалил ее на пол, ткнув лицом в ковер. Лаго, пнув Луизу, подошел ко мне и помог встать.

– Какого черта тут происходит? – воскликнул он.

– Это она! – крикнула я, указав пальцем на Чайлай. – Она убила Деметрио!

Лаго отпустил меня и направился к воющей тайке. Сейчас, со спины, он напоминал комодского варана, хищную машину для убийства, и для Чайлай его приближение было приговором. К сожалению, так думала не только я. Никто не успел даже опомниться, как Луиза схватила валяющийся на полу нож и с отчаянным криком бросилась на противников. Лаго успел обернуться. В его невыразительных глазах мелькнул испуг и удивление, он даже поднял руку, чтобы защититься, когда лезвие вошло в его живот с влажным хлюпающим звуком. Лаго закричал, выплюнув кровь. Отпустив Чайлай, Пабло бросился на помощь другу. Луиза, воя, неуклюже размахивала ножом в тесном коридоре и пропустила удар. Хрюкнув, она выронила нож и осела на пол, бессмысленно закатив глаза. Воспользовавшись моментом, Чайлай, спотыкаясь, на четвереньках выскользнула наружу. Пабло поглядел на меня безумным взором. Лаго хрипел и подвывал, зажимая рану руками. Из-под его пальцев сочилась черная кровь.

– Надо вызвать врача! – воскликнула я.

– Мы же в розыске, – рявкнул он.

– Да какая разница! – яростно проорала я. – Он сейчас кровью истечет. Посидишь немного в камере, ничего с тобой не сделается. Иначе он умрет!

Пабло мотнул головой и, опомнившись, схватился за телефон. Прокричав адрес, он оглянулся на меня, сидящую на коленях у Лаго. Я прижимала к его ране полотенце, которое на глазах темнело, перекрашиваясь из голубого в бурый. Луиза хрипела на полу, не приходя в сознание. Я не стала проверять, насколько серьезно она пострадала. На тот момент Луизы для меня не существовало.

– Мы ведь столько дерьма тебе сделали. Почему я смотрю на тебя и мне кажется, что тебе не все равно, что станет с Лаго? – спросил Пабло.

– Потому что я не скотина, – пояснила я. – И мне не все равно.

* * *

В полицейском участке я провела около четырех часов и поначалу еще пыталась что-то объяснять, но потом, вовремя вспомнив, что у меня есть адвокат, потребовала вызвать Эрнесто Балдо, прикинувшись, что знаю португальский гораздо хуже, чем на самом деле. Балдо, которого выдернули со званого ужина, не очень обрадовался, но своего недовольства не показал и явился спустя час. Я объяснила ему, что произошло в квартире Луизы, и очень скоро была доставлена в отель с нижайшей просьбой не покидать Лиссабон. Я аннулировала билет до Москвы и стала ждать.

Лаго умер в больнице от внутреннего кровотечения. Пабло оставался в камере. Луизу, впавшую в буйство, поначалу отправили в клинику, но после перевели куда-то в женскую тюрьму до суда.

Балдо приехал через два дня, вручил мне букетик цветов и, церемонно поцеловав ручку, сообщил о завершении расследования по факту убийства Деметрио. Я подала ему кофе и стала ждать деталей.

– После смерти Лаго Адрего ваша подруга запела как соловей. Теперь, когда ей светит срок за убийство по неосторожности и соучастие в преднамеренном убийстве, Луиза Фарело готова сказать что угодно, лишь бы скостить срок, тем более что прикинуться сумасшедшей не вышло. Ее юрист настаивает на убийстве из самозащиты, ведь Адрего и Сагаз ворвались в ее квартиру без разрешения, но это не сочетается с вашими показаниями, а также показаниями Пабло Сагаза, который сказал, что услышал крики и увидел, как Чайлай Правес занесла над вами нож. Луиза утверждает, что пыталась оттащить свою подругу.

– Она врет, – возразила я.

Балдо кивнул.

– Характер повреждений на ваших запястьях подтверждает вашу версию. У Луизы крупные руки. Когда версия с помощью провалилась, она принялась топить свою подругу. Когда тебе светит двадцать лет, не до любви. Это было предсказуемо. Не так много людей готовы ради любимого человека отправиться в тюрьму. Это не курорт. Некоторые охотно тащат за собой как можно больше народу, чтобы не было так скучно.

– Чайлай задержали? – спросила я.

Балдо развел руками.

– Ищут, но пока безрезультатно. Правес нелегалка, ее последним местом работы был салон массажа, но там она не появлялась несколько месяцев. Вид на жительство она не получала, ее виза истекла еще год назад. Чтобы облегчить свою участь, Луиза сдала ее с потрохами. Вашего супруга убила Чайлай. Это вышло непреднамеренно. Луиза рассказала, что Чайлай отправилась ограбить вас, а Деметрио оказался дома и застал ее за поисками. Она потеряла голову, схватила нож и ударила его в грудь.

– Я – дура, – призналась я. – Когда Пабло пришел ко мне требовать долг, в отчаянии я рассказала Луизе, что дома есть деньги. А она, видимо, передала это Чайлай.

Адвокат отхлебнул остывший кофе, почмокал языком и сочувственно кивнул:

– Все было именно так. Содержать Чайлай Правес для Луизы было накладно, она ведь не много зарабатывала, а Правес требовала все больше и больше. А тут легкие деньги, надо было только войти в дом и взять их. Сама Фарело не могла пойти с Чайлай, у нее были клиенты, а в ее положении разбрасываться деньгами непозволительно. Она уверяет, что пыталась заставить Чайлай отказаться от этой затеи, но тайка пошла наперекор, а когда она призналась, что убила Деметрио, Луиза пришла в ужас. Она даже порывалась все рассказать вам или полиции, но чувства, чувства… Разрываясь между преданностью к вам и любовью к Чайлай, она выбрала любимую.

– По-моему, она не особо страдала, – фыркнула я.

– По-моему, тоже, – согласился Эрнесто. – Помните, вас мучил вопрос, кто сообщил Пабло Сагазу, что вы прячетесь у Луизы, а она ему якобы не звонила? Так и было. Пабло ведь знал Луизу и мог узнать ее по голосу. Сагазу звонили с одноразового телефона, но с этого же номера были сделаны еще несколько звонков, среди абонентов – выходцы из Таиланда. Сагаз припомнил, что у звонившей женщины был сильный акцент, он даже упомянул о «мяукающих нотках», слишком длинных гласных и неправильных ударениях. Он не знал Чайлай, не имел понятия о ее связи с Луизой Фарело, поэтому мог только поблагодарить таинственную информаторшу. Луизе и Чайлай было необходимо избавиться от вас, потому они, зная о похищении, решили вызвать Сагаза, чтобы он завершил начатое. Женщины были уверены, что он или Лаго Адрего расправятся с вами. Под конец допроса Фарело горько усмехнулась и сказала, что вы уж очень живучая.

– Ей удастся выкрутиться? – спросила я.

Адвокат пожал плечами:

– Беспечность и неряшливость Фарело и Правес сыграли с ними злую шутку. Им не хватило ума избавиться от вещей, в которых Правес ходила на дело. На ее платье были найдены мельчайшие брызги крови, не говоря уже о том, что ее волосы и ДНК нашли на месте преступления. Чайлай ведь никогда не была у вас дома, и, соответственно, ее следов там не могло оказаться. Кроме того, в доме нашли кое-какие вещи, принадлежащие вам, например, серьги и кольцо. Настоящие бриллианты продать не так-то просто, разве что очень дешево, а сбивать цену они не хотели, тем более что денег в доме не нашлось. Жадность и любовь к грязи – вот причина их неудач. Не узнай вы браслет свекрови, ничего не удалось бы доказать. Никогда не жалейте улики, если захотите совершить преступление, – хохотнул он напоследок.

– Они просто не там искали, – горько усмехнулась я. – Подумать только, какая каша завертелась из-за несчастных четырех тысяч! Элена была права: я виновата в смерти Деметрио. Я могла отдать деньги сразу, и ничего бы не случилось: муж был бы жив, Лаго и его брат тоже, а Луиза продолжила наслаждаться обществом своей подруги.

– Не смейте так думать! – горячо возразил Эрнесто. – Вы не в ответе за преступные наклонности других людей. Никто не заставлял Деметрио торговать кокаином, никто не толкал на преступную дорожку братьев Адрего, Чайлай Правес могла бы обойтись малым, а не требовать от своей подружки чего-то запредельного, а Луиза не должна была ее покрывать. Во всей этой истории только вы остались чистой.

– Вы так думаете?

Адвокат поморщился и поставил чашку на стол.

– Донна Мендес, у меня наметанный глаз. Вы – не преступница. Я, конечно, не столь наивен, чтобы полагать, будто у вас нет какого-то прошлого, от которого пришлось бежать без оглядки, но мне сложно представить, что вы способны на что-то ужасное. Эта история показала, насколько вы отважны и находчивы, и как вы привыкли рассчитывать только на себя, стараясь оградить других от проблем. Не знаю, что произошло в вашем прошлом, но мне думается, что никто не смог загнать вас в угол. Позвольте выразить вам искреннее восхищение.

Адвокат вторично облобызал мою руку. Я дождалась окончания церемонии и спросила:

– Что будет с Пабло?

– Если вы не станете выдвигать против него обвинений, то скорее всего ничего серьезного. Думаю, его выпустят в ближайшее время.

– Не буду, – вздохнула я. – Пусть выпускают.

– Я так и думал, – кивнул Балдо. – Тогда позвольте откланяться. Счет я пришлю вам утром.

– Спасибо, – сказала я. – Эрнесто, я говорила вам, что вы великолепный адвокат?

Балдо расплылся в улыбке и стал похож на сытого кота, объевшегося сливок.

– Вы – еще нет, но если б вы знали, сколько раз я это слышал!

– Тогда я присоединюсь к общим комплиментам, – произнесла я. – Вы просто потрясающий адвокат.

– Спасибо, донна Мендес, – серьезно сказал Балдо. – Рад был вам помочь. Надеюсь, что наши дальнейшие встречи будут происходить по более приятным поводам.

– Я тоже, – призналась я, мысленно понадеявшись, что больше никогда не увижу этого проныру с баснословными расценками и потрясающей интуицией, позволившей безошибочно нащупать мое потаенное беспокойное прошлое.

Вспомнив, что Пабло тоже догадался о моей темной репутации, я обругала себя за то, что непростительно расслабилась и потеряла хватку. Перед дорогой и возможной встречей со старым врагом это была непозволительная роскошь.

* * *

На ближайший самолет до Москвы не было билетов, мне пришлось подождать сутки, что не улучшило моего настроения. Лиссабон, как питон, вдруг стал душить меня кольцами, и я была готова улететь когда и куда угодно, с пересадками, ожиданием, лишь бы подальше и побыстрее, но заставила себя выждать. Оставшись на ночь в хостеле неподалеку от аэропорта имени Умберто Делгаду, я отправила адвокату просьбу известить семью Мендес, что убийца их сына обнаружен и находится в положении загнанного зверя. Рано утром, проведя бессонную ночь в своей комнате, я, совершенно разбитая, расплатилась за номер и уехала.

В аэропорту я оказалась слишком рано, регистрация на рейс еще не началась. Я недолго побродила по лавкам, выпила неприлично дорогой кофе, съела сандвич и, найдя укромное место в уголке, приткнулась в кресле. Серые оцинкованные трубы несущих конструкций, серый кафель и многочисленные экраны, на которых мелькало меняющееся расписание вылетов, нервировали меня еще больше. Аэропорт почему-то напоминал боулинг, а шум галдящей толпы это впечатление только усиливал. Мне хотелось поскорее отгородиться от всех, развалиться в кресле первого класса, укутаться пледиком и запретить тревожить себя до самой посадки.

Анна-Хосе рано утром прислала мне сообщение о звонке адвоката, не зная, в курсе ли я последних новостей. Я отправила ей голосовое сообщение, уточнив, что Чайлай все еще в розыске. Анна-Хосе не ответила, зато мне пришло сообщение от Элены:

«Твои подруги убили моего сына. Надеюсь, ты будешь гореть в аду».

Я ощутила горечь и пустоту. Луиза была такой же подругой Деметрио, как и моей, и несправедливость этого обвинения буквально выжигала душу изнутри. Если я еще лелеяла надежды на нормальное отношение к себе семьи Мендес, то после яростного послания Элены с ними следовало распрощаться. Вероятно, Эрнесто Балдо сумел промыть мне мозги, поскольку в этот момент я действительно подумала, что невиновна в смерти Деметрио и членов банды Пабло. Четыре тысячи евро, сущий пустяк для меня, могли изменить ситуацию, но вышло как вышло. Размышляя о превратностях судьбы, я внезапно поймала себя на мелочной мыслишке, которой устыдилась: а ведь ни Анна-Хосе, ни Элена ни словом не упомянули о деньгах, которые я им ссудила без всякой расписки.

– Спасибо, Господи, что взял деньгами, – буркнула я и встала.

Не было сил сидеть, злость буквально подбрасывала меня. До регистрации оставалось еще больше часа. Я решила, что рюмочка коньяку меня слегка успокоит, и пошла искать бар, решив выбросить Мендесов из своей жизни раз и навсегда. Горе горем, но, в конце концов, надо и мозг включать, так что пусть убираются к черту!..

Полыхая гневными мыслями, я шла по зданию аэропорта, то и дело натыкаясь на спешащих пассажиров, а в глубине души плескались неуверенность и червячок сомнения: могу ли я себе позволить этот гнев? Занятая своими мыслями, я не очень смотрела куда иду и не отдавала себе отчета, что с каждым шагом только набираю скорость. Со стороны наверняка выглядело, будто я куда-то бегу, но в аэропорту люди часто спешат. Так я шла, пока не врезалась в мужчину и едва не упала, пробормотав извинения и попытавшись его обойти, но он меня удержал. Подняв глаза, я увидела перед собой Пабло.

Первой мыслью было: кошмар вернулся. Я попятилась и даже огляделась по сторонам, приготовившись звать на помощь. Нет, дорогой, отсюда ты меня не вытащишь, злорадно подумала я, но оказалось, что Пабло и не пытался никуда уводить.

– Боялся, что не успею, – сказал Пабло. – Хорошо, что догнал.

– Зачем ты здесь? – спросила я. – Неужели попрощаться хотел?

– А если хотел?

Я криво ухмыльнулась. Пабло покрутил головой и махнул подбородком в сторону кафе, при этом рук так и не разжал, словно боясь меня отпустить. Я не двинулась с места. Толпа пассажиров огибала нас разнолицей рекой, толкая, прикасаясь, выражая недовольство и гнев. Видя, что я не намерена никуда с ним идти, Пабло нехотя отпустил мои руки.

– Как ты меня нашел? – спросила я. – По-моему, я не говорила, что улетаю.

– Подумаешь… Ты не сменила хостел, меня отпустили вечером, я сразу собирался ехать к тебе, но пока переоделся, смыл с себя тюремную вонь… Решил, что никуда ты не денешься, а ты как пуля: хлоп, и нет тебя. В хостеле сказали, что ты выписалась и уехала в аэропорт. Пока я ехал сюда, посмотрел расписание и предположил, что ты собралась в Москву, дисциплинированно за пару часов до регистрации. Я не так хорошо изучил тебя, как хотелось, но в определенных моментах ты до странности педантична и пунктуальна.

Я в очередной раз чертыхнулась. Господи, как просто меня разыскать! Всего лишь пара вопросов персоналу хостела, и вот я уже как на ладони. Я отвернулась, с преувеличенным интересом глядя на сгрудившихся у ленты выдачи багажа туристов из Китая, ощетинившихся фотоаппаратами и совершенно неуместными в помещении зонтами. С алюминиевых балок над головами китайцев летела видимая в солнечных лучах пыль. Вся моя жизнь в Португалии вдруг потускнела и выцвела, как эти нейтральные конструкции, и мне до смерти захотелось убраться подальше от этих проблем и этих людей, цепляющихся за меня, как полипы.

– Значит, улетаешь? – тихо спросил Пабло.

Его голос был мертвым, уголки губ опустились, как у старого брюзги, от прежнего холеного красавчика мало что осталось.

– Улетаю, – согласилась я. – У тебя такое странное лицо, будто мой отъезд огорчает. По-моему, я доставила тебе немало проблем.

– Да какие там проблемы, – отмахнулся Пабло, а затем, спохватившись, полез в карман и вытащил сложенные пополам банкноты. – Вот. Здесь полторы тысячи, больше пока не могу отдать…

– Что это? – удивилась я.

– Как что? Деньги, которые забрал у тебя Лаго. Забирай.

Этот широкий жест меня даже рассмешил. Неужели он всерьез рассчитывал, что, возвращая половину из отнятых денег, можно получить мою благодарность? С огромным трудом я подавила ухмылку, хотя сбить спесь с этого самодовольного лица очень хотелось прямо там, под алюминиевым куполом.

– Оставь себе. Я обойдусь. Будем считать это откупом, – великодушно разрешила я.

В рваном времени, оставшемся до вылета, эта прощальная сцена выглядела инородным телом, фальшивым опереточным представлением, от которого хотелось бежать без оглядки. И все-таки я почему-то не могла просто уйти, без последнего слова. Мне захотелось причинить ему боль, доставив себе легкое удовольствие от переживаний человека, который сделал мне так много плохого.

– Я не могу взять деньги у женщины.

– Несколько дней назад тебя это не смущало. Что изменилось теперь? – безжалостно спросила я.

Пабло помолчал, а затем без лишних слов снял с моего плеча рюкзак и, расстегнув молнию, сунул туда купюры. Я не стала устраивать сцен, которые так любят демонстрировать в фильмах, вроде пафосного швыряния денег в лицо обидчику, в конце концов это глупо. Сказать было нечего, Пабло тоже молчал. Мне подумалось – он настолько привык брать силой все, что хотел: деньги, женщин, власть, и совершенно не представляет, что чувствуешь, когда отдаешь, и оттого чувствует себя дурак дураком. Вот только никакого сочувствия я не испытывала.

– Я тебя еще увижу? – наконец выдавил он.

Это было уже слишком. Я покачала головой, сразу, без всяких колебаний.

– Думаю, нет. Мне кажется, наше знакомство не располагает к дальнейшим встречам. Я как-то жила, и все было прекрасно, пока не появился ты. И сейчас мне странно от тебя слышать вопросы о возможных встречах. Со мной рядом были дорогие, близкие люди. А теперь никого.

– Я так не хотел, – тихо произнес он.

– Но ты так сделал, – возразила я. – И теперь все полетело к чертям, и у тебя, и у меня. Нельзя просто прийти и сделать вид, что ничего не было. Люди погибли, Пабло. От этого не отвернешься. Это бессмысленно.

Я впервые увидела его жалким и потерянным, не знающим, что делать, и это совершенно не вязалось с его обликом. Даже Пабло это понимал. Пассажиры из Китая, получившие свой багаж, ринулись к выходу, оттеснив нас к стене. В меня врезалась маленькая девочка, сосредоточенно волочившая за собой желтый чемоданчик, размером едва ли не с нее ростом. Задрав голову, она поглядела на меня с легким изумлением, а затем обошла, поминутно оглядываясь. Не знаю, что ее во мне так заинтересовало.

– Что, если я не хочу тебя отпускать? – с неожиданным вызовом спросил он, и его глаза вспыхнули. – Если единственное, от чего мне не хочется отворачиваться, это ты?

Приглушенный гулом пассажиров голос из динамиков объявил о начале регистрации рейса на Москву. Пабло не сводил с меня глаз, а я подумала, что, кроме всего прочего, где-то в провинции сидит его несчастная жена, которую он вряд ли ставит в известность о своих похождениях.

– Что, если мне все равно? – ответила я. – Я бы могла подсластить тебе пилюлю, Пабло, сказать что-то приятное, пообещать, что не уеду или вернусь, но это вранье. Я не понимаю, что ты придумал, да и не хочу понимать.

– Если бы тогда, в другой жизни, – перебил он, хватая меня за руку и с силой притягивая к себе, – я просто пришел бы – не за деньгами, а к тебе, зная, кем был твой муж, что он никогда не сможет… ну, ты поняла… Что бы ты мне сказала?

– Бедный мой, – усмехнулась я, и моя улыбка словно ударила его по лицу. – Что ты знаешь обо мне? Я искалечена, исковеркана очень давно и далеко отсюда. Если бы ты подошел ко мне просто так, я бы на тебя даже не посмотрела…

Я не договорила. Он обнял меня и начал целовать, неистово, кусая за губы, прижимаясь так, будто хотел вдавить в себя, растворить полностью и без остатка. Его кожа горела огнем, а моя была холодна, как лед. Эти сухие чужие губы не вызывали у меня никаких чувств, кроме отвращения.

– Моя радость, – шептал Пабло. – Моя радость. Что мне делать? Я так люблю тебя…

– А я тебя ненавижу, – ответила я.

* * *

После регистрации и паспортного контроля я прошла в чистую зону аэропорта, побродила по дьюти-фри, купила флакон духов, села в кафетерии и заказала бокал коньяка, но, когда поднесла его к губам, мне вдруг стало плохо. Тяжело дыша, я отставила его в сторону и отвернулась. Руки тряслись и ходили ходуном. Чтобы отогнать мысли о Пабло, я постаралась подумать о чем-то другом, но ничего подходящего в голову не лезло, все казалось фальшивым и надуманным. Я припомнила намеки Лаго, и в голову пришла еще одна гаденькая мысль: что, если Пабло вовсе не был влюблен, а попросту нацелился на мои деньги?

«Какая тебе разница? – одернула я себя. – Пусть он тысячу раз нацелился на твое приданое, что с того? Все равно ему ничего не обломилось бы!»

Этот вывод как-то не слишком обнадежил и был, в общем, довольно обидным. Я даже припомнила бессмертную донну Розу Дальвадорес и ее обиженную фразочку:

– Нет, нет, я ему не верю, он любит не меня, а мои миллионы!

Представив себя донной Розой, обрюзгшей миллионершей в пыльном кринолине, сжимающей в одной руке веер, а в другой – чучело обезьяны, я внезапно расхохоталась, да так, что на меня оглянулись от соседних столиков. Я закрыла рот рукой и наклонила голову, а затем, найдя в себе силы выпить, опрокинула свой коньяк и вышла, выбросив из головы Пабло и его неуклюжее признание, не вызвавшее ничего, кроме раздражения и злости. Порыскав по залу, я нашла более-менее свободный ряд кресел и уселась, ожидая, когда начнется посадка. Коньяк сделал свое дело, и я, измученная бессонницей, начала дремать.

Поначалу я даже не поняла, что вижу перед собой, просто зацепилась взглядом за какую-то деталь, отметила ее в сознании и отпустила, но в голове начало свербеть, заставляя снова и снова прокручивать увиденное. Но, как на грех, никакой ясности в голове не возникло. Встревоженная, я встала и огляделась по сторонам, не увидела ничего подозрительного и пожала плечами. Наверное, я все-таки задремала. Взглянув на табло, я обнаружила, что до посадки еще сорок минут. Сон как рукой сняло. Я пошла в уборную, умылась холодной водой и вышла в зал ожидания. И едва я закрыла за собой дверь, как увидела ее.

Чайлай сидела у окна, разглядывая взлетную полосу. Одетая в серый спортивный костюм, с невзрачной сумочкой, она совершенно затерялась в разношерстной толпе, где было немало азиатов. На ее руке все так же болтался браслет Элены. Это за него я в полудреме зацепилась взглядом. Я оторопела. Как же плохо ее искали в Лиссабоне, если она беспрепятственно прошла паспортный контроль? Азиаты для европейцев действительно на одно лицо, тем более что без косметики Чайлай сама на себя не походила. Затем я вспомнила: у тайки была просроченная виза, ее не выпустили бы просто так, разве что вмешались службы депортации. Уезжала по чужому паспорту? Вполне возможно, не такая уж это проблема, сколько раз я сама пересекала границы с фальшивыми документами. Не так уж тщательно их проверяют на самом деле, мастеров хватает. Я знала, к примеру, несколько мест, где можно было получить дубликаты паспортов реальных людей, только с той разницей, что на фото будешь ты. А если знала я, могла знать и Чайлай. Я метнула взгляд на табло. Среди многочисленных рейсов не было ни одного в Таиланд. Ближайший рейс направлялся в Стамбул. Турция? Что ей там делать? Нет прямого рейса? Или она не летит на родину? Учитывая ее грешки в Португалии, в Таиланде Чайлай тоже могла отличиться чем-то преступным. Я укрылась за колонной и вынула телефон. Мои подозрения подтвердились. Желающие улететь в Бангкок делали пересадку в Стамбуле, рейс неудобный, но, если она выбрала его, значит, был резон, например цена. Полет с пересадкой стоил существенно дешевле прямого рейса. Сомневаюсь, что у Чайлай было много денег. С другой стороны, браслет все еще болтался на ее руке, она не сбагрила его в ломбард и не загнала на барахолке. Если предположения верны, самолет Чайлай вылетает за полчаса до моего. Через несколько минут она пройдет на посадку, и поминай как звали! Убрав телефон в сумку, я увидела, что мои руки трясутся.

Я не могла ее отпустить.

Пока я думала, что предпринять, объявили посадку на Стамбул. Чайлай встала и пошла к зоне выхода. Я стояла почти напротив и даже не пряталась. Тайка была спокойна. Она медленно подошла к дверям, где сотрудница аэропорта отрывала корешки билетов, и уверенно протянула той свой посадочный талон. Я беспомощно наблюдала за ней, всерьез думая устроить базарную свару, вцепиться тайке в волосы, крикнуть, что самолет заминирован или еще похуже.

Чайлай, словно почуяв мой взгляд, вдруг обернулась, уставилась на меня и застыла.

Это было так неожиданно для нее: отсиживаться несколько дней в какой-то норе, спланировать бегство и в последний момент нарваться на ту, кто помешал сбыться всем планам. На лице тайки отразилась целая гамма чувств, ленивая безмятежность сползла с ее лоснящейся восковой физиономии, уступив место ужасу. Она позеленела, ахнула и отшатнулась, не взяв свой билет. Вместо этого она оттолкнула служащую и понеслась в глубь коридора, к рукаву, соединяющему здание аэропорта с самолетом. Служащая не удержалась на ногах и упала, выронив оторванные корешки. Торопливо сдернув с пояса рацию, женщина вызвала охрану. Я отступила, снова вынула телефон и позвонила адвокату. Эрнесто взял трубку после первого же гудка.

– Чайлай только что села на самолет до Стамбула, – торопливо воскликнула я. – Она устроила скандал, я видела это своими глазами. Сделайте что-нибудь!

– Господи, Алиси, в каком вы аэропорту? – испугался Балдо. – Вы улетаете?

Я объяснила. Адвокату не надо было повторять дважды. Мимо меня торопливо прошли два охранника, устремившись в глубь коридора. Я не сводила взгляда с дверей. Толпа зевак сгрудилась рядом, пассажиров не пропускали, вероятно полагая, что в самолет прорвалась террористка. Взволнованные люди выдвигали разные предположения, что могло произойти. Посадка на стамбульский рейс затягивалась, зато пассажирам, готовящимся улететь в Москву, предложили пройти к соседней зоне выхода. Я проигнорировала приглашение, не сводя глаз с дверей, злясь, что не заметила Чайлай раньше. Служащая, ожидая, что пассажирам позволят пройти на борт, нервно теребила юбку и все оглядывалась в сторону темнеющего зева коридора, ведущего в кишку, прицепленную к чреву самолета. Московские пассажиры нестройным гуськом споро проходили в самолет, а я все стояла и ждала вместе с пассажирами стамбульского рейса, пока из коридора не показались три человека: два сотрудника охраны и невысокая девушка со скованными за спиной руками. Чайлай вывели наружу. Один их охранников нес ее сумку на вытянутой руке, будто багаж был заразным. Я стояла так, чтобы Чайлай могла меня увидеть, но недостаточно близко, чтобы та могла дотянуться.

Найдя меня взглядом, Чайлай зло плюнула, попав в ни в чем не повинного пассажира, и истерически разрыдалась.

Часть 3. Красное

Самолет, здоровая летающая кобыла, тяжело ухнул на взлетную полосу, заставив меня вздрогнуть. Где-то читала, что жесткое сцепление с землей гораздо безопаснее, но от этого оно не становилось приятнее. Пассажиры привычно зааплодировали, радуясь, что долетели без проблем. Я, отвыкшая от этой традиции, несколько раз беззвучно хлопнула в ладоши. Сидящая рядом Клара Карловна повернулась ко мне и радостно улыбнулась:

– Долетели, Алисочка?

Встреча с Пабло и задержание Чайлай совершенно выбили меня из колеи. В самолет я вошла на подкашивающихся ногах. Рейс задержали на двадцать минут без объяснения причин. Я не выключала телефон, и буквально за минуту до того, как заревели турбины, мне дозвонился адвокат. Связи Эрнесто Балдо в полиции были мной недооценены. Чайлай еще не успели вывести из аэропорта, как Балдо уже сообщили, что сигнал подтвердился и подозреваемая в убийстве задержана.

– Как же она прошла внутрь? – тихо спросила я, оглядываясь на пассажиров.

– У нее был паспорт на другое имя, причем подлинный. Вероятно, она его украла. Когда человек хочет выжить, у него открываются скрытые ресурсы. Сообразительность этой девицы вызывает восхищение. Я запросил данные о ней, но ничего особенного не нашел. Чайлай не была связана с преступным миром, за ней вообще никто не стоял, кроме вашей подруги. Она – обычная приживалка. И невероятно везучая. Не попадись она вам на глаза, ее бы уже не было в стране.

– Сомнительное везение, – буркнула я. Балдо согласился, пожелал мне счастливого пути и отключился. Я убрала телефон и откинулась на спинку кресла. Соседка, явно подслушивавшая разговор, аккуратно прикоснулась к моему локтю и указала взглядом на пустой бокал. Я слабо улыбнулась.

В бизнес-классе, куда я купила билет, я познакомилась с бодрой дамой, назвать которую старушкой язык не поворачивался. Элегантная седовласая особа проковыляла по салону, опираясь на изящную трость, уселась в соседнее кресло и вежливо поздоровалась. Я ответила. После взлета, когда на табло погасли огни «пристегнуть ремни», я вызвала стюардессу и попросила принести коньяка. Выпив его залпом, я попросила еще. Старушка наблюдала за мной с ироничной улыбкой.

– Боитесь летать, дорогая?

– Вроде того, – призналась я, хотя не испытывала ни малейшего страха. Не будешь же каждому объяснять, что я уже много лет боялась совершенно других вещей, по сравнению с которыми страх полета был сущей ерундой.

– Так давайте заправимся, – заговорщически предложила старуха и, подмигнув, вынула из крохотной сумочки плоскую бутылку с виски. – Я, признаться, терпеть не могу все эти перелеты и каждый раз трясусь, как гимназистка на приеме у гинеколога, хотя налетала за последние десять лет прилично.

Я подвинула старухе свой бокал, мы задорно чокнулись и выпили, закусив припасенными орешками. Мою спутницу звали Кларой Карловной Берг, и я невольно вздрогнула, вспомнив Агату, первую тещу моего мужа, старую несгибаемую бунтарку, к которой испытывала невероятную слабость. Может, потому случайная попутчица как-то сразу пришлась мне по сердцу. У Агаты было то же отчество и та же фамилия, доставшаяся от покойного мужа, но я все-таки спросила, не было ли у Клары сестры, на что та ответила отрицательно.

– Берг довольно распространенная фамилия, – сказала Клара Карловна. – Как и имя моего папеньки. Мы же из этнических немцев, осели в России еще при Екатерине Второй. Вероятно, ваша родственница тоже каким-то боком относилась к нашей семье, династия Бергов была знатной. Все эти владельцы заводов, газет, пароходов… Это потом, после революции, войны, сталинских репрессий, нас раскидало по всему миру, а то, что разбросано, собрать трудно. Сейчас проще, границы открыты, уезжай – не хочу, а еще сорок лет назад попробовали бы мы с вами выехать в Португалию, враждебный мир капиталистов…

Клара в прошлом была врачом, воспитала сына: «Прекрасный, знаете ли, вышел мальчик, мой Борюсик, вот только в любви ему катастрофически не везет, развелся уже третий раз. Вы бы знали, какие алчные пошли нынче девицы, всем подавай миллионы, а он – не миллионщик, простой пластический хирург… Хотя простой – это я скромничаю!» Спустя мгновение мне продемонстрировали фото упитанного мужчинки лет сорока, с лоснящимися щеками и изрядной плешью на лбу. Борюсик лет десять как практиковал в Лиссабоне, куда мамочка моталась отдыхать, а также строить всех родственников в дружный послушный рядок. В смартфоне попутчицы была целая летопись из семейных фото, на которых Борюсик медленно толстел, лысел, скучнел лицом, обзаводился очками, а спутницы рядом с ним становились все более шикарными, меняясь с каждым годом. Клара поинтересовалась моим семейным статусом и сочувственно поцокала языком, узнав, что я овдовела.

– А сколько было вашему супругу? – спросила она.

– Тридцать два.

Она ахнула, но как-то слишком театрально.

– Боже, совсем мальчик! Простите. Я почему-то подумала, что вы из юных барракуд, что охотятся за деньгами, мне ужасно неловко, – призналась Клара, но по ее виду мне было понятно, что она совершенно не расстроена ошибкой. – Будет очень бестактно спросить, что произошло?

– Он погиб, – кратко ответила я, всем своим видом показывая, что вдаваться в подробности не намерена, но Клару и это не смутило.

– Я наверняка покажусь вам вздорной сумасбродкой, но, по-моему, вы и мой Боречка вполне подошли бы друг другу. Я предлагаю сразу по прилету где-нибудь посидеть. Не огорчайте меня отказом. Я стара, Алиса, и мое желание пристроить сына в хорошие руки наверняка кажется вам эгоистичным, но я сразу вижу хорошего человека. От этих пышногрудых вертихвосток я устала. А сколько плюсов в браке с ним вы найдете для себя!

Такое неприкрытое сватовство начало меня возмущать, а потом я припомнила, что мы только что дружно заправились поллитрой виски почти без закуски, и развеселилась. Сказался эффект попутчика, когда ты охотно выбалтываешь случайному знакомому всю свою подноготную. Я еще как-то держалась, а вот Клара рассказала все. Самолет летел, а мы, обсуждая предстоящую свадьбу, хохотали, как две закадычные подружки, и еще через пару часов неизвестный мне пластический хирург Боренька казался вполне приличным вариантом для дальнейшей жизни, беззаботной, обычной, простой. Как у всех людей в чертовой нормальной жизни.

* * *

По прилету мы попрощались, Клару встречали родственники, и я благоразумно отошла в сторону, потерявшись в толпе пассажиров, поскольку была одной из немногих, кому не нужно ждать багажа. Но надо признать, что Клара и не собиралась меня искать, слишком пьяная и счастливая от того, что благополучно приземлилась на родине. Я мысленно пожелала удачи ей и Борюсику, перешла в ту часть аэропорта, откуда вылетали внутренние рейсы, и уже через три часа приземлилась в родном городе. Мысль улететь куда-нибудь поближе, добравшись до прежнего дома на перекладных, я отвергла: слишком много времени потрачено. Учитывая, что билеты я меняла и покупала в последний момент, мысль, что меня мог кто-то караулить, показалась сомнительной.

Так и вышло. Я без всяких проблем приземлилась, вышла, вызвала такси и уже в пути поискала себе квартиру через Букинг, порадовавшись, что возможностей спрятаться, да еще и с относительным комфортом, прибавилось.

Ступив на родную землю, я внутренне подобралась, чувствуя, как стихийно обострились все инстинкты, словно от психотропных средств. Краски стали ярче, запахи острее, и в какой-то момент я поняла, что чувствует вышедший на охоту хищник.

Я не была на родине несколько лет. Город заметно изменился, раздался вширь. Дорога из аэропорта проходила неподалеку от коттеджного поселка, где находился дом моего первого мужа, но я не отважилась попросить таксиста проехать мимо. Случайностям несть числа, и я вполне могла где-нибудь на светофоре наткнуться на кого-то из прежних родственников. Непонятное чувство тоски и тревоги снедало меня, я ерзала на заднем сиденье, то едва не вываливаясь из окна, то прячась подальше от любопытствующих глаз. Таксист поглядывал на меня, но, видимо, считал любопытной туристкой.

Узнавая и не узнавая улочки с высокими деревьями, покрытыми пыльной листвой, дома с новыми и старыми крышами, подлатанными стенами или старыми трещинами, я думала, как могла бы пройти моя жизнь, если бы не Захаров, Глова, Змей, если бы мой муж не украл несколько миллионов, если бы не умер так рано. Я все еще играла бы в местном театре, сражаясь против мелких интриг труппы, жила в нашем доме, дружила с Женькой и слушала ее бесконечные препирательства с Агатой. От этих мыслей мне стало совсем худо, и я едва не остановила машину, чтобы выйти, подышать, подумать, принять свое опасливое конспиративное возвращение – не дай бог, кто увидит и растрезвонит по городу, тогда все, конец.

Когда же я, наконец, приехала по адресу, то с облегчением увидела тетку лет сорока, что поспешно поднялась с лавки и направилась к такси с вопросительно-встревоженным лицом:

– Алиса? Здравствуйте. А я уж звонить хотела…

Мы поднялись в квартиру, я показала паспорт, тот, из закромов, купленный в ДаркНете, где из настоящего лишь фото и имя. Квартира, скромная двушка с высокими сталинскими потолками, пошловатыми красными обоями и золотыми шторами, навевала мысли о борделе. Хозяева поменяли местами гостиную и спальню, оттого спальня была гораздо больше, давая возможность для маневров при утехах. Холодильник был пуст, в шкафчиках нашлась немудреная посуда, а в тумбочке – пара пачек презервативов. Меня это даже позабавило. Стоило возвращаться на родину, чтобы вот так с ходу оказаться в современном подобии публичного дома.

Я пару минут постояла под душем, стараясь не намочить голову, с брезгливостью вытерлась полотенцем, побывавшем, наверное, на сотнях тел, и решилась выйти в магазин. Питаться все равно где-то придется, и лучше делать это не в кафе или ресторане – ни к чему оповещать горожан о своем приезде. Нацепив очки, я отправилась на улицу и почти сразу увидела стеклянную громаду торгового центра, которого раньше не было. Здраво рассудив, что там есть и продуктовый, и кафе с едой на вынос, и многочисленные бутики с одеждой, я отправилась за покупками.

Одежду я купила быстро, толком не примеряя, хватая с полок вещи демократичных марок, с которыми могла расстаться без сожаления. Так же торопливо перекусила в бистро и уже потом спустилась на цокольный этаж за продуктами. Толкая тележку, я бросала в нее понравившийся товар и, уже практически подойдя к кассе, остановилась как вкопанная.

За кассой сидела Люба, сестра моего покойного мужа, изрядно постаревшая, с пропитым синюшным лицом, сонными, слезящимися глазами, багровыми пятнами на скулах, плохо замаскированных румянами и неровно нанесенной пудрой. Люба и раньше любила принять на грудь, причем не винца, а чего покрепче, но финансовое положение Володи позволяло ей пить дорогие коньяки и водку. Теперь же – я была в этом убеждена – Люба перешла на дешевую сивуху. Ее горло казалось раздутым, как у объевшегося питона, пальцы на руках распухли так, что вульгарное золотое кольцо врезалось в кожу. Даже с трехметрового расстояния я чуяла кислый запах грязи и безысходности. От прежней холеной дамы, которая скандалила в кабинете нотариуса, требуя справедливого дележа наследства, ничего не осталось. Передо мной сидела развалина, жалкая пародия на человека, которая еще пыталась чему-то там соответствовать.

Я откатила тележку в сторону, прошла к другой кассе и, расплатившись, выбежала вон, притормозив у выхода, неподалеку от вращающейся двери. Там, уставившись в гигантское, выше человеческого роста, зеркало, я провела рукой по щеке. Неужели это я?

Осознание прошедших лет моего вынужденного бегства вдруг ударило как обухом. Два с половиной года во Франции, больше двух лет скитаний по России, затем еще два года в Португалии… Шесть с лишним лет, почти семь, а не десять, как считала я раньше, так мало и, как оказалось, так много. За исключением исправленного носа, я думала, что осталась прежней, но из зеркала на меня глядела незнакомка с диким взглядом зеленых глаз. И я еще боялась, что Люба меня узнает? Какой вздор! Высоко подняв голову, я направилась к выходу, чеканя шаг.

Привыкнув пользоваться машиной, я, оставшись без верной лошадки, оказалась бы в затруднительном положении, не подсуетись заранее. Водительские права были приобретены в том же самом ДаркНете, а в городе было полным полно контор, специализирующихся на прокате автомобилей. Я выбрала неприметный «Хендай» и уже днем, выехав на нем в город, установила себе срок: три дня, не больше. За три дня меня вряд ли успеют обнаружить. Захаров, конечно, мог вообще похоронить надежду разыскать беглую воровку, раз уж за семь лет у него это не вышло, но береженого бог бережет. Памятуя о встрече с мачехой во Франции, там, где ее никак не могло быть, а также о встрече со Змеем в доме, куда меня отправил старый друг, я очень боялась таких вот случайностей. Родина стала для меня опасной территорией, и каждый шаг мог обернуться провалом. Актрису Мержинскую здесь знали многие и наверняка еще не забыли.

Я не отважилась ехать к Сергею днем. Жители частного сектора куда более внимательны и любопытны, чужая машина привлечет внимание соседей, а учитывая, что я сама выросла в том районе, где обосновался Сережа, одного звонка будет достаточно, чтобы пустить все под откос. Вместо этого я поехала в лес, туда, где перед бегством зарыла свои драгоценности. Тогда я не знала, как их вывезти, не знала и сейчас, но решила, что оставлять их глупо. «Что-нибудь придумаю», – решила я, но придумывать ничего не пришлось.

Спустя полчаса я с огорчением смотрела на обширную свалку, раскинувшуюся на месте чудной березовой рощицы. Даже если мои цацки не нашли бомжи, они оказались погребены под многотонным слоем мусора. Не могу сказать, что украшения были так уж мне нужны, но это были памятные вещи, которые мне хотелось сохранить. Но, как оказалось, не судьба. Странное дело, я почти не думала о зарытом наследстве, а если вспоминала, то вскользь, без особых чувств, лишь краешком мысли отмечая: надо когда-нибудь поехать, откопать… А сейчас, когда еще одна ниточка, связывающая меня с прошлым, оборвалась, я почувствовала щемящую тоску. Я даже подумала: может, все-таки съездить на кладбище, навестить могилы матери, Володи, Женьки, Агаты? Но здравый смысл одернул за подол и велел не высовываться. Когда-нибудь потом, когда будет можно, непременно… Но ехидный голосок где-то в подсознании тут же добавлял: как же, наступит твое «когда-нибудь», держи карман шире, иди, мотыляйся по свету, бесприютная душа…

Я развернулась и поехала обратно в город. А что было делать? Уже на въезде я позволила себе маленькую слабость и свернула в сторону бывшего дома, проехав сквозь коттеджный поселок и сбавив скорость до предела. За высоким забором не было видно почти ничего, но дом явно выглядел обжитым, и мне показалось, что больше он не принадлежит сестрам Володи. Люба не могла одновременно жить в большом дорогом особняке, вылизанном сверху донизу, и работать на кассе в супермаркете. За воротами визжали дети, лаяла большая собака – там проходила обыденная жизненная колея чужих устаканившихся судеб. Я нажала на педаль газа, отгоняя от себя мысль, что это могла быть моя жизнь. Проглотив горький ком, я вернулась в свой съемный псевдобордель и затаилась там до вечера, надеясь, что Сергею не приспичит уехать в самый неподходящий момент. Когда на улице сгустились сумерки, я села за руль и поехала окольными тропами, узнаваемыми на подкорке, к своему старому району.

Машина медленно ползла по грунтовке, а я отчаянно трусила при мысли, что скоро увижу Сергея. В его окнах горел свет, а из открытой форточки доносился негромкий голос диктора вечерних новостей. Я приткнула машину у ворот и опасливо потянула на себя калитку. Входная дверь оказалась заперта, и я постучала, с замирающим сердцем слушая, как за стеной неуклюже ворочается и шумит что-то огромное, а затем дверь открылась, и я увидела Сергея, стоящего на костылях. При виде меня он отпрянул, уронил один костыль и закрыл рот рукой. После пушечного железного грохота тишина была просто оглушительной и давящей.

– Господи боже мой, – прошептал он. – Неужели это ты?

* * *

Быт того старого зачумленного дома был довольно необустроен. Все валялось на полу или старых лавках, которые, судя по внешнему виду, сперли откуда-то из школьного спортзала. Казалось, хозяева пережили срочный переезд или погром и еще не успели прийти в себя. В узких сенях притулилась коляска, и я запнулась о нее, когда проходила в дом. В одной-единственной комнате стоял сдвинутый к стенке круглый стол и один стул, на столе – немытая кастрюля и электроплитка. В уголке урчал старый холодильник, а небольшой дешевенький телевизор вещал новостные сводки ненатурально бодрым голосом, в которых все было хорошо. При свете одинокой лампочки Сергей выглядел ужасно. Он очень похудел, отчего лицо словно сползло вниз, нос оказался сломан, превратившись в бесформенную котлету. У меня даже заболела переносица. На виске я заметила старый шрам, которого не помнила. От мужчины, в которого я была когда-то влюблена, осталась лишь слабая тень. Мое сердце заныло от жалости: то ли к нему, то ли к себе.

Его ноги тряслись, и Сергей почти не глядя сел на продавленный диван со смятой подушкой и армейским синим одеялом с двумя черными полосами в изножье. Он силился улыбнуться, но выходило скверно, как и у меня. Я подошла ближе, села на колени перед ним и протянула руку к его лицу. Он дернулся, как от ожога.

– Что с тобой случилось, Сережа? – прошептала я.

Его губы искривились в незнакомой злой усмешке, и я поежилась.

– Со мной? – хрипло сказал он и фыркнул, безуспешно изображая веселье. – Ничего. Все хорошо. Знаешь, как говорят: бандитская пуля.

За маской балаганного шута скрывалась боль, обида и что-то еще, чего я не могла разгадать, как ни старалась. Он хотел произвести впечатление человека, которому все нипочем, но получалось скверно, а я в очередной раз подумала, что приехала слишком поздно.

– Больше на мясорубку похоже, – ответила я и вновь потянулась к нему. – Это Захаров с тобой сделал?

Сергей схватил меня за обе руки и уставился прямо в глаза. Я выдержала взгляд, чувствуя, как горячи его пальцы.

– Зачем ты приехала, дуреха? – спросил он с отчаянием. – Неужели ты думаешь, что сюда можно вернуться просто так? Просто приехать, будто ничего не было?

Я, не зная, что ответить, поднялась с пола, подвинула старый табурет и села напротив. Я взяла его за руку, чувствуя, как душу захлестывает холодной волной отчаяния и жалости: к нему, к себе, а в голове бьется малодушная мысль, что я совершила ошибку. Ничего уже не исправить, ничего не вернуть, и ничего не будет как прежде. На что я надеялась? К чему этот широкий жест? Не зная, что ответить, я отвела взгляд, пережив секунду обморочного страха, и он сразу почувствовал перемену моего настроения.

– Как ты жила все это время? – спросил Сергей. Я пожала плечами и уклончиво ответила:

– По-разному. То хорошо, то так себе.

Он сжал мою руку так, что кольцо врезалось в палец. Я охнула.

– Даже так? – холодно спросил он. – Я смотрю, кольцо на пальце. Замуж вышла? Поздравляю.

Я осторожно вытянула руку и покачала головой:

– Да особо не с чем. Мой муж мертв.

Он откинулся на спинку и посмотрел с недобрым прищуром, а я сразу вспомнила, что передо мной мужчина, с которым не стоит шутить.

– Интере-е-сно, – протянул он. – Как-то не везет мужикам рядом с тобой. Хотя бы на меня посмотри.

Он хохотнул, хотя было видно, что никакого веселья не испытывает, как и я. Мы сидели под этой дурацкой лампочкой, бросающей резкий свет на головы, на виду у любого желающего поглазеть на нас сквозь грязную тюлевую занавеску. Чувствуя себя виноватой, я тем не менее взмолилась:

– Сереж, не надо так со мной…

– А как надо? – разозлился он. – Я, Алиса, ходить не могу уже восьмой год. На коляске езжу. Пенсия у меня по инвалидности, знаешь сколько? Десять пятьсот с этого года, шик-блеск-красота!

Он поднялся, рывком, держась за спинку дивана, поднял костыли, протянул свое немощное тело к окну, где валялись сигареты, закурил и свирепо выдохнул дым в открытую форточку. Скорчившись на табуретке, я опустила голову, слишком раздавленная, чтобы как-то реагировать.

Сергей покосился на меня от окна, а затем, не выдержав, рявкнул:

– Что ты молчишь?

– Я не знаю, что сказать, – вяло ответила я, помолчала, а потом меня прорвало, и с каждым новым словом сдерживаемая истерика начала выплескиваться наружу, поглощая все вокруг, и было безразлично, услышит ли меня еще кто-то, кроме чужого мужчины, так давно обиженного мною. – Я вообще не знаю, как себя вести в такой ситуации! Я не знала, что с тобой, несколько лет, каждый день приходила в кафе в Леваллуа Перре и ждала, надеялась, что ты придешь. Ты прав, конечно. Рядом со мной все мрут, как мухи: мужья, друзья, родственники. Это как чума какая-то, а я – носитель вируса, потому что со мной-то ничего не делается, вот она я! Вот она я!

Я взвилась с места. Сергей неуклюже шагнул от окна, уронил костыли и повалился бы на пол, но я его удержала, а затем мы оба упали. Я разрыдалась. Прижав мою голову к своему плечу, Сергей зашептал горячими губами:

– Не кричи. Успокойся.

– Да не могу я успокоиться, – всхлипнула я, вцепившись в его одежду и бормоча нечленораздельные признания, не понятные даже мне самой. Он слушал, гладил по волосам, шептал какую-то чушь, как маленькому ребенку, а я все плакала и плакала и никак не могла осушить эти соленые реки, что прорвались сквозь тщательно выстраиваемую несколько лет плотину.

– Ну, не плачь, моя дорогая, не плачь, – шептал он. – Ты здесь, ты жива, и это значит, что ты как-то выкручивалась эти годы, и выкручивалась хорошо, раз тебя не нашли. А они искали, и очень серьезно. И поэтому я хочу, чтобы ты сейчас просто ответила мне на вопрос: зачем ты приехала?

Я подняла глаза и ответила как есть, потому что иных слов в голову не приходило:

– Я приехала за тобой. Потому что должна была.

Его суровое покореженное лицо потеплело, и он сказал с ласковым сожалением:

– Дура.

– Дура, – покаянно согласилась я. – Но еще большей дурой была бы, если б так и осталась сидеть там, гадая, жив ты или нет. Я столько лет ночами не спала и думала, что с тобой, как связаться? И ведь некому было позвонить, спросить. Все так быстро произошло, мы не договорились никак, не оставили контактов, адресов…

– Да хорошо, что не оставили. Может, это тебя и уберегло, – серьезно сказал Сергей, а потом вдруг спохватился: – Ты же голодная, наверное? Погоди, я тебя сейчас покормлю. Хотя с хавкой у меня так себе, никаких тебе устриц и омаров, или к чему ты там привыкла во Франции? К лягушкам?

– Да успокойся, я в состоянии сама все приготовить, – рассмеялась я сквозь всхлипы, которые от этой бытовой ситуации сразу выключились. – У меня там есть кое-какая снедь в машине. Я сейчас, я принесу, я…

Я попыталась встать, но Сергей удержал меня и вдруг потянул к себе, уложил сверху и стал шарить по телу руками, и целовать, целовать, куда придется, и губы его были колючими, как хлебные корки, и пахло от него чем-то родным и чужим одновременно. На мгновение я растерялась, и он этим мгновением воспользовался, запустив пальцы под платье, сминая ягодицы, наглаживая ноги сверху вниз в жадном пламени страсти.

– Я так скучал по тебе… – шептал он. В его груди бухало, а я вдруг почувствовала тошноту.

Уперевшись в его грудь, я пролепетала:

– Погоди, Сереж…

Я скатилась с него и села, подтянув колени к подбородку, обхватила ноги руками и уткнулась в них лбом. Меня трясло от отвращения к себе самой. Сергей поднялся на локте и долго смотрел на меня, а потом протянул разочарованно и с горькой обреченностью:

– Поня-ятно…

– Что тебе понятно? – резко спросила я.

– Да брось ты, – усмехнулся Сергей. – Не надо меня жалеть. Думаешь, я не вижу: урод, калека, зачем тебе такой нужен?

Он попытался подняться, но теперь я удержала его, развернув к себе, злая, несчастная, задыхающаяся от переполнявших эмоций, которые не могла выразить сразу.

– Не в этом дело, – выпалила я.

– А в чем?

В чем? Я на мгновение смешалась, а потом меня прорвало. Не помню, сколько я говорила, выхаркивая всю свою прошлую жизнь. В кровавой каше возник и шантажист-художник, и мачеха, и дом русского олигарха с его полоумными родственниками, и охранник Леха, и Змей, и недавние португальские события, и мой собственный несчастный ребенок, самая главная потеря, любимый и ненавидимый одновременно, мое выжженное нутро, вырезанная душа, кровь и сердце, оставившие самый страшный шрам и гулкую пустоту, вечную и страшную. Я все говорила и говорила, и за окном светало. Солнце просыпалось, без всякой жалости подъедая остатки сумрачного неба, розовеющего, как глупый младенец. Сергей где-то в середине рассказа подполз ко мне, прижав к груди ручищами и баюкая, а я все говорила, говорила, поначалу бурля, как кипящая кастрюля, пока голос не опускался на полутона, смазываясь, становясь монотонным и тусклым. Сергей начал целовать меня куда-то в затылок, в узел волос, шепча чуть слышно:

– Бедная ты моя. Досталось тебе.

Я повернулась и встретилась с его взглядом, черным, как ночь.

– А тебе? Ты совсем ног не чувствуешь?

Он пожал плечами:

– Да нет, не совсем. В последнее время получше, иногда даже могу двинуть ногами. Тогда, ну… Когда ты ушла, я минут двадцать их под прицелом держал, а потом Змей, падла, прыгнул, ну и… Мы сцепились, ему тогда тоже крепко досталось, но Захаров меня по башке чем-то приложил, а потом уже они меня пинали в четыре ноги, переломали все, что можно и нельзя. И все спрашивали, где мы договорились встретиться. А я кричал: кафе «Элефант», кафе «Элефант». Я ведь и сам на миг поверил, что мы там договорились встретиться, важно было себя убедить. Они тогда наш разговор слышали, ну и купились. Ты знала, что оно реально существует, а не только в кино про Штирлица? Оказалось, мы попали в яблочко. Они там тебя и ждали несколько лет, только ты не пришла. Их люди возвращались, и меня снова били, никто не верил, что такую боль можно терпеть… Я и сам не знал. И каждый раз думал: сейчас я расскажу, не могу больше, а потом – как же она без меня? Она и дня не продержится. Думал, дам тебе немного форы, потом расскажу, если невмоготу будет. А они отвязались. Захаров сказал: похоже, Серега, она и тебя кинула. Он никак не мог понять, как ты умудрилась свалить, да так, что сразу потерялась. Ну, а через пару лет его верный доберман отчалил на вольные хлеба, и стало как-то поспокойнее. Я очень рад, что ему кирдык. Он точно не выжил?

Сергей попытался достать сигареты, не вставая с места, но не дотянулся. Я подала их, закурила сразу две и одну дала ему, закашляв с непривычки. Я давно не курила. В памяти вспышками мелькнуло шоссе, лысая голова Змея, его изумление и немой вопль, ударивший в меня, когда джип вмял его в другую машину.

– Точнее не бывает, – подтвердила я. – А эти… Они больше не наведывались?

– Несколько раз приходили. Проверяли, не выздоровел ли я внезапно, не разбогател ли. Но сама видишь… Последний раз буквально пару недель назад с благотворительным жестом…

Я погладила его по ноге.

– А что врачи говорят? Есть шанс?

Сергей оскалился и со злостью выдохнул дым.

– Ты не хорони меня раньше времени, – сердито сказал он. – Я еще ого-го. Просто не было особо времени собой заняться.

– Семь лет не было времени, Сереж? – спросила я и снова погладила его по ноге. – Покажи.

– Что показать? – изумился он.

Я рассердилась.

– Не придуривайся. Снимай штаны, хочу посмотреть на твои ноги.

Он неохотно стянул с себя брюки, и я мысленно ахнула, понимая, что он сильно преуменьшил свое состояние. Ноги выглядели так, будто попали в зернодробилку, на них, худых и безжизненных, не было живого места, кожа, поросшая волосами, была покрыта узловатыми шрамами и шишками. Я была в ужасе от того, какую боль терпел этот отважный мужчина и насколько безжалостными были люди, истязавшие его. Затем я вспомнила, что одним из них был Змей, и мстительно порадовалась, что больше он ничего не может сделать ни одному человеку. Медленно, боясь прикоснуться, я провела кончиками пальцев по ногам Сергея. Он чуть заметно дернулся.

– Больно? – испугалась я.

– Нет, – рассмеялся он. – Щекотно. Я с детства щекотки боялся. Особенно если пятки щекотали.

Я обрадовалась: значит, потеря чувствительности не настолько глобальна. В Швейцарии есть отличные клиники, там за хорошие деньги на ноги поставят даже мертвого, а деньги у меня есть. Я была готова потратить все, что лежало на моих счетах. Повернувшись к Сергею лицом, я провела обеими руками по его ногам, от коленей к бедрам, медленно, внимательно наблюдая за его реакцией.

– А так? – вкрадчиво спросила я.

Он на миг закрыл глаза, а потом простонал сквозь зубы:

– Что ты делаешь? Ты же не можешь…

– Заткнись и не мешай, – прервала я и уронила его на спину.

Стягивая с него трусы, я быстро выскользнула из платья, швырнула его куда-то за спину, запуталась в лифчике, двумя пальцами стащила трусики и легла сверху, прижавшись к его горячей коже. И в этот момент мы молча вцепились друг в друга, под этим низким деревянным потолком с одинокой лампочкой, не заботясь, что с улицы могут заглянуть и все увидеть, жадно пробегая и ощупывая друг друга сухими губами в шорохах и звуках раннего утра, поначалу боясь застонать или вскрикнуть, пока это не стало слишком глупым. В ушах гулко билась кровь, совпадая с ритмом, в котором пылали два наших разгоряченных тела. Я сухо вскрикнула, когда он вкрадчивыми толчками вошел в меня, и крикнула громче, когда он ударил в меня всем телом, застонав вместе со мной от боли и блаженства, и дальше, став хозяином положения, он просто вел меня за собой, заставляя застарелых призраков корчиться и умирать во вспышках яркого экстаза. И больше не было сомнений в том, что нужно было делать нам двоим. В последних вспышках страсти в голове билось оглушительное чувство счастья и невероятной свободы.

Это потом мы перебрались с пола на диван, валялись голые под кусачим одеялом, слишком усталые, почти в полудреме. Под одеялом руки Сергея шарили по моему телу, боясь выпустить меня даже на миг, а я не возражала, поскольку двигаться было просто невозможно.

– Почему ты поселился здесь? – лениво спросила я.

Сергей вздохнул и на миг напрягся.

– Мне некуда было идти, – пояснил он. – Квартиру у меня отобрали, а жить где-то нужно. Ну, Захаров в качестве доброй воли и выделил домик неподалеку. А что? Тут вполне нормально. В частном секторе с коляской проще, не надо по этажам мотаться, если, конечно, не половодье и не снег. А что?

– Я раньше тут жила. Давно, в раннем детстве, еще до того, как мы в квартиру переехали. В соседнем доме, – пояснила я и замолчала, почувствовав, как в голове сквозь радужную эйфорию тренькнуло что-то вроде сигнала тревоги. Помолчав, я прокрутила назад наш диалог и спросила:

– Не поняла. Захаров дал тебе домик… неподалеку? Неподалеку от чего?

Вот теперь напрягся Сергей. Он рывком поднялся и сел, уставившись на меня дикими глазами.

– Как ты меня нашла? – резко спросил он.

– Обратилась в детективное агентство. А что? – испугалась я.

Он опустил на пол непослушные ноги, потянулся за костылями. Его лицо было перекошено от страха.

– Срочно уезжай! – рявкнул он.

Я вскочила, не понимая, что происходит, подхватила платье и застыла, повернувшись к нему, оглушенная подозрением.

– Что за фигня происходит? – прошептала я непослушными губами.

Кошмар наваливался снова.

– Ты что, не поняла? – воскликнул Сергей. – Я же тебе говорил, что они приходили всего несколько дней назад с жестом доброй воли. Знаешь зачем? Они меня в этот дом перевезли, потому что тот, где я раньше жил, шел под снос. Это же ловушка, а я – приманка. Беги сейчас же, Алиса!

* * *

Мне следовало уйти сразу и не вести себя, как героиня идиотских фильмов, которая в самый ответственный момент начинает выяснять отношения, закатывает истерику и требует объяснений, что происходит в этой поганой жизни. Но слова Сергея меня просто оглушили, и я пару минут просидела, тупо уставившись перед собой, а потом начала бегать по комнате, хватая свои вещи, бросая их и пытаясь собрать вещи Сергея, который тщетно пытался меня остановить. И когда я выбежала в сени за инвалидной коляской, то почти врезалась в троих мужчин, ввалившихся в двери – мы их даже запереть не удосужились. Двоих, молодых и крепких, я видела впервые. Третий был последним, с кем я разговаривала перед бегством из города.

Захаров постарел. Время как-то безжалостно прокатилось по нему катком, выдавив лоск и респектабельность. Он был дорого и хорошо одет, но передвигался тяжело, опираясь на трость. Захаров похудел, подурнел и сморщился, как восковая мумия тайских монахов, украшающих своими мощами золоченые храмы, или рептилия, древняя тварь из темных забытых уголков. Даже белки глаз у него пожелтели, что свидетельствовало о какой-то болячке. Но несмотря на свой вид, он напоминал тигра, растерявшего былую мощь, со сломанными когтями и клыками, но все еще способного переломить хребет неосторожной лани.

– Доброго утречка, Алиса Геннадьевна, – ехидно протянул Захаров. – С возвращением. Прекрасно выглядишь. Хорошо жила небось на заморских харчах? Надо сказать, что ты – чрезвычайно… подвижная девушка. Ну, чего молчишь-то, яхонтовая моя? Язычок прикусила?

– И вам не хворать, – невежливо ответила я.

Захаров махнул рукой, и меня впихнули обратно в комнату, толкнув на диван, где барахтался Сергей, у которого тут же выбили костыли. Упав, он зло поглядел на Захарова. Тот улыбнулся, оскалив белоснежные зубы явно искусственного происхождения, взял табурет и уселся напротив, небрежно закинув ногу на ногу.

– Ты, милок, прижми свой немощный зад и не рыпайся. Тебе и без того уже досталось из-за этой девки. Да и ты, голуба, сядь, не стой столбом. Я уж не чаял свидеться. В глубине души надеялся, но почти крест поставил на тебе и на своих денежках. А тут – такая встреча. Бабки-то привезла?

Его присюсюкивание действовало на нервы не хуже мордоворотов, истуканами замерших у дверных косяков и глядящих на нас с загадочной ухмылкой Сфинкса. Сергей не сводил с него злых глаз, и по его напряженной позе было видно, что он готов порвать Захарова на куски. Я закатила глаза и вздохнула:

– Я устала тебе повторять, что денег не брала. У меня ничего не было, кроме того, что Володя выручил за продажу недвижимости. Ищи свои деньги где-то в другом месте…

Захаров прервал меня взмахом руки.

– Ну да, ну да, я эту сказочку помню. Мы же, Алиса, когда Володя нас кинул, все прошерстили. Все связи, кроме одной ниточки – папашки твоего покойного. Вы же с ним много лет не общались, нигде не пересекались. Папашка-то сто лет как за бугор свалил, в Германию, потом его женушка вышвырнула из-за лейкоза. А папашка внезапно из нищего немецкого хосписа перебрался в Прагу, где скончался примерно в то же время, когда мы тут денежек обыскались. Откинулся раб божий Геннадий Филиппов, тут и вскрылось, что он сказочно богат. А дочура у Гены Филиппова была одна – Алисочка. Ей, наследнице, все состояние и отошло. Все пять миллионов долларов, которые на его счет Володя Мержинский перевел. Хитро. Ну, рыба моя, чего молчишь?

– А что я должна сказать? Я научную фантастику не читаю, – отрезала я.

– И я не читаю. Я реальность люблю. Намедни прикинул, сколько жмуров за нашей красавицей, аж плохо стало. Солоник вон на себя двадцать трупов взял, из СИЗО свинтил, но то мужик был авторитетный, а тут девочка, соплюшка, и такое дарование. Актриса ведь! Куда там Голливуд смотрит? И бабло увела, и от стольких серьезных людей сбежала, как Колобок. Да, Алиса? От волка ушла, от зайца ушла, а вот от дедушки не смогла. А дедушка ждал, да и дождался.

– Слышь, дедушка, – негромко произнес Сергей. – Если ты ее хоть пальцем… Горло перегрызу…

Захаров поглядел на него с сожалением.

– Перегрызет он… Дурак ты, Серега, – произнес он снисходительно. – Тогда идиотом был и сейчас за столько лет нисколько не поумнел, лох ливерный. Ты кого видишь тут перед собой? Фламинго розовую? Овечку Долли? Она же тебе и сейчас, наверное, спела, что денежки не брала? Ну, так это фигня.

– Мне плевать на эти деньги, – помотал головой Сергей.

Я боялась на него глядеть. Больше всего сейчас хотелось дотянуться до раритетной вафельницы, что торчала на буфете, схватить за удобные ручки и вмазать ею по довольной физиономии Захарова. Тот же в ответ на фразу Сергея захихикал, как гиена.

– Ну-ну-ну… Какие же вы все нервные да нежные, аж плюнуть охота. Не мужики, а мадам Помпадур, гляньте-ка на них! Какая-то девица с симпатичной мордахой перед вами глазами похлопала, вы и поплыли. Вот и друг мой ситный Гера Змей на ее глазки да титьки купился. Я ж к тому моменту искать перестал, ждать не ждал, и тут – хренак, прилетает мне весточка из Москвы: погиб Змей, машинка его ровненьким слоем раскатала, да так, что кишки по всему МКАДу размотало на колесах. А потом и видео пришло, непонятное, смазанное, на котором Германа черная псина с ног валит, а потом какая-то девчушка его джипом плющит. Хочешь покажу?

– Не хочу, – хмуро сказал Сергей и сжал мою руку.

Эта история была ему знакома и особого эффекта не вызвала.

– Ну, тогда на слово поверь, – вкрадчиво сказал Захаров. – И я тогда подумал: а что за девушка с черным ротвейлером у Германа на пути встала? И припомнил, что у Володи Мержинского такая псина была, пропала вместе с женушкой. И вот тогда понял я, что Герман Алису нашел и слова мне не сказал, падла. Решил денежки к рукам прибрать или на чары твои купился? Ну, не молчи, красавица, я давно знал, что он к тебе дышал неровно, просто меня боялся. Как он на тебя вышел-то?

Скрывать и отрицать не было смысла. Захаров явно не блефовал о видеозаписи, на которой я вполне могла быть узнаваема. Черт бы побрал камеры на дорогах и в мобильных телефонах! Сколько их, любопытствующих пассажиров, ехало мимо, когда расстреливали моего случайного любовника, сколько засняли, как я убиваю Змея! Никто не остановился. Своя шкура всяко дороже.

– Да случайно встретились в одном доме при весьма неприятных обстоятельствах, – ответила я, вспомнив девочку, изрыгающую ругательства, кукол со своим лицом и целую серию изнасилований, которые Змей считал занятиями любовью. Захаров не стал дожидаться продолжения. Его разведку я недооценила.

– Да, я в курсе, – почти равнодушно произнес он. – Там еще мужика одного зарезали. Страшное дело, Алиса, где ты появляешься, там обязательно кто-то дохнет, причем весьма мучительно. А ты как рыбка из намыленных рук выскальзываешь. Как же фартит тебе, солнце мое! Вот только с Серегой ты просчиталась. Я его у сердца держал, все думал: вернешься, не вернешься. В великую любовь не верилось, но ты удивила. Любовь самое непредсказуемое чувство. Я очень удивился, когда кто-то начал Сереженькой интересоваться через детективное агентство, а те, лошары, ко мне выяснять полезли. Не напрямую, естественно, но так все грубо, топорно, прямо тьфу. Но мы-то не лыком шиты. Крутанули их, они и раскололись, так и так, мол, заказчика не знаем, денежки приходят с анонимного счета, адресат выходит на связь в определенное время. Ребятки мои попытались адресата хакнуть, только он оказался ушлым, через какие-то прокси-шмокси сервера на сайт заходил, и каждый раз разные. Мне как это сказали, я сразу и подумал: только одному человеку на этом свете Серега Самохин интересен. Наконец-то… Вылезла ехидна из норы. Ни на что тебя поймать не могли, никого ты за собой не оставила, только пыль кладбищенскую, одна только была минутная слабость – наша блесна. Тут мы тебя и подсекли. Мы тебя долго ждали, на вокзалах, в аэропорту, только, видать, старею я, а после ухода Змея дисциплинка разболталась. Проворонили тебя, а говорят, не бывает незаменимых… Хорошо хоть у дома караулили… Ну-ка, дайте мне ее сумочку…

Один из громил передал мою сумку Захарову. Тот без лишних слов запустил туда лапу, долго щупал и мял дно, а потом разорвал подкладку, где лежали спрятанные документы. Поворошив кучку паспортов и водительских удостоверений, Захаров удовлетворенно крякнул:

– Ого… Сколько ксив у тебя тут… И как тебя на самом деле зовут? А, вот оно… Ну надо же, португальский паспорт, Алисия Мендес… И штампик об отметке пересечения границы, да еще через столицу… Ты что же, и в самом деле гражданка Португалии? Хм… Мендес… Не удивительно, что тебя не нашли. В последний раз твои следы нашли во Франции, причем искали полячку Буковскую… Ах, Алиска, кабы муженек тебя к делу приспособил, какие б номера можно было откалывать! Такая баба талантливая, ушлая, крученая, как поросячий хвост, и при этом без всякой школы… Ладно, ладно…

Он разорвал мой паспорт пополам, хлопнул себя рукой по колену и моментально ощетинился, согнав личину доброго лесовичка. Передо мной сидел убийца, безжалостный и беспощадный.

– Деньги где? – сухо спросил он.

Я промолчала, и тогда он ткнул пальцем в Сергея. Один из громил в мгновение ока оказался рядом и ударил его в лицо. Сергей мотнул головой, но не издал ни звука. Из неоднократно сломанного носа брызнула кровь.

Я вскрикнула и бросилась на громилу:

– Не трогайте его!

Громила как-то незаметно дернул локтем, и я тут же задохнулась, отлетела в сторону, согнувшись пополам от страшной боли в подвздошье. Рванувшегося мне на подмогу Сергея швырнули на пол и стали молотить руками и ногами. Захаров одобрительно взирал на избиение с высоты табурета, и тогда я кинулась на него, вцепившись зубами в черепашье горло с жутким кадыком и обвисшей кожей. Захаров замахал руками и стал бить меня по ребрам, почкам. Меня оторвали от его пропахшей дорогим одеколоном и старостью шеи и швырнули к стене, где я выплюнула кусок кожи. По шее Захарова текла кровь, он прижал к ране ладонь, но кровь все текла и текла.

– С-сучара, – прошипел он. – Мужики, пакуйте обоих, пока на ор соседи не сбежались. Отвезем в лесок, там ужо и поговорим по душам, без свидетелей.

Он встал и подошел ко мне, поскуливающей на залитом кровью полу.

– Отбегалась, зайка моя, – безжалостно констатировал он. – Капец котенку. Где денежки-то? Покайся перед смертью.

– В Португалии, – выдохнула я и выплюнула кровь. – И тебе их никогда не достать.

Захаров неприятно рассмеялся. В горле забулькало, и он, сморщившись, вновь прижал окровавленную ладонь к коже.

– Это мы еще поглядим, – пообещал он.

Я не ответила, не издав ни звука, даже когда меня рывком подняли с пола и потащили к выходу. В болтающейся, как шарик на ниточке, голове билась обреченная мысль: сколько бы раз тебя ни убивали, привыкнуть все равно невозможно. А потом сознание великодушно уплыло, и я с наслаждением провалилась во тьму, ни о чем не думая и не волнуясь.

* * *

В отличие от других моих кошмаров, этот отличался поразительной сюрреалистичной картинкой. Находясь внутри, я барахталась в нем как в липкой паутине, понимая, что все это не наяву, и тем не менее не могла вырваться. Небо полыхало закатом, посреди которого болтались сразу три ослепительных солнца, пляшущие в безумном хороводе. Багровый цвет заливал небеса, переходя в пурпурно-фиолетовый, а потом почему-то в желтый. До самого горизонта расстилалась черная гладь, то ли воды, то ли нефти, в которой плавали белые шляпки шампиньонов с проваленными ямами глазниц. Черная жижа отражала солнца, но отражения не двигались, образовав странно знакомый треугольник, в котором, приглядевшись, можно было увидеть череп, оскаливший пасть. В небесах летали черные птицы, образуя неправильную восьмерку или знак бесконечности.

Передо мной в воде стояли ряды черных кресел, пропитанных смолой, и в каждом из них сидел человек и смотрел на меня, не шевелясь, но я знала, что среди них нет ни одного живого. Чтобы понять это, достаточно было одного взгляда. Глядя на разъеденные тела, я не могла сообразить, что за страшная болезнь убила этих людей, узнавала и не узнавала их лица. Пролетая над ними, вороны каркали, а потом начинали дымиться и падать, сгорая дотла у самой воды.

От горизонта ко мне приближалась маленькая весельная лодка с одиноким гребцом. Яркий свет бил мне в лицо, и я никак не могла разобрать, кто это собирается врезаться в берег, в эти застывшие, как скалы, кресла с мертвецами. Неподвижные тела покойников по мере приближения лодки начали проявлять признаки жизни, шевеля разваливающимися конечностями и теряя кости и зубы. Чем ближе подплывал гребец, тем сильнее волновались мертвецы, пытаясь встать и повернуться к надвигающемуся путнику. Когда лодочка приблизилась настолько, что гребца уже можно было разглядеть, я в ужасе прижала руку ко рту.

В ней сидела девочка лет десяти, маленькая, худая и с виду очень голодная, в простеньком ситцевом платье и драных колготках. На ее руках были браслетики-фенечки из дешевого бисера, а на шее – веревочка с фиолетовым камушком чароитом, найденным в куче песка. Зеленые глаза девочки глядели на меня с мольбой и ужасом.

Покойники, рассыпаясь на ходу, с ловкостью пауков выбирались из своих кресел и лезли в черную воду, загребая костистыми лапами. Я закричала девочке, чтобы предупредить, но изо рта не вырвалось ни звука. Ноги влипли в землю, и, когда я рванулась, кожа слезла с них до самых колен, как чулки, абсолютно бескровно и безболезненно, обнажив связки мышц и зеленоватый гной, струящийся на землю. Я упала, прилипнув к земле руками, сорвала кожу и снова упала, прижавшись всем телом и погружаясь в поедающую меня жижу все глубже. Все происходило в полной тишине, отчего становилось только страшнее. Я пыталась предупредить девочку, что подплывать к берегу ни в коем случае нельзя, но никак не могла. Мой рот уже погрузился под кислотную жидкость, и я из последних сил старалась не разжимать то, что у меня осталось от губ, чтобы не впустить в себя яд. Мертвецы плыли к девочке, а та лишь смотрела, как они, скребя когтями, царапают борта лодки, протыкая их насквозь, как парусину. В молчаливой панике девочка перебралась на корму, в то время как нос лодки начал погружаться в воду. Покойники забирались в лодку, делая ее все более и более тяжелой, остатки их плоти, разъеденные черной вулканической лавой, опадали с тел, как грязь. Часть мертвяков падала в воду и исчезала навсегда, но двое или трое добрались до девочки, вцепившись в ее руки и ноги. Особо усердствовал один, высокий мужчина с лысым черепом и злым взглядом уцелевшего глаза. Поначалу девочка даже не сопротивлялась, но, когда кислотные воды дошли до ее ног и начали сжигать кожу, девочка стала вырываться, открывать рот в безмолвном крике, однако покойник цепко держал ее за запястья до тех пор, пока вся компания не погрузилась в черные волны. И только тогда я закричала, впуская в свой желудок разъедающий фонтан чужой ненависти, понимая – только что я снова умерла.

* * *

Я очнулась от боли, когда приложилась виском обо что-то твердое, глухо вскрикнула и открыла глаза, не понимая, что со мной происходит. Картинка, что предстала перед моим взором, была дерганой, мутноватой, я вновь почти не видела левым глазом. Закрыв глаза, я прислушалась к ощущениям организма, попытавшись понять, что чувствую и где нахожусь.

Судя по ощущениям, я лежала на сырой земле, остро пахнущей прелой листвой, мхом и грибами. Где-то над головой оглушительно пели птицы. Я загребла руками влажную листву, смешанную с иголками, убедившись, что не ошиблась. Комары зудели и впивались в кожу острыми хоботками. Выждав пару минут, я вновь открыла глаза, приподняла голову и бегло порадовалась, что зрение почти вернулось в норму, правда, левым глазом я все еще видела слегка мутновато и почему-то с красноватым оттенком. Да, я валялась где-то на лесной опушке, черт знает на каком расстоянии от дороги. Мое многострадальное тело корежило, ныла каждая косточка, поврежденная в аварии, болело лицо и голова. Все, чего мне хотелось, это немного воды, много воды, целый океан, который я могла выпить и в который могла погрузиться, чтобы больше не было боли, крови и грязи.

По моей руке полз красный муравей, время от времени останавливаясь и шевеля усиками, явно не понимая, что делать с громадиной, что оказалась на его привычном пути. Я пошевелила пальцами – насекомое дало деру. Рядом зашелестела листва, а сосновые иглы продавились под тяжестью подходящего человека.

– Ну что, очухалась? – вкрадчиво спросил Захаров. – С добрым утром. Я пришел к тебе с рассветом, рассказать, что солнце встало. Пора, красавица, проснись… Как там дальше по тексту? Ты же вроде образованная, должна классику помнить. Эй! Я с тобой говорю! Чего ветошью прикинулась?

Я подняла голову, чувствуя, как вздыбился мир, вонзив в виски толстые сверла. Лес пошатнулся, затем деревья вернулись из скрюченной диагонали в нормальное состояние. Захаров, опираясь на массивную трость, стоял рядом. Поодаль находился один из охранников. Второго не было видно, как и Сергея. Я почувствовала, как мое сердце застыло, а потом сделало судорожный скачок.

– Где Сергей? – выдавила я срывающимся от страха голосом.

На лице охранника не дрогнул ни один мускул, а Захаров неопределенно покрутил в воздухе пальцем, указывая куда-то мне за спину.

– Да вон, недалеко. Хотели заставить его могилку себе выкопать, а тут такая удача, ямка нашлась, да еще как раз подходящего размера. Глянь. А потом подумай, оба вы туда ляжете или только он.

Я оглянулась, со стоном, чуть более демонстративным, чем следовало. Они должны были видеть, что я слаба, не представляю никакой опасности и не смогу сбежать. Странно, но голова почему-то работала, как хорошие часы, и я торопливо размышляла о возможностях побега. Вариантов особо не было. Я осталась без обуви, босиком по лесу недалеко убежишь, тем более от взрослых мужиков, но будь я одна, я бы еще рискнула, независимо от того, в каком состоянии мои ноги. Вот только Сергей…

Он действительно был позади, стоял на коленях рядом с неглубокой ямой, в компании второго охранника. Рядом валялся костыль, я даже подумала, что они зачем-то прихватили его, видимо, чтобы не тащить Сергея самостоятельно. От лица Сергея мало что осталось, оно все было залито кровью, но взгляд был ясным. Он глядел прямо на меня, не моргая и не отворачиваясь. Я обернулась и зло уставилась на Захарова. Тот криво усмехался.

– Ты меня не убьешь, – сказала я. – Тебе тогда денег никто не отдаст. А их там много, проценты накапали за восемь лет. Так что мы сейчас не за мою жизнь торгуемся. Оставь Сергея в покое, у него все равно ничего нет. Пусть уходит, и я тебе все верну.

– Ты мне и так все отдашь, – фыркнул он. – Мне всегда все всё отдают. И ты не будешь исключением.

Я хрипло рассмеялась, не чувствуя никакого веселья, и резко оборвала смех.

– Странный ты человек, Тимофей. Как ты себе это представляешь? У меня на карте тысячи три, с собой пятьсот евро было. А остальное там, в Лиссабоне. Это же не ваши банки, которые с телефона вскрыть можно и все перевести в офшор. Я и номера лицевого счета не помню, чтобы вы, как Лиззбет Саландер, его хакнули. В моем телефоне даже онлайн-банкинг не установлен. Так что я номер счета даже под пытками не выдам, и вовсе не потому, что такая отважная. Я просто предусмотрительная, как Муаммар Кадафи. Он ведь тоже все бабло в самый ответственный момент в португальский банк положил, и ничего, все сохранилось, никто не отжал.

Моя пламенная речь не произвела на Захарова никакого впечатления. Он сморщился, помахал перед носом рукой, отгоняя комаров, и спросил без лишних эмоций:

– И как же ты мне тогда все отдашь?

– Пойдем в банк, – предложила я. – Там я переведу все на твой счет. Думаю, у тебя нет проблем с выездом в Европу. Ну, или, если ты невыездной, отправь доверенное лицо. Володя взял у тебя пять миллионов. Я отдам больше. По-моему, сделка выгодная. Только отпусти Сергея прямо сейчас.

Захаров поглядел на Сергея с презрительной жалостью, а вот в глазах охранника мелькнуло нечто неуловимое, по его лицу пробежала странная гримаса.

– Думаешь, он стоит пяти миллионов? – спросил Захаров. – По-моему, никто не стоит такого бабла, даже я. Человеческая жизнь вообще дешевый товар.

– Стоит, – решительно сказала я. – Просто поверь. Я счастливее не стала от этих денег. Черт с ними, забирай все, я переживу. Не заварись та каша, я до сих пор сидела бы в этом городе и радовалась жизни вместе со своими родными, а не провела бы половину жизни в бегах. Это вообще не весело – от каждого шороха вздрагивать и менять города каждую пару месяцев. Я же не врала тебе про то, что ничего не знала о деньгах. Так и было. Отпусти его, Тимофей. Что ты выиграешь от его смерти? Сережа и без того пострадал ни за что…

Я замолчала, чувствуя, как моя мольба разбивается об его плохо скрываемую ярость. Здесь было что-то иное, чем жадность. Впервые за много лет я увидела перед собой человека, который реально меня ненавидел и был готов уничтожить. То, что я увидела в глазах Захарова, было не злостью, а самым настоящим безумием, мутноватой водицей, так хорошо заметной по краешку зрачков.

Год назад я решила подать документы на тендер. Приютам предложили организовать терапию для инвалидов и стариков, позволив людям тискать и гладить кошек и собак, для социализации, адаптации и развития моторики. Прежде чем мы с Даниэлой подготовили необходимые бумаги, я съездила в медицинское учреждение, откуда вылетела как ошпаренная. Это была психушка. Вполне приличная, похожая на дом престарелых, но когда я попала внутрь и меня любезно провели по территории, я увидела сразу несколько мужчин и женщин с одним и тем же выражением лица и всплеском ненормальности в глазах, напомнившим мне испорченный желток яйца, кровавую ниточку, ведьмовскую порчу. Во взгляде Захарова я сейчас заметила то же самое. Он глядел на меня сверху, будто собираясь наступить каблуком и раздавить.

– Складно поешь, – лениво сказал он и добавил с большей заинтересованностью: – А что, если мне плевать на деньги?

– Я не поняла.

– А я объясню, рыбка моя, – зло прошипел он, сбросив личину респектабельности, которая ему удивительно не шла. Зубы этого волка были желтыми, а дыхание смрадным, с гнилостными нотами. – Мне шестьдесят восемь лет, и у меня рак. Неоперабельный, четвертая стадия уже. Скоро морфий начнут колоть. Я вот-вот подохну, потому что пропустил момент, химию не хотел, а сейчас уже поздно… Мне что, эти бабки в гроб с собой положить? Я от этого счастливее или здоровее не стану. У меня денег, как грязи, а что с ними делать? Пять миллионов долларов, господи боже… Что бы ты понимала, соплячка! Восемь лет я жил с мыслью, что ты меня обскакала. И как только успокоился, мне о смерти Германа сообщили. Знала бы ты, сколько Змей народу положил, а тут – девочка-припевочка, актрисулька недоделанная, шлюшка белобрысая, ничтожество, его в фарш размазала. Стыдоба, позорище! Его, волчару матерого, канарейка уделала. Сама мысль, что ты где-то по земле ползаешь, гадючка, мне все кишки выгрызла. Я, может, из-за этого заболел, спать не спал, жрать не жрал. За всю жизнь меня никто не обыгрывал, кроме тебя да муженька твоего. Только Володька, видать, сам не знал, кого в жены взял. Остался б он живым, я б давно вас выцепил, потому что я его, паскуду, сам учил всему, а вас, молодых, я не понимаю. Вы не по правилам живете, думаете не так и делаете все навыворот.

– Но это все я, Тимофей! – воскликнула я. – Я, а не Сергей.

Он скривился и поглядел мне за спину:

– В благородную играешь? Или всерьез так думаешь? Неужто жить неохота?

– А если и так? – с вызовом спросила я.

– Да врешь ты все, – устало сказал он. – Всем охота. Мне охота! Я жить хочу! Мне жить не надоело! Я б еще шестьдесят восемь прожил, даже если б к бабе никогда больше не прикоснулся, вкусненького не пожрал! Где угодно: на зоне, в монастыре или на воле, но пожил бы! Так что не свисти мне тут, что жизнь за Серегу отдать готова. Ты сейчас пальцы растопыриваешь, пока их в мясорубку не сунули. А потом маму бы продала, если б она у тебя живая была. Серега твой, дурень, терпила, из-за бабы в замес попал, хозяина продал. А не продал бы, сейчас бы лялек в койке валял, может, даже тебя, раз у вас такие чувства. Валял бы да жизни радовался. А сейчас он в этом лесочке ляжет, и ты с ним за компанию.

Захаров злобно плюнул на землю. По всей вероятности, это обозначало финал переговоров. Я пришла в отчаяние и панически огляделась по сторонам. Господи, как можно было приехать сюда? Какая я дура!

– Ты что, бросишь пять миллионов долларов? – крикнула я.

В неживых глазах охранника мелькнули искры.

– А чего это ты так раскричалась? – удивился Захаров, а потом перевел взгляд на своих помощников и расхохотался: – Мальчиков, что ли, моих привлекаешь? Ах, змеища, ах, сильна! Ты ж как миледи перед казнью. Она тоже слуг соблазняла, чтоб помогли ей смыться, горы золотые обещала. Только ничего не вышло, секир башка ей сделали, чик-чирик, и нет красотки. Поднимайся! Толян, подними ее! Живее!

Охранник, получивший имя, двинулся ко мне, грубо рванул кверху и поволок к яме, невзирая на мое жалкое сопротивление. Он подтолкнул меня к самому краю. Я бросила взгляд в яму, набитую ветками и прелой листвой. Вот, кажется, и конец истории. Жалкая будет могила, и похорон никаких, максимум закидают мусором, никто и не вспомнит, что я жила на свете. Анатолий отпустил меня и вынул пистолет. Я опустилась на колени и обняла Сергея, все еще не веря в реальность происходящего.

– Можете обняться на прощание, – издевательски сказал Захаров.

Я поглядела в небеса, а потом поймала холодный взгляд Анатолия.

– Пять миллионов долларов, – прошелестели мои губы.

Тот криво усмехнулся.

– Кончай их, – резко приказал Захаров.

Сергей дернулся, чтобы закрыть меня собой, но не удержался и упал, поднялся, в последнем рывке готовясь драться до последнего, но был безжалостно отброшен ударом ноги. Одеревенелая, я смотрела, как на меня поднимается ствол пистолета, и не двигалась.

Оказывается, умирать – это так просто. Потому что каждый в итоге получает то, что заслужил.

Потому что умирать так же просто, как дышать.

* * *

Хлоп! Хлоп!

Выстрел грохнул у меня над ухом. Я закричала, готовясь к вгрызающейся в живот боли, но боли почему-то не было. Мои ноги тряслись, руки ходили ходуном. Я подняла глаза, уверенная, что это был какой-то идиотский розыгрыш, игра на испуг.

Оказалось, все совсем не так.

Стрелял вовсе не Анатолий, а второй охранник, оставшийся за моей спиной. Анатолий тупо глядел в пространство, а на груди его синей рубашки расцветали две красные розы. Выронив пистолет, Анатолий упал на бок и затих. Присевший от ужаса Захаров с перекошенным ртом таращился на охранника, а потом попятился, как краб, шаря по бесполезному ремню, на котором никакого оружия не было. Сообразив это, он поднял свою палку и с воем бросился на предателя.

Хлоп!

На этот раз я даже не вскрикнула, только закрыла уши руками. Захаров хрюкнул, подавившись кровью, хлынувшей из его рта, и грузно осел. Стоя на коленях, он, с выпученными глазами, глядел в землю, мотая головой, как отгоняющая гнус лошадь, а затем перевел взгляд на меня.

– Ах ты, сука… – прохрипел он, обращаясь то ли ко мне, то ли к охраннику. Кровь полилась из его рта потоком, и Захаров тяжело повалился на землю лицом вниз. Его ноги конвульсивно затряслись, и все кончилось.

– Сам сука, – сплюнул охранник. – Пять лямов похерить захотел. Тоже мне, мститель! Думал, я всю жизнь за тобой буду бегать? Хрен тебе.

Сергей приподнялся и, тяжело дыша, глядел на нашего неожиданного спасителя, а я с оторопью смотрела на труп Захарова. Охранник подошел к нему и пнул в бок. Тело не дрогнуло. Усмехнувшись, он повернулся ко мне:

– Ну что? Где бабло?

– Их надо убрать, – торопливо сказал Сергей. – Куда-нибудь спрятать, хотя бы в эту яму, чтобы с дороги не увидели.

– Да кто будет тут что-то искать? – скривился охранник. – Мы в первом попавшемся месте остановились. Даже если кому приспичит отлить, так далеко никто не пойдет.

– Тебя как зовут? – спросил Сергей.

Охранник помолчал, а потом нехотя произнес:

– Ну, допустим, Вячеслав.

– Послушай, Вячеслав, есть грибники, например, – возразил Сергей, споткнувшись на имени. – Они везде шастают. Захаров – личность известная, его быстро опознают. Думаешь, никому в голову не придет сопоставить отсутствие второго телохранителя? Тебя быстро вычислят.

– Только я к тому времени буду уже далеко, – хмыкнул Вячеслав и поднял пистолет. – Так что не хрен мне тут зубы заговаривать. Где бабки, цыпа?

– В банке, – хрипло ответила я. – Я же говорила.

– Ну, так переводи, – скомандовал он. – В последние несколько лет я только о тебе и слышал. Ни в жизнь не поверю, что ты не позаботилась об экстренных случаях, когда тебе понадобится много и сразу.

Он вытащил из кармана мой телефон и, нахмурившись, стал листать вкладки.

– Где тут у тебя мобильный банкинг?

– Да нет в этом телефоне банкинга, – ответила я. – Я его в Москве купила. Все, что надо, в другом телефоне, а он в машине остался.

– А машина где? – нахмурился Вячеслав.

– Перед домом. Послушай, мы можем договориться. Давай вернемся. Я переведу тебе деньги, а потом мы исчезнем. Если вдруг кто-то начнет задавать вопросы, ты можешь все свалить на нас. Скажешь, что это мы убили Захарова и этого… как его… Анатолия. А потом сбежали.

– Дурака нашла? – усмехнулся Вячеслав. – На этот телефон приложение установи и переведи. Только без глупостей вроде звонков ментам. Все равно никто не приедет.

Я взяла телефон, лихорадочно соображая, как поступить. Деньги ни в коем случае нельзя было отдавать. После перевода он нас пристрелит прямо тут, и концы в воду. Если Вячеслав будет предусмотрителен, его никто не найдет. С пятью миллионами долларов можно очень долго прятаться, уж я это знала. Сергей тянулся куда-то в сторону и одновременно корчил странные гримасы, которые я никак не могла расшифровать. А потом поняла.

– Сети нет, – сказала я, бросив взгляд на экран. – Надо вернуться.

– Как – нет? Только что была, – возмутился Вячеслав и двинулся ко мне.

В этот момент Сергей, подтянувший к себе костыль, метнул его в Вячеслава, как копье. Легкий алюминиевый костыль вряд ли мог причинить серьезный вред, однако он попал точно в затылок. Вячеслав взмахнул руками и упал, уронив пистолет. Ловко, как обезьяна, Сергей преодолел расстояние до оглушенного охранника и навалился на него сверху. В этот момент тот очнулся. Мужчины начали мутузить друг друга. На мгновение оторвавшись от противника, Сергей крикнул:

– Алиса, беги!

И я побежала – к поросшей мхом кочке, на которой валялся пистолет. Я схватила его и бросилась к дерущимся мужчинам, успела увидеть изумленное и перепуганное лицо Вячеслава, прежде чем оно исчезло в облаке порохового дыма.

* * *

За следующие два часа я напахалась, как ломовая лошадь. Три тела следовало оттащить к яме и сбросить вниз. Сергей порывался помочь, но я пресекла его попытки, поскольку он скорее мешал и путался под ногами, что выводило из себя. Тело Анатолия доставило мне больше всего хлопот. Он лежал дальше всех и был самым тяжелым, я совсем выбилась из сил, когда волокла его к последнему пристанищу. Сбросив тела в яму, я с полчаса лежала на сырой земле, не в силах двинуться от усталости. Сергей валялся рядом, молчал и так же смотрел в небо. Над нами сердито стрекотали сороки, перепархивающие с сосны на сосну. Сергей нащупал мою руку и сжал.

– Кажется, на этом все, – сказал он. – Тебе никто больше не угрожает. Можешь вернуться к своей нормальной жизни и не волноваться, что за тобой придут.

– По-моему, у меня никогда не было нормальной жизни, с самого детства. Всегда что-то случалось, – ответила я. – Но я бы попробовала пожить как все. Как ты думаешь, у нас будет какое-то «дальше»? Из истории «жили они долго и счастливо»?

– Я думаю, первое, что надо сделать, это разобраться с настоящим и убраться отсюда подальше, чтобы нас не повязали рядом с покойниками. А уже потом подумать о будущем.

Я приподнялась и поглядела ему в лицо:

– Мне бы хотелось услышать ответ сейчас.

Ему было больно меня целовать, но он это сделал своими разбитыми губами.

– Долго и счастливо, – произнес он. – Навсегда. Это наша с тобой история красавицы и чудовища. Если красавица не сбежит, потому что чудовище никогда уже не станет прекрасным принцем.

– Черт с ним, с принцем, меня вполне устроит чудовище, – ответила я.

С огромным трудом мы добрели до оставленной на дороге машины, но оказалось, что у нас нет ключей. Оставив Сергея у машины, я вернулась за ними и, забравшись в яму, перерыла карманы покойников, но ничего не нашла. Обшарив мертвецов по третьему разу и впав в тихую панику, я уже подумала, что ключи выпали, когда я волокла их к яме, и в сгущающихся сумерках я ничего не найду, как вдруг в одном из карманов я нащупала ключи и брелок сигнализации.

В машине нашлось полбутылки воды, теплой и отвратительной, но нам она показалась райским напитком. На заднем сиденье валялась моя сумка со всем содержимым, оставшимся невредимым, кроме разорванного пополам португальского паспорта, но эти мелочи меня не тревожили. Сергей устроился на переднем сиденье и почти сразу заснул, а я завела мотор и поехала к городу, оставив мертвецов остывать на лесной поляне. Впервые за много лет я была совершенно спокойна.

* * *

Выезд в Португалию осложнился проволочками в получении нового паспорта для себя и визы для Сергея. Разорванный документ я объяснила нападением хулиганов и почти месяц ждала выдачи нового, злясь на задержку. Сергей в качестве цели визита написал прохождение курса лечения и реабилитации, причем в этом никто не усомнился. Визу ему выдали даже раньше, чем мне паспорт.

Я не осталась в Лиссабоне. Вместо этого мы обосновались в Порту, неподалеку от клиники Эсперогуэйра Мендес, одной из лучших в Португалии. Здесь часто проходили реабилитацию спортсмены, покалечившиеся во время соревнований. В коридорах я видела этих бедолаг на костылях, с невероятной сосредоточенностью делающих свои новые шаги в обычную жизнь. Наверняка не все смогут вернуться в большой спорт, но их целеустремленности стоило позавидовать.

Борис Берг, с которым меня хотела познакомить Клара Карловна, совершенно неожиданно всплыл на поверхности, когда я искала пластического хирурга, который смог бы привести в порядок лицо Сергея. Сразу по прилету я обратилась в ту же клинику Лиссабона, где выправляли нос мне, и, к моему удивлению, на замену врачу пришел именно Борис Берг. Я сразу узнала его и ахнула:

– Боже, я летела в самолете с вашей маменькой!

– Представляю себе, – невесело ухмыльнулся он. – Вам рассказали всю мою жизнь или частично?

– Боюсь, что всю, – сокрушенно призналась я. – Полет был долгий, а выпили мы изрядно.

– Маман всегда была слаба на алкоголь и под мухой бы родину охотно продала, вот только покупателей не нашлось. Вам меня тоже сватали?

– Ну что вы, – соврала я, и он снова рассмеялся, сообразив, что я говорю неправду.

Борис провел успешную операцию, после чего мы уехали в Порту. Лечение Сергея шло туго, кости после застарелых переломов срослись неправильно, их пришлось ломать и вытягивать, что было настоящей пыткой. Устроив его в больнице, я отправлялась к морю и долго сидела в тени апельсинового дерева, глядя на воду и снующих туда-сюда серфингистов, беззаботных и счастливых, для которых не существовало ничего, кроме бушующих волн. Жара стояла страшная, но вблизи от моря это не так чувствовалось. Глядя на мужчин и женщин, затянутых в черные гидрокостюмы, с разноцветными досками в руках, я почувствовала, как отпускает напряжение, сковывающее меня уже несколько лет. Я была свободна, восхитительно свободна, словно кто-то сорвал с моей головы пыльную паутину. Мир вновь заиграл всеми красками. И если бы не беспокойство о здоровье Сергея, я была бы абсолютно счастлива.

Сергей просил не приходить несколько дней, потому что у него не находилось печатных слов. В редкие от одурманивания обезболивающими лекарствами минуты он звонил и старался беззаботно расписывать свое пребывание в палате, врачей и медсестер, которые ни черта не понимали по-русски, а его скверного английского хватало лишь на самые простые фразы. Я посоветовала ему скорее начать изучать португальский. Когда я повесила трубку, в глубине души зашевелилась странная тоска и чувство сомнения. Зачем мне все это? Я мучилась этим вопросом полночи, ворочалась, вставала, пила воду. Проснувшись утром, я едва добежала до туалета, где меня вырвало. Расстройство желудка на нервной почве меня не порадовало.

Я съездила в Лиссабон и повидалась с Даниэлой. Она мужественно тянула лямку, поддерживая приют на плаву, и ее дела шли не сказать, что очень плохо. Я сообщила, что приехала забрать машину, и если она не против, то я бы взяла и Бобо с Матильдой. Лабрадор все это время крутился у меня под ногами, а под конец разговора сидел, навалившись спиной на мои ноги, и радостно улыбался. Лабрадоры – самые улыбчивые псы на свете. Матильда вела себя более независимо, и если позволила мне взять себя на руки, то лишь потому, что все время мерзла.

– Я никак не могу привыкнуть к твоему новому лицу, – сказала Даниэла.

Я потрогала свой исправленный нос.

– Это все хирургия.

– Да не в ней дело – ты вообще другая. Конечно, тебе крепко досталось, вся эта история с Деметрио, похищением и убийствами… Но у тебя сейчас лицо человека, который тащил на себе сундук, а потом бросил его и разогнулся. У тебя вид… освободившегося человека. Где ты была?

– На родине, – призналась я. – Доделывала старые дела. Так что ты права, я действительно освободилась от всех старых долгов.

– Судя по всему, должникам не поздоровилось, – хмыкнула Даниэла и спохватилась: – О, господи, я же не рассказала тебе самое главное! Заходил этот тип… Пабло. Спрашивал, не вернулась ли ты. Естественно, я ничего не сказала, потому что не имела никакого представления, где ты находишься, но даже если бы и знала… Словом, мы пару минут поболтали, и он сказал, что, может быть, тебе будет интересно… Эту тайскую девчонку задержали в аэропорту. Она стащила паспорт у своей подружки из массажного салона и попыталась удрать. Скоро начнется суд, адвокаты просят скосить срок до пяти лет, но пресса пишет, что Чайлай получит не меньше шестнадцати.

– А Луиза?

Даниэла пожала плечами:

– О ней мало говорят. Скорее всего, отделается шестью годами, несчастная жертва любви. Юрист настаивает на самозащите. ЛГБТ-сообщество раскололось пополам. Убей Чайлай кого-то другого, вся эта гомобратия вышла бы с радужными плакатами, требуя освобождения несчастной тайки, но, сама понимаешь… Протесты были весьма умеренные, а потом и вовсе затихли… Пабло, кстати, вернул деньги. Сказал, что он тебе должен. Я сейчас принесу.

– Не нужно. Потрать их на приют, – отмахнулась я.

Даниэла возмущенно замахала руками:

– Алиси, там полторы тысячи евро. Это много. Я не могу потратить их на приют просто так.

– Считай, что я выкупила у тебя эти две заблудшие души, – рассмеялась я, указывая на заснувшую Матильду и Бобо, который задрал голову и поглядел на меня, переступив с лапы на лапу и явно намекая, что ему надо почесать спину.

– Ну, как хочешь… Спасибо. Деньги нам не помешают, как раз будет на что закупить корм. Ты уверена, что не хочешь вернуться? – спросила Даниэла озабоченно. – Нам бы тут лишняя пара рук очень даже пригодилась.

– Прости, но в данное время мне не до приюта, – отказалась я.

Даниэла понимающе кивнула.

– С того момента, как ты вошла, я сразу поняла, что у тебя появился мужчина. Кто он такой?

– Просто мужчина, – уклончиво ответила я.

Привычка скрывать свое прошлое давала о себе знать, и я, не желая обижать Даниэлу, тем не менее не собиралась распространять слухи, поэтому ограничилась банальностями о внезапно вспыхнувшей страсти. Даниэла слушала и ахала.

– Ну, я рада, что тебе наконец-то повезло, – сказала она.

Мы еще немного поболтали, а потом я уехала, забрав кошку и пса. В новой квартире Матильда долго не могла найти место, проигнорировала лоток и напрудила лужу в углу, а потом забралась в постель под одеяло. Бобо же, вырванный из привычной обстановки, успокоился только вечером, после прогулки, устроившись рядом с кроватью и положив под себя мою тапку.

Ночью меня вновь вывернуло наизнанку. Смывая рвоту в унитаз, я подумала, что напрасно отгоняла ту ничтожную возможность, о которой в свое время безжалостно предупредили врачи и на которой сама навсегда поставила крест, пытаясь заменить голод не отданной материнской любви эрзацем заботы о посторонних людях и животных. Валяясь на холодном полу, я рыдала от счастья и чего-то непонятного, обнимала недоумевающего пса и кошку, что упорно вырывалась, бегала вокруг и не желала успокоиться. В тревоге сфинкса была я сама, моя мечущаяся душа голодной кошки, гуляющей сама по себе. И, кажется, настала пора эти метания прекратить.

Утром я поехала в клинику, но по пути струсила, свернула к району Фош-ду-Дору и пошла к маяку по длинной набережной с пальмами и соснами, вдыхая влажный воздух всей грудью. Народу было немного, я без проблем дошла до маяка и стояла там, не обращая внимания на брызги волн, что то и дело окатывали меня с ног до головы. Через пять минут я промокла насквозь, но радовалась этому, как ребенок, будто волны смывали не только городскую пыль, но и чувство неуверенности. Мне было хорошо. Мокрая и счастливая, я развернулась и поехала в клинику, опоздав на пару часов, но меня это совершенно не волновало.

Сергей был на процедурах, так что, ожидая его, я воспользовалась тамошней аптекой и туалетом, чтобы проверить свои подозрения. Когда они оправдались, я, скорчившись на унитазе, сжала в руке тест и с замиранием сердца прислушалась к ощущениям внутри, огорчаясь, что ничего не чувствую. Мой ребенок должен появиться на свет в мае следующего года. Если все пройдет хорошо. Я подумала, что назову его Сашей независимо от пола. Александр или Александра – очень удобное имя для Европы и России. Выйдя из кабинки, я вымыла руки и, не удержавшись, дохнула на зеркало и нарисовала пальцем улыбку на запотевшем стекле. Выйдя из туалета, я уселась в кресле, ожидая, когда придет Сергей, и с легким беспокойством подумала, как он отреагирует на новость, что скоро станет папочкой. За четверть часа я так себя взвинтила, что едва не сорвалась с кресла и не убежала прочь. Подойдя к окну, я вспугнула яркую варакушку с пестрой грудкой, что с возмущенным писком взлетела с ветки. Я разглядела в кустах разоренное гнездышко. Птенцы наверняка успели вылупиться, вырасти и улететь, но я вдруг подумала, что птичек могли съесть окрестные кошки, и расстроилась еще сильнее.

«Да пошло все к черту, – рассердилась я. – Не понравится, воспитаю сама. Уж мне ли беспокоиться?»

Когда медсестра прикатила коляску с Сергеем, я была уже почти спокойна и даже улыбалась вполне естественно, хотя поджилки еще тряслись. Он тоже улыбался, хотя ему было неудобно. Ему сделали операцию, выправив сломанный нос, так что пока лицо Сергея выглядело неважно: с бинтами и пластырями, а также синяками под глазами. Уж кто-кто, а я прекрасно знала последствия ринопластики, а учитывая, что его нос ломали неоднократно, удивительно, что операция вообще прошла нормально. Я встала и подошла. Медсестра кивнула и удалилась на пост, где села за столик и сделала вид, что занята своими делами, поглядывая на нас с нескрываемым любопытством.

– У меня сюрприз, – произнесли мы одновременно и рассмеялись.

– Ты первый, – предложила я.

Сергей кивнул и на мгновение замер, а затем, вцепившись в подлокотники кресла, поднялся на ноги, пошатнулся, но устоял.

– Смотри, – сказал он. – Я могу на ногах держаться и не падать, как раньше. Починили Буратинку. Скоро побегу марафон и спляшу джигу-дрыгу. Ты умеешь плясать джигу-дрыгу?

– Не знаю, – ответила я. – Но я сейчас не рисковала бы с джигами и тем более дрыгами. Надо поберечь то немногое, что осталось от здоровья.

– Да брось, – сказал Сергей, попробовал притопнуть и рассмеялся радостно, как мальчишка. – Смотри, получается! Их медицина творит какие-то чудеса. Я скоро буду в полном порядке.

– А я не о тебе.

Он нахмурился, еще не понимая, а я взяла его за руку и прижала ее к своему животу. Вот тогда его проняло. Сергей с минуту стоял, не шевелясь, а потом опустился в кресло. Обхватив меня руками, он стал целовать мой живот, а потом произнес срывающимся голосом:

– Ты прости, но меня ноги не держат. Я бы, наверное, упал, даже если бы был здоров. Ты меня просто оглушила новостями.

– Это ничего, – успокоила я. – Но тебе придется постараться ради нашего «долго и счастливо». Я столько лет все делала одна, что больше не хочу.

– Больше и не придется, – пообещал Сергей.

Я обхватила его голову руками и держала, чувствуя, как внутри разливается забытое тепло и непередаваемое чувство счастья, поглощающее без остатка. Мир застыл в тягучем меде, ожидая, когда мы вынырнем наружу, но нам было слишком хорошо. Минуты вязли, пока мы нацелуемся, и на нас с улыбками одобрения взирали медсестры и пациенты клиники. В приоткрытой створке окна появилась яркая варакушка, с интересом глядевшая на целующуюся парочку, и, посчитав их неопасными, она бодро заскакала по подоконнику и несколько раз радостно чирикнула, подставляя сине-оранжевую грудку жаркому солнцу.

Примечания

1

Подробнее читайте об этом в романах Г. Ланского «Козырная пешка» и «Гамбит пиковой дамы».

Content

Георгий Ланской
Беги, Алиса!

Пролог

Часть 1. Синее

Часть 2. Багровое

Часть 3. Красное

Примечания