Кирилл Рябов

Дирижабль

© Рябов К. В., 2023

© ИД «Городец», 2023

* * *

Часть первая

1

Пропустив толпу пассажиров, Фёдор встал за колонну, допил коньяк и осторожно опустил бутылку в железную урну. Она чуть слышно звякнула. Он достал сигареты, заметил взгляд проводницы. Попробовал подмигнуть ей, но получилось криво, будто рожу скорчил. Добродушно хмыкнув, она отвернулась.

«Красивая», – подумал Фёдор.

Кто-то ведь обнимает ночами ее теплое, белое, мягкое тело, держит руку на сиське, легонько сжав сосок между указательным и средним пальцем. Он физически это ощутил. И даже взглянул на ладонь. Увидел лишь лейкопластырь. Поранился ночью, когда отрезал ломтик лимона на закуску. Сосед по СВ недовольно сопел. Фёдор налил ему. И тот стал добрый. Рассказывал какую-то чушь про внучку, к которой едет в гости.

«Нужен ты ей», – злобно и пьяно подумал Фёдор.

Сосед вскоре уснул. И громко проперделся во сне.

Осмотрев на прощание колени проводницы, Фёдор поднял сумку, вышел из-за колонны и заметил Карцева. Тот шагал по перрону, крутя головой. Увидел Фёдора, заулыбался и заранее вытянул руку, будто шлагбаум. Так и шел метров пятнадцать, что их разделяли.

– Федя, здравствуй! – сказал он.

Вцепился Фёдору в ладонь и долго тряс. Потом выхватил у него сигарету изо рта, огляделся и сунул окурок в пустую банку из-под энергетика.

– Здесь нельзя курить! Мигом штраф нарисуют. Идем, моя машина на стоянке.

Они зашли в здание вокзала.

– Как добрался? Устал?

– Да нормально, – пожал плечами Фёдор.

– Сейчас приедем, выпьем, поедим, – сказал Карцев немного рассеянно. Он огляделся. – Да едри твою мать, где тут выход к стоянке? Что за идиотский вокзал?!

Побродив, они свернули в какой-то темный коридор, долго шли по нему и уперлись в массивную дверь с табличкой «Вход запрещен».

– Прекрасно! – сказал Карцев. – А если бы мы бежали от пожара? Как спасаться?

Он злобно стукнул в дверь кулаком. Под потолком замигала красная лампочка.

– Валим!

Они вернулись в зал. Пассажиров было немного. Время приближалось к полуночи. Фёдор два раза икнул. В горле стоял горючий привкус, как от дешевого самогона.

«Надо было водку брать», – подумал он.

Мимо прошла высокая девушка в короткой юбке, с тонкими и длинными, будто макаронины, ногами.

– Вот это дичь! – жарко прошептал Карцев. – Я бы в нее так выстрелил! Погоди-ка.

Он побежал следом, что-то говорил на ходу, показывая почему-то на Фёдора. Девушка продолжала идти, не оглядываясь. Карцев замедлился, отстал и вернулся.

– Ладно, сама не знаешь, что потеряла. Идем сраную стоянку искать.

– Что ты ей сказал? – спросил Фёдор.

– Ну что я ей сказал?! Что ты знаменитый писатель. Но очень стеснительный. Что ты влюбился в нее с первого взгляда. А подойти не решаешься. Зря распинался. Эта пизда наверняка и читать не умеет.

– Почему же ты не сказал ей, что ты знаменитый кинорежиссер? Кино-то она смотрит?

– Тик-токи она смотрит, – проворчал Карцев. – Идем.

Сонный полицейский, похожий на подростка, щуплый и лопоухий, объяснил им, как выйти на стоянку. Фёдору хотелось хлопнуть его по плечу и спросить: «Устал, сынок?»

Коньяка не хватило. А то бы так и сделал. Потом, наверно, сидели бы с Карцевым в обезьяннике.

– Жень, у тебя водка есть? – спросил он, когда вышли на стоянку.

– Конечно, у меня есть водка, – ответил тот. – Ты совсем меня за придурка держишь? Так, где машина, суки?

Карцев снова крутил головой. Фёдор похлопал его по спине.

– Чего нервничаешь? Вон она. – И показал на черный БМВ.

– Да ну тебя! А, вон моя ласточка.

Чуть дальше стояла серая «Лада-Калина».

– Выпить уже хочется, – сказал Карцев, усевшись за руль. – Вот и нервничаю.

2

Фёдор разглядывал в окно ночной Петербург. Промелькнула банальная мыслишка: «Ну, здравствуй еще раз». Город не ответил. Последний раз Фёдор приезжал сюда четыре с лишним года назад. Его роман «Колесо обозрения» вышел в финал премии «Национальный бестселлер». Критики записали Фёдора в явные фавориты и прочили победу. Он и сам в это поверил. Но жюри не присудило книге ни одного балла. В какой-то момент Фёдору стало мерещиться, что гости, собравшиеся на церемонию, смотрят на него с насмешкой. Хотелось стать волком и вцепиться им в глотки.

Выиграл писатель Каргополов с романом «Чудень». Он выбежал на сцену и стал отплясывать вприсядку. Сидящий рядом с Фёдором писатель Сельдин пробормотал:

– Мудень!

Потом был традиционный фуршет. И Фёдор пил как не в себя. Подходили знакомые, вроде утешали. Кто-то сказал:

– Все мы знаем настоящего победителя.

И Фёдор пил еще сильнее. Потом блевал в туалете для инвалидов, схватившись за поручень рядом с унитазом. Умывшись, снова охотился за водкой. Но водку всю выпили. Пришлось заливаться белым сухим вином. Он знал, что это ошибка. Но остановиться не мог. Мимо, ухмыляясь, прошла знаменитая критикесса Эльзана Круглова. Скользнула по нему презрительным взглядом. Фёдор попытался шлепнуть ее по заднице, промахнулся и чуть не упал.

– Держитесь, Собакин, – сказала она.

У Фёдора возникла навязчивая идея отдавить Каргополову ногу. Топая, он носился по опустевшему залу, пугая официантов. Услышал краем уха:

– Может, милицию?

Откуда-то выплыл редактор Попцов, приобнял за талию.

– На воздух, на воздух.

И вывел на улицу.

Мелькали бары, в одном из которых потерялся бумажник. Попцов, похожий на чертика из табакерки, без остановки хихикал. Фёдор тянул руку к его лицу, намереваясь оторвать губы. Представил его оскаленного, удивленного и засмеялся сам. К утру чуть протрезвел. И стало не смешно. Ночной поезд уехал. А как мечталось, что поедет в нем, озаренный победой! Будет пить маленькими глотками французский коньяк (специально заранее купил бутылку, где она, кстати?), глядеть в окно на проносящиеся поля, леса, реки, деревни, полустанки и время от времени немножко усмехаться.

Проснулся он во второй половине дня в незнакомой квартире, с диким похмельем и ощущением полного краха. Пришел свеженький Попцов с чашкой кофе и сказал что-то по-французски.

«Пошел на хуй», – подумал Фёдор и схватился за больную голову.

А впрочем, Попцов опохмелил его, купил билет на следующий ночной поезд и вызвал такси. Спустя два дня прислал сообщение с суммой долга. Правда, включил туда лишь стоимость билета.

Фёдор вспоминал слова Эльзаны Кругловой. Они почему-то казались самыми обидными. Будто плевок в поверженного. Спустя примерно год Круглова написала убийственную рецензию на его новый роман «Контроль». И та ее фразочка показалась ласковой и заботливой. Никто, как обычно, особого внимания на рецензию не обратил. Но Фёдор пару ночей не спал, мечтая, как будет отвешивать ей тяжелые оплеухи. И, может быть, сдерет с нее это дурацкое белое платье в черный горошек. А вот жена, теперь уже бывшая, была довольна. Фёдор всю неделю трахал ее особо свирепо. Но все равно через восемь месяцев ушла к владельцу сети уличных биотуалетов.

Карцев отвлек от неприятных воспоминаний. Демонстративно взглянув на часы, сказал:

– Вот и лето прошло! Ты чего такой кислый, Федь? Укачало?

– Немножко.

– Уже почти приехали. Знал бы ты, какой я тебе подготовил сюрприз!

Представилась голая женщина, обмазанная медом.

– Сегодня отдыхаем. Завтра заселяем тебя. Послезавтра начинаем работать.

«Я начинаю».

С Карцевым они познакомились лет восемь назад. Фёдор издал первый роман «Зверье», переехал в Петербург, снял однушку на окраине и сел за второй роман. Издатель торопил. Первая книга внезапно влетела в топы продаж, правда, промчалась мимо всех премий. Утонула в длинных списках. Но тогда это не так волновало. Фёдор чувствовал почти охотничий азарт. Писалось хорошо. Он завел юную любовницу, конечно, фанатку «Зверья». А потом пришло сообщение от кинорежиссера Евгения Карцева.

«Я экранизирую ваш роман!» – написал тот.

«Это прекрасно», – ответил Фёдор.

В этот момент фанатка делала ему минет.

Казалось, сама судьба повернулась к нему с широкой улыбкой и распахнула объятия. Но улыбка быстро превратилась в оскал. Его второй роман «Последствия» провалился. Фанатка ушла. Ей тоже не понравился роман. А Карцев так и не отыскал денег на фильм. Вскоре отказался от затеи и стал снимать сериал для телевидения.

Через полгода Фёдор из Петербурга уехал в родной городишко. Карцев не пропал. Время от времени присылал сообщения. Фёдор отвечал скорее от скуки. Завязалось что-то вроде дружбы. Карцев собирался экранизировать и второй роман. И снова не нашел денег. Потом была история с «Нацбестом». Карцев в это время был в Белоруссии, снимал какой-то сериал. Прислал сообщение: «Собакин, ты победишь!» Нострадамус хуев!

Месяц назад он позвонил:

– Федька, бросай все и гони в Питер! Беспроигрышное дело! Но ты мне нужен тут. Жилье есть, все есть. Сиди да пиши.

– Чего писать-то? – спросил Фёдор вяло.

– Сценарий! Главное, деньги я уже нашел. Получишь пару миллионов. Подробности на месте расскажу. Ноги в руки, руки в ноги и живо сюда! Я тебе билет купил. Аванс будет!

К этому моменту Фёдор три года ничего не издавал. И почти год ничего не писал. Устроился в районную библиотеку и очень редко подрабатывал экскурсиями по родному городу. Приезжих туристов было мало. А земляков захолустье не интересовало. Все мечтали свалить. Единственное утешение – завел статную и пылкую любовницу по имени Инна. Она работала школьным завучем. Прочитала два его романа. Фёдор подумывал о женитьбе. Вот только с деньгами было плохо. И тут как будто судьба снова спрятала оскал и подарила что-то вроде мимолетной улыбки.

Инна спросила:

– Так что, в Питер можем переехать?

– Давно пора, – ответил Фёдор.

И стал собираться.

3

Они приехали на северную окраину и остановились у жилого комплекса, который был похож на гигантский стеклянный гроб. Фёдор совсем протрезвел. Хотелось спать. Он вылез, закурил и передернулся всем телом. Карцев отошел в сторону и сделал десять приседаний. Колени его пощелкивали. Затем пять раз отжался. Фёдор пускал клубы отечественного дыма и смотрел.

– Крестец клинит, – сказал Карцев, выпрямившись. – Плечо ломит. Шею заедает. Ты бы, Федь, тоже размялся. С твоей сидячей работой иначе никак. Заржавеешь.

Фёдор поморщился:

– Идем уже выпьем.

Они поднялись на семнадцатый этаж. У Карцева была просторная трехкомнатная квартира, светлая и стерильная, будто хирургический кабинет. Фёдор осмотрелся, и ему вспомнилось слово «хай-тек». Неуютно. Но по сравнению с его двухкомнатной хрущевкой, окна которой выходили на замусоренный пустырь, – Эрмитаж.

– Я тебе дальнюю комнату подготовил, – сказал Карцев. – Можешь там переодеться. Если хочешь, в душ сходи. В шкафу полотенца есть.

Фёдор так и сделал. Переоделся, взял полотенце и забрался в душ. Стало полегче. Усталость и напряжение отступили. Он немного подергал себя за член. Безуспешно. Толком не встало. В общем, не очень-то и хотелось.

Карцев накрыл стол. Достал из морозилки ноль семь водки и разлил в рюмки. Выпили банально за встречу. Фёдор закусил квашеной капустой. Есть тоже не хотелось.

– Я же сюрприз обещал, – спохватился Карцев. – Закрой глаза.

Фёдор улыбнулся:

– Да ну, чего…

– Закрой-закрой.

Он закрыл:

– Не подглядывать.

– Я не подглядываю.

Карцев с чем-то возился. И Фёдору представились две картины. В одной приятель замахивался молотком для отбивания мяса, собираясь раскрошить ему череп. В другой расстегивал ширинку и подносил к его губам член. И правда, запахло чем-то пряным, знакомым. Фёдор испуганно открыл глаза. Карцев держал перед ним тарелку с малосольными огурцами.

– Ну как? – спросил он.

Фёдор выдавил улыбку:

– Супер!

– Ага! А что я говорил? Быстро выпили и закусили вот этим!

Так и сделали.

– Я же помню, – сказал Карцев.

– О чем?

– Что ты по огурцам с ума сходишь.

«Разве?» – подумал Фёдор.

Но вслух сказал другое:

– Это точно!

– Не зря я мечтал стать фокусником. Ну, в каком-то смысле и стал им.

Карцев вздохнул, провел языком под нижней губой.

– Давай о деле поговорим.

– Давай.

– Есть человек. Богатый, как дьявол. Он дает деньги на фильм. Завтра отвезу тебя в квартиру бабушки Биби…

– Погоди, – сказал Фёдор. – Какая бабушка Биби?

Карцев лениво пожал плечами, как будто устал уже объяснять каждому встречному, кто такая бабушка Биби.

– Если быть точным, это моя двоюродная бабушка. Умерла два месяца назад. Квартира свободна. Очень живописное место, напротив Львиного мостика. Я подумал, ты там сможешь спокойно работать. В общем, увидишь, тебе понравится.

– Хорошо, – сказал Фёдор. – Ты говорил про аванс.

– Завтра позвоню олигарху и договариваюсь о встрече. Меня он знает. Хочет с тобой познакомиться. Он читал твои книги. Ты ему понравился. Он выдаст аванс. Ты пишешь сценарий. Когда закончишь, он платит тебе весь гонорар. Предварительно договорились на два миллиона. Потом он дает деньги на фильм. Я запускаюсь. Точка. Такой план. Тебе нравится?

– Мне-то нравится, – сказал Фёдор. – А о чем сценарий?

– Откуда мне знать? – сказал Карцев, наливая. – Придумай. Ты же писатель, лауреат.

– Я не лауреат, – уточнил Фёдор.

– По недоразумению. Сам знаешь.

– Все это никого не волнует.

– Я думаю, у нашего инвестора могут быть какие-то личные пожелания. Человек он, я слышал, и сам творческий. Короче, на месте все выясним.

– Как его звать-то? – спросил Фёдор. – Может, я его знаю?

– Ты его точно не знаешь, – вдруг заревновал Карцев. – Панибратов Игорь Игоревич. Ну что, знаешь?

– Первый раз слышу.

– Вот. Потому что нашел его я!

– А если он не знает? – спросил Фёдор.

– Кого? Тебя? Он тебя не знает, но книжки, говорю, читал. Я дал. Ему понравилось.

– Я не об этом. Если он сам не знает, чего хочет. Может, к «Зверью» вернуться тогда?

– Какому такому зверью?

– Роман мой. Ты снимать его хотел.

– Я? Да, помню. Но это сейчас неактуально. И потом, роман твой я и сам могу переписать в сценарий. Ты тогда зачем приехал?

«Действительно».

– Сочинишь, – махнул рукой Карцев. – Не переживай.

– Я не переживаю.

– Тогда пьем.

К двум часам ночи они выпили бутылку и разошлись по комнатам. Фёдор лежал в темноте и улыбался. А потом перестал улыбаться. Он забыл написать Инне, что приехал. Это было плохо. Смартфон лежал на тумбочке. Фёдор зажег экран, проморгался. Двадцать восемь пропущенных вызовов, шестнадцать эсэмэс и наверняка под пятьдесят сообщений в телеграме. Он не стал открывать. И так догадывался, что там написано. Такое случалось не первый раз. Но надо было сдаваться. Водка добавила храбрости. Фёдор спрятался под одеяло и нажал вызов. Инна ответила после первого гудка. Точнее, приняла вызов и молчала.

– Инна, милая, это я. Я добрался, все хорошо, сейчас дома у Жени, – затараторил Фёдор. – Звук забыл включить…

Но слова вдруг слиплись в какой-то неразборчивый комок. А повторять не нашлось сил.

– Сейчас половина третьего ночи. Завтра первое сентября. Точнее, уже сегодня. У меня будет тяжелейший день. Я не спала. И уже точно не усну. Спасибо тебе, Федя!

Он начал что-то объяснять про сценарий, который обсуждали с Карцевым, про Панибратова, которого назвал Побратимовым, упомянул даже бабушку Биби, говорил про любовь, винился, укусил себя за руку и тут же об этом сообщил.

– Ты закончил? – спросила Инна.

– Да, но нет. Я ужасно виноват, я забылся…

– Я уже поняла, Федя, что для тебя выпивка с приятелем оказалась важнее. Ты просто расставил приоритеты. И выбрал не меня. Обсуждать тут нечего.

Фёдору показалось, что она сейчас заорет. Но Инна орать не стала.

– Спокойной ночи. Сладких тебе снов. Ты-то, конечно, уснешь без проблем. И это хорошо. Главное, счастье не проспи.

Она отключилась. Фёдор не стал перезванивать. Это было бесполезно. Она бы и не ответила. Полежав немного, он отправил ей эсэмэс:

«Я козелд».

А потом и правда очень быстро уснул.

4

Пьяный сон оказался недолгим. Открыв глаза, Фёдор сразу схватил смартфон и проверил время – начало девятого. Инна уже в школе. Скоро начнется линейка. Или уже началась? Он не помнил, во сколько начинается линейка. Да это было и не важно. Проверил эсэмэски – все старые. А чего он ждал? Что Инна ответит нечто вроде: «Ты никакой не козелд. Ты милый, нежный, ранимый мальчик». Почему, кстати, мальчик? Что еще за бред?

Фёдор открыл телеграм. Он не ошибся. Вчерашние сообщения сыпались, как камнепад. Читать их было больно. Еще Инна подправила настройки конфиденциальности. Теперь не было видно, когда она заходила последний раз. Это тоже проходили. Он написал «прости меня», отправил и положил смартфон на место, решив ближайшие несколько часов быть офлайн. Но не выдержал и минуты. Снова схватил, открыл, посмотрел, прочитала ли сообщение. Нет, не прочитала. Снова положил смартфон на место. От всех этих телодвижений разболелась голова и замутило.

По коридору прошлепали босые ноги. Фёдор немного полежал и вылез из-под одеяла. Карцев был на кухне, смотрел в холодильник.

– Надо подлечиться, – сказал он.

– А мне нормально, – ответил Фёдор, имея в виду лишь похмелье.

Карцев отмахнулся:

– Ты моложе. Сколько тебе? Сорок?

– Сорок два.

– Ну вот. Перевалит за пятьдесят, почувствуешь разницу.

Он хлопнул дверью холодильника.

– Нет ничего. Все выпили. Ладно, тут магазин рядом.

– Рано же еще. Девяти нет.

И снова вспомнил Инну. Она, наверно, как раз занимается построением. Или что там делают завучи? Невыносимо захотелось позвонить.

– Мать твою! – сказал Карцев. – Два с хуем часа еще ждать!

– Погоди.

Фёдор вернулся в комнату, порылся в сумке и достал шкалик коньяка. Проверил смартфон. Пусто. И его сообщение висело непрочитанным. Фёдор удалил его, чувствуя сладкую злость.

«И хрен с тобой», – подумал он.

Потом вспомнил, как Инна, подобрав юбку, сидела на корточках и насаживалась на его член. Прямо перед отъездом. Устроила ему проводы. Лицо ее было сосредоточенным. Его собственное лицо, казалось, вот-вот лопнет. Он стискивал зубы и представлял отрубленные головы и кучи вырванных глаз, чтобы продержаться подольше.

Снова написал «прости меня», отправил, испуганно отложил смартфон и вернулся на кухню.

Увидев коньяк, Карцев сказал:

– Спаситель! Будешь?

– Мне терпимо.

– А говорил, нормально. Разделим?

– Ладно, давай.

Карцев разлил в рюмки подрагивающей рукой.

– Как котенку, епт, – сказал он, глядя на свою дозу.

Выпили, не чокаясь. Карцев нахмурился:

– Любви хочется. А где найти?

– Надо ли?

– Без любви – не жизнь.

– А от любви охота удавиться. Ты любишь, тебя не любят. Тебя любят, ты не любишь. И в обоих случаях чувствуешь себя скотом.

– Ну не всегда же так, – сказал Карцев.

– Кому-то везет, конечно.

– Если хочется удавиться, это не любовь.

– Что же?

– Болезненная зависимость.

– Еще хуже.

– Так хочется-то как раз любви, чистой и светлой.

– Бывает такая?

– Должна быть. Иначе никак. В чем смысл? Получается, и жить незачем, если без любви. Когда уже все откроется, еби его мать?!

Карцев раздраженно посмотрел на голое запястье.

– Может, еще поспим? – спросил Фёдор.

– Да какой сон теперь?!

Но посидев немного, они разошлись по комнатам. Фёдор проверил смартфон. Отвернулся к стенке. Глаза закрылись. Задремав, он увидел короткий сон, в котором ехал в старой ванне с горнолыжного склона. Взлетев над обрывом, Фёдор резко проснулся. Он вспотел. Сердце колотилось.

«Зря я приехал», – подумал внезапно.

Немного полежав, потянулся к смартфону, но отдернул руку. В комнату заглянул Карцев.

– Одиннадцать почти.

– Ага.

Фёдор слез с кровати и стал одеваться.

5

Стоя у подъезда этого гроба, он курил и ждал Карцева. Тот убежал в «Магнит». День выдался пасмурный и прохладный. Что ж, начало осени. А в его городишке какая сегодня погода, интересно? Он заглянул в смартфон. Там еще лето, плюс двадцать, солнечно. Убеждая себя, что ему все равно и это просто любопытство, Фёдор проверил сообщения. Инна прочитала его извинения и ничего не ответила. За ушами стало жарко. Он погасил экран и сунул смартфон в карман. И это любовь?

Карцев вернулся с плоскариком ноль двадцать пять «Архангельской». Открутил пробку и протянул. Фёдор сделал три глотка.

– За тебя, – пробормотал Карцев и сделал один большой глоток.

Прослезился, улыбнулся и вытер пальцами нос.

– Вести сможешь? – спросил Фёдор.

– Федь, ты чего! Я же не совсем ебанько. Сейчас такси вызовем.

Когда прикатила черная «киа», плоскарик был опустошен и выброшен в урну. Карцеву заметно похорошело. Фёдор чувствовал лишь горечь и обиду. Они залезли в салон. Водитель сверился с навигатором:

– Канал Грибоедова?

Это был пожилой мужчина с лысой головой и пушистыми усами.

– Именно так, Александр Яковлевич, – хмыкнул Карцев.

– Я не Александр Яковлевич, – ответил таксист. – Ошибочка вышла. Я Юрий Иосифович.

– Не обижайтесь, дружище, это была маленькая несмешная шутка, – сказал Карцев. – Мы юмористы.

– А, понятно.

Помолчав, он добавил:

– Сам в молодости в КВН выступал. Слышали шутку про «темно, как у негра в жопе»? Я придумал. Думаю, где-нибудь в Америке на одной этой шутке стал бы миллионером.

– В Америке за такую шутку вы бы стали бомжом, – сказал Карцев. – А может, и в тюрьму бы сели. Да, Федь?

– Не знаю, – сказал Фёдор. – Я там не бывал.

– Мало взял, – вздохнул Карцев. – Жаль.

– В рюмочную зайдем.

Спустя несколько минут тишины Юрий Иосифович спросил:

– Щенками интересуетесь?

– Это тоже какая-то шутка времен КВН? – отозвался Карцев.

– Да нет же. Я заводчик. Продаю щенков мопса. Не хотите?

– Я больше кисок люблю, – сказал Карцев. – Двуногих таких, знаете?

– Подумайте. Будете приходить домой, и собака вас всегда будет встречать. Даже жена не всегда. А собака всегда.

– Так вот она, любовь? – спросил Карцев. – Мы ее нашли?

– Получается, так, – заулыбался Юрий Иосифович. – У меня как раз свежий помет.

– Что, простите?

– Жанночка на прошлой неделе ощенилась.

– Жанночка?

– Да, так зовут нашу старшую маму. Запишите.

– Имя? Или про помет?

– Мой номер. – Он продиктовал. Добавил: – Юра Мопсы.

– У меня был знакомый с похожей фамилией, – сказал Карцев.

– Тоже заводчик?

– Скорей коллекционер. Собирал венерические заболевания.

– Зачем вы так?! – обиделся вдруг таксист.

Он высадил их у Львиного мостика. Фёдор закурил, усилием воли удержал руку, готовую вытащить смартфон. Карцев показал на дом:

– Тут будешь жить и работать. Последний этаж. Окна прямо сюда выходят.

Он помахал окнам последнего этажа. Фёдору стало не по себе.

– В рюмочную идем?

– Он еще спрашивает!

Они обошли дом, спустились в подвальчик. Посетителей не было. Фёдор сел за первый попавшийся стол. Карцев потоптался у стойки и вернулся с графинчиком водки и бутербродом с селедкой. Чокнулись, выпили. Бутерброд не тронули.

– Между прочим, пока ты спал, я написал Панибратову. Завтра он с нами встретится.

– Здесь? – спросил Фёдор.

– Здесь, конечно, хорошее место, – сказал Карцев. – Правда, в прошлом году тут зарезали человека. Мы поедем к нему в офис. Готовь речь.

– О чем?

– Придумай. Он хочет поговорить с тобой. Все-таки вложиться собирается по-серьезному.

– Он же книжки мои читал. Там все есть.

Карцев высунул язык и издал постыдный звук.

– Федь, не будь маленьким. К тому же у тебя там такие сцены…

– Какие?

– Например, где персонаж мочится любовнице в рот.

– Жень, ты чего?! Я такого никогда не писал.

– А в жизни делал? – спросил Карцев. И засмеялся. – Ладно, ладно. Шучу. Я же и правда чуть юмористом не стал в молодости. Писал комические куплеты, сатиру всякую сраную. Меня даже в КГБ вызывали. Хорошо, Горбачёв их уже прижал тогда. Ничего мне не сделали.

Выпили еще по рюмке.

– Ты чего такой напряженный? Будто палку проглотил. Надо расслабиться. А то Панибратов станет тебя спрашивать, а ты заикаться начнешь. Ты должен, Федь, показать ему, что напишешь лучший сценарий всех времен и народов.

Фёдор пожал плечами:

– Попробую.

Мимо окна на карачках полз забулдыга, увидел пьющих и прилепился к стеклу носом. Карцев отсалютовал ему рюмкой и выпил.

«Сейчас припрется», – подумал Фёдор и даже почуял отдаленный запах немытого тела.

Но забулдыга не пришел.

– Подумай, Федь, правда. Ладно, допиваем и идем заселяться.

Они допили. Вот только перед тем как выйти, Карцев принес еще водки. Фёдор сидел скособочившись. В какой-то момент он обнаружил, что рассказывает про Инну. Точнее, жалуется. Замолчал и подумал: «Мужик, когда про бабу говорит, всегда или жалуется, или восхищается. Только так».

– А иногда, – сказал Фёдор, – она такое вытворяет, у меня крыша уезжает. Я себя богом чувствую. И не только про секс речь, понимаешь?

– То богом, то говном? – уточнил Карцев. – Но, Федь, это точно не любовь. Давай еще по сотке?

Наконец они выбрались из рюмочной и вернулись к Львиному мостику. Фёдор закурил и увидел, что Карцев бегает кругами.

– Где ключи, суки?! Ключи забыл!

Пока он носился на заплетающихся ногах и размахивал руками, Фёдор достал смартфон, подавил желание посмотреть сообщения и сфотографировал себя на фоне каменной львиной задницы.

– Нашел, блядь! – окликнул Карцев. – Попиздовали!

6

Фёдор проснулся в полумраке и некоторое время лежал, глядя на серый квадрат окна и вдыхая незнакомый запах чужого жилища. Голова трещала. Рот ссохся. И ужасно хотелось в туалет. Он слез с кровати и пошел его искать, попутно шаря руками по стенам, нащупывая выключатель. Шуршали старые обои. Под ногами визгливо скрипел паркет. Фёдор зажег в коридоре тусклую желтоватую лампочку, висящую на проводе под высоким потолком. У двери валялась сумка. Куртка, впрочем, висела на вешалке.

Туалет оказался чуть меньше комнаты в его родной хрущевке. Унитаз был старый, в ржавых разводах. Над ним нависал квадратный бачок. На полу лежал журнал «Нева». Фёдор потянул веревочку, свисающую с бачка. В унитаз хлынула вода, запахло болотом. Зайдя в ванную, он умылся. На краю раковины лежал заскорузлый обмылок. Больше никаких помывочных принадлежностей не нашлось. После ванной он заглянул на кухню. Несмотря на то что помещение было внушительных размеров, ничего интересного там не обнаружилось. Стол, три стула, старый холодильник. Он оказался выключен. И пустой, конечно.

Было две больших комнаты. Те же непривычно высокие потолки, лампочки на проводах, старая мебель. В дальней комнате камин, задвинутый деревянным щитом, массивный книжный стеллаж. Фёдор бегло осмотрел корешки. В основном классика, русская и зарубежная, изданная давным-давно, скорее всего, до его рождения. Какие-то научные книги. Попытался прочитать названия, но похмелье помешало.

Фёдор вернулся в комнату, где спал. Кровать была застелена лишь покрывалом. Он сел, достал смартфон. Семь часов вечера. Пропущенных вызовов не было. Он позвонил Карцеву. Тот не ответил. Фёдор смутно помнил, как заселился. Хотя и вспоминать особо было нечего. Карцев завел его, что-то объяснял, показывал, кажется, комнаты и санузел, а потом вызвал такси и ушел. Фёдор же плюхнулся на кровать и поплыл по тошнотной реке.

«Зачем пил?» – привычно подумал он, растирая ладонью набрякшее лицо.

Ответа, как всегда, не было. Да и вопрос через пару секунд где-то растворился.

Перезвонил Карцев.

– Проснулся? – спросил он довольно бодрым голосом.

– М-да, – ответил Фёдор.

– Устраивайся, отдыхай. Завтра я за тобой заеду к часу. А встреча у нас в два.

– Жень, а что ты мне еще говорил?

– Когда?

– Днем. Когда мы в квартиру пришли.

– Думаешь, помню? Показывал, наверно, где что.

– А где тут что?

– Ну поройся там в комодах, шкафах. У бабушки Биби должны быть подушки, одеяло, белье. Она очень чистоплотная была. Не думай. Даже с бзиком. Когда пандемия эта ебучая началась, она в противогазе ходила. Жаловалась, что он ей волосы дерет, когда с головы стаскивает.

– Ладно. Разберусь.

– Там магазин недалеко от рюмочной. У тебя деньги есть?

– Немного есть.

– Отлично. Завтра добавят. Да, в рюмочную не ходи. Если хочешь полечиться, купи малька и пей дома. Сам видел, как там сидится хорошо и долго.

Фёдора замутило от мыслей о водке.

– Не буду вообще пить.

– Нет, ты полечись. Но в меру. Завтра должен быть как огурец. Но не те, которыми я тебя угощал, а свежий.

– Так и будет, – пообещал Фёдор.

– Спокойной ночи, сладких снов!

В ящиках комода он и правда нашел стопки чистого и выглаженного белья. Вытащил полотенце и пошел в душ. Вода попахивала канализацией. Фёдор поскоблился обмылком, вдруг заметил прилипшие к нему длинные седые волосы и с отвращением бросил под ноги. Показалось, что один волос забрался в рот. Фёдор долго плевался, а потом его вырвало. Насчет лечения Карцев, пожалуй, был прав.

После душа Фёдор сунул в карман куртки бумажник и спустился на улицу. Потихоньку темнело. На освещенном желтыми фонарями Львином мостике целовалась влюбленная парочка. Он почувствовал небольшую зависть и печаль. С Инной тоже начиналось все замечательно. Сплошная романтика. Лучший секс. Обоюдные признания в любви. А потом что-то неуловимо изменилось. Он больше не чувствовал себя сильным. Часто боялся ее. Настроение у Инны менялось постоянно. Иногда она превращалась в фурию и сжигала его в пепел. Например, вычитав в романе «Зверье» сцену, где главный герой держит на руках любимую женщину и шепчет, что будет любить ее вечно, Инна примчалась поздним вечером к Фёдору домой и с порога швырнула книжку ему в лицо. Он попятился, держась за ушибленный нос.

– Кто эта проблядь? – заорала Инна. – Кому ты клялся в вечной любви?

– Да нет никого, – закричал он в ответ. – Это просто роман! Я все придумал!

– Рассказывай это безмозглым! Как ее зовут? Почему ты на ней не женился, раз клялся вечно любить?

– Да потому что нет ее! Это выдумка.

Инна умчалась на кухню. Он слышал ее брань. Потом что-то разбилось. Как потом оказалось – его любимая чайная кружка.

– Я этой бляди кишки выпущу! – выла Инна.

Он боялся к ней выйти. Ведь на кухне в ящике стола лежали ножи. Инна пришла сама.

– Клянись, что ее нет! – сказала она.

– Да клянусь! – крикнул он и стукнул себя кулаками в грудь.

– Не так! На коленях.

И он встал на колени посреди малюсенькой прихожей, в жижу от подтаявшего снега, и клялся, что все, что он написал, – плод его воображения. А она ответила:

– Не знаю, Федя, не знаю. Ты наверняка хитришь.

Вышла, хлопнув дверью, а он продолжал стоять, чувствуя себя жалким и несчастным. Потом не мог уснуть всю ночь, писал ей что-то, а она сухо отвечала с большими паузами.

«Значит, все кончено?» – написал он.

Инна не ответила. А на следующий вечер вошла в его квартиру в шубе на голое тело, скинула ее, встала на колени, расстегнула Фёдору ширинку.

Шептала:

– Накажи меня, накажи меня, Федя, ты можешь со мной делать все что захочешь.

Через пару дней подарила ему дорогой чайный сервиз.

Таких историй за пару лет накопилось с лихвой. И все равно каждый раз, когда случалась ссора, Фёдор чувствовал себя непростительно виноватым и был уверен, что Инна больше никогда не вернется. Как и сейчас. Но, конечно, он виноват. А она права. И какой черт ему замутил разум?! Заставив забыть написать ей короткое сообщение, что он добрался. Коньяк? Что же еще. Ну и волновался, конечно, возвращаясь в этот недружелюбный город. Слабое оправдание. А Инна, молодая и красивая женщина, сексуальная, умная, легко сможет найти ему замену. Мужики выстраиваются за ней в очередь. Коллеги противоположного пола не дают прохода. Незнакомцы заваливают сообщениями в соцсетях. Не говоря уж про фотографии членов. Кто-то инкогнито присылает ей цветы, вино, корзины с фруктами. Она ему рассказывала о каждом таком случае. И добавляла, что любит только его одного, а он не ценит. Фёдор каждый раз готов был содрать с себя кожу и бросить к ее ногам, чтобы доказать свою любовь и верность. Физически он не был на такое способен. Словам же, кажется, она не особо верила.

Пройдя мимо рюмочной, Фёдор зашел в магазин и купил все необходимое: продукты, средства для мытья тела, посуды и сантехники, канистру питьевой воды и шкалик «Талки». Посчитав, кассирша лишила его половины денег.

– Спасибо, – сказал Фёдор.

– На здоровье! – ответила она.

7

Выпив водку прямо на крыльце магазина, Фёдор кинул бутылочку в урну и закурил. Почувствовал себя гораздо лучше. Даже на Инну стало немножко наплевать. У рюмочной он притормозил, потоптался и зашел. Народу в этот час оказалось много. Кто-то сказал:

– Брат, тут со своим не принято.

Засмеялись.

У стойки Фёдор поставил канистру под ноги и заказал сто пятьдесят «Столичной».

– Сок? – спросила пожилая усталая женщина в синем переднике.

– Пить мне не хочется, – сказал Фёдор.

– Ну это как сказать, – ответила раздатчица, наливая из мерного стаканчика в пластиковый.

Он сел за свободный столик. Зал покачивался на нежных волнах. Немножко отпив, Фёдор достал смартфон. Сообщений не было. Но в ленте инстаграма[1] он увидел ее фотографии. На первом фото Инна стояла у микрофона, за ее спиной развевался триколор. На втором фото она принимала букет цветов от старшеклассника. На третьем – небольшое застолье. Инна с бокалом красного вина в руке смотрела прямо в объектив. В строгом костюме, с заколотыми волосами, она выглядела как богиня.

Чувствуя тоску, возбуждение, обиду, ревность и страх, Фёдор убрал смартфон и еще немного отпил. К столику подошел пожилой мужик в потасканном пиджаке.

– Уважаемый, – сказал он. – Можно прилично пообщаться?

– Уйди, – процедил Фёдор.

– Оставь допить-то хоть, – развел руками мужик.

Кто-то крикнул из дальнего угла:

– Федька, опять на подсосе?

Фёдор вздрогнул, огляделся. Мужик погрозил кому-то кулаком, потом сел напротив, положил голову на стол и смотрел снизу вверх преданно и ласково, как спаниель. Он уже выпил, но хотел добавки. Фёдор отодвинул стакан, встал и вышел.

– Благодетель! – донеслось в спину.

Вернувшись в новое свое жилище, он разложил покупки, бесцельно побродил по комнатам, подумал было еще раз принять душ, но поленился и просто почистил зубы. Застилать постель тоже стало лень, и он лег на голую подушку, укрывшись старым пледом, от которого пахло пылью.

Мысли об Инне, предстоящей встрече с Панибратовым, будущем сценарии мешались в кучу и не давали уснуть. С Инной все кончено навсегда, или опять сойдутся? Может, прислать ей фото, где он стоит на коленях? И заодно облизывает пол. А о чем писать? Вообще непонятно. Что надо этому Панибратову? Музыкальная комедия о его жене? Мультфильм про жизнь декоративных собачек? Карцеву все равно. Лишь бы денег дали. Но и он сюда приехал ровно за тем же. Сделать работу за хорошие деньги, а потом спокойно сесть за роман, который вернет его в струю. В струю? Какую еще струю? В поток. В реку. В водопад. В океан, где он станет самым главным пиратом, грозой кораблей. Грозой, громом, молнией. Всем на свете.

Фёдор уснул. И действительно оказался в океане. Но то был океан бреда. Откуда-то выплыл Карцев. Он курил сигарету, качал головой и повторял:

– Не верю, Федька, не верю! Не может этого быть. Ты меня знаешь? Знаешь. И я себя знаю. И тебя.

Потом прибежала голая Инна. Она носилась кругами и дико хохотала. Карцев пытался ее поймать. Бегал и похотливо протягивал ладошки к упругим ягодицам.

– Инка, не дури! – кричал он. – Я тебя знаю. Я Федьку знаю. Ты меня знаешь. И Федьку знаешь. Ох, подожди, вернись!

В какой-то момент Карцев и Инна исчезли. Фёдор метался по комнате. Выхода не было. Ни двери, ни окон. Услышав стон, Фёдор замер и приложил ухо к стене. Они были там – Инна и Карцев.

«Господи, зачем я рассказал ему про нее?»

Представилось: она сидит на стуле, широко раздвинув длинные гладкие ноги, а Карцев послушно ей вылизывает, стоя на четвереньках. Инна держит его за волосы на макушке. И стонет, стонет, стонет.

Фёдор проснулся. Свет в комнате был серым. Приближалось утро. Он начал дремать, но встрепенулся, услышав стон наяву. Осторожно спустил ноги на пол и по стеночке двинулся к выключателю. Подумалось, что из-за шкафа вывалится призрак бабушки Биби и оторвет ему гениталии. Или напугает до смерти. И он сам станет призраком. Будет коротать вечность в компании старухи, слушая рассказы о последних золотых годах правления государя императора.

Вспыхнувший свет разогнал дурацкое наваждение. Фёдор поглядел на потолок и все понял.

«Ранние пташки», – подумал он с некоторой завистью.

На часах было начало шестого. И спать больше не хотелось. Он выглянул в окно, полюбовался безлюдным Львиным мостиком и старинными зданиями на другой стороне канала. Петербург в это осеннее пасмурное утро был красив и печален.

Фёдор оделся в домашнее, начистил ванную и принял долгий теплый душ. Обмылок с волосами он растоптал и затолкал в сливное отверстие. Вода, свежее мыло и шампунь взбодрили его. В медной турке, которую отыскал среди кухонной утвари, Фёдор сварил кофе. Разной посуды у бабушки Биби было много, и вся в идеальном состоянии. Но любимую кружку он все-таки привез с собой. Из того самого сервиза, подаренного Инной.

Вспомнив о ней, Фёдор подумал: «Не трогать телефон».

Но где он, кстати?

И побежал в комнату. Смартфон лежал в кармане штанов. Немного поколебавшись, Фёдор зажег экран. Мучиться в сомнениях, а не проверить ли сообщения в мессенджерах, ему не пришлось. От Инны был пропущенный звонок. Семнадцать минут назад, когда он стоял в душе и блаженно отфыркивал попахивающую канализацией воду.

– Так, – сказал он.

Стало тесно и жарко. Фёдор нажал вызов и медленно, как во сне, поднес смартфон к уху. Подумал почему-то, что она не ответит. Или окажется вне зоны доступа. Инна ответила после первого же гудка.

– Федя, – сказала она. – Послушай.

И замолчала.

– Да, – ответил он.

– Извини, если разбудила. У меня сегодня будет очень тяжелый день. И я скоро уже ухожу. Подумала, надо поговорить заранее.

– Да, – повторил Фёдор.

– Я опять не спала ночь. А ты?

– И я, – соврал он.

– Слушай, давай я перезвоню в ватсапе. Разговор серьезный.

– Серьезный? – переспросил он.

– Да. И мне кажется, нам надо видеть друг друга.

– Хорошо.

Он сел. Потом встал. Снова сел. «Серьезный разговор? Она уходит. Что же может быть серьезнее?»

Инна позвонила через пару минут. На экране появилось ее красивое лицо. Глаза были грустные. И смотрела она куда-то мимо.

– Говори, – сказал Фёдор.

– Так вот, – ответила Инна. – Ты сделал мне очень больно. Уже не первый раз. Но не суть. Когда мне больно, я кричу. Любой нормальный человек кричит, когда ему больно. Ты согласен?

Он осторожно кивнул.

– Ответь.

– Да, согласен.

– Ты думаешь, мне нравится ругаться? Нет. Я лишь пытаюсь донести до тебя важные вещи. По-другому ты не слышишь и не понимаешь.

Фёдор молчал. И так было понятно, к чему она клонит. Оставалось дождаться главных слов. С женщинами он расставался по-разному. Когда уходил сам, в него летели оскорбления, угрозы и бытовые предметы. Когда уходили женщины, то скандалов не устраивали. Серьезный разговор всегда начинался с длинной преамбулы. Она всегда была самой томительной. Но он никогда не перебивал. Знал, что если женщина просто говорит «я ухожу», скорей всего, вернется.

– Скандалы – это плохо, – продолжала Инна. – Но без них отношений тоже не бывает. Это нормально. Люди ругаются, потом мирятся. Ты согласен?

– Да, согласен, – пожал он плечами.

– У нас это происходит слишком уж часто.

«Вот сейчас скажет», – подумал он.

– Как ты думаешь, это обоюдная вина?

– Наверно.

– Нет! Ты бы на моем месте давно меня бросил. После твоих пропаж и ночных гулянок. Представь, я где-то шлялась, а ты не мог дозвониться. А потом явилась бы под утро в жопу пьяная. Да ты бы тут же ушел от меня. А если бы я написала книгу, в которой меня трахают три мужика, ты бы умер от ревности. И бросил бы! Да! Бросил! Но я этого не делаю. Я изо всех сил храню наши отношения. Кричу, ругаюсь, обвиняю. И знаешь почему? Потому что я люблю тебя! Как ты этого не понимаешь?

Фёдор застыл. И сердце его жадно стучало.

– Но мне все чаще кажется, что мы с тобой оказались в известной ситуации, когда один любит, а другой позволяет себя любить.

Фёдор подскочил и забегал по комнате. Слова путались. Он почти кричал, как сильно ее любит. И конечно, он виноват. Он совершил немало глупостей. И многие сцены в его книгах – ошибка. Он перепишет их заново ради нее. Инна внимательно смотрела и слушала. Фёдор распинался. Случайно плюнул в экран. Он уже готов был опять встать на колени и стоять хоть всю ночь. Но Инна перебила:

– А ты где сейчас? Ты у этого твоего Карцева? Постой, он не слышал наш разговор?

– Нет, нет. Он меня поселил в квартиру своей бабушки. Но ее тут нет. Она умерла. Я один.

– Хорошо, – сказала Инна. – Скажи еще раз. Ты любишь меня?

И Фёдор несколько раз повторил, что любит. Он не знает, как это доказать. Оторвать себе лицо? Съесть живую мышь?

– Федя, не говори глупости. Доказательство любви одно – отношение. И все. Понимаешь?

– Хочешь, я прямо сейчас брошу все и приеду?

– Ну нет. Я хочу, конечно. Но твоя работа важна. А недолгая разлука только укрепит отношения. Правда же? Покажи мне квартиру.

Фёдор переключил камеру.

– Тут я сплю. Там еще одна комната, побольше.

– Надо же, старая петербургская квартира, – сказала Инна. – Представляю, какая там атмосфера.

– А какой вид из окна!

Фёдор показал ей Львиный мостик:

– Нравится?

– Очень! Я тебе тоже сейчас кое-что покажу.

Инна стала опускать камеру. Она была в распахнутом халате на голое тело. Сидела в кресле, широко расставив ноги. Фёдору почудилось, что он чувствует ее запах. В последний момент Инна прикрыла пах ладошкой. Но ее средний палец пополз дальше и стал медленно двигаться. Затем на экране возникло ее ухмыляющееся лицо.

– Ты меня дразнишь, – сказал Фёдор.

– Дразню. И что ты мне сделаешь?

Инна снова опустила камеру. И продолжила себя ласкать. Фёдор сунул руку в трусы. Потом спустил их. Спохватился и поковылял от окна к кровати.

– Ты что там собрался делать? – спросила Инна. – Я сейчас отключусь.

– Нет, нет, пожалуйста. Я так скучаю. Я с ума сойду.

– Тогда просто смотри. Покажи мне вторую руку.

Она вернула камеру к лицу. Но плечо ее продолжало двигаться. Взгляд немного затуманился. Фёдор не отставал.

– Нет, Федя. Ты наказан! Иначе я правда закончу. В смысле отключусь. А потом закончу. Но ты этого не увидишь.

– Ладно. Я не буду.

– Умница. Хороший мальчик.

То, что одна рука была занята телефоном, ей нисколько не мешало. Инна трудилась так, будто пыталась распилить себя вдоль тела. У Фёдора пульсировали передние зубы. Все вокруг исчезло. Он смотрел и почти не дышал.

Инна слабо заскулила, потом протяжно застонала, изогнулась, задрожала и обмякла. Камера упала ей на грудь. Несколько секунд экран был темным. Слышалось лишь ее тяжелое дыхание. Потом появилось лицо.

– Ну вот, – сказала Инна. – Помирились. Разрешаю тебе пойти в ванную и побыть плохим мальчиком. А мне надо уже собираться. Федь, не теряйся. Пиши мне и звони.

– Да, любимая.

– Пока!

– Пока!

Он отложил смартфон и со спущенными штанами пошел в ванную.

8

Карцев явился к часу, как и обещал.

– А ты молодец, – сказал он с порога. – И правда, как огурец.

Сам он имел мрачный вид.

– Дело-то ответственное, – сказал Фёдор. – Как иначе.

– Хорошо, что ты так относишься.

Карцев прошелся по квартире, заглянул в комнаты.

– Как? Обживаешься?

– Нормально. Только соседи под утро устроили поебушки, разбудили меня. Но и хорошо. Вовремя.

Фёдору хотелось похвастать, что он помирился со своей девушкой. Без подробностей, конечно. Карцев перебил:

– Какие еще соседи?

– Ну сверху. – Фёдор показал пальцем на потолок. – Хорошо так стонали.

Карцев посмотрел вверх. Потом на Фёдора:

– Федь, ты на последнем этаже живешь. Ты чего? Там уже чердак.

Фёдор тоже посмотрел вверх:

– А кто же это тогда? Может, бомжи?

– Еблись?

– Ну.

– Или мыши пищали. А тебе почудилось.

– Тут есть мыши?

– Не знаю. Вряд ли. Но дом-то старый. Все возможно.

– Может, мне приснилось?

– А чего тебе снилось?

Фёдор запнулся и соврал, что не помнит.

– Ладно. Не бери в голову. Пошли.

Карцев приехал на своей унылой «Калине». Она стояла в конце переулка. У входа в рюмочную Фёдор заметил вчерашнего тезку-ханыгу. Тот покачивался и безостановочно широко зевал.

– Слушай, – сказал Карцев, когда отъехали. – Я тебе одну вещь вчера не сказал насчет Панибратова. Он непростой тип.

И сделал рукой движение, будто вворачивал лампочку.

– Во-первых, он бывший гэбист. Причем служил в Пятом управлении.

– Я с диссидентами не связан, – сказал Фёдор.

– Очень смешно!

– Чего ты так переживаешь? Чем он сейчас занимается?

– Официально сосисками, сардельками и колбасами. А неофициально – не знаю. Но знаю, что на сардельках столько не заработать, сколько у него есть. Думаю, он через кино хочет что-то отмыть.

– Через наше кино можно только смыть, – ответил Фёдор.

– Не скажи. Можно и заработать.

– Как ты вообще на него вышел?

– Ну так, – пожал плечами Карцев. – Искал инвестора. Через знакомых выяснил, что есть человек, который хочет вложиться в кино. Я подсуетился, пока не увели. А главное! Он смотрел мой фильм «Щекотунчик». И ему понравилось.

– «Щекотунчик»? Это о чем?

– Я тебе покажу. Он о киллере по прозвищу Щекотунчик. Криминальная драма. Любовь, смерть и вся хуйня.

– А во-вторых?

– Что «во-вторых»?

– Ты сказал, что, во-первых, он из бывших. А во-вторых?

– Я его немного побаиваюсь.

– Потому что он гэбист?

– Нет. За это я его презираю.

– А зачем тогда деньги у него берешь? – спросил Фёдор.

– Слушай, – задергался Карцев. – Только этого не надо! Совестью моей решил поработать? Эти деньги пойдут на искусство. А не на блядей и яхты. Благородное дело!

– Деньги, конечно, не пахнут, – сказал Фёдор.

Карцев злобно покосился на него:

– Не обижайся, Жень.

– «Не обижайся», конечно, как же.

– Я вот с девушкой своей помирился. И счастлив.

– Какой девушкой? У тебя есть девушка?

– Ну да. Я вчера немного рассказывал. Где-то перегнул, наверно.

– Я помню, что ли?

«Ну и хорошо», – подумал Фёдор.

Они остановились у старинного трехэтажного особняка.

– Офис его? – спросил Фёдор.

– Один из…

Карцев позвонил в массивную дверь. Выглянул охранник и впустил их. В вестибюле они по очереди прошли через рамку. Поднялись на последний этаж и очутились в небольшом холле. Навстречу вышла симпатичная черноволосая девушка.

– Господин Карцев? Господин Собакин? Меня зовут Зофия. – Она приложила руку к груди. – Через букву «з», не «с».

– А сокращенно как? – спросил Карцев. – Зоня?

– Мое имя не сокращается, – сказала она без улыбки. – Пожалуйста, подождите.

И зашла в кабинет.

Они сели на диванчик. Карцев полистал журнал. Хмыкнул.

– Это какой-то колбасный вестник. Тут сплошные сосиски и сардельки. О, еще шпикачки.

– Сам же говорил, – тихо отозвался Фёдор.

Вернулась Зофия.

– Выключите, пожалуйста, звук в телефонах. И проходите.

Она пропустила их и закрыла за ними дверь. Они оказались в небольшом и скромном кабинете. За столом сидел худощавый, очень бледный мужчина непонятного возраста с коротким светлым ежиком на маленькой голове.

– Здравствуйте! – сказал он и вышел навстречу, протягивая руку.

Панибратов оказался маленького роста. Фёдор смутился. Сосисочный олигарх едва доставал ему до груди. Ручка у него была почти детская. Мягкая. Хрупкая. И голос будто подростковый.

– Здравствуйте, Игорь Игоревич, – сказал Карцев.

– Присаживайтесь.

Они сели к столу. Фёдор увидел на стене странную картину. На ней ничего не было. Только рама, в которую вставили холст. Панибратов заметил его взгляд. Потом сказал:

– Евгений Витальевич, хотите выпить?

– Я за рулем, – ответил Карцев.

– Хотите, но за рулем? Понимаю. Руль – это святое. Ну а чего-нибудь хотите? Может, стакан минералки?

– Нет, спасибо.

– Нет, спасибо, – повторил Панибратов. – А зачем вы приехали?

– То есть?

– То есть, – опять повторил Панибратов. – Так мы с вами все обсудили. А мне хотелось познакомиться с будущим автором. Или вы хотите послушать наш разговор? Вряд ли вам будет интересно.

Карцев поерзал.

– Ага, да, конечно. Я что-то не подумал.

Он встал, немного потоптался и вышел. Панибратов уставился на Фёдора. Глаза у него были светлые. Фёдору вспомнилось, как в детстве мама привела его к стоматологу, завела в прохладный кабинет и оставила наедине с врачом. Ощущения были очень похожи.

– А Собакин – настоящая фамилия? Или псевдоним? – спросил Панибратов.

– Настоящая, – ответил Фёдор. – Мама говорила, мы далекие предки Марфы Собакиной.

– В смысле потомки?

– Да. То есть потомки.

– То есть потомки, – улыбнувшись, вздохнул Панибратов. – Тогда вы и потомок Скуратова. Не ельцинского прокурора, того, что со шлюхами кувыркался. Помните? А Малюты. Он ведь был родней Собакиных. Не знали?

– Нет.

– Нет.

Панибратов задумчиво уставился куда-то в угол. Будто ушел в воспоминания и забылся. Фёдор снова покосился на картину, а когда вернул взгляд, увидел, что Панибратов смотрит на него в упор.

– Нравится картина? – спросил он.

Фёдор пожал плечами:

– Я не очень разбираюсь в живописи.

– И не надо разбираться. Просто нравится или нет? Мне вот очень нравится. Но что-то вы напряжены, Фёдор Андреевич.

Он вылез из кресла, заглянул в сервант и вернулся с бутылкой коньяка и стаканом. Налил, сделал глоток, спохватился.

– А стакан-то у меня один тут всего. Остальные поколотились. И забываю купить.

Он подвинул бутылку:

– Да вы так, не стесняйтесь. Ну? За ваше здоровье!

Фёдор взял бутылку, помедлил и отпил из горла, глядя на Панибратова. Тот улыбнулся, отсалютовал стаканом.

– Я прочитал две ваши книги. Мне понравилось. Крепко. Некоторые сцены смутили, правда. Там, где герой мочится любовнице на лицо, скажем.

Фёдор поперхнулся:

– У меня такого нет.

– Жаль, конечно, вам премию не дали, – сказал Панибратов. – А кому ее дали?

– Каргополову.

– Каргополова я не помню, – улыбнулся Панибратов. – Хотя раньше имел тесные связи с Союзом писателей. В советское время еще. Повидал вашего брата.

Он вдруг стал строгим, почти злым.

– Много читал. Чего они там только не писали. – И добавил: – Друг на друга.

Засмеялся:

– Салют!

Поднял стакан. И Фёдор послушно отпил из бутылки.

– Уже придумали, о чем будет ваш сценарий?

– В общих чертах.

– Ну-ка?

– Любовь, смерть.

– Мне нравится, – улыбнулся Панибратов. – И вы мне нравитесь. Вовсе не похожи на извращенца. Хотя и пишете иногда такое… Но талантливо!

– Спасибо, – чуть слышно произнес Фёдор.

– Да не за что, Фёдор Андреевич. Не за что. А это мой портрет, – добавил Панибратов и показал на картину. – Что же вы молчите? Хотя вы, писатели, народ неразговорчивый. Забирайте коньяк.

Фёдор взял бутылку и неуверенно поднялся.

– Да-да, – кивнул Панибратов. – Всего доброго! Рад был знакомству.

Из-за стола он на этот раз не вышел и руку не протянул.

– До свидания.

В холле никого не было. Фёдор проверил смартфон. Карцев написал, что ждет на улице.

9

– И все? – спросил он, выслушав рассказ Фёдора.

– Ну да.

– Я думал, будет договор, аванс какой-то. Он же обещал!

– Может, передумал? Тогда почему так прямо и не сказал?

– Издевается! Видел, как он меня выставил?

– Видел. А баба эта на букву «з»? Он сказал, всем будет она заниматься. Но она исчезла.

– Надо все это обдумать, – сказал Карцев сквозь зубы. – Но мы в пролете, похоже. Не понимаю, как так вышло. Мы же договорились с ним! Хотя кому я поверил, дурак! Гэбисту!

– И производителю сарделек.

Карцев хмыкнул:

– Если честно, я даже обрадовался, что он меня попросил уйти. У меня от него мурашки по коже. Федь, может, и к лучшему все, а? Влипли бы мы с ним. Отвечаю!

– И что мне теперь делать? – спросил Фёдор. – Домой ехать?

– Погоди. Чего домой-то сразу? Давай по плану. Живешь в квартире, пишешь сценарий.

– А дальше что?

– Потом я его продаю.

– Кому?

– Найду. Если сценарий хороший, его купят.

– Денег мало осталось, – сказал Фёдор. – На что жить?

– Разберемся, – ответил Карцев.

Прозвучало как отговорка.

Они вернулись к Львиному мостику. Фёдор посмотрел на свои окна. Он понятия не имел, чем сегодня займется. Может, купит билет домой? В конце концов, писать сценарий с туманными перспективами можно и там. Из библиотеки он, правда, уволился. Но, наверно, получится вернуться. Сотрудников вечно не хватает. Или устроиться в школу учителем литературы и русского языка, например. А на переменах он будет приходить к Инне в кабинет и отлизывать ей, спрятавшись под столом. Ну либо они будут просто пить чай и болтать. И так до самой смерти.

– О чем задумался, Федь? – спросил Карцев.

– Поеду, – сказал Фёдор.

– Уверен? Ты уж извини, что так вышло. Какая-то ерунда. Я не думал даже…

– Да ладно, бывает.

Фёдор похлопал его по колену.

– Я тебе куплю билет, – сказал Карцев. – На какое число?

Он достал смартфон, немного повозился. Фёдор тоже достал, написал Инне, что встреча прошла неудачно и он возвращается.

– Есть завтра ночью, – сказал Карцев. – Брать?

– Бери.

– Чувствую себя последним мудаком.

– Зря. Я тебя ни в чем не обвиняю.

– Но ты мне поверил.

– Так ведь не ты меня обманул.

– Я будто бы стал посредником.

– Жень, – сказал Фёдор. – Перестань. А то уговоришь.

Карцев убрал смартфон.

– Завтра в полночь. Я тебе билет скинул.

– Спасибо!

Фёдор отсалютовал ему бутылкой коньяка и отпил.

– Чем займешься сегодня?

– Не знаю. Дома буду сидеть. Или схожу погуляю.

– Может, над сценарием подумаешь? – спросил Карцев. – Накидаешь какие-то идейки?

– Посмотрим, – пожал плечами Фёдор.

– Я ведь правда продам.

– Подумаю.

– Подумай, пожалуйста.

Они попрощались. Карцев уехал. Фёдор покурил у оградки канала. По воде плыли утки. Кинуть им было нечего. В карманах лежали сигареты, зажигалка, ключи от квартиры бабушки Биби, немного мелочи, телефон, металлическая авторучка «Паркер» с позолоченной клипсой – подарок Инны.

Подошли две девушки, обоим было лет по шестнадцать.

– Извините, вы не знаете, где тут дом Раскольникова?

Одна сверилась со смартфоном.

– Гражданская улица в ту сторону?

– Что-то мы тут ходим, ходим, как в лабиринте.

– Я не местный, – сказал Фёдор.

– Ясно.

И ушли, полные презрения.

Фёдор поднялся в квартиру, сделал пару бутербродов с колбасой, налил чаю. Позвонила Инна:

– Федь, привет еще раз.

Он вспомнил утренний разговор и на пару секунд отключился от реальности.

– Ты слышишь? Ты трезвый?

– Слышу. Конечно, я трезвый. Собираюсь обедать.

– Что дают?

– Чай «Принцесса Нури» без сахара, я забыл его купить. И два бутерброда с колбасой.

– Что за колбаса?

– Любительская.

– С батоном или хлебом? С маслом?

– Конечно, с батоном и маслом.

– Ладно. Теперь серьезно. Расскажи, что случилось?

– Не знаю. Он странный, этот мужик. Говорили мало, будто бы ни о чем. Потом он подарил мне полбутылки коньяка и выпроводил. И все.

– Ты расстроился?

– Ну немного расстроился. А с другой стороны, я все равно не знал, о чем писать. Может, к лучшему.

– Ты бы придумал, – сказала Инна. – Я в тебе уверена. Все еще будет.

– Не сомневаюсь.

– Сомневаешься, а вот не надо. Когда приедешь?

– Поезд завтра ночью.

– Хорошо. Пиши и звони мне. И сегодня, и завтра, и когда в поезд сядешь. Я тебя встречу на вокзале.

– Спасибо, но необязательно.

– В смысле? Ты не хочешь меня видеть?

– Хочу, конечно! Я ужасно соскучился!

– Почему же ты тогда сказал, что тебя не надо встречать?

– Да просто не хочется тебя обременять.

– Фёдор, послушай. Если бы мне это было обременительно, я бы не стала тебя встречать. Вот опять! Я к тебе тянусь и натыкаюсь на стену безразличия.

Фёдор смял бутерброд и швырнул в раковину. Но вдохнул, выдохнул и сказал:

– Я глупость сморозил. В голове все вверх дном. Прости меня.

Инна помолчала.

– Ладно. Я понимаю. Мне пора.

– Люблю тебя! – успел сказать он.

– И я тебя люблю, – ответила Инна. – Постарайся не грустить. И коньяк вылей!

Смыв с руки сливочное масло и хлебные крошки, он зашел в свою комнату, дернул коньяка из бутылки и лег. Спать как будто не хотелось. Но он уснул.

10

Снилось что-то невнятное. Мелькали знакомые лица, доносились неразборчивые слова. Кто-то проскакал на белой лошади, судя по комплекции всадника, это был Панибратов. Потом все погрузилось во тьму. И из тьмы выплыл тихий голос, который повторял:

– Кто ты? Что ты? Кто ты? Что ты? Кто ты? Что ты?

И этот голос выволок его из сна, будто утопленника из реки. Кто-то звонил в дверь. Средний-короткий, средний-короткий. Кто ты? Что ты? Кто ты? Что ты? Фёдор слез с кровати и, задевая стены, побежал открывать. Спросонок придумалось, что это приехала Инна. Может быть, даже в плаще на голое тело. Но это был Карцев в своей старомодной болоньевой куртке.

– Федь, ты чего? – сказал он.

Фёдор оглядел себя. Одежда на месте.

– Чего, Жень?

– Я звоню, звоню! Я уж испугался, что ты с горя повесился. И телефон не отвечает.

– Уснул, – сказал Фёдор и тут же позевал, прикрыв рукой несвежий рот.

Карцев прошел на кухню, взял из тарелки бутерброд, откусил половину, запил чаем.

– Чего несладкий-то?

– Сахар забыл купить, – ответил Фёдор и сел к столу. – До завтра потерплю.

Карцев, сопя, доел бутерброд, вытер рот носовым платком.

– Слушай, я подумал, как-то неудобно получилось. Бросил тут тебя одного и уехал.

– Хочешь вместе телевизор посмотреть? – спросил Фёдор, потирая зудящий глаз.

– Тут нет телевизора, – ответил Карцев. – Бабушка Биби не смотрела телевизор. Папа мой, царствие небесное, подарил ей лет двадцать назад видеодвойку и кучу кассет. Так она все на помойку вынесла. Говорила, мол, разум ее – храм. Слушай, вкусно. Можно еще?

Он достал батон, масло, колбасу и стал делать бутерброды. Фёдор умылся холодной водой.

– Так вот, – продолжил Карцев. – Хотел тебя позвать на одно представление. Мой знакомый артист сегодня выступает в каком-то дико модном месте. Билетов не достать. Он меня давно звал. Отдохнешь в последний вечер. А завтра выспишься и поедешь.

– Пошли, – пожал плечами Фёдор. – А что там будет?

– Без понятия. Но свободных мест, говорю, нет. Может, встретишь кого-то из коллег.

– Что-то мне расхотелось идти.

– Ой, да брось! – махнул надкушенным бутербродом Карцев. – Дома, что ли, киснуть? В крайнем случае, если захочешь, можешь кому-нибудь дать в рожу. Я тебя даже угощу заранее озверином.

Фёдор вспомнил про коньяк, ушел в комнату и хорошенько отпил. Сунул в карман телефон и вернулся.

– А мне? – сказал Карцев, учуяв запах.

Фёдор принес бутылку. Коньяка осталось на донышке. Карцев выпил его, не дожевав бутерброд. Помолчал, кивнул и сказал:

– Двинули.

Они спустились к Львиному мостику. Начинало темнеть. Покачивалась темная вода в канале. Фёдор закурил. Карцев вызвал такси. Спохватившись, Фёдор написал Инне, что спал, недавно проснулся и собирается прогуляться.

«Так поздно?» – тут же ответила Инна.

«Разве поздно? Начало седьмого».

«Один пойдешь?»

Поколебавшись, Фёдор соврал, что один. Узнав, что он будет с Карцевым, Инна наверняка выкатила бы телегу претензий о предстоящем пьянстве и сопутствующем кобелизме. Доказывать, что напиваться и волочиться за юбками он не собирается, было бесполезно.

«Недолго! И пиши мне!»

«Хорошо!»

«Я тебя очень люблю!»

«И я тебя очень люблю!»

Прикатило такси – белый «фольксваген». Они залезли и поздоровались. Водитель что-то буркнул.

– Этот мой приятель, артист, настоящий непризнанный гений. Правда, я не видел ни одного его выступления. Но так говорят. Однажды он меня в театр позвал. Но я перебрал, уснул и ничего не увидел. А когда проснулся, была овация.

– Как его зовут-то? – спросил Фёдор.

– Борщевиков Володя. Не слышал?

– Ни разу.

– Если буду снимать, устрою ему пробы обязательно. Хочется поработать с ним.

Проехав полквартала, они сбили самокатчика. Тот выскочил перед капотом, будто ниоткуда. Таксист дал по тормозам. Фёдор стукнулся лбом о переднее сиденье и откинулся назад. Воняло жженой резиной. Карцев потирал переносицу. Самокатчик плашмя лежал на асфальте. Его самокат, виляя, уехал по улице. Таксист, шмыгнув носом, вылез из-за руля и подошел к телу. Наклонился и отпрыгнул. Самокатчик ожил и кинулся в драку.

– Еб твою мать! – сказал Карцев. – Пошли пешком. Тут недалеко. Заодно выпьем по дороге.

Фёдор не возражал.

11

Модное место находилось в Новой Голландии.

Они допили купленную по дороге водку. Карцев поставил пустую бутылку к оградке канала, Фёдор кинул в нее окурок. Сознание помутилось. Глупо улыбаясь, он написал Инне, что любит ее. Спустя полминуты она прислала фотографию голых ножек.

«Они тебя ждут. А то, что между ними, ждет еще сильнее».

Фёдор возбудился. Хотел попросить более откровенную фотографию.

– Федь! – сбил Карцев. – С кем ты там? Убирай сраный телефон, а то опоздаем.

Они перешли мостик. Охранники смотрели с подозрением. Но приставать не стали. Карцев огляделся и указал на большое здание в форме консервной банки, напоминавшее крепость:

– Там!

Фёдор был уверен, что сейчас они заблудятся, долго будут бродить по коридорам и этажам, до тех пор, пока охранники их не выгонят. Он даже немного обрадовался. Вернется пораньше в квартиру бабушки Биби, позвонит Инне, и, может быть, она покажет ему что-нибудь особенное на сон грядущий. Например, трахнет себя фаллоимитатором. У нее был. И Фёдор даже немножко ревновал к этому куску каучука из Китая. Но сейчас он бы на это посмотрел. Правда, Инна наверняка заметит, что он пил. Но ничего. Притворится трезвым. Это, кажется, несложно.

Размечтавшись, Фёдор замедлил шаг.

У входа в здание Карцев обнимался с каким-то мужиком.

– Федька! Ты чего там как в штаны наложил? Иди, это Вова Борщевиков!

Вова Борщевиков чуть брезгливо улыбнулся.

– Жень, я сигарету из-за тебя выронил.

– Курить вредно, дурак!

– Я нервничаю.

Борщевиков протянул вялую ладошку, тыльной стороной вверх. Фёдор осторожно ее помял.

– Фёдор Собакин.

– Вы артист?

– Это великий русский писатель, – сказал Карцев.

– Женя, дружок, ты пьян, – сказал Борщевиков, мигом потеряв к Фёдору интерес.

– Как всегда.

– Ладно, идем. Мне скоро начинать.

– А что это будет? – спросил Карцев.

– Увидишь. Ты такого никогда не видел!

У входа в зал Борщевиков небрежно сказал охраннику:

– Эти со мной.

«Эти, – подумал Фёдор. – Да пошел ты на хуй, пидорас!»

Он остановился. Стал разворачиваться. Карцев схватил его за рукав и затащил в помещение.

– Не тормози, Федь. Сейчас будет шоу.

– Будет, будет! – подтвердил Борщевиков и ушел к сцене.

С виду это был заурядный клуб: средних размеров зал, столики, небольшая сцена, барная стойка, приглушенный свет. У сцены собралось человек тридцать. Карцев немедленно присоединился к ним. А Фёдор направился к бару. Стараясь не думать о деньгах, он заказал бокал темного пива.

Борщевиков вышел на сцену, заслонился от софитов.

– Приглушите, плиз, на пол-Фёдора.

Симпатичная блондинка за стойкой наполнила из крана бокал.

– Вам в пиво плюнуть? – спросила она.

– Зачем? – спросил Фёдор.

– Это бесплатно.

– И бесплатно не надо.

Он расплатился, забрал пиво и отвернулся.

Борщевиков расхаживал по сцене с книгой в руках.

– Спасибо, что пришли. Сейчас я вам кое-что почитаю.

Сел на стул и открыл книгу. У него было сосредоточенное выражение лица. Он чуть заметно шевелил губами. Но пока молчал. Фёдор сделал несколько больших глотков и не удержал сильную отрыжку.

– А вы у нас первый раз? – спросила барменша.

– Первый, – ответил Фёдор. – И, скорей всего, последний.

Пауза затягивалась. Борщевиков сопел в микрофон. И ерзал. Потом закинул ногу на ногу. Перевернул страницу. Вздохнул. Встал. Зрители никак не реагировали. Попивали свои напитки – пиво, вино, коктейли – и молча смотрели. Борщевиков прошелся по сцене. Закрыл книгу, слегка постучал себя ею по голове, снова открыл. Губы его шевелились. Тихо заиграла Седьмая симфония Прокофьева. Борщевиков странно замер, будто в него целились из ружья. Встал на колени. Книгу он держал близко к лицу. Потом опустился на четвереньки, положил ее перед собой. Стоял так пару минут. Прокофьев умолк. Борщевиков вернулся на стул и просто сидел, переворачивая время от времени страницы.

Фёдор допил.

– А где тут туалет? – спросил он у барменши.

Та махнула рукой:

– Вон, рядом с гардеробом.

Борщевиков продолжал молча перелистывать страницы. Фёдор вышел из зала. В сортире он увидел женщину. Она стояла, наклонившись к зеркалу, и в упор рассматривала свое лицо.

– А где мужской? – спросил Фёдор.

– Тут один, общий, – ответила она, продолжая на себя глядеть. – Проходите, не стесняйтесь. Я уже ухожу.

Она повернулась. Это была Зофия.

– Ой, а кто тут у нас?! Вот так встреча, Фёдор Михалыч!

– Мир тесен, – пробормотал Фёдор и зашел в кабинку.

Крикнул оттуда:

– Андреевич!

Она подошла и положила руки на дверцу. Оглянувшись, Фёдор увидел ее длинные пальцы с покрытыми черным лаком ногтями.

– Я же пошутила. Скажите, куда вы пропали?

– Мне нужно кое-что сделать, – пробормотал Фёдор.

Она засмеялась:

– Да уж я заметила. Я имела в виду, куда вы сегодня днем пропали. Мы же должны были обсудить вашу работу.

Фёдор замер.

– Какую работу?

– Сценарий ваш. Или вы передумали?

– А я решил, что никакой работы не будет.

– Ой, ладно, писайте. Я вас у бара подожду. Поговорим.

Пальцы, скользнув, исчезли.

Он поднатужился, чтобы ускорить процесс. Боялся, что она его не дождется, если он задержится на лишнюю секунду.

Когда Фёдор вернулся в зал, Борщевиков все еще был на сцене. Ничего не изменилось. Он, как дурак, сидел на стуле и смотрел в книгу. Зрители никак не реагировали. Зофия у барной стойки пила красное вино.

– Руки помыли? – спросила она. – Как вам выступление?

– Жду, когда оно начнется, – ответил Фёдор.

Зофия засмеялась.

– Так куда вы сегодня пропали?

– Домой поехал, – пожал плечами Фёдор.

– Вы дурачок глупенький. Я просто отошла в туалет. Не могли подождать минутку? Ладно. Я бы вам все равно завтра позвонила.

– Я уже на завтра взял билет.

– Какой прыткий! Хотите портвейна?

И сунула под нос бокал. Он пригубил, сморщился. Слишком сладко. Сплошной сахар. Фёдор заказал еще пива.

– Плевать не надо.

Барменша посмотрела на него как на сумасшедшего и наполнила бокал.

Послышались вялые аплодисменты. Фёдор посмотрел на сцену. Борщевиков наклонился, выпрямился и сказал:

– Спасибо, дорогие. Хорошего вам вечера.

– Пойду поцелую Вову.

Зофия соскользнула со стула и направилась к сцене, виляя задом. На ней было короткое, обтягивающее черное платье. И Фёдор некоторое время не мог оторвать взгляд от ее ладного тела.

Появился Карцев, отхлебнул пива из его бокала.

– Слушай, не спрашивай. Сам не знаю, что это было.

Фёдор похлопал его по плечу.

– Есть новости.

12

Потом каким-то образом они все очутились за одним столиком и что-то пили. Фёдор уже не чувствовал вкуса. Голову тоже держал с трудом.

– Зизи, милая, это было внутреннее чтение, – донесся голос Борщевикова. – Неужели непонятно? Да, согласен, эмоций мало. Но я читал Тургенева. А в следующий раз буду читать «Лолиту».

«Хуи́ту», – отстраненно подумал Фёдор.

Послышался Карцев:

– Зофия, дорогая, в гениальности Феди не сомневайтесь! Это будет не сценарий, а бриллиант.

– Я читала его книги. Сцена, где герой мочится на любовницу, конечно, смутила. Остальное – хорошо, понравилось.

У Фёдора не было сил возражать.

– Писатель-то наш поплыл, – хмыкнул Борщевиков.

– Вова, не хами, – отозвался Карцев.

– Дорогой мой, разве я хамлю?

Слова доносились будто из сумки. Фёдору живо представилось: он идет по улице и несет сумку, в которой лежат отрезанные головы и разговаривают друг с другом.

Голова Борщевикова. Зизи, поедешь со мной на север?

Голова Зофии. Мы же и так на севере, Вова.

Голова Карцева. Между прочим, на фестивале в Омске я получил главный приз за мой фильм «Щекотунчик».

Голова Борщевикова. Название как у гей-порно.

Голова Карцева. И мне там два раза отсосали. Сначала уборщица…

Голова Зофии. А можно я не буду это слушать?

Голова Карцева. Простите, Зофия. Что естественно, то не противно Богу.

Голова Борщевикова. У меня запор шестой день.

Голова Зофии. Вова, ты прирожденный соблазнитель.

Затем голова Карцева соединилась с телом, он навис над Фёдором и потряс за плечо:

– Федь, клуб закрывается, уходим.

– Сначала ссым, – отозвался Фёдор.

В туалете его вырвало в писсуар. По стенке он добрался до раковины, умылся, отсморкался и отплевался. У входа наткнулся на Борщевикова, сделал полшага в его сторону и сильно толкнул плечом.

– Полегче! – крикнул тот. – Уважаемый, вы забываетесь!

«Пидрила», – подумал Фёдор.

Карцев ждал на улице.

– Ну чего, поехали по домам? Теперь у нас работа. Не до кутежей.

«У меня», – снова подумал Фёдор, а вслух сказал:

– Борщевиков твой – червяк. Опарыш.

– Он вовсе не мой. Да и представление мне не понравилось. Я ни хера не понял.

– А где Биби?

– Она умерла, Федь.

– Тьфу, не Биби, а Зизи.

– Думаю, для тебя она Зофия. И, может, даже с отчеством.

– И где она?

– Домой поехала. Успокойся. Ты во всем прекрасен, но о ней тебе лучше забыть.

Фёдор пожал плечами:

– Да я просто так спросил.

Они вышли на набережную. Ночь выдалась сухая и прохладная. Карцев вызвал такси.

– Жень, – сказал Фёдор. – А ты говорил, к лучшему, если Панибратов не даст денег.

– Что же, отказываться теперь? – пожал плечами Карцев.

– Я не знаю, о чем писать, – сказал Фёдор. – Думал, он мне подскажет, а он не сказал.

– Кто – он? Бог?

– Панибратов, конечно.

– А. Федь, придумаешь. Ты же почти гений.

– Почему «почти»?

– Чтобы нос не задирал, – хмыкнул Карцев.

Приехало такси.

По дороге домой Фёдор почему-то вспомнил, как в детстве ему удаляли аденоиды. Операцию делал толстый бородатый мужик в холодной операционной, стены которой были покрыты белым кафелем. Федю запеленали в простыню и уложили на кресло-кушетку. Медсестра сказала:

– Без наркоза?

– Парень крепкий, выдержит, – ответил хирург. – Ну-ка, открой рот.

Он сунул Фёдору в глотку инструмент, похожий на вилку, полез куда-то вверх, зацепился и дернул. Раздался громкий хруст. Фёдор уронил голову на грудь. От боли он не мог даже плакать. Из ноздрей лилась кровь и капала на простыню с подбородка.

– Теперь второй, – сказал хирург. – Поднимите ему голову.

– Все хорошо, маленький, – тихо произнесла медсестра и подняла ему голову.

Второй аденоид чуть не убил Фёдора. Он провалился в дыхательные пути. Матерясь, хирург доставал его щипцами. А кровь лилась, лилась, лилась. И бледная медсестра держала голову холодными пальцами.

– Жень, слушай.

– А? – сонно отозвался Карцев.

– Что такое пол-Фёдора?

– К чему это ты?

– Борщевиков твой сказал.

– Говорю, он не мой. А пол-Фёдора – это то же, что полкарасика или полшишки.

– При чем тут Фёдор?

– Откуда я знаю, Федь?

– А еще есть полбарсика, – подал голос таксист.

У Львиного мостика Фёдор вылез из машины. Хмель наполовину выветрился. Набережная была пуста. Свет горел лишь в некоторых окнах. Фёдор закурил и снова опьянел. Табачный дым плыл над черной водой. Пришла непонятная грусть. Он достал смартфон, написал Инне, что вернулся домой, потом включил музыку. Заиграла песня группы «Егор и Опизденевшие» – «Плюшевый мишутка».

Фёдор начал тихонько подпевать, подавился дымом и закашлял. Сунул поющий смартфон в карман и поплелся к дому. Из-за угла вырулил пустой самокат и прокатился мимо. Захотелось догнать его, вскочить и мчать сквозь ночь, навстречу осеннему ветру. Но желание было мимолетным. И нужной прыти он не ощутил.

13

Его опять разбудили стоны. Фёдор открыл глаза и в полумраке увидел потолок. Близилось утро. В комнате было холодно. От окна тянуло сквозняком. Крапал дождик, постукивая о стекло. Ворковали проснувшиеся голуби, и Фёдор вспомнил, что там, над потолком, не соседская квартира, а чердак. Может, и правда бомжи поселились? Надо будет сходить проверить. Но что он с ними сделает? Выгонит? Скорей они сами его выгонят, да еще и отлупят. Или прирежут. А звать ментов как-то неудобно. Главное, бесполезно.

Фёдор замерз и натянул плед. Сон пропал. Мешало похмелье и беспорядочные мысли. Вспомнился вчерашний вечер. Он хоть и напился, но вел себя прилично. К Зофии не приставал, не говорил похабных шуток. Она ему понравилась – красавица восточного типа, с уютным запахом и шелковистой кожей. Кажется, и он ей приглянулся. Фёдор слегка затрепетал, и это не было похмельной трясучкой. Может быть, обсудив договор, они посидят в кафе, выпьют по рюмке, и он, поборов смущение, тронет невзначай ее руку.

В голову лезли глупые, пока еще невинные фантазии. Например, как он смешит ее и заглядывает в приоткрытый рот. Или легонько гладит средним пальцем прозрачную кожу на тыльной стороне ее ладони. Фантазировать дальше он не решился.

Выбравшись из-под пледа, Фёдор вышел на кухню и умылся. За окном плавал сумрак. Закурив, он поглядел на Львиный мостик. Тот был похож на черно-белую фотографию. Поискал коньяк, но вспомнил, что его допил Карцев.

Инна всегда злилась, когда Фёдор пьянствовал. Стоило ей унюхать даже самый легкий выхлоп, как начинался скандал.

– Я не собираюсь ложиться с пьяным, – кричала она. – Ни в каком смысле! Ложиться с пьяным мужиком – себя не уважать!

И уезжала к себе домой.

Впрочем, был период, когда он не пил ради нее полтора года. Оказалось, это не так уж сложно. Но потом Инна устроила на пустом месте сцену ревности, раскидала вещи и умчалась, хлопнув дверью. Помаявшись, Фёдор сходил в магазин и купил бутылку пятилетнего «Бастиона». Коньяк этот имел сильный запах шоколада. Какой-то кондитерский. Но Фёдор все равно его выпил в течение вечера. И даже сходил за добавкой. Утром Инна приехала мириться, увидела, что он с похмелья, и закатила новый скандал. Пить он стал тайком от нее. Чувствовал себя бесхарактерным трусом. Но побороть себя не мог. Собираясь в Петербург, уже знал, чем займется в дороге. И ждал этого. Но теперь впереди большая работа. И пьянство надо на время прикрутить. А лучше приколотить гвоздями.

От этой мысли стало легко и спокойно. Он вернулся в постель, поворочался, заснул и увидел подряд два кошмара. В первом Фёдор убил Карцева. Он бегал за ним по двору-колодцу, стрелял из пистолета, но мазал. Карцев петлял, как заяц, и кричал:

– Федька, опомнись, перестань! Я тебе все деньги отдам.

– Хуй ты мне чего дашь! – крикнул Фёдор.

Он загнал Карцева в угол, схватил за шею и выстрелил в висок. Крови не было, а из маленького пулевого отверстия посыпался песок. Карцев рухнул на грязный асфальт лицом вниз. Фёдор перевернул его и заглянул в остекленевшие глаза. Зачем он это сделал? Ведь Карцев его друг. К тому же им предстояла работа. А теперь его посадят в тюрьму, откуда он выйдет больным стариком. Фёдор сунул дуло в рот и спустил курок. Но пистолет не выстрелил, а развалился на мелкие осколки. Во втором кошмаре Фёдор занимался сексом на крыше дома с какой-то женщиной. Они сплелись в причудливой полусидячей позе. Он внимательно смотрел, как его член входит в ее вагину. И от этого возбуждался все сильнее. Потом поднял взгляд. У женщины не было головы. Фёдор завопил, попытался высвободиться, но не сумел. Она крепко держала его. Внизу собралась толпа народу. Фёдор обхватил безголовую женщину, приподнял, кое-как дотащил на себе до края и столкнул. Но она увлекла его за собой. Фёдор успел выматериться и проснулся.

По тумбочке, жужжа, ползал смартфон. Звонила Инна.

– Разбудила тебя? – спросила она.

– Да. Но хорошо. Мне кошмар снился.

– А что снилось?

– Будто я Карцева убил.

– Зачем?

– Понятия не имею. Просто застрелил зачем-то.

– И все?

– Ну да.

– Ты вчера поздно пришел.

– Разве?

Кажется, Инна хмыкнула.

– Значит, пил.

– С чего ты решила?

– Раз не помнишь, во сколько пришел, точно пил.

– Ладно, выпил.

– Ого! Вот так новости! Ты вдруг правду сказал.

У него разболелись виски. Фёдор потер ладонью лицо и почувствовал запах перегара.

– Знаешь, – сказала Инна. – Как только ты приедешь, пойдем к наркологу. Считай, это ультиматум. Если откажешься, мы расстанемся. Вот так! Точка.

– Кстати, теперь я не знаю, когда приеду. Все-таки мне вчера предложили работу. Я остаюсь тут писать сценарий.

Инна немного помолчала.

– Врешь! Ты это сейчас специально выдумал. Чтобы остаться там и пить. Со своим сраным дружком. А когда все пропьешь и надоешь ему, так сразу и припрешься. Но меня ты уже не найдешь.

– А где же ты будешь? – спросил Фёдор. – Переедешь?

– Оу, – сказала Инна. – Решил похамить?

– Надоело постоянно оправдываться.

Он встал с кровати, протопал в туалет и стал мочиться. Инна в это время говорила ему в ухо обвинительную речь.

– Ты оправдываешься, потому что виноват! Ты все время косячишь! Косячишь, а потом юлишь. Ты специально делаешь мне больно. Пьешь, зная, как я к этому отношусь. А еще провоцируешь ревность.

– Вот поэтому я и не оправдываюсь сейчас. Потому что ни в чем не виноват.

– Ты сам признался, что пил вчера!

– Теперь жалею. Лучше бы соврал.

– Это бесполезно, Федя. Я тебя насквозь вижу.

Он смыл воду.

– Ты что, из туалета со мной разговариваешь? – спросила Инна.

– Да, в туалет зашел. А что, терпеть?

– Надеюсь, хотя бы по-маленькому.

– Слушай, чего ты хочешь от меня?

– От тебя? Да мне от тебя вообще ничего не надо!

Инна отключилась. Фёдор успел умыться. Она перезвонила и прокричала:

– Больше ты никогда меня не увидишь! Понял?

– Инна, мне серьезная работа предстоит, а ты из меня душу выколачиваешь!

– Душу? А она у тебя есть?

– Господи боже мой! – заорал он.

Они ругались и пререкались еще примерно полчаса. Потом Инна остыла. А он выдохся.

– Я знаю, как проверить, что ты не врешь насчет работы, – сказала она. – Ты будешь присылать мне сценарий.

– Отлично! Вот и решение.

– Сегодня начнешь?

– Нет, конечно. Я даже договор еще не подписал. Да и не придумал пока ничего толкового.

– Даю тебе неделю.

– Хорошо, попробую через неделю что-нибудь прислать.

– Не надо пробовать. Просто напиши и пришли. Хотя бы пару страниц.

– Ладно.

– Я люблю тебя!

– И я тебя люблю!

Помаявшись, Фёдор спустился на улицу. Дождь все моросил. Народу в рюмочной было мало. Он взял сто грамм. «Сама виновата, – подумал он про Инну. – Нечего было мне мозгоебку устраивать».

Подошел мужик с синеватой щетиной на одутловатых щеках и в мятой коричневой шляпе.

– Вроде знакомы? – сказал он.

– Нет, – ответил Фёдор.

– Лукьянов.

– Кто?

– Я.

Фёдор промолчал. Хотелось поскорее выпить и чтобы никто не маячил поблизости.

– У меня на языке какая-то опухоль выросла сбоку, – сказал Лукьянов. – Посмотришь?

– Нет.

– Почему?

– Я не врач.

– А кто ты?

– Никто.

– Плохо быть никем. Зачем тогда жить?

– Мне нравится.

Лукьянов вытер пальцами сальный нос, дотронулся до шляпы.

– Ладно, пей, не тяни, смотреть уже невозможно.

Фёдор влил водку в рот и с легким отвращением проглотил. Она проползла по пищеводу будто кусок стекловаты и опустилась в желудок тяжелым комом. Он не сдержался и горько рыгнул.

– Приятного аппетита, – сказал Лукьянов и отошел.

«Мудак», – подумал Фёдор.

Заказал еще сто грамм и выпил, не отходя от раздачи. Никто не смотрел. Кассирша игралась со смартфоном. Прошло легче. Стало теплее и веселее.

Он вдруг почувствовал, как сильно любит Инну. Но до чего же ему с ней тяжело и больно! Кто в этом виноват? Его дурь? Или ее дурь? Или им обоим хватает дури?

В легкой прострации Фёдор взял еще сотку, выпил в один присест, поднял ворот и вышел на улицу. Мир слегка перекосился. Предметы утратили четкость. Легко на старые дрожжи и развезло сильнее, чем ожидал.

«Инна, Инна. О чем мне писать? А жить для чего?»

Захотелось повеситься, так чтобы всех прожгло от горя, когда узнают. Но пока поднимался в квартиру, забыл о своем желании и стал думать о Зофии. Почему-то он был уверен, что она не позвонит. И тогда вечером он похмельный сядет в поезд и уедет отсюда навсегда.

Зофия позвонила через пару часов. Он даже успел немного проспаться.

– Разбудила вас? – спросила она.

– Нет-нет-нет, – ответил Фёдор.

И зачем-то встал с кровати. Будто она могла увидеть и уличить в обмане.

– А голос сонный, – сказала Зофия. – В любом случае пора просыпаться. День такой прекрасный! Поглядите в окно.

Фёдор послушно поглядел. День был такой же серый и неряшливый, как и утро. Он взял сигарету и закашлял до того, как успел прикурить.

– Давайте встретимся через час. Сможете? Успеете? Нет, через полтора часа. А то вдруг не сможете, не успеете.

– Хорошо, через полтора. Но и через час смогу, – сказал Фёдор, прикурил и снова закашлял.

– Тогда через час.

– Напомните, пожалуйста, адрес офиса.

– А мы не в офисе встретимся. У входа в зоопарк. Знаете, где это? Могу такси вам заказать.

– Да я справлюсь. С такси-то.

– Вот и умница! Жду.

Она отключилась.

Фёдор сходил в душ и смыл остатки сна и опьянения. А выйдя, снова испытал обжигающее желание выпить. Внутри трепыхалась безумная черная птица. Она цеплялась когтистыми лапками за сердце, билась в животе, лезла в горло. Успокоить ее можно было только водкой. Имелась, правда, альтернатива – залезть под одеяло и лежать сутки напролет в невыносимой тошноте и кромешном ужасе, прислушиваясь к каждому шороху, моля Бога, чтобы проклятая птица наконец угомонилась.

Но валяться в кровати было некогда. Его ждала Зофия. И большая работа.

14

Зофия опаздывала. Фёдор прохаживался неподалеку от входа в зоопарк. У касс было пусто. Моросил мелкий, как пыль, дождь. Но время от времени откуда-то прилетали крупные капли и падали то на макушку, то за шиворот и сползали по хребту, гадко щекоча. Фёдор поглядывал на часы и тихонько насвистывал несуществующую мелодию, которую сочинял на ходу. Ему было хорошо и спокойно. Птица угомонилась. В кармане лежал плоскарик водки ноль двадцать пять. Это был второй. А первый он выпил по дороге, в четыре больших глотка, и оставил его на заднем сиденье такси. Вылез из салона, пританцовывая, направился к входу. Наступил в лужу, слегка запутался в ногах и чуть не упал. Все это не испортило ему настроения. Он выбрался на сушу и немного побоксировал с кем-то невидимым. Заметил настороженный взгляд проходившей мимо женщины и отправил ей воздушный поцелуй.

«Не веди себя как мудак!» – прозвучал в голове голос Инны.

«Ты же знаешь, как я тебя люблю, малышка», – ответил он.

Случись это на самом деле, она бы снесла его воплем разъяренной росомахи. А впрочем, такое случалось и на самом деле.

Зофия опоздала на сорок минут. Фёдор успел утомиться. Стоял сырой и нахохлившийся, сунув руки глубоко в карманы. Пальцами поглаживал полупустой плоскарик. Жевал мятную жвачку, хоть и знал, что толку от этого никакого. «Все равно Инна… тьфу… София… Зофия учует водочный запах. Но что с того? Им ведь нужен сценарий, а не его трезвость. Пусть отдельно платят за трезвость. Будет потом что пропить. А-ха-ха-ха-ха!»

Он и вслух слегка хохотнул, увидев ее.

– Что, смешинка в рот попала? – спросила Зофия.

– Анекдот вспомнил, – сказал Фёдор.

– Не рассказывайте. Терпеть не могу анекдоты. В этом что-то старческое есть. А вы давно ждете?

Зофия прищурилась, и Фёдору показалось, что она тоже успела по пути вмазать.

«Прекрасно. Она алкоголичка. Не будет ни договора, ни сценария. А мы просто будем встречаться и вместе спиваться».

– Минут сорок жду, – сказал Фёдор.

– На черта вы так рано приехали?

– Всего-то минут на пять раньше приехал. Мы же через час договорились.

– Не через полтора разве?

Он неуверенно пожал плечами.

– Да и не важно, – сказала Зофия. – Я-то точно не опоздала.

– Куда пойдем? – спросил Фёдор.

– В зоопарк, конечно. Иначе зачем мы тут встретились?

Купив билеты, они зашли. Посетителей не было. Погода всех распугала. Да и клетки стояли пустые. От сырости и холода животные попрятались в норы.

– Бывали тут раньше? – спросила Зофия.

– Никогда.

– А я обожаю зоопарк. Знаете, тут шестьсот шестьдесят пять видов животных.

– Со мной вместе – шестьсот шестьдесят шесть, – сказал Фёдор.

«Так полезай в клетку, мудак», – вмешалась Инна.

Зофия взяла его под руку, ту, которой он ласкал плоскарик водки.

– А раз так, может, вы кого-нибудь изобразите?

– В смысле?

– Зверей-то нет, сами видите. Дождик всех разогнал. А мне хочется на кого-нибудь посмотреть.

– Кого вам показать? – спросил Фёдор.

– Откуда мне знать? Вы писатель, у вас фантазия хорошо работает. Подумайте.

Он остановился и высвободил руку.

– Так, ладно, сейчас.

Фёдор изо всех сил вытянул шею, так что заболело под кадыком, вытаращил глаза и длинно каркнул.

– Что это было? – спросила Зофия.

– Жираф, – ответил он.

– Они разве так кричат?

– По-моему, они вообще не кричат.

– Изобразите еще кого-нибудь. Медведя! Хочу медведя!

Расставив пошире ноги, Фёдор слегка присел, поднял руки, растопырил пальцы и истошно зарычал. Вдруг показалось, что она сейчас врежет ему по яйцам, и Фёдор быстро прервал представление. Зофия хихикнула.

– Еще показать?

– Конечно!

– Кого?

– Розовый фламинго!

Фёдор вытянул руки в стороны и побежал на полусогнутых ногах по дорожке, мимо клеток. Сделал крутой разворот, будто атакующий штурмовик, и вернулся назад. Зофия слегка поаплодировала.

– Конечно, это был никакой не фламинго, а кондор скорей, но мне нравится.

Подумав, что после этих закидонов стесняться уже нечего, Фёдор достал водку.

– Хм, – сказала Зофия и вытащила из сумки фляжку «джемесона».

Тихонько чокнувшись, они выпили. Точнее, Зофия сделала два маленьких глоточка, а Фёдор влил в глотку все, что было.

– Вы плохого не подумайте, – сказал он, отдышавшись.

– Чего, например?

– Что я алкаш.

– Считаете, что не алкаш?

– Выпить я люблю. Только и всего. Но я ведь делом занят. Книги пишу и все такое.

– Когда последнюю написали?

– Как раз сейчас работаю.

– А вам это не помешает писать сценарий?

– Вообще не проблема. Могу хоть три писать одновременно. Можно мне немного виски вашего?

Она протянула, и Фёдор сделал средний глоток, поборов искушение сделать большой. Вернул фляжку и подумал, что хорошо бы поскорей уйти отсюда и выпить, сидя в тепле.

– У вас есть агент? – спросила Зофия.

– Я и есть агент, объем ноль семь.

«Потише», – подумал Фёдор, но толком не расслышал.

– Ладно, – ответила Зофия. – Сами разберетесь. Ничего сложного там нет. Подписывали же вы договоры с издательствами.

Она достала из сумки тонкую стопочку желтоватой бумаги в файлике.

– Читайте внимательно.

Фёдор зевнул. Текст проносился мимо, как скоростной поезд, а суть ускользала, будто лица пассажиров в окнах вагонов. Но кое-что он сумел выхватить. Первый вариант сценария он должен сдать через шестьдесят дней. Когда работа будет утверждена, он получит два с половиной миллиона. Аванс двести пятьдесят тысяч ему выплатят в течение десяти дней после подписания. Остальное не имело значения. Таких денег он не получал… Фёдор задумался и понял, что никогда не получал разом таких сумм.

– Можем подписывать, – сказал он.

– И что, нет никаких замечаний, пожеланий, предложений? – спросила Зофия.

Тон ее показался ему чуть насмешливым.

– Есть одно пожелание. Можно еще виски?

Она протянула фляжку.

– Оставьте уж.

Он выпил все и сунул ее в карман.

– Думала, вы будете пару дней изучать, – сказала Зофия. – Это вообще черновик. Но раз вы со всем согласны, пришлите мне ваши паспортные данные, ИНН, СНИЛС, я внесу в договор. И подпишем.

Фёдор достал смартфон, отыскал в заметках выписки из документов, скопировал и переслал Зофии.

– Какой вы быстрый, – сказала она.

Они подошли к бассейну белого медведя. Но и он куда-то спрятался.

– Вы только не запейте, когда получите аванс, – сказала Зофия, задумчиво глядя на воду.

– Я серьезный человек, – ответил Фёдор.

И подумал: «Я уже запил. Разве не видно?»

– Надеюсь. А то Игорь Игоревич расстроится, если вы не оправдаете его ожиданий. Он на вас рассчитывает. Ждет от вас шедевра.

– Могу и шедевр.

– Игорь Игоревич сказал, что вы придумали историю про дирижабль.

– Дирижабль? – повторил Фёдор.

– Именно. Его это, кажется, сильно заинтриговало. Он любит интриговаться. Вы его, можно сказать, купили этим.

Фёдор почесал влажный затылок.

– Что-то я такого не помню.

– Ну не знаю. Я же не слышала ваш разговор. Черт! – Она стукнула кулачком по ограде. – Где же медведь?

– Хотите, покажу?

– Вы уже показывали.

– То был бурый. А это будет белый.

– Ну покажите, – пожала она плечами.

Фёдор встал на четвереньки, удержал равновесие, вытянул голову вперед и зарычал. Зофия хмыкнула. Мимо них прошел невысокий плотный мужчина лет шестидесяти с рыжеватой бородой. Он насмешливо глянул на Фёдора и чуть заметно кивнул. Продолжая стоять на четвереньках, Фёдор смотрел ему вслед.

– У вас что, спину защемило? – спросила Зофия.

– А? – дернулся он.

– Спину, говорю…

Фёдор подскочил. Этот бородач был писатель Каргополов.

– Знаете, кто это сейчас прошел? – спросил он.

– Без понятия. Кстати, белый медведь у вас неплохо получился. Только колени вы испачкали.

– Это Каргополов, – сказал Фёдор, не обращая внимания на колени.

– Первый раз слышу.

– Иван Каргополов.

– Если уж фамилия мне ни о чем не говорит, имя тем более.

– Он писатель.

– Коллега ваш?

– Мудила он, а не коллега.

– Ну вам виднее. Фёдор, давайте уйдем отсюда. Можем сесть где-нибудь, если хотите. Вы внимательнее прочитаете договор.

– Ага, – сказал Фёдор и бросился за Каргополовым.

– Эй! – удивленно крикнула Зофия.

Фёдор догнал Каргополова у выхода. Удар был подготовлен заранее. Еще в обеденном зале «Астории», где Фёдор заливал водкой свое поражение. С разбегу, будто футболист, бьющий решающий пенальти, он впечатал грязный ботинок в зад Каргополова. Хрюкнув, тот взмахнул руками, пробежал несколько шагов вперед и грохнулся ничком. Фёдор навис над ним, дыша и не зная, что делать дальше.

Не торопясь подошла Зофия. Откуда-то прибежал охранник, сделал вокруг них несколько суетливых кругов и остановился рядом с Фёдором. Невнятно бормоча, Каргополов встал на карачки и потряс головой.

– Группа задержания выехала, – сказал охранник и погладил грудь.

– Что это было, Фёдор Андреевич? – сказала Зофия.

Фёдор дернул плечом. И спросил:

– Сколько вам лет?

– Двадцать два, – ответила она мрачно.

«В дочери мне годится», – подумал Фёдор.

Каргополов выпрямился. Борода растрепалась, ко лбу прилип маленький желтый листик.

– Дуэль, – сказал он.

– Чего? – спросил Фёдор.

– Свинья!

Он вдруг плюнул Фёдору в лицо, но не доплюнул. Следом швырнул заскорузлый носовой платок, зажигалку и горсть карамелек. И ни разу не попал. Погрозив кулаком, невнятно проматерившись, Каргополов убежал к выходу.

– Идемте, – сказала Зофия.

– Все стоят на месте! – нервно объявил охранник.

Фёдор прошел мимо, задев его плечом.

15

– Так что это было? – повторила Зофия.

Они устроились в кафе неподалеку от зоопарка. Крепкого спиртного там не продавалось. Фёдор взял бокал пива. Зофия заказала капучино.

– Глупость, наверно, – сказал Фёдор. – В голову стукнуло.

– Он у вас жену, что ли, увел?

– Долго рассказывать.

– Очень уж любопытно, – сказала Зофия.

– Он плохой писатель, – пожал плечами Фёдор. – И плохой танцор.

– И все?

– И все.

– Умеете интриговать. – Она поправила волосы. – Договор еще раз почитаете?

Фёдор вяло отмахнулся:

– Мне уже не терпится аванс получить и начать писать.

– А я где-то читала, что нельзя писать только ради денег.

– Можно. Это называется ремесло.

В кафе зашли двое полицейских.

– Да вон он, – сказал один и показал на Фёдора рукой.

С плеча соскользнул автомат и грохнулся об пол. Полицейский спокойно подобрал его и вернул на место. Но Фёдор успел представить, как тот, упав, выдал длинную очередь и снес ему и Зофии черепа. Почему-то это показалось смешным. Фёдор хмыкнул и допил пиво.

– Кажется, это за мной, – сказал он.

– Да уж я поняла, – ответила Зофия.

Полицейские подошли.

– Документы предъявите, пожалуйста, – сказал автоматчик.

Его напарник пялился на Зофию.

Фёдор протянул паспорт.

– В зоопарке были сейчас? – спросил автоматчик.

– Был, конечно. Будто вы сами не знаете.

– Ну тогда идем.

Он сунул паспорт в карман. Фёдор встал.

– В тюрьме сможете писать? – спросила Зофия.

– Буду как маркиз де Сад.

Автоматчик слегка подтолкнул его в спину:

– Иди-иди, маркиз.

– Провожать не буду, – сказала Зофия. – Договор пришлю вечером.

На улице их встретил охранник из зоопарка. Каргополова не было.

– Этот? – спросил напарник автоматчика.

– Ну конечно, этот. Я же показал в окно.

Фёдор достал сигареты. Полицейские тоже закурили. Охранник топтался в стороне.

– Так что, я пойду?

– Ага, вызовем, – сказал автоматчик и посмотрел на Фёдора. – Я не тебя в прошлый четверг из блядюжника на Карповке забирал?

– Не меня, – сказал Фёдор. – Адрес дадите?

– Ишь ты, – хмыкнул напарник. – Там же одни сифилитики собираются.

Вышла Зофия.

– Ой, вы тут еще?

– Давайте поцелуемся, – предложил Фёдор. – На прощание. Когда теперь увидимся?

– Не, не будем. К тому же вечером вас выпустят.

– Значит, вечером поцелуемся?

– Вечером я занята.

Фёдор кинул окурок в урну и сам залез в бело-синий УАЗ. Следом сели полицейские, и в салоне завоняло табачищем.

– Вот, огорчил девушку, – вздохнул автоматчик.

В отделе Фёдору вывернули карманы, оформили и заперли в небольшой камере. Там сидели двое. Интеллигентного вида мужчина с утомленным и мятым лицом, явно страдающий похмельем. И бомжеватый тип со светлыми глазами.

– Милости просим, – сказал бомжеватый тип, протягивая морщинистую ладонь. – Коля, поэт-верлибрист.

«Только этого не хватало», – подумал Фёдор.

– Антон, – выдохнул интеллигентного вида мужчина и схватился трясущимися руками за лицо. – Как же херово!

Между растопыренных пальцев блеснул его безумный глаз.

– Ничего нет?

Фёдор пожал плечами:

– Откуда?!

И подумал, что скоро и сам будет в таком же состоянии. Стало тоскливо. Он сел на лавочку.

– Звать-то тебя как? – спросил Коля.

– Фёдор.

– А занимаешься чем?

– Ничем, – ответил Фёдор.

– Вижу, ты добрый человек. Не злодей. Я тоже не злодей. Будь я злодей, здесь бы не сидел.

– Заткнись, – простонал Антон. – Заткнись уже, ради бога!

– И ты не злодей, – добродушно ответил Коля. – Мы тут собрались добрые, честные люди…

– Сука, ты без штанов перед роддомом бегал, – сказал Антон.

– Бес попутал, с кем не бывает, – пожал плечами Коля. – А вообще, я очень нежный.

Фёдор отодвинулся.

– Федя, давай я тебе стихотворение прочитаю. Чем еще в тюрьме заниматься нам, благородным людям?!

– Нет, спасибо, – ответил Фёдор. – Я не люблю стихи. Ничего в них не смыслю.

– Называется «Уроды тоже хотят любви».

Антон схватился за голову:

– Если хоть слово скажешь, я тебя убью.

– Это же про всех нас, – сказал Коля. – Ну что ты? Вот послушай: «Я стою у зеркала и смотрю на свои бородавки, которыми покрыто все мое несчастное, бренное тело…»

Лязгнул засов. В камеру заглянул полицейский:

– Выходи, онанист сушеный.

– Я, да? – уточнил Коля и вышел.

Антон лег на лавку и обхватил себя руками. Его колотило.

– Убил бы за стакан, – простучал он зубами.

Фёдор тоже лег и уставился в потолок. Спустя час вернулся полицейский и увел Антона. Тот с трудом переступил порог. Еще через полчаса Фёдор почувствовал, что птичка проснулась и заметалась под ребрами. Он ворочался, стиснув зубы. В камеру зашел благообразный и немного испуганный старик.

– Здравствуйте, – сказал он чуть визгливо.

Фёдор не смог ответить. Старик сел напротив. Он оказался невысокого роста. Ноги не доставали до пола.

– А я вот жену убил, – сказал он. – Отравил крысиным ядом.

– Мне все равно, дед, – пролаял Фёдор.

– Вам плохо?

– Очень.

– Ну ничего, пройдет. Все пройдет. Жена мне с Витькой-сапожником изменяла. Витька умер в девяносто третьем. Выпил подряд восемь «красных шапочек».

Фёдор отвернулся к стенке.

– Но человек я беззлобный. Мухи не обижу. Давеча встретил в ванной таракана. А рука не поднялась раздавить. Я жену называл «моя леди». А вас за что сюда?

Фёдор заткнул уши. Наконец пришел полицейский и сказал:

– Выходи.

– Кто? Я? – спросил старик.

– Нет, он.

Фёдор слез с лавки.

– Жену я не хотел убивать. Так уж вышло, – сказал старик вдогонку.

16

Фёдора завели в небольшой кабинет. За столом сидел светловолосый мужчина лет тридцати. Нахмурив бесцветные брови, он читал какие-то бумаги. Бросил на Фёдора быстрый взгляд:

– Присаживайтесь.

Фёдор сел напротив и стиснул руками дрожащие колени.

– Морковников Олег Валерьевич, – сказал мужчина, продолжая читать. – Капитан полиции.

Он положил бумаги перед Фёдором:

– Это ваше?

То был договор на сценарий. Фёдор кивнул:

– Мое.

– Так вы что, литератор?

– Писатель, – сказал Фёдор чуть смущенно.

Слово «литератор» ему никогда не нравилось. Но и писателем представляться он стеснялся.

– Не думал, что увижу здесь живого писателя, – сказал Морковников. – Удивительно.

– Чего удивительного? – отозвался Фёдор и обхватил себя руками.

– Ну как же! Люди искусства и все такое. Богема. Литературу я люблю. Я был на похоронах Гранина. Стоял в оцеплении.

– И как? – спросил Фёдор. – Интересно было?

Морковников пожал плечами:

– Должен сказать, чувство причастности к великому моменту у меня возникло.

Фёдор посмотрел на него. И подумал: «Еще один психованный». Потом спросил:

– У вас водки нет?

– Есть. Похмелиться надо?

– Очень!

Капитан открыл сейф и достал початую бутылку. Налил половину чайной чашки и поставил рядом с договором.

– Я и сам сочиняю, – сказал он немного застенчиво.

– Бывает, – отозвался Фёдор.

Он ухватил чашку двумя руками и быстро влил водку в рот. Проглотил и замер.

– А что, все писатели алкоголики? – спросил Морковников.

– Не знаю. Я с ними не общаюсь.

– А тот человек, которого вы побили, он кто?

– Сейчас, минуточку, – ответил Фёдор.

Дождавшись, когда птичка успокоится, а водочное тепло разольется по телу, расслабит и утешит, Фёдор осторожно вздохнул и сказал:

– Не бил я никого. Встретил старого знакомого, дал дружеского пенделя, а он вой поднял.

– Ничего он не поднял. Сбежал. Заявления нет. Так что и предъявить вам нечего.

– Значит, могу идти?

– Погодите.

Морковников заглянул в смартфон:

– Фёдор Собакин? Автор романов «Зверье», «Последствия», «Колесо обозрения», «Смерть в вагине»?

– Последний не мой.

– В Википедии написано, что ваш.

– Это завистники гадят, наверно, – сказал Фёдор. – Или путаница какая-то.

– Над чем сейчас работаете? – спросил Морковников.

– Вы же читали мой договор. Пишу сценарий.

– А новый роман?

– И новый роман. Одно другому не мешает.

– Про что?

– Роман?

– И роман, и сценарий.

– Роман о жизни. И сценарий тоже.

– Оно понятно, – вздохнул Морковников. – Реализм, да?

– Именно. Можно еще?

Фёдор подвинул чашку. Лейтенант плеснул.

– Какие вы можете дать советы начинающему литератору?

– Особо не думал над этим, – ответил Фёдор и выпил.

– Если подумать? – прищурился Морковников.

– Слушайте, я таким не занимаюсь. Есть курсы писательского мастерства, полно их.

– Ходил я туда в прошлом году. Ничего не понятно.

– Может, на другие сходить?

– Я что, так и буду по этим курсам бегать? Там башлять надо всю дорогу. Я же не Греф. Откуда у меня лишние бабки?

Фёдор развел руками:

– Да я и не знаю, что посоветовать. Я ведь не теоретик.

Морковников заметно поскучнел, постучал пальцами по столу.

– А ваш якобы знакомый, которому вы подсрачник выписали, его ведь можно найти, если постараться.

– Зачем?

– Как «зачем»? Он заявление напишет. Возбудим дело. Наверно, мелкое хулиганство. Или нанесение легких телесных повреждений? А может, и тяжких. Медицинское заключение покажет.

Фёдор устало провел рукой по лицу, но стереть тоскливое выражение вряд ли удалось.

– Сколько? – спросил он и сам не понял зачем. Денег почти не осталось.

– Да нисколько! – проворчал Морковников. – Мне совет хороший нужен! А лучше несколько.

– О чем?

– А о чем я толкую?! Как писать?! Про что? Понятно, что про жизнь. А конкретно?

В кабинет заглянул молодой полицейский:

– Олег Валерьевич, там какая-то Рогожина мочу принесла.

– Какую еще мочу?

– Говорит, вы просили.

– Я просил? Пусть подождет. У меня допрос.

– Понял.

– Напишите детектив, – сказал Фёдор. – Вы полицейский. У вас должно быть много материала.

– Не хочу, – сказал Морковников. – Мне этого дерьма и так хватает.

– Любовный роман?

– А кто там кого любить должен?

«Полицейский влюбляется в труп молодой женщины», – подумал Фёдор и ухмыльнулся.

– Желательно, конечно, чтобы мужчина женщину.

Морковников достал из ящика стола тонкую стопку листов, щелкнул авторучкой.

– Я буду записывать.

И действительно что-то быстро записал.

– Еще какие варианты?

– Не знаю. Фантастику можно писать.

– Про роботов?

– Почему нет?

Морковников записал.

– Еще?

– Исторический роман.

– Не, я историю плохо знаю. Скучно.

– Пишите о современности.

– А с чего начать?

– Сначала хорошо бы придумать фабулу, сюжет, персонажей.

– Ага, ага. Фабула, сюжет, персонажи. Дальше.

– Дальше садитесь да пишите.

– Извините, у нас не принято говорить «садитесь», только «присаживайтесь».

– Хорошо, присаживайтесь и пишите.

– А постельные сцены можно писать?

– Писать можно все что угодно.

– Не скажите. Вот напишу я про начальника, что он бензин украл, знаете, что мне будет?

– Искусство требует жертв, – сказал Фёдор и зевнул.

– Скажите, с чего можно начинать? Если с описания дома?

– Можно и так.

– А слова как подобрать?

– Вы книжки читаете?

– Редко, – вздохнул Морковников. – Работы невпроворот, сами понимаете.

– Надо много читать, – сказал Фёдор и сам себе налил. – Без этого писателем не станешь.

– Так что, мне работу бросить?

– Если она мешает писать, то да.

– А какие книги посоветуете?

Фёдор выпил и занюхал тыльной стороной ладони.

– Да любые. Идете в книжный, а там смотрите сами.

– Авторов назовите!

– Да хотя бы мои книжки.

Морковников записал.

– Еще?

– Начните с этого.

– А классика?

– Обязательно!

– Достоевский?

– И Толстой.

– А Чехов?

– Безусловно!

– Шекспир?

– Вам пока рано.

– Слишком умный для меня?

– Просто он вам вряд ли будет полезен.

И Морковников, прошептав: «Шекспир мне не поможет», записал это на листок.

– Хорошо. Значит, читаю вас, Толстого, Достоевского и Чехова для начала. Правильно?

– Отличная компания, – сказал Фёдор. – И пишите. Много пишите. Не бойтесь ничего. Сначала как получится, как попало. Пусть коряво. Постепенно отточите стиль.

Морковников отложил авторучку.

– Что ж, спасибо.

– Давайте выпьем за это, – предложил Фёдор. – За ваш будущий успех.

– Я ведь на службе.

– А я нет, что ли?

– Ну слегонца можно.

Он достал вторую чашку, разлил. Фёдор выпил, встал и покачнулся.

– Может, тут переночуете?

– Такси вызову.

Морковников проводил его до дежурной части, подождал, пока Фёдору вернут изъятое барахло. Похлопал по плечу. Напутствовал:

– Больше не деритесь.

– Честью клянусь, – ответил Фёдор.

И вышел вон.

17

В квартиру бабушки Биби Фёдор зашел со странным чувством, будто не был тут несколько лет. Отчетливо пахло пылью и старостью. И показалось, что в комнате кто-то ждет его. По пути домой он почти протрезвел. Правда, в метро накатила такая дурнота, что Фёдор чуть не наблевал на колени сидящей перед ним женщины. Пришлось зажать слабой рукой рот и закрыть глаза. Чтобы отвлечься, стал прокручивать в голове порнографические сцены. Стало только хуже. К счастью, в этот момент поезд выкатился из тоннеля на станцию. Фёдор вышел и немного посидел на лавочке под приятным сквозняком.

«Все, завязываю», – мелькнула привычная мысль.

Подходя же к дому, он завернул в магазин и купил бутылку водки, сказав себе, что будет потихоньку похмеляться, пока окончательно не придет в норму. И поверил в это.

Фёдор стащил ботинки, заглянул в пустые комнаты и двинул в кухню, скручивая на ходу пробку с бутылки. Выпил половину стакана, закурил, достал смартфон. Зофия прислала договор и написала: «Распечатайте, пожалуйста, подпишите и пришлите мне с курьером. Хорошо бы завтра все сделать». Фёдор ответил: «Я могу и сам привезти». Пришло сообщение от Карцева: «Федь, как дела обстоят?» Последним висело сообщение от Инны: «Ты где пропадаешь?»

– Ага, – сказал Фёдор. – Снова здоро́во!

Он попытался вспомнить, в ссоре они или успели уже помириться. Решил наклюнувшуюся новую ругань с Инной оставить напоследок. Сначала позвонил Карцеву.

– Чем порадуешь? – спросил тот.

– Встречался с Зофией, будем договор подписывать.

– Ты все внимательно прочитал? Там порядок?

– Все путем! Отвалят мне денег. И у меня есть три месяца, чтобы написать.

– Успеешь?

– Мне и двух хватит.

– Ну смотри.

– Еще Каргополова встретил и дал ему по жопе.

– А кто такой Каргополов?

– Мудак, который меня обставил на «Нацбесте».

– Ох, Федя, ну что ты как маленький?! Давно пора забыть и успокоиться.

– Теперь я спокоен. Скажи, что ты знаешь про дирижабль?

– Знаю, что это такая летающая хрень из прошлого века. А что?

– Мне Зофия сказала, будто бы я пообещал Панибратову, что сценарий будет про дирижабль.

– А ты пообещал?

– Не помню такого. Я про эти дирижабли не знаю ни фига.

– А я вообще не слышал вашего разговора. Федь, ты себе голову не морочь. Напиши что-нибудь и вставь туда дирижабль. О, придумал. В финале по небу пролетит дирижабль. Нормально? На компьютере нарисуем.

– Ну можно, – пожал плечами Фёдор. – Но я пока без понятия, что писать.

– Пора бы придумать, Федь. Времени не так уж много.

– Придумаю. Даже не сомневайся.

Улыбаясь, Фёдор налил еще водки, выпил и стал клевать носом. Но мигом очухался, услышав отчетливый жалобный стон.

– Федь, ты там? – спросил Карцев.

– Цыц!

– Чего?!

Фёдор подождал. В квартире было тихо.

– Ты слышал?

– Что?

– Стон. Кто-то сейчас стонал.

– А, помню, ты рассказывал.

– Это прямо в квартире было.

– Может, паркет рассохся?

– И что, он такие звуки издает?

– Не знаю. Может, вентиляция?

– Или призрак бабушки Биби.

Карцев хмыкнул:

– Ты пил, что ли?

– Да это вообще ни при чем.

– Ну, Федь, есть какое-то рациональное объяснение. Вентиляция или канализация.

– Ладно, допустим, – сказал Фёдор и торопливо вылакал водку, будто в любой момент мог ворваться страшный призрак и отрубить ему руку вместе со стаканом.

– Ты веришь во всякую ересь? Послушай, нет никаких призраков, нет Бога, нет рая и ада, переселения душ и чего там еще? Вся наша жизнь – чистая биология. Ни больше, ни меньше.

– А любовь? – спросил Фёдор.

– Обычная химия, дофамин, серотонин, гормоны и прочая поеботина.

– Я не согласен.

– Знаю. Ты и не должен. Но спорить не будем.

– А совесть?

– Психический процесс.

– А тоска?

– Это вообще почти психиатрия. Федь, отдохни, выспись. Предстоит большая работа. От нее, можно сказать, наше будущее зависит. Хочешь, завтра или послезавтра встретимся, посидим.

– Приезжай, конечно.

– И не бзди там!

– Сам не бзди! Все, пока.

– Пока.

Чувствуя легкий стыд перед самим собой, Фёдор выглянул в коридор. Снова проверил комнаты. Начинало темнеть, и он включил везде свет. Вернулся в кухню, выпил еще полстакана и позвонил Инне.

– И где ты пропадаешь? – спросила она.

– Все хорошо, – ответил Фёдор. – Я обсуждал договор.

– Пять с лишним часов обсуждал? И не нашел свободной минутки, чтобы написать мне сообщение?

– Но у меня разрядился телефон!

– Ой, да хватит уже врать!

– Так я же не вру.

Фёдор почувствовал, что быстро выпитая водка, будто цунами, обрушивается на голову. «Вру» прозвучало как «врю». Инна, конечно, все поняла.

– А скажи, с кем ты обсуждал там договор?

– Ну это вроде как продюсер, – ответил он, стараясь чеканить каждое слово.

Ничего не получилось. Изо рта валилась какая-то каша. Он с ненавистью посмотрел на бутылку.

– Баба?

– Кто?

– А о ком мы говорим? Продюсер, с которым ты пять часов обсуждал договор.

– Это женщина, да.

– Симпатичная?

– Я особо не рассматривал.

Инна злобно захохотала:

– А лет ей сколько?

– Откуда мне знать?

– Ну примерно.

– Лет сорок.

– Моложе тебя, значит.

– Слушай, я не знаю.

– Я знаю. Ты ее порол!

– Чем? Кнутом?

– Ты трахал ее!

– Да как я мог ее трахать? Мы только познакомились!

– А меня ты как трахнул на первом свидании?

– Это другое дело. Мы с тобой для этого и встретились.

– С ней ты тоже для этого встретился. Наверняка вы давно еще списались. Ты к ней и поехал!

– Да нет же!

– «Дя ньет зе». А еще ты опять пьяный! Вы там пили и трахались! Я хочу, чтобы ты исчез из моей жизни! Но учти. Ты сильно пожалеешь, что так со мной поступил!

– Инна.

– Хуинна!

– Я был в ментовке на самом деле. Договор мы быстро обсудили, а потом меня забрали прямо из кафе.

– Ага, новые сказки, ну послушаем.

– Это не сказки. Так и было. Я в обезьяннике сидел.

– Так за что тебя забрали?

– Ну я встретил в зоопарке Каргополова. И дал ему по роже. Точнее, по жопе.

Инна нервно хихикала:

– Продолжай.

– А чего продолжать? Вызвали ментов. Меня забрали.

– Пара вопросов. Что ты делал в зоопарке? И кто такой Каргополов?

– В зоопарке я встречался с продюсером. А Каргополов…

– Продюсершей! Бабой! Почему в зоопарке?

– Я не знаю. Она сама позвала туда. А Каргополов…

– То есть у вас было свидание! Это «свидание» называется, когда мужик и баба идут куда-то вместе, куда угодно!

– Я-то не считаю это свиданием. Просто встреча.

– Зато я считаю. И она, твоя хуесоска, так считает! Потом вы в кафе пошли. Ну так это вообще настоящее свидание. Прямо как у нас с тобой было. Сначала зашли на выставку, потом в пиццерию, а потом поехали к тебе домой.

Фёдор с легким удивлением обнаружил, что протрезвел от всей этой нервотрепки. И водка вдруг вызвала отвращение. Впрочем, от коньяка он бы не отказался.

– Как же твоя ревность меня достала! – сказал он.

Немного помолчав, Инна тихо ответила:

– Знал бы ты, Федя, как она меня саму достала.

И заплакала. Фёдор растерянно слушал ее рыдания. Такая яростная и безжалостная, Инна вдруг стала хрупкой и беззащитной. У него сдавило сердце.

– Я очень сильно люблю тебя, – сказал он, чуть не плача.

– А я больше всего на свете жалею, что полюбила тебя. Но это пройдет. Тогда я тебе за это отомщу, – всхлипывая, ответила она.

Фёдор не знал, что сказать. Но слов не потребовалось. Инна отключилась. Посидев немного и поглядев в одну точку, Фёдор засадил целый стакан и вышел из квартиры.

18

Сначала он долго бродил в сумерках вдоль набережной канала Грибоедова, курил одну сигарету за другой, тихо матерился. Показалось, что редкие прохожие обходят его стороной. Оказавшись напротив Николо-Богоявленского морского собора, Фёдор некоторое время смотрел на него, чувствуя страшную тоску. «Господи, спаси», – подумал он и зашагал обратно. Увидел неоновую вывеску бара и зашел в него. Посетителей было мало. Бармен копался в смартфоне.

– Сто коньяка, – сказал Фёдор.

– Какого?

– Не знаю. Армянского.

– Может, французского?

– Я патриот.

– На армянина вы не похожи.

– А это тоже наша бывшая общая родина.

Бармен посмотрел на него как на идиота и налил. Фёдор выпил залпом.

– Еще?

– Лей, конечно.

Кто-то громко сказал ему в спину:

– Ха-ха! Вот так встреча!

Фёдор оглянулся. За столиком в углу сидел поддатый Попцов.

– Срочно идите сюда! Я прямо глазам не верю. Ну что вы смотрите, будто призрака увидели? Давайте ко мне!

Он нетерпеливо топал ногами и тихонько стучал кулаками по столу. Фёдор взял коньяк и подошел.

– Какими судьбами? – спросил Попцов, вставая и протягивая руку.

– Вот, выпить зашел, – ответил Фёдор и устало сел.

– Это я понял. Я здесь затем же. Зачем еще? Вы что, в Петербург перебрались?

– На время.

Попцов налил из графинчика в рюмку.

– Срочно, за встречу!

– За встречу, – пробормотал Фёдор и выпил половину.

– Живете тут где-то? – спросил Попцов, закусывая четвертинкой соленого огурца.

– Да, у Львиного мостика. Вы тоже здесь?

– А вы забыли, что ли?

– Смутно помню.

– Понимаю. Вы тогда сильно огорчились.

– Дело прошлое, – сказал Фёдор.

– Не скажите. Каргополову, оказывается, до сих пор не простили. В драку вон кинулись.

– Откуда вы знаете?

– Ха! Так он уже всем знакомым рассказал, что вы с ним пытались подраться. И во все СМИ написал. Так что читайте завтра местные новости.

Фёдор вздохнул, пожал плечами:

– Да и хуй с ним!

– Не расстраивайтесь. Это же здорово! И вам реклама. Каргополов хочет сатисфакции, между прочим. Написал мне, что собирается бросить вам вызов.

– Да, он там что-то вякал про дуэль. Наверно, башкой сильно ударился.

Попцов вытер салфеткой рот. Внимательно посмотрел на Фёдора:

– Откажетесь?

– От чего?

– От дуэли, конечно.

– Я не участвую в сумасшествии. Знаете, есть такое важное правило – не позволять психам вовлекать вас в их безумие.

– Иван Сергеевич вовсе не псих. И он сильно задет. Кстати, на днях он жену похоронил. И тут вы еще на него кинулись. Конечно, он в отчаянии и готов на все.

Фёдор смутился:

– Про жену-то я не знал.

– Ладно, у него любовница осталась живая. Дело не в этом. Если откажетесь с ним драться, он вас трусом объявит.

– Да и хер-то с ним, – сказал Фёдор и встал из-за стола. – Рад был встретиться.

Попцов догнал его на улице:

– А покурить?

Фёдор достал сигареты.

– Представьте, в наше время два писателя устроили дуэль! Не рядовое событие. Слушайте, – сказал Попцов. – Интересно же! Ну?

– Бред! – пожал плечами Фёдор.

– Ничего подобного, – помахал сигаретой Попцов. – Не на шпагах же. И не из пистолетов. Скорей всего, поединок по правилам бокса. Ну или ММА. Не знаю. Вы драться-то умеете?

– Умею. Двух таких Каргополовых свалю. Да и трех тоже.

Фёдор снова опьянел, и ему это очень понравилось.

– Могу хоть сейчас. Звоните ему!

Попцов засмеялся и достал смартфон:

– Иван Сергеевич? Как самочувствие? Представьте, встретил сейчас Собакина.

Послышалась ругань. Попцов молчал и улыбался во весь рот.

– А Фёдор Андреевич говорит, что готов с вами драться, представляете? Хоть сейчас. Да нет, я понимаю, что не сейчас. Надо подготовиться и прочее.

Выслушав длинный и громкий ответ, Попцов попрощался и убрал смартфон. Выпустил через ноздри дым.

– Готово. Ждите вызова. Дату можно обговорить вместе.

– Вот и заебись! – хлопнул в ладоши Фёдор, случайно размолотил сигарету и обжег пальцы.

– Рад, что вы приехали, – сказал Попцов. – Вы всегда мне были симпатичны. И ту премию заслужили вы, я считаю. Хотя и Каргополов тоже ведь заслужил. Роман его больно хорош.

– Спокойной ночи, – ответил Фёдор, разворачиваясь.

– Стойте, стойте! Вы же за коньяк не заплатили.

Фёдор вернулся в бар и заплатил за коньяк.

19

Он выплыл из глубокого пьяного сна и обнаружил, что лежит на чем-то твердом в светлом помещении. «Я в морге», – мелькнула веселая и страшная мысль. Перевернувшись со спины на бок, Фёдор кое-как сел, проморгался, привык к свету. Конечно, он лежал не в морге, а на полу кухни. В ногах стояла бутылка «Арарата», и в ней еще было грамм сто коньяка. Это порадовало. Есть чем унять треск в голове. Обшарив карманы, он вытащил смартфон, бумажник, ключи, сигареты, авторучку и куски бутерброда. Как попал домой, он помнил смутно. Кажется, после бара зашел в рюмочную. Потом мелькнула магазинная полка с алкоголем, и его рука, жадно схватившая бутылку. Отпил из нее, как только оказался за кассой. Дальше пил на улице и кричал на кого-то. Вроде бы на свою собственную тень. Кое-как отыскал парадную, вписался и долго ковылял по лестнице, хватаясь руками за перила. Умудрился не упасть и не своротить шею. Дальше – нырок в темный колодец. Все было привычно и тошно. Ах да, звонил Инне, стоя у двери квартиры. Она оказалась недоступна. Ну и хорошо.

«Умру скоро, – подумал Фёдор. – Как пить дать умру».

Схватил бутылку и в два глотка допил коньяк. Стало веселее. Но подняться получилось лишь с третьей попытки. Пришлось сначала встать на карачки и уцепиться за табуретку. В прихожей по полу были разбросаны листы. Фёдор поднял парочку. Это был новый вариант договора. Где-то он сумел его распечатать, несмотря на пьяное забытье. Смотреть, что ответила Зофия насчет встречи, было лень. Стянув ботинки, Фёдор зашел в комнату и, не выключая свет, повалился на кровать. Представил, как стаскивает с Зофии трусы, развернув ее задом. Она оглядывается, но у нее почему-то рожа Попцова. Фёдор открыл глаза. Снова закрыл. Увидел себя лежащим в гробу. Рядом стояла почерневшая от горя Инна и повторяла: «Я не пущу, не пущу его закапывать. Тогда и меня вместе с ним закопайте». Упоенный злорадством и жалостью к себе, Фёдор заснул.

Новое пробуждение мало чем отличалось от предыдущего. Разве что лежал он теперь на кровати, а за окном впервые за последние дни светило солнце. Фёдор мимолетно вспомнил, как однажды побрил Инне лобок. Стало так тоскливо, что он вцепился зубами в край пледа. Слезы были где-то рядом, но так и не пролились.

В дверь позвонили. Фёдор вздрогнул.

– Уходите, – сказал он слабым голосом.

Звонок повторился. Звучал он сухо, крикливо, омерзительно. Представились его проржавевшие внутренние механизмы. Визитер был нетерпелив. Он вдавил кнопку и не отпускал.

– Ладно, пидорасина! – сказал Фёдор.

Он слез с кровати. Тело моментально наполнилось болью. Но злость была сильнее. Фёдор решил с порога вломить сраному гостю головой по зубам. У двери он быстро остыл. Представил вдруг, что убил кого-то ночью по пьяни и сейчас к нему заявилась целая толпа оперов из убойного отдела.

– Кто там? – спросил Фёдор.

– Полиция. Немедленно откройте!

На площадке стоял невысокий лысоватый мужчина лет пятидесяти. Выглядел он неряшливо и бедно. Задрипанное пальто без пуговиц напоминало огромную половую тряпку, башмаки были изношены и разбиты. От гостя сильно пахло уксусом.

– Удостоверение, – сказал Фёдор.

Мужчина смутился:

– Простите, я не совсем из полиции. Боялся, что иначе вы не откроете. У меня важное дело к вам. Можно войти?

– Какое еще дело, мужик? Я тебя знать не знаю.

– Вам просили кое-что передать.

Фёдор немного отшатнулся. Может, Каргополов прислал психа с банкой соляной кислоты? Мужчина этим воспользовался и проскользнул в прихожую. Не останавливаясь, он пробежал по коридору и закрылся в дальней комнате. Фёдор запер входную дверь, подошел и постучал. Ответа не было.

– Эй, придурок! Тебе жить надоело?

Послышался скулеж, будто маленькой собачке отдавили лапку.

– Открывай, козел вонючий! Знаешь, что я с тобой сделаю, падла?!

От крика голова разболелась еще сильнее.

– Нет, нет! – крикнул псих. – Нет, нет, нет!

До Фёдора запоздало дошло, что Каргополов не знает его адрес. Еще он вспомнил, что есть водка. Сбегав на кухню и выпив полстакана, Фёдор вернулся. Шпингалет на двери был хлипкий, и он выбил его с первого же удара. Вбежал в комнату и замер. Голый псих стоял на подоконнике у открытого окна и противно плакал, сморщив обезьянью мордочку. Потом развернулся тощим, морщинистым задом, взмахнул руками и нырнул из окна.

20

Тело накрыли простыней. Несколько зевак стояли неподалеку и снимали происшествие на смартфоны. Полицейские и медики скорой помощи курили и о чем-то переговаривались. Прохожие, замедляя шаг, поворачивали любопытные лица. Фёдор глядел сверху и ждал, когда к нему кто-нибудь поднимется и учинит допрос. Но никто не шел. Раньше всех приехал Карцев. Он вылез из такси на другой стороне канала, перебежал мостик и, не задерживаясь у места происшествия, пропал из виду. Прежде чем раздался звонок в дверь, Фёдор успел допить водку. И ощутил абсолютный покой.

– Федя! – закричал Карцев с порога. – Что тут за хуйня творится?

И, не выслушав ответ, убежал в сортир. Фёдор встал у двери и рассказал по второму разу. Первый раз он рассказал по телефону.

– Погоди, не слышу, – крикнул Карцев и смыл. Выскочил и тут же завернул в ванную.

– Ты долго будешь носиться, как вшивый по бане? – спросил Фёдор.

– Я виноват, что ли? Приспичило, – отозвался Карцев сквозь шум льющейся из крана воды. – Сейчас, погоди.

Фёдор ушел на кухню, закурил. Происходящее казалось чем-то незначительным. Хотелось спать. И еще выпить. Но выпивки больше не было. Карцев вышел из ванной и умчался в комнату.

– Женя! – крикнул Фёдор. – Закрой там окно, кстати. Дует!

Из комнаты раздался вопль. Следом прибежал бледный Карцев.

– Он живой, сука!

– Кто?

– Он там шевелится под простыней.

– Я рад, – сказал Фёдор. – У тебя есть с собой?

– Федь, ты совсем мозги пропил?! Иди посмотри!

Фёдор прошагал в комнату и свесился из окна. Медики как раз грузили тело на каталку. Окровавленный и покарябанный псих пытался подняться. Из-за плеча высунулся Карцев, жарко дыша в ухо.

– Видал?

– Ну и хорошо, – сказал Фёдор. – Значит, жизнь победила смерть неизвестным образом.

– Ой, не пизди ты! – вздохнул Карцев.

Они вышли на кухню. Но не успели и словом обмолвиться. В дверь позвонили.

– Тут сегодня проходной двор, – вздохнул Фёдор.

На пороге стояли двое. Один в штатском, другой в форме. Человека в штатском Фёдор узнал сразу. И не слишком обрадовался. Это был Морковников. От удивления тот тихо хрюкнул.

– Ну входите, – сказал Фёдор.

– Я тут сам оформлю, ты иди, – повернулся Морковников к своему спутнику.

– Куда идти? – пожал тот плечами.

– Не знаю, пообедай.

– Рано. У меня интервальное питание. Надо вес сбросить. А то нормативы не сдам.

– Сходи в зал, потренируйся.

– Я же на дежурстве. Да и колено болит.

Он стал спускаться по лестнице, что-то бормоча под нос. Морковников зашел в прихожую и прикрыл дверь.

– Мир тесен, – сказал он запоздалую банальность. – Майор Картофьев заболел, вообще он должен был сегодня по городу дежурить. Я его подменил. И вот такая встреча сразу.

– То есть вы Морковников, а он Картофьев? – спросил Фёдор.

– Ну да. А что?

– Ничего, просто, – пожал плечами Фёдор. – Вон из той комнаты этот мудила выпрыгнул.

Морковников даже не взглянул.

– Странный тут запах.

– У вас во всем городе странный запах.

– А вы приезжий, что ли?

Из кухни появился настороженный Карцев.

– Это мой друг и коллега, – сказал он, развернулся и ушел обратно.

– Тоже писатель? – спросил шепотом Морковников.

– Режиссер.

– Правда? Какие фильмы снял?

– Честно говоря, не помню.

– Вы какие фильмы сняли? – крикнул Морковников.

– «Щекотунчик», – отозвался с кухни Карцев. – Еще сериал «Берложья жизнь».

– Обязательно посмотрю!

Карцев что-то пробурчал.

– Где бы нам с вами, Фёдор Михалыч, уединиться?

– Я – Андреевич. Можем в комнате поговорить.

– А кофе угостите?

– Ну идемте на кухню.

Карцев с прямой спиной сидел у стола, положив руки на колени.

– А вы ступайте, – сказал Морковников. – Я вас не задерживаю.

– Но это моя квартира.

– Так вы вместе живете?

– Нет, я приехал на происшествие. Мне Федя позвонил.

– То есть вы ничего не видели?

– Конечно, не видел.

– Тогда можете ехать домой.

– А можно я в комнате подожду?

– Ну ждите, если хотите.

Проходя мимо, Карцев что-то шепнул. Но Фёдор ничего не расслышал. Морковников сел, положил на стол папку, а сверху руки, сцепленные в замок.

– Закройте дверь, пожалуйста.

Фёдор закрыл.

– Только кофе нет. Чай будете?

– Чай так чай.

– «Принцесса Нури».

– Да, мы в отделе такой же пьем. И «Липтон».

– Сахара тоже нет.

– Ладно, черт с ним, с чаем и сахаром. Присядьте.

Фёдор сел напротив, закурил.

– В общем, я спал.

– В смысле? – спросил Морковников.

– Спал, говорю.

– И что?

– Звонят в дверь.

– Я не слышу.

Фёдор помолчал.

– Потом стали стучать. Открываю, там этот плюгавый. Проскочил мимо меня, забежал в комнату. Пока я дверь вышиб, он разделся и на окно залез. Ну и сиганул.

– Сиганул, зиганул, – пробормотал Морковников. – Если самоубийца голый, это характерный признак, что у него были проблемы с сексом.

– Я не знал.

– Да и не важно. Я о другом хотел.

Морковников расцепил руки.

– Вчера, как вы ушли, я сразу взялся за дело.

– За мое дело?

– Вот именно!

Он раскрыл папку и осторожно вытащил стопку листов.

– Рассказ написал.

Фёдор слегка поперхнулся табачным дымом.

– Правда? Поздравляю, конечно.

– Спасибо. Написал, сижу и думаю. А зачем он нужен, если его показать некому? Не алкашам же и онанистам в камере. Не начальнику. Он меня в дурдом сдаст. Такой невежа!

– Можно в интернет выложить, – сказал Фёдор.

– Ага, или в наш сортир отнести, чтобы пэпээсники жопу им вытирали. Разницы никакой. К тому же я от руки его написал. На писательских курсах говорили, что надо от руки писать, так лучше устанавливается связь с высшими космическими энергиями. Что скажете?

– Это кому как удобно, – пробормотал Фёдор.

– Не зря я вас встретил сегодня, не зря. Это не просто совпадение. Таких совпадений не бывает. «Дом стоял в конце улицы и был высокий и серый».

– Что, простите? – наклонился Фёдор.

Морковников недовольно кашлянул:

– Не перебивайте, пожалуйста, я и так волнуюсь. «Дом стоял в конце улицы и был высокий и серый».

«Еби твою мать! Это что же происходит?» – подумал Фёдор.

Невыносимо хотелось выпить. Кажется, сильнее обычного.

– Может, красный? – спросил Морковников. – Дом, говорю, может, в красный переделать?

– Если хотите.

– Тогда переделаем в красный.

Он зачеркнул слово «серый» и сверху написал «красный».

– Так вот. «Дом стоял в конце улицы и был высокий и красный. В доме жило много людей. На последнем этаже жил Пряников».

«Пряников», – мысленно повторил Фёдор.

– «Ему было тридцать пять лет. Он имел мать, отца, сестру, брата, деда и бабку».

«Имел», – подумал Фёдор.

– «Еще он имел черного кота». Может, на белого заменить?

– Может, на собаку?

– Нет. Я не люблю собак. «Пряников был высокого роста, мускулистый и красивый. Он служил в полиции, но очень хотел жениться».

«Устал от инцеста и зоофилии», – подумал Фёдор.

– Это про женитьбу рассказ, – уточнил Морковников. – Ничего, что я сразу про это написал?

– Все правильно, так и надо.

– Я тоже так думаю. «Однажды он шел по улице и увидел Дарью. Это была высокая платиновая блондинка с огромной грудью и длинными ногами от ушей». Может, сделать ее невысокой брюнеткой?

– А вам кто больше нравится?

– Мне – блондинки.

– Тогда оставьте так.

– «Пряников подошел к ней и предложил познакомиться. Она согласилась, и они отправились в ресторан». Так, стоп! Надо вот как написать: «Отправились в самый шикарный ресторан». Все-таки угостите чаем?

Фёдор налил в чайник воды, поставил на плиту.

– «В тот же вечер они отправились в ресторан». Ой, я же уже написал, что они отправились в ресторан. Это меня отвлек кто-то. Ладно, вычеркнем. «В ресторане Пряников заказал самые лучшие кушанья». Хорошее слово, правда?

– Какое?

– «Кушанья».

– Да, неплохое.

– «Официант заставил весь стол тарелками и бутылками. Пряникову нравился запах Дарьи. А Дарье понравился Пряников, только она этого пока не показывала. Они кушали и разговаривали. Но тут вдруг в ресторан вошли три чеченца и полезли приставать к Дарье».

Смартфон Морковникова запел голосом Высоцкого: «Мы успели в гости к Богу, не бывает опозданий».

– Да, товарищ майор! – ответил Морковников.

«Пусть там будет убийство. Пусть он уйдет», – подумал Фёдор.

– Да, на суициде. А он жив остался. Псих и гомик. Все в порядке. На связи!

Он убрал смартфон.

– Продолжим.

Фёдор поглядел в окно. Представил, как влезает на подоконник, отталкивается и улетает ввысь, будто свободный и легкий дирижабль. Но засвистел чайник. Пришлось остаться.

21

Пытка прекратилась через час. Морковников, впрочем, успел за это время прочитать только половину рассказа. Ему снова позвонили, и он стал собираться.

– Служба, – сказал Морковников.

– Убили кого-то? – спросил Фёдор.

– А вы откуда знаете?

– Догадался. Я же писатель.

– Чемодан нашли в шахте лифта, а в нем человеческий торс и ступни.

Морковников о чем-то задумался.

– Не хотите съездить посмотреть?

– Зачем?

– Интересный опыт для нас, писателей.

– Давайте в другой раз. У меня работы много.

– Ладно. Если остальные части найдем, я вас позову. Рассказ оставляю. Дочитаете?

– Обязательно.

– На связи. Обсудим.

Проводив Морковникова, Фёдор заглянул в дальнюю комнату. Карцев дремал на диване, сунув правую руку в штаны. Окно до сих пор было открыто. Сквозняк колыхал занавеску.

– Жень, вставай, он ушел.

Карцев сел, продолжая держать руку в штанах.

– Я не успел сказать, я знаю этого человека. Он у бабушки Биби снимал комнату когда-то. Наверно, из дурдома выпустили раньше времени.

– Пошли выпьем, – сказал Фёдор.

– Тебе договор надо подписать. И вообще, завязывал бы ты уже.

– Я же не предлагаю тебе нажраться, как свиньи. Выпьем и разойдемся. Договор подпишу и отвезу.

– Ты слишком раздражен. Успокойся. В рюмочную?

– Ага.

Фёдор быстро переоделся. Когда вышли на улицу, позвонил Зофии.

– Можем встретиться через час и подписать договор, – сказал он.

Карцев тронул за локоть и показал пальцем на лужу крови, застывшую на асфальте, будто клякса. Фёдор скривился от подступившей тошноты.

– А вы драться не будете? – спросила Зофия.

– С вами – нет.

– Ну хорошо. Я скину вам адрес, куда приехать.

– Лады.

– Ха, лады! Ну лады так лады.

В рюмочной было свободно. Фёдор заказал по двести грамм водки на нос и стаканчик яблочного сока.

– Ну много же, Федь, – сказал Карцев.

– Что не допьешь, я допью.

– Об этом-то я беспокоюсь.

Выпив половину, Фёдор сказал:

– У меня, Жень, ощущение, что я стал пленником всеобщего идиотизма.

– Ты это только сейчас понял? – хмыкнул Карцев.

Он выпил совсем немного.

– Меня на дуэль вызвали.

– Кто?

– Этот мудозвон Каргополов, которому я поджопник дал.

– Дуэли запрещены, тебя посадят.

– Это будет боксерский поединок, как я понял.

– Тогда ладно.

– А еще меня моя баба бросила. Приревновала к Зофии.

– Был повод?

– Нет, конечно!

– Значит, вернется.

– Думаешь?

– Я уверен! Если баба говорит, что уходит навсегда, значит, скоро вернется. Если баба говорит, что будет любить тебя до конца своих дней, готовься, что скоро свалит.

Фёдор вспомнил: Инна действительно как-то раз заявила, что будет любить его всю жизнь и никогда не бросит, как бы худо ни было. У них в тот раз случился странный разговор. Фёдор попросил, чтобы она его убила, если вдруг однажды он не сможет о себе заботиться. А она заплакала и произнесла эти слова.

Он допил водку, и все, что случилось с ним вчера, сегодня да и когда угодно, показалось вдруг полной ерундой. Короткий самообман, который будет длиться, пока работает водка. Фёдор повернулся к раздаче. Карцев тронул за руку:

– Федь, придержи коней.

– Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее.

– Вот-вот.

– Я тебе сказал, что этот мудак читал мне свой рассказ?

– Какой мудак? Который прыгнул?

– Который мент.

– А он что, тебя знает?

– Я ведь звезда. Меня на улице узнают. Не часто. Примерно раз в три года. И обычно с кем-то путают.

– Ты когда последний раз ел?

Фёдор пожал плечами.

– Пошли, пожрем нормально. Тут недалеко есть приличный армянский ресторан.

– А коньяк там есть?

– Перестань. Возьмем шашлык, лаваш, зелени.

– Мне ехать надо, договор подписывать.

– Ну как хочешь. Маленький, что ли, уговаривать тебя.

Карцев с заметным отвращением допил свою водку. Сок остался нетронут. Они вышли на улицу. Фёдор заглянул в смартфон. Зофия написала: «Зоологический музей. Встречаемся у входа через полчаса». Фёдор ответил: «Опять к животным?»

– Федь, – сказал Карцев. – Завязывай. И берись за работу.

– Подпишу договор и возьмусь за работу, – ответил Фёдор.

Прочитал новое сообщение: «Они уже мертвые. И в норы не спрячутся». Он не нашелся что ответить. Посмотрел на Карцева и спросил:

– А ты помнишь, какое у меня отчество?

– Павлович вроде. А что? Решил экзамен мне устроить?

– Да просто так спросил.

Фёдор вдруг почувствовал пьяную нежность, обнял Карцева и слюняво поцеловал в щеку.

– Федь, – сказал Карцев, смутившись. – Федь, ты правда прекращай. Помрешь же.

– В восемьдесят умру. А знаешь как? Меня убьет двадцатидвухлетняя любовница. Зарежет из ревности.

– Почему не восемнадцатилетняя?

– Чего наглеть-то?

Фёдор вызвал такси и поехал к мертвым животным.

22

Зофии еще не было. Фёдор посмотрел на часы. Он приехал раньше. И пока ехал, немного протрезвел. Привычно ощутил тоску и легкую панику. Во рту появился травяной привкус. Закурив, он осмотрелся. Солнце скрылось за тяжелой тучей. Тихо плескалась о гранитные берега Нева. Рядом с Дворцовым мостом прогуливался мужик с медвежонком на поводке и монотонно звал прохожих фотографироваться. Те обходили его стороной.

Фёдор лениво представил, как медвежонок хватает поводыря когтями, сваливает на землю и отгрызает ногу по колено. Это, пожалуй, немного развеяло бы тошнотворную скуку. Он хмыкнул. Кто-то тронул его за локоть. Фёдор вздрогнул.

– Вы чего такой нервный? – спросила Зофия.

– Читали Кафку? – сказал он.

– Допустим.

– Больше всего мне нравится его письмо к невесте. Он там просит, когда они встретятся, не подходить сзади, чтобы не напугать его.

– Я же не ваша невеста, – пожала плечами Зофия.

– И то верно. Но, может…

– Нет уж, – засмеялась она.

Фёдор кинул окурок в урну.

– У вас, случайно, нет с собой какой-нибудь фляжечки?

– Фляжечка-то есть. Но от вас и так разит за километр.

– Это старое.

– И все-таки вам бы стоило притормозить. Вы сценарий собираетесь писать?

– Конечно. Как только подпишем договор, получу аванс, так сразу и сяду.

– Придумали уже что-то?

– Идей у меня полно, – соврал Фёдор.

– А дирижабль там будет?

– Для вас хоть два.

– Ну раз так, то идемте.

Они зашли в музей. Запах напомнил квартиру бабушки Биби. Фёдор купил билеты. Зофия указала на скелет кита:

– Ему почти двести лет.

– Ровесник Толстого, – ответил Фёдор.

– Давайте посмотрим на мамонтенка, – предложила Зофия. – А потом с договором разберемся.

– Вы меня там хотели угостить чем-то, – сказал Фёдор, когда поднимались по лестнице.

Зофия на ходу порылась в сумочке и достала фляжку виски.

– Знаете, если будете бухать и не напишете сценарий, Панибратов из вас сделает колбасу.

Одним глотком Фёдор отпил половину и сунул фляжку в карман.

– Фигурально выражаясь? – спросил он.

– Почему фигурально? – сказала Зофия.

Мамонтенок – черный, сухой, сплюснутый – был похож на огромный кусок гематогена. Фёдора затошнило. Он отвернулся и торопливо допил. Услышав всхлипывания, оглянулся. Зофия вытирала глаза бумажным платочком.

– Вы чего? – удивился Фёдор и тронул ее за локоть.

– Ничего, – ответила она и отдернула руку. – Сами не понимаете? Не чувствуете?

Он пожал плечами:

– Не особо. А надо что-то понимать?

– Это же ребенок, – сказала Зофия. – Он упал в яму и там замерз насмерть. Лежал под землей сорок тысяч лет, пока его случайно не откопали. Вас это разве не трогает?

Виски еще не подействовал. Фёдор чувствовал тоску, смятение и страх. Эта красивая девушка, плачущая над мумией, растрогала его. Сердце сжалось, к горлу подступил комок. Фёдор смахнул накатившую слезинку.

– Я часто к нему прихожу. Так хочется прижать его к груди, пожалеть бедненького.

– Хотел бы я быть на его месте, – пробормотал Фёдор.

– В смысле упасть в яму, замерзнуть и пролежать под землей сорок тысяч лет?

– Можно и так, – пожал он плечами.

К мамонтенку подошла семейная пара с мальчиком лет десяти. Мальчик вытянул в сторону ладонь. Папаша долго примерялся, затем сфотографировал его на смартфон.

– Идем, – сказала Зофия.

На улице она попросила фляжку. Фёдор смущенно возвратил пустую.

– Вот что вы за человек такой? Это подло.

– Простите, я сейчас же откуплю. Где тут магазины?

– Ложка дорога к обеду, разве не знали? Посмотрите, у меня тушь не размазалась?

Он заглянул ей в глаза. Она сначала смотрела куда-то в сторону, но потом тоже заглянула ему в глаза.

– Все в порядке, – сказал Фёдор.

– А у вас не очень.

– Тушь размазалась?

Зофия даже не улыбнулась.

– У вас глаза пьяницы.

– Какие они?

– Сложно объяснить. Это же вы писатель.

– Ну все-таки?

– Испуганные и виноватые, похотливые, распухшие и красные.

– Как много всего.

– Перестаньте острить. Ничего смешного.

– Что мне еще остается?

Они вышли к стрелке и сели на лавочку. Виски так и не подействовал. Но птичка пока дремала. Фёдор закурил, надеясь, что никотин подстегнет алкоголь и тот наконец схватит его за горло, будто голодный дикий зверь.

– Хотите, помогу вам? – спросила Зофия.

– Чем?

– Вас можно закодировать. У меня есть знакомый гипнотизер. Он вам поставит блок.

– Блок, – повторил Фёдор. – И голос был сладок, и луч был тонок, и только высоко, у царских врат, причастный тайнам, – плакал ребенок, о том, что никто не вернется назад.

– Ясно, – сказала Зофия. – Но предложение в силе.

– Спасибо.

– Договор привезли?

– Да, но пока не подписал.

– Ну сейчас вместе и подпишем.

Фёдор достал из сумки договор и протянул ей.

– Что это? – спросила Зофия, листая. – Что за бред? «Дом стоял в конце улицы и был высокий и красный». Это ваш новый роман, что ли?

Он заглянул, вытянув шею:

– Идиот! Я не то взял.

– Спьяну, – добавила Зофия.

– Приятно, что вы обо мне беспокоитесь, – сказал Фёдор.

– Я за сценарий беспокоюсь.

– Сценарий-то кто угодно может написать.

Зофия протянула рукопись:

– Если вы автор этого, то договор я подписывать не буду.

– Конечно, автор не я. Один начинающий писатель. Это его первый рассказ.

– Как будто ребенок писал.

– Вы почти угадали.

Откуда-то сзади вышел мужик с медвежонком на поводке. Фёдор поджал ноги. Зофия и бровью не повела.

– Фотографию с медведем не хотите, молодежь? – спросил поводырь.

И улыбнулся, показав золотую коронку.

23

На одной из линий они отыскали копировальный центр. Зофия зашла, Фёдор остался ждать на улице. Закурив, обратил внимание на рюмочную через дорогу. Мимо проносились машины. Светофор был далеко. Немного выждав, когда появится небольшой просвет, Фёдор выбежал на проезжую часть, но вздрогнул от воя клаксона и метнулся назад, будто нашкодивший пес. Проходивший мимо мужик сказал:

– С окна лучше спрыгни, надежнее.

Фёдор выбросил окурок, покопался в смартфоне. Инна не написала. Он снова поглядел на рюмочную. Попробовал прикинуть, сколько времени потратит, пока добежит до перехода, оттуда в рюмочную, махнет сотку или двести и вернется назад. Минут пять? Подумал написать Зофии, что у него возникло неотложное дело. Но это было глупо, нелепо. А впрочем…

В этот момент она вышла и сказала:

– Чего вы тут скачете? Я в окошко видела.

– Это… Тут… Я…

Зофия посмотрела на противоположную сторону и хмыкнула:

– Неужели вам так не терпится?

Фёдор пожал плечами. Конечно, ему не терпелось. Он потихоньку сгорал изнутри.

– Да нет, просто…

– Не мямлите вы, Фёдор Андреевич. Будьте смелым. Вы же мужчина. Так и скажите: хочу выпить.

– Ну не то чтобы…

– Ох! – Зофия закатила глаза. – Ладно, пойдемте уже. Заодно договор подпишем.

Дошли молча. За стойкой скучал бородатый парень с модной стрижкой. Он копался в смартфоне и зевал.

– Хочу вас угостить, – сказала Зофия. – Сколько вы сможете выпить?

– Ну грамм двести для начала можно, – ответил Фёдор, вцепившись взглядом в прайс.

– А ноль пять?

– Это многовато, если разом.

Она ухмыльнулась:

– Молодой человек, водки пятьсот, сок и каких-нибудь соленых огурчиков – закусить.

– «Корюшку» будете? – спросил бородач.

– Не сезон же.

– Это водка такая. Наша, петербургская. Разливают в Пензе, правда.

– Отлично!

Они сели за столик. Зофия подвинула две папки:

– Читайте внимательно.

Фёдор вытащил бумаги и сразу же везде подписал.

– Вот и хорошо, – сказала она.

И тоже поставила подписи. Один экземпляр отдала Фёдору.

– Не люблю лезть с советами, но вам стоит поскорее садиться за работу. Время быстро пролетит. Время – самый страшный убийца.

– Целых три месяца у меня в кармане, – ответил Фёдор.

– Почему три? Там же написано – шестьдесят дней. Это два месяца.

– Ну два, – смутился он.

– Достаточно?

– Достоевский написал «Игрока» за двадцать шесть дней.

– Это правильно, что вы равняетесь на великих. А то, знаете, мода пошла – взять для примера какое-нибудь говно и говорить, что по сравнению с ним ты гений.

– Сузился русский человек, – сказал Фёдор. – Я бы раздвинул.

– Раздвинули? Может, расширили?

– Или так.

Бородач принес водку, сок и соленые огурцы. Держась за бутылку двумя руками, Фёдор налил в рюмки, немного расплескав на скатерть.

– А я не пью водку, это все вам, – сказала Зофия.

Она вдруг посмотрела ему за плечо, немножко натянуто улыбнулась и помахала рукой. Фёдор выпил и оглянулся. От входной двери к ним шел Борщевиков.

– А я иду мимо, гляжу в окошко, тут ты сидишь, – сказал он, не обращая внимания на Фёдора. – Зизи, милая! Сейчас вернусь.

И направился к стойке.

Фёдор загнал в себя вторую порцию водки и спросил:

– А вы не помните, в Петербурге сколько народу живет?

– Пять миллионов триста шестьдесят тысяч.

– Какая точность!

– Я люблю точность. А к чему вы спросили?

– Да вот думаю, – пожал плечами Фёдор. – Тут пять миллионов живет, но я встречаю тут только каких-то старых знакомых мудаков.

– Это ваша карма. Не надо было того вашего знакомого писателя бить по попе.

– По попе, – повторил Фёдор. – Скоро продолжу. У нас намечена дуэль по правилам бокса.

– Напомните его фамилию.

– Каргополов, – немножко каркнув, ответил Фёдор.

От водки пошло тепло. И губы сами собой растянулись в ухмылке.

– Почитаю его, пожалуй, – сказала Зофия. – Интересно же, на кого вы так обиделись.

– Я не обиделся.

Хотя от ее слов действительно ощутил обиду и ревность. Почему-то хотелось, чтобы она читала только его. Да и не только она.

– Вы в Бога верите? – спросил Фёдор.

Но вернулся Борщевиков с бокалом бледно-желтого напитка и не дал ответить.

– Зизи, с каких пор ты балуешься водочкой?

– Это Фёдор Андреевич любитель, – ответила Зофия.

– Уж получше, чем ссаки пить, – пробубнил Фёдор, наливая заново уверенной рукой.

В голове злорадно расхохоталась Инна. Фёдору стало тоскливо. Он выпил из двух рюмок и попробовал расправить плечи.

– И вам здравствуйте, – противно улыбнулся Борщевиков. – Читаю, между прочим, ваш роман. Местами неплохо. Думаю взять кое-что для моих чтений. Денег вам предложить не могу. Но вы же не откажете ради искусства?

– Ради искусства я бы не отказал, конечно, – сказал Фёдор.

– Вот и замечательно. Зизи, а твой муж вообще-то знает, что ты ходишь на свидания? – спросил Борщевиков.

«Муж. У нее муж есть», – подумал Фёдор.

Зофия посмотрела в окно, повернулась к Борщевикову:

– Вова, с Фёдором Андреевичем у нас деловая встреча.

– Фёдор Андреевич – не Фёдор Михайлович, – сказал Борщевиков, ухмыляясь. – Что же за дела у вас, если не секрет?

– А вот поспорили, сможет ли он выпить литр.

Борщевиков сделал глоточек из своего бокала, облизнул верхнюю губу.

– На что спорили?

– На мою честь, конечно.

Фёдор понимал, что это все шуточки, но его вдруг кинуло в жар. «Литр, – подумал он. – Да легко».

– А если Фёдор Андреевич не осилит? Тогда что? – спросил Борщевиков.

– Тогда он напишет про меня роман. Напишете же?

За окном что-то хлопнуло. Виляя, промчалась замызганная «девятка». Следом бежал человек, на ходу стреляя из пистолета.

– Чикаго тридцатых, – сказал Фёдор.

– Петербург, девяносто третий год, – ответила Зофия.

– Может, кино снимают? – предположил Борщевиков. – Надо посмотреть.

Но с места не сдвинулся. Фёдор выпил из двух рюмок и встал.

– Не геройствуйте, подстрелят еще, – сказала Зофия.

– Да я в туалет, – ответил он.

– Туалет сломан, – подал голос бородач. – Но если пописать надо, можно в раковину. Только смойте хорошенько из крана.

Фёдор сел.

– А вот есть такие туалеты в некоторых заведениях, там в кабинке отверстие, суешь туда член, и тебе сосут, – сказал Борщевиков. – Правда, не видно кто. Но от этого ощущения только острее.

– Что, бывал там? – спросила Зофия.

– Да так, рассказывали, – пожал плечами Борщевиков. – Говорят, многие студенты этим подрабатывают. Пенсионеры тоже.

Фёдор снова выпил. Заметил, что водки уже прилично убавилось.

– Закусили бы, – сказала Зофия.

– А по правилам вашего спора можно закусывать? – спросил Борщевиков.

Фёдор сунул в рот отвратительный, слишком соленый мягкий огурец и раскусил. Немножко брызнуло рассолом. Борщевиков брезгливо скривился.

– Если не возражаете, я хотел бы посмотреть, чем ваш спор закончится.

24

Фёдор открыл глаза. Он лежал на диване в дальней комнате. За окном, из которого выпрыгнул псих, было пасмурно. И, как всегда, непонятно: утро сейчас, день или вечер. Привычно нащупав в карманах смартфон и бумажник, Фёдор осторожно сел. В голове тут же загрохотала артиллерия. И проклятая птица заколотилась пуще прежнего. Кое-как он достал сигареты, хотя знал, что первая же затяжка лишь добавит птице ярости. Но закурил и посмотрел на часы. Было позднее утро. Последнее, что Фёдор запомнил – он выливает в рюмку остатки из второй бутылки и медленно выпивает, глядя Зофии в глаза. Сок стоит нетронут. Борщевиков, ухмыляясь, говорит:

– Зизи, кажется, ты проиграла свою честь.

Дальше – знакомая тьма. Будто смерть для неверующего.

От нахлынувшей дурноты комнату перекосило. Фёдор виновато затушил окурок об пол и прошаркал в коридор. Сначала он увидел женскую куртку на вешалке, а под ней маленькие кроссовки. Затем услышал, как в туалете спустили воду. Вышла Зофия, спросила на ходу:

– Проснулись? Как самочувствие?

Ответить Фёдор не успел. Она закрылась в ванной. Держась за стены, он добрался до кухни. Заглянул в холодильник, распахнул шкафчики. Лечиться, конечно, было нечем. Фёдор опустился на табуретку, дрожащими руками сжал дрожащие колени.

– Так как самочувствие? – повторила Зофия, усаживаясь напротив. – Вы стонали во сне.

Фёдор с трудом извлек из себя единственное слово:

– Плохо.

– Да уж вижу, – сказала она. – Я осталась приглядеть за вами. Мало ли что. Рвотой, например, захлебнетесь.

Он выковырнул второе слово:

– Спасибо.

– Все-таки вы алкоголик.

Спорить не было сил, желания и смысла. К тому же Фёдор собирался с силами для главной, как ему сейчас думалось, речи в своей жизни. Начало не задалось.

– М-м-м-м-м, – выдал он. – В-в-в-в-в…

Зофия внимательно смотрела.

«Такого цирка она, наверно, никогда не видала», – прозвучало в голове. И показалось, что это поганая птица научилась говорить.

Фёдор подержал челюсти сжатыми, тяжко вздохнул, приоткрыл немножко рот.

– Вы меня выручили, спасибо.

– Нет, – сказала Зофия. – Это ведь я вас напоила. Какая-то дурь в голову ударила. Еще хотелось немножко вам отомстить.

«Да не перебивай ты! И так не могу говорить».

Чем он заслужил месть, уточнять не стал. И, немножко тявкая, продолжил:

– Еще р-раз вы-ы-ыр-р-р-ручите. Сходите, т-тут м-магазин р-рядом. Иначе ум-м-мру.

Она немного помолчала.

– Может, ну его? Перетерпите? Потом я вас к моему гипнотизеру отведу.

– Это смерть! – слабо выкрикнул Фёдор. – Во мне сейчас смерть сидит!

– Она во всех сидит, ждет, – сказала Зофия.

«Да еби твою мать, а!»

– Ладно, подождите.

– Побыстрее только.

Хмыкнув, Зофия вышла и спустя минуту вернулась с «чекушкой». Поставила на стол перед Фёдором:

– Это от Вовы. Он сказал, точно без этого не обойдетесь.

Фёдор в этот момент готов был расцеловать Борщевикову ноги. Но открыть водку он, конечно, не мог.

– Поможете?

– Что? Открыть?

– И налить куда-нибудь.

Зофия открутила пробку, налила половину кофейной чашки.

– Выпить сами сможете? Вас, как эпилептика, трясет.

– Смогу, конечно.

В этом он сильно сомневался. Но просить красивую девушку вливать водку в его воняющую перегаром и куревом пасть Фёдор не осмелился. Он положил руки на стол, медленно подвинул к чашке и обхватил. Часть водки тут же выплеснулась. Он убрал руки, вдохнул и выдохнул. Наклонился, собираясь схватить чашку зубами за стенку и закинуть водку в рот. И чуть не перевернул чашку подбородком.

– Господи, – сказала Зофия. – Вы в большой беде.

– Там тарелка в шкафчике. Налейте в нее.

Зофия достала и налила. Фёдор нырнул лицом в водку и, возя тарелкой по столу, стал всасывать. Часть попала в ноздри. Носоглотку стало драть. Все это не имело значения. Фёдор высосал и вылизал все до капли. Некоторое время лежал лицом в тарелке, чувствуя, как по телу расползается блаженство.

– Фёдор Андреевич, – позвала Зофия. – Вы живы?

Он ухмыльнулся в тарелку и выпрямился. Вытер лицо.

– Во мне теперь жизни больше, чем во всех роддомах, вместе взятых.

– О, раз метафоры пошли в ход, значит, все в порядке, – сказала Зофия. – Тогда пойду.

– Погодите, посидите немного. Может, кофе вам сделать?

Она пожала плечами:

– Ну сделайте. Могу и посидеть немного.

Фёдор снова порылся в шкафчиках, вспомнил, что кофе у него нет.

– А чаю не хотите? Правда, он в пакетиках. И сахара нет.

– Сложно устоять перед вашей хлебосольностью, но я откажусь.

Он сел, закинул ногу на ногу, закурил. Сигарета показалась удивительно вкусной.

– Скажите, чем дело вчера кончилось? – спросил Фёдор.

– Мы с Вовой вас в такси посадили и домой привезли. Все.

– Не совсем. Сколько я выпил?

– Литр. И потом еще грамм сто на посошок. Удивляюсь, что вы живы.

– Получается, спор я выиграл?

– Какой? А, вы про мою честь? Фёдор Андреевич, вы такой наивный. Свою честь я давно другому мужчине отдала.

– Мужу?

– Вы что, хотите переспать со мной, что ли?

– Хочу обмазать вас медом и облизать.

Зофия встала:

– Теперь точно пойду. Не провожайте. Аванс получите в течение десяти дней. Завязывайте пить. И садитесь уже сценарий писать.

Она вышла. Он метко отправил окурок в мойку. Негромко закрылась дверь, и защелкнулся замок. Увидев в бутылочке остатки водки, Фёдор допил из горлышка. Немного посидел и вышел следом. Нужно было сделать запас. Через час-другой похмельная агония вернется.

Фёдор спускался по лестнице и в такт шагам повторял себе под нос:

– Мудак, мудак, мудак, мудак.

25

Вернувшись, он поставил в холодильник три бутылки водки, сел и уставился в окно. По Львиному мостику прошагал хромой, опираясь на костыль. Вода уносила опавшие листья. Фёдора мутило, но он все равно закурил. По пути в магазин думал: «Куплю одну, буду тянуть по чуть-чуть до завтра, выхожусь, сяду писать». Но у стеллажа с алкоголем вдруг запаниковал, что у него будет всего одна бутылка. На обратном пути завернул в рюмочную и выпил сотку. Какой-то мужик в шляпе, стоявший за соседним столиком, подмигнул ему.

«Был бы ты красивой и доброй бабой», – подумал Фёдор тоскливо.

Выпил одним глотком и направился к выходу. Успел услышать, как кто-то заорал:

– Я местный, понял? В Питере родился, а не в этом сраном…

Вспомнился эпизод из вчерашнего вечера. Кажется, к тому моменту Фёдор выпил уже полторы бутылки и чувствовал себя пассажиром корабля, попавшего в сильный шторм. Борщевиков что-то нашептывал Зофии, поглядывая на Фёдора. Зофия смотрела в окно. К столику подошел седобородый старик.

– Простите, что отвлекаю, – сказал он.

– Что? – повернулся Борщевиков. – Автограф нужен?

– Автограф? – повторил старик, как будто заинтересованно. – А вы артист?

– Заслуженный деятель искусств Чеченской республики и почетный гражданин города Грозный.

– Ох, Вова! – закатила глаза Зофия.

У Фёдора они закатывались сами собой. Но он то и дело усилием воли возвращал их на место.

– Что ж, – сказал старик. – Извольте автограф, раз такое дело.

Борщевиков накарябал что-то на салфетке, немного разодрав бумагу, и сунул старику. Тот было отошел.

– А лишних денег нет, – сказал заслуженный деятель.

Старик задержался и проговорил:

– Вот ведь какое дело. Но как знать, как знать. Предстанем мы с вами перед Божьим престолом, и у кого из нас там спросят автограф, еще неизвестно.

– Отец! – окликнул бородач из-за стойки. – Если туалет нужен, он не работает. Могу воды налить.

– Спасибо, добрый человек, – сказал старик. – Налей мне сюда.

Порывшись в пакете с надписью «Семишагофф», он достал пластиковую бутылочку.

– Прочитал утром в «Фонтанке», вы коллегу своего избили, – сказал Борщевиков. – Чем он вас так огорчил?

Фёдор навалился грудью на стол и выдохнул:

– Своим маленьким хуем!

Что ответил на это Борщевиков, уже не запомнилось.

По набережной проехал велосипедист с большим желтым рюкзаком за спиной. Из-под моста выплыли две утки и селезень. Фёдор достал из холодильника бутылку. Она не успела остыть. Ну и ладно. Сто грамм. Не больше. Завтра надо начинать думать над сценарием. Фёдор налил, выпил, сказал себе, что на этом остановится. Достал смартфон, нажал вызов. Сомневался, что Зофия ответит ему вообще хоть когда-нибудь. Но она ответила:

– Что, Фёдор Андреевич, купили бочку меда?

– Нет. Я извиниться хочу.

– Ого! Это новость. Вы первый, кто ко мне подкатывает яйца, а потом извиняется. Неожиданно.

– Да я просто глупо пошутил, – сказал Фёдор.

– Неужели? Ну допустим.

– Простите меня, пожалуйста. Не держите зла.

– Все хорошо, Фёдор Андреевич. Погодите, вы там, между прочим, не собираетесь самоубиться?

– Нет, конечно.

– Прекрасно. А я написала бухгалтеру. Вам аванс вот-вот переведут. Страшно, конечно, вы можете его спустить.

– Все будет хорошо, – сказал Фёдор.

– Помните, что я говорила? Если огорчите Панибратова, он вам очень плохо сделает.

– К наркологу отправит?

– Кстати, я ведь собиралась вас к моему гипнотизеру отвести. Вы вчера согласились. Позвоню ему.

– Он ваш муж? – спросил Фёдор.

– Гипнотизер? Нет, конечно. Кто вообще в здравом уме выйдет замуж за гипнотизера?!

– Я Панибратова имел в виду.

– Нет, – сказала Зофия. – Завтра позвоню вам. Не теряйтесь.

– Я кое-что понял, – сказал Фёдор. – Помните старика, который вчера к нам подходил? Это был апостол Пётр.

– Фёдор Андреевич, с вами все хорошо? Я не могу приехать, к сожалению. У меня работы много. Может, вы своего друга-режиссера пригласите, чтобы побыл с вами?

– А он не верит в Бога, – сказал Фёдор. – До завтра!

Отключился и налил себе еще. Потом, немного поколебавшись, позвонил Инне. После нескольких гудков включился автоответчик. Фёдор помолчал и нажал отбой. Снова налил.

«Опять напьюсь», – подумал равнодушно.

Было бы куда пойти, с кем поговорить, посидеть или полежать, но при этом не чувствовать себя рядом с другим человеком одиноко, тогда и водка бы не понадобилась. Наверное. Фёдор точно не знал. Он выпил, испытывая гибельный восторг. Впереди был весь день. Хватит ли водки?

Побродив по коридору, он зашел в дальнюю комнату, взял с полки первую попавшуюся книгу, решив нагадать себе счастье по ней. Открыл наугад и прочитал: «Согласно другому преданию, на берегу он принес себя в жертву на погребальном костре, а из его пепла восстали птицы с многоцветным опереньем. Душа же его стала Утренней Звездой».

– Это нам подходит, – пробормотал Фёдор.

Он заметил, что окно до сих пор открыто. Идти закрывать было лень. Сунув книгу на место, Фёдор вернулся на кухню, налил, но выпить не успел. Смартфон, оставленный на столе, заиграл, завибрировал и пополз к краю, будто собираясь сбежать. Номер был незнакомый. Но Фёдор все равно подумал, что это Инна.

– Инна! – сказал он.

– Не хочу вас огорчать, но вовсе не Инна, – ответил подростковый голос. – Узнали?

– Узнал, – соврал Фёдор.

Звонивший рассмеялся.

– Лукавите, Фёдор Андреевич. Это Панибратов. А имя-отчество мое помните?

– Игорь Игоревич.

– Я тронут. Знаю, что вы вчера подписали с нами договор. Приезжайте отметить это дело. Сегодня в восемь вечера за вами приедет машина. Посидим, поговорим, покушаем. Поделитесь идеями. Поделитесь же? Конечно, поделитесь. Всего доброго! До вечера.

Панибратов отключился, не дав и слова вставить. Фёдор позвонил Зофии. Она оказалась недоступна. Задумался, стоит ли пить то, что налил. Решил так: выпить, поспать, принять душ. Вот и все идеи, которыми он мог поделиться с Панибратовым. Вряд ли тому бы понравилось. Но других не имелось.

Фёдор влил в себя водку и поплелся в комнату. Немного полежал, встал, вернулся на кухню и выпил еще.

26

В восемь часов позвонили в домофон. Фёдор был наготове. Ему удалось поспать, но проснулся он все еще немного пьяный. Голова под своей огромной тяжестью валилась вперед. Фёдор думал перезвонить Панибратову и соврать, что заболел. Посидев немного, поборол соблазн, выпил полстакана водки для бодрости и поковылял в душ. Во время бритья удалось обойтись всего парой небольших порезов. Вспомнился вдруг кошмарный сон из детства, в котором Фёдор сам себе отрезал голову. Он спросил тогда маму:

– Если мне отрежут голову, ее смогут пришить назад?

– Телевизора, что ли, насмотрелся? – спросила мама.

Фёдор нажал кнопку домофона.

– Я от Игоря Игоревича Панибратова, – сказал мужской голос. – Жду у парадной.

– Иду.

Он надел ботинки и спустился. У двери парадной стоял интеллигентного вида мужчина. Фёдор его узнал. Это оказался Антон. Протянув руку, пригляделся:

– Постой, не говори. На Карповке зависали вместе?

– В обезьяннике, – ответил Фёдор.

– Точно! Но тебя туда тоже с Карповки забрали?

– Меня из зоопарка.

– К животным, что ли, приставал?

– Ага, одному гамадрилу дал по жопе.

Они вышли из двора, залезли в машину. Фёдор сел на переднее сиденье. Антон порылся в смартфоне:

– Смотрю, как гамадрилы выглядят. Ха! Забавные.

– Некоторые еще и книги пишут, – сказал Фёдор.

Вырулив на набережную, Антон достал из бардачка фляжку водки:

– Полечиться хочешь?

– А что, заметно?

– Рыбак рыбака, – сказал Антон. – Сам-то я завязал. На время.

Фёдор чувствовал себя пока что неплохо, но, конечно, взял фляжку и отпил сразу половину.

– Ничего, если у меня выхлоп будет?

– Теперь-то чего переживать, – ответил Антон. – А вообще Панибратов и сам любит.

– А ты у него помощник? – спросил Фёдор.

– Ну так, для всяких поручений. А ты кто?

– Я? Не знаю. Наверно, тоже гамадрил.

Они приехали на Васильевский остров. Антон припарковался у старинного трехэтажного здания на набережной.

– Тебе туда.

Он показал на угловой вход в цоколь, над которым висела малоприметная вывеска «Ресторан „Шпикачка“».

– И выключи звук на телефоне. Игорь Игоревич жуть как не любит, если у кого-то звонит. Я сам видел, как он в одного француза пепельницей швырнул. У того во время переговоров запиликало. А еще однажды в театре…

Антон умолк. Из ресторана вдруг вышел сам Панибратов и закурил, глядя на них. Фёдор выключил на смартфоне звук и вылез.

– Игорь Игоревич, приехали, – сказал Антон.

– Я вижу, Антон, я вижу, – ответил Панибратов. – Фёдор Андреевич, здравствуйте!

Фёдор подошел, протянул руку. Сосисочный олигарх секунды три на нее смотрел, наконец сунул свою вялую подростковую ладошку. Курил он «айкос», от которого нестерпимо воняло то ли застарелым перегаром, то ли коровьим навозом.

– Читал сегодня о ваших приключениях в зоопарке. Не простили, выходит, Каргополову премию? Ну ничего, скоро хорошо заработаете и утрете ему нос.

Панибратов выпустил в лицо Фёдору облачко мерзотного дыма.

– Идемте, расскажете мне, что придумали.

Пока шли через пустой зал в кабинет, Фёдор вяло пытался что-нибудь на ходу сочинить. Потом споткнулся о складку паласа, мысленно проматерился и подумал, что надо было допить водку Антона, чтобы ни о чем не переживать. Но у Панибратова наверняка все приготовлено. Представился запотевший графин и покрытые тонким инеем рюмки. А к этому делу – обязательно – маринованные грибочки и холодец.

«Вот, Инна, меня принимают как дорогого гостя. А ты думала, я сдохну обоссанным в канаве?! Еще посмотрим, кто кого будет оттуда вытаскивать», – подумал Фёдор, глядя на маленький затылок Панибратова.

Но не оказалось ни грибочков, ни холодца. Стол в кабинете был заставлен тарелками с колбасами, сосисками, сардельками, шпикачками, купатами и сервелатами. Фёдор не нашел даже хлеба. Графин, впрочем, увидел, но вдруг заробел и не решился без спросу тянуть к нему руки. Панибратов сел, положил себе всего понемножку. Нацелился ножом и вилкой, но вдруг спохватился:

– Фёдор Андреевич, угощайтесь же. Что вы смотрите? Это все наша экологически чистая продукция из самого лучшего мяса. Правда, кровяная колбаса закончилась. Но я вам пришлю, если хотите. Берите вот сало или грудинку.

Олигарх внимательно смотрел на него, поднеся к губам порочного вида сардельку. Фёдор ткнул вилку в кругляшок сервелата и отправил в рот. Подумал, что сейчас олигарх спросит, как ему на вкус, а Фёдору было никак, но Панибратов потянулся к бутылке. Разлил в две рюмки.

– Снимем напряжение и зажатость?

«Наконец-то».

Они чокнулись. Фёдор привычно забросил водку в рот и тихо заскулил. Из глаз потекло. Мелькнула мысль, что сумасшедший сосисочник подсунул ему серную кислоту. Горели язык, пищевод, да и затылок припекло.

– Крякните, легче станет, – сказал Панибратов, ухмыляясь.

– Крепкая штука, – ответил Фёдор, когда смог дышать.

– Конечно, это же спирт. Вы что, никогда не пили спирт?

– Пил.

– Так что же вас так перекосило-то?

– От неожиданности.

– Еще по одной?

Не дожидаясь ответа, Панибратов разлил. Сам он выпил спокойно, с какой-то задумчивостью. Заранее стесняясь новых слез, Фёдор постарался отправить спирт прямиком в горло. Но вторая прошла гораздо легче.

– Ну и по третьей, да? – спросил сосисочник.

Фёдор спокойно выпил третью. Он почувствовал, что первые две уже активно взяли его в оборот. А еще водка, выпитая вечером и днем. И что-то, наверно, осталось в нем от вчерашнего самоубийственного пьянства. Панибратов поплыл куда-то вдаль, вместе со стеной кабинета.

– Шлюху берите, – сказал он.

– Что? Где?

– Шинку, говорю, берите. Вот же, на тарелке.

Фёдор взял рукой ломоть, пропихнул пальцами в рот, стал жевать. На вкус – резина резиной.

– Как сценарий продвигается?

Вспомнив жест Карцева, Фёдор сделал рукой движение, будто ввернул лампочку.

– Что, плохо? – нахмурился сосисочник.

– Да нет же, нет же, – сказал Фёдор. – Ну это такой творческий процесс, понимаете? Работа идет. Причем круглосуточно. Я весь в идеях и планах. Только и успеваю записывать.

– Поделитесь?

– Конечно! Конечно же! Там обязательно будет дирижабль. Помните, я рассказывал?

– Про дирижабль вы мне в прошлый раз ничего не говорили.

– Как так? Не может быть! – почти закричал Фёдор. – Вот же я идиот!

– Так что, это будет сценарий про дирижабль?

– Нет, но он там тоже будет! Там все будет! Я туда все засуну!

Панибратов откусил от сардельки, брызнув жирным соком.

– А мясо? Там будет мясо?

– Конечно! Этот мой сценарий будет огромным кровавым куском мяса.

Фёдор устал и слегка сполз.

– Знаете, – сказал олигарх. – Я вам один сюрприз приготовил.

«Он убил Зофию и сделал из нее холодец», – мелькнула мысль.

– Сомневался, правда. Вы, литераторы, народ впечатлительный…

– У меня скоро дуэль, – вставил Фёдор. И спохватился: – Извините, что перебил.

– Ничего страшного. Так вот. Раз уж у вас такой боевой настрой, значит, сюрприз я вам устрою. Сейчас еще немного посидим и выдвинемся.

«К шлюхам, на Карповку», – догадался и обрадовался Фёдор.

– Вы женаты? – будто подтверждая, спросил Панибратов.

– Была жена, ушла к одному говночисту. Это правда. Он – говночист!

– Бывает.

– Все бабы меня бросили. Все! Все обещали любить вечно и тут же бросили. Я теперь ненавижу любовь. Я решил, что если вдруг влюблюсь, то покончу с собой.

– Только вы уж сначала сценарий напишите, – сказал Панибратов.

– Игорь Игоревич, сценарий будет! – приподнялся Фёдор. – Да и не влюблюсь я больше никогда. Тут у меня уже ничего нет.

Он постучал себя по груди.

– Все мертвое.

Панибратов разлил.

– Что ж вы на себе крест ставите? Не надо, не надо.

– Да это так, нытье, – махнул рукой Фёдор и чуть не снес свою рюмку.

– Выпьем тогда за ваше счастье, Фёдор Андреевич.

«Пора тормозить», – прорвался сквозь пьяный туман голос разума. Кому он принадлежал? Инне? Зофии? Карцеву? Эльзане Кругловой? Маме?

Фёдор, конечно, не послушал. Выпил спирт и отправил себя в глухой нокдаун.

27

Но пьяный провал был хоть и глубоким, но недолгим. Очнувшись, Фёдор обнаружил, что лежит на заднем сиденье машины. Она как раз куда-то свернула и остановилась. Водитель нажал клаксон. Фёдор тяжело поднялся. Увидел за рулем Антона.

– О, выспался? – сказал тот, поглядев в зеркало заднего вида. – Очень вовремя.

Фары освещали створки железных ворот, которые медленно расползались.

– Мы где? – спросил Фёдор.

К горлу тут же подступило что-то кислое.

– Увидишь, – ответил Антон. – Игорь Игоревич тебя уважает, как я погляжу. Решил особую честь оказать.

Ворота открылись, и они въехали. Фёдор огляделся. Сзади ехала еще одна машина. За окном темнели корпуса невысоких промышленных зданий.

– Мы к шлюхам приехали? Ты скажи!

– Нет, Федь. Хотя телки тут тоже есть.

– Я, честно говоря, домой хочу. Спать.

Антон остановил машину у входа одного из корпусов и оглянулся.

– Ты не переживай, домой я тебя отвезу. Все путем будет. Пошли.

Они вылезли из машины. Ночной свежий воздух немножко взбодрил. Фёдор достал сигареты. Сзади подкатил гражданский «хаммер». Из салона выпрыгнул бодрый Панибратов, потянулся:

– Хорошо поспали, Фёдор Андреевич?

– Неплохо.

– Вы пока не курите, а то опять размажет. Но я вами горжусь. Нигде не наблевали. Антон, в машине не наблевано?

– Все чисто, Игорь Игоревич, – ответил Антон.

Фёдор убрал сигареты и спросил:

– А где мы?

– Можно сказать, родная обитель, – вздохнул Панибратов. – Ну, идемте же.

Они зашли в здание. Шаги гулко разносились по сумрачному коридору, под потолком жужжали тусклые люминесцентные лампы.

– На морг похоже, – сказал Фёдор.

– Ну что вы, – ответил Панибратов. – Разве мог бы я вас в морг отправить?

И добавил:

– Только если будете плохо себя вести.

И еще добавил:

– Шучу, конечно же.

Коридор никак не заканчивался. В какой-то момент Фёдору почудилось, что он до сих пор спит и видит сон. Стал считать шаги, добрался до сотни, сбился, прекратил счет и вдруг почувствовал этот запах. Он остановился.

– Вы что, устали? – оглянулся Панибратов.

Пахло кровью, сырым мясом. Фёдора затошнило.

– Зачем мы здесь? – спросил он.

– А увидите! Сюрприз, говорю же. Вам понравится.

Фёдор сильно сомневался. Так и не добравшись до конца этого длинного коридора, будто посмертного тоннеля к свету, они зашли в дверь с табличкой «Убойный цех». Свет здесь горел ярко. Стены были выложены белой кафельной плиткой. В полу Фёдор заметил прямоугольные стоки. С потолка свисали крючья.

– Семён! – позвал Панибратов.

Ответа не было.

– Семён! Вы где там? – раздраженно повторил сосисочный олигарх.

– Идем, идем, Игорь Игоревич! – донеслось откуда-то сверху.

Затем послышалось жалкое мычание, перестук копыт. Распахнулись двустворчатые двери, и вошел бородатый мужик в красном резиновом фартуке. Он тащил на веревке небольшого тонконогого теленка. Теленок был рыженький, с белыми пятнами на боках.

– Мы тут по старинке, – сказал Панибратов и взял кувалду с металлического стола. – Сеня, держи крепче.

Семён намотал веревку на кулак, напружинил ноги. Панибратов несколько раз лихо замахнулся, но опустил кувалду и протянул ее вмиг протрезвевшему Фёдору.

– Ваш, как говорится, выход, Фёдор Андреевич.

«Лучше бы он меня и правда к наркологу привел», – подумал Фёдор и взял кувалду.

Она была новенькая, никелированная, увесистая. Удивительно, что сосисочник, с его подростковой комплекцией, так легко ею размахивал. Наверно, много практиковался тут скучными, бессонными ночами.

– Давайте, господин литератор, – сказал Панибратов. – Это не страшно. Даже интересно. Вы же реалист. А настоящей жизни наверняка толком не нюхали. Вот вам – настоящая жизнь. Хуярьте промеж рогов. А Семён горло перережет. Этого вы точно не умеете. Но и этому можно научиться.

– Я, кстати, очки в унитаз уронил, – пожаловался Семён, дергая веревку. – Прямо в говно.

Теленок не сопротивлялся. В его лиловых глазах застыли ужас и непонимание. Да и рога еще не выросли. Слишком был мал. Фёдор опустил кувалду.

– Сначала может быть неприятно, а потом так затягивает! – продолжал Панибратов. – Вот Семён раньше был вегетарианцем. Теперь за уши не оттащишь от любимой работы. На две ставки трудится. И забивает, и потрошит.

Фёдор сделал маленький шажок назад:

– Я не могу.

– Мясо, значит, есть согласны, а грязную работу за вас другие должны делать? – брезгливо сказал Панибратов. – Чистоплюй вы, Федя.

– У меня же другая профессия, – ответил Фёдор.

– Да не в профессии дело, – отмахнулся Панибратов и вставил в «айкос» стик. – Человечество ужасно размякло, изнежилось. Все вокруг трусят ручки свои замарать. А вы, литераторы, совсем размазнями стали. Как так вышло? Можете объяснить? Ваши… эти самые… как их… старшие коллеги… предки? Ну вот взять, например, Лермонтова или Пушкина. Да того же Льва Толстого! Сколько народу отправили на тот свет! А вы тупую скотину не можете…

– Что ж теперь, – отозвался Фёдор.

– Да, что ж теперь, что ж теперь, – повторил Панибратов, пуская вонючий дым. – Хорошая отговорка. Универсальная. Что ж теперь, что ж теперь.

– Игорь Игоревич, – вмешался Семён. – Забивать будем или не будем?

– Ну раз уж приехали.

Панибратов протянул руку.

– Дайте-ка мне, Фёдор Андреевич. Посмотрите, как это делается. Может, вдохновитесь.

Фёдор протянул было кувалду, но не дал.

– Игорь Игоревич, а можно его отпустить?

– Кого отпустить? – удивился олигарх. – Семёна?

– Теленка. Хотите, я сценарий бесплатно напишу?

– А куда отпустить-то? – спросил Панибратов. – В лес, что ли?

– Не знаю. А где вы его взяли? Маме вернуть.

– Маме! – хмыкнул Панибратов.

– Мамашу его мы еще днем забили, – сказал Семён и шмыгнул носом.

Фёдор положил кувалду под ноги и вышел в коридор. Показалось, стены потихоньку сдвигаются, будто он попал под пресс. Фёдор побежал, топая, как слон, задыхаясь. Тошнило от – может быть, воображаемого – запаха крови и мяса. Выскочив на прохладную улицу, он чуть не врезался в Антона и побежал дальше, прочь.

– Федя! – крикнул Антон. – Стой!

Покружив по территории, Фёдор увидел проходную, забежал, уткнулся в заблокированный турникет. Из «аквариума» выглянул сонный охранник и закричал в окошко:

– Ключ! Ключ!

– Да какой нахер ключ, – пробормотал Фёдор и перелез через турникет.

По подъездной дороге он вышел к шоссе. В какой стороне город, Фёдор не знал. Закурив, повернул направо и зашагал так быстро, как только мог. Начинало светать. И потихоньку просыпалось похмелье. Время от времени мимо проносились машины. Слыша шум мотора, Фёдор останавливался, поднимал руку. Никто не хотел его подбирать. В голове, будто угодившая в паутину муха, колотились слова: «Сука, блядь!» И несколько раз Фёдор пробормотал их вслух – в адрес Панибратова, Семёна, этого проклятого города, Инны, бывшей жены и себя, в конце концов.

Через пару километров силы закончились. А проклятый город так и не замаячил на горизонте. Вдоль шоссе лежали заброшенные поля и торчали на фоне леса опоры ЛЭП. Можно было попробовать доковылять до одной из них, вскарабкаться наверх и посмотреть, куда идти. Представился собственный обугленный труп, вцепившийся в металлическую перекладину. Поутру «Фонтанка» напишет, что мелкий писатель Фёдор Собакин покончил с собой, испугавшись поединка с лауреатом престижных премий Иваном Каргополовым.

Сзади посигналили. Подкатила машина. Из салона выглянул Антон.

– Федь, забирайся, довезу. Город в другой стороне.

Фёдор сел рядом.

– Ты телефон выронил. Открой бардачок.

Рядом со смартфоном лежала фляжка с недопитой водкой. Фёдор открутил крышку и вылакал остатки. Антон развернулся в сторону города.

– Есть еще водка?

– Больше нет.

– Ладно, дома полно.

– Ты молодец, запасливый.

Фёдор подумал, что Панибратов, наверно, уже убил теленка. И даже мимолетно представил себе это зрелище. Замутило. Он посмотрел на Антона и спросил:

– Скажи, на хрена он меня сюда привез? Я же не мясник. Зачем? Для чего? Почему? Проверить хотел?

– У всех свои причуды, – ответил Антон. – Кто-то к шлюхам гоняет…

– Лучше бы туда.

– Хочешь, отвезу? Не сейчас, конечно. Они уже отдыхают. Но как-нибудь вечерком можно.

– Посмотрим, – ответил Фёдор.

– Не пожалеешь. У них там никаких ограничений. Без садизма, конечно. А все остальное – можно. Только плати. Хороший бордель. Мне нравится. Ты, кстати, не женат?

– Нет.

– Ну и хорошо. Значит, совесть мучить не будет.

Антон высадил его у Львиного мостика и помахал на прощание рукой. Фёдор вяло ответил. Над водой клубилась легкая дымка. Хотелось поскорее выпить и уснуть. Он поднялся в квартиру, накатил стакан, лег в одежде на кровать и моментально провалился. Снился ему бегущий по коридору жалкий, испуганный, окровавленный теленок. Сердце Фёдора сжималось во сне и болело.

28

Проснувшись, он, будто зомби, доковылял до кухни и, хоть чувствовал себя все еще немного пьяным, сразу выпил полстакана водки. Была, кажется, середина дня. Фёдор достал из кармана съехавших наискосок штанов смартфон и посмотрел время – ровно три часа. Висели пропущенные вызовы. Он не стал смотреть от кого. Проверять соцсети и мессенджеры Фёдор также не стал. Все это сейчас как будто не имело значения. Важнее было другое. Фёдор налил еще полстакана и выпил одним большим глотком. Подождал. Спустя минут пять почувствовал, что начало развозить. Он хлопнул ладонью по столу и рассмеялся. Злой смех его разнесся эхом по квартире, и почудилось, будто из дальней комнаты кто-то подобострастно хихикнул.

– Эй! – крикнул Фёдор. – Кто там еще ржет?

– Я, – раздалось в ответ.

Фёдор встал и поправил штаны. От страха у него похолодели пальцы. Он хотел еще что-нибудь сказать или спросить, но ничего не пришло в голову. Одно сплошное «э-э-э» плавало в пьяных мозгах. Вооружившись полупустой бутылкой, он, держась за стенку, вышел из кухни и выглянул в коридор. Дверь в дальнюю комнату была открыта. Тянуло сквозняком. Он вспомнил, что, кажется, так и не закрыл окно, из которого сиганул полоумный придурок. Может, туда забрался какой-то бомж с чердака? У писателя Сельдина был роман про бомжа, который захватил в заложники семью. Но это здесь при чем? Позвонить Сельдину и спросить, как избавиться от бомжа? В том романе бомжа утопили, сунув мордой в унитаз.

– Кто там? – крикнул Фёдор.

И тут же, будто гранату под днище фашистского танка, метнул бутылку. Не разбившись, она прокатилась по полу и исчезла в комнате. Донесся легкий стук.

«Водка там осталась», – мелькнула паническая мысль.

Правда, в холодильнике стояла еще одна бутылка. Или он уже все выпил? Фёдор сбегал на кухню, проверил, есть ли водка, достал из ящика стола нож, вернулся назад. В комнате было тихо. Фёдор наблюдал. Он чувствовал, как трезвеет, это чувство пугало его почти так же сильно, как некто спрятавшийся в дальней комнате.

«Ладно, пойду».

Но сначала вернулся на кухню, хлебнул из горла и немного успокоился. Проверил подушечкой большого пальца режущую кромку. Нож был туповат. В ящике стола нашелся оселок. Фёдор быстро поправил лезвие, резанув по ладони. Слабо выступила кровь. Это взбодрило.

– Вперед, – прошептал себе Фёдор. – В атаку!

Дойдя до середины коридора, он остановился и стал разглядывать нож в руке. Он вдруг забыл, зачем вооружился.

«Непорядок. Совсем непорядок».

Напала сонливость. Фёдор бросил нож, тот неожиданно воткнулся в старый паркет и мелко задрожал.

«Смешно. Надо поспать».

Он успел лечь и задремать тошнотным, поверхностным сном, когда раздалось чириканье домофона.

«Меня нет», – подумал Фёдор.

И не двинулся с места.

Домофон вскоре замолчал. Фёдор снова стал засыпать, мелькнуло бредовое видение, в котором он вешался. Потом позвонили в дверь.

«Меня нет».

Звонки не прекращались: длинные, нервные короткие, снова длинные.

Фёдор сполз с кровати. В коридоре он споткнулся о торчащий из пола нож и чуть не упал.

– Открываю! – крикнул Фёдор. Тихо добавил: – Суки.

На пороге стояла Зофия. Она внимательно рассмотрела Фёдора и сказала:

– Я вам звонила. Не дозвонилась. Можно войти?

Фёдор, покачнувшись, посторонился.

– Очень рад вам, – сказал он. – Очень. Умираю тут от тоски и одиночества.

– Или от пьянства, – сказала Зофия, зайдя в прихожую.

Фёдор увидел, что она заметила нож в полу, но не понял, что она об этом думает.

– Не обращайте внимания, – сказал он. – Я вот очень по вам соскучился.

– А я вот не очень рада вас таким видеть.

Зофия наклонилась, потрогала рукоять ножа.

– Ну кто из нас на палубе большой не падал, не блевал и не ругался, – сказал Фёдор.

– Вам больше спичи Мармеладова подходят. Вы уже почти он. Я тут у вас вчера кое-что забыла. Хотела забрать.

Она зашла в ванную и тут же вышла, надевая на безымянный палец обручальное кольцо.

– Разве вчера? – сказал Фёдор. – Думал, дней пять прошло.

– Да, вчера. У вас кровь.

Он посмотрел на порезанную ладонь и отмахнулся:

– Ерунда это все.

– Вы собираетесь сценарий писать? Или будете пьянствовать?

– И то, и то.

– Не получится. Кстати, вам должен был прийти аванс. Нужно будет чек прислать.

– Да, все будет. И чек, и сценарий, и долгая счастливая жизнь.

Фёдор ушел на кухню, достал водку. Зофия встала в дверном проеме, сложила руки на груди и смотрела, как он пьет. Фёдору подумалось, что она глядит на его движущийся, как паровозный шатун, кадык. Он поперхнулся и высморкнул немного водки через ноздри. В носу защипало. Фёдор поставил бутылку в холодильник, сел, закурил.

– Жалко, когда талантливый человек сам себя губит, – сказала Зофия.

– О ком речь? – огляделся Фёдор.

– Не придуривайтесь.

– А понимаете ли вы, когда уже больше некуда идти?

– Только не нойте, пожалуйста.

– Вы же просили мармеладовских речей.

– Я не просила.

Зофия села напротив и закинула ногу на ногу, оголив колено. Фёдор ощутил пьяную животную похоть и отвернулся к окну. Львы по-прежнему величественно восседали и держали зубами мост.

– Я приведу своего гипнотизера, он вас вылечит, – сказала Зофия.

– Тоска все равно никогда не кончится, – ответил Фёдор.

– Опять нытье?

– Это не нытье, а факт.

– Антон сказал, вы вчера встречались с Панибратовым. Он вас возил на бойню.

– Оказал честь, – хмыкнул Фёдор. – Но я такую честь в гробу видал.

– Кого забивали?

– Я – никого.

– А кого он предлагал?

– Теленочка.

– Рука не поднялась?

– Вот именно, – повернулся Фёдор и почувствовал себя вдруг совершенно трезвым. – Да, рука не поднялась. На детей у меня рука не поднимается.

Зофия вздохнула, будто с облегчением.

– А у Вовы поднялась. Он однажды Вову туда возил. Правда, ему принесли курицу. Но Вова ей голову отрубил глазом не моргнув.

– Что за Вова?

– Борщевиков же. Игорь Игоревич любит театр, а Вова один из его любимых артистов.

– Вас тоже возил?

– Пока нет.

– У вас-то рука поднимется? – спросил Фёдор.

– Поживем – увидим, – ответила Зофия.

– Что-то мне расхотелось на него работать.

– А вы на него и не работаете. Просто напишите сценарий.

– И сценарий писать расхотелось.

– Расхотелось? Или не можете? – спросила Зофия.

– У меня это взаимосвязано, – сказал Фёдор и подошел к холодильнику.

– Остановитесь пока что.

Он пожал плечами и вернулся на место.

– Зря вы не читали приговор.

– Какой еще приговор?

– Я хотела сказать – договор. А там написано черным по белому, что в случае невыполнения обязательств с вашей стороны Панибратов имеет право получить с вас любую компенсацию, которую захочет.

– Серой запахло никак?

– Опять дурака валяете? – сказала Зофия. – А дело серьезное. Вот выкатит он вам иск миллионов на десять.

– Интересно, как он сможет их с меня слупить? Мне таких денег за всю жизнь не заработать.

– Фёдор Андреевич!

– Давайте уже на «ты» перейдем. И без отчеств.

– Фёдор, правда, не валяй дурака. Садись за работу. В конце концов, ты своего друга подставишь, если ничего не напишешь.

– Напишу, напишу, – вяло отмахнулся Фёдор. – Женьку и правда жалко кидать.

– Пить надо прекратить.

– Само собой.

Зофия встала, открыла холодильник и достала бутылку. Глядя Фёдору в глаза, вылила водку в мойку. Он не шелохнулся.

– Был один человек по фамилии Липатов. Он не выполнил договор. В договоре был пункт, такой же, как у вас. Липатову пальцы отрезали.

– Все?

– Да, и на ногах тоже.

– Красивая сказочка. Натурально – братья Гримм.

– Это не сказочка. Слушайте, давайте я вашему Карцеву позвоню, чтобы он с вами посидел.

– Зачем?

– Ну как это «зачем»? Чтобы вы из запоя вышли. К тому же это и в его интересах.

Она достала смартфон, порылась, нажала вызов и замерла, глядя в одну точку. Этой точкой было колено Фёдора.

– Евгений? Это Зофия, у меня к вам дело. Ну я рада, что вовремя. Что? Куда? Вы серьезно? Ясно. Всего доброго.

Она убрала смартфон.

– Карцев ваш сам лыка не вяжет.

– Молодец Женька!

– Да ну вас всех к черту!

Зофия вышла с кухни. Фёдор последовал за ней. Она крутила колесико замка.

– Делайте что хотите! Я предупредила. Откройте уже эту дверь!

Фёдор открыл. Она побежала вниз по лестнице. Он хотел крикнуть что-нибудь вдогонку. Например, что не подведет ее. Или передать привет мужу. Но пока Фёдор придумывал удачную фразу, Зофия успела спуститься на первый этаж и выйти из парадной.

«Милая такая», – подумал он, шагая в дальнюю комнату.

Бутылка водки откатилась к окну и лежала под батареей. Вспомнив, как метнул ее сюда, Фёдор ухмыльнулся. Что это был за бред?! Он уселся с ногами на широкий подоконник и стал пить из горла, глядя на улицу. Зофия перешла Львиный мостик, остановилась и оглянулась. Фёдор спрятал бутылку и помахал ей. Она его не заметила. Сверилась со смартфоном, села в подъехавшую машину и укатила. Фёдор допил остатки, слез с подоконника и мимолетно похвалил себя за то, что слез в правильную сторону. Он был уже на пороге комнаты, пьяный, ухмыляющийся, мечтающий о новой выпивке, когда раздался голос:

– Федя, стой!

Он остановился. И опять испытал катастрофическое чувство резкого отрезвления. Показалось, всю выпитую им водку моментально вышибло из тела вонючим потом.

– Освободи меня! – сказал голос. – Помоги!

Фёдор огляделся. Комната была пуста. Занавеска колыхалась. Под окнами, шурша шинами, проехал автомобиль. Он видел и слышал все с невероятной четкостью. А нутро ходило ходуном от тошнотворного страха. Фёдор попытался заговорить, но смог из себя вытащить лишь приступ заикания. Как с бодуна.

– Я здесь, Федя. Убери книги.

Голос был не мужской и не женский, не низкий и не высокий. Будто бы даже неживой, механический.

Фёдор с сомнением посмотрел на книжный стеллаж бабушки Биби. Кажется, когда въезжал сюда, собирался заняться чтением ее библиотеки. Смешно вспомнить. На секунду он отвлекся. Но голос живо вернул ему оцепенение.

– Хочу посмотреть на тебя.

Показалось, что пол вдруг наклонился, и Фёдор на неверных ногах, поскальзываясь, прошаркал к стеллажу. Будто теленок, которого тащили навстречу кувалде. Дрожащей рукой вытащил несколько книг и отбросил в сторону. Потом еще несколько.

– Соседняя полка, – сказал голос.

Фёдор потянулся к соседней полке и замер. Но не от страха, от удивления и злости. Там стояли книги Каргополова: этот его дебильный роман «Чудень», шестисотстраничное «Море мертвой воды» и еще один, незнакомый, под названием «Старик и мальчик». Тоже кирпич.

«Это что такое еще?! Бабушка Биби, вы под старость в маразм впали?!»

«Старик и мальчик» вылетел в окно, «Чудень» стукнулся о подоконник и срикошетил обратно. Фёдор расшвырял остальные книги. Его книг на полке не нашлось. Вспомнились слова бывшей жены: «Федя, твой потолок – стать неизвестным писателем. Лучше бы занялся бизнесом. Знаешь, сколько можно заработать на биотуалетах?»

Он вдруг забыл, зачем сюда пришел, зачем вообще приехал в Петербург, и думал только о провонявших мочой и едкой химией пластиковых кабинках. Голос вернул его обратно, будто вытащил за волосы из сортирной ямы.

– Посмотри на меня.

Фёдор посмотрел. А на него со стены за книжной полкой взглянул барельеф лица. По виду обычное, каменное, покрытое известью, но живое, вросшее в стену лицо. Брови его шевельнулись, губы приоткрылись. И только глаза напоминали вареные яйца.

– Здравствуй! – сказало лицо.

Фёдор промчался по коридору, будто за ним гналась стая оголодавших волков, подхватил ботинки и выбежал из квартиры.

29

Ноги сами принесли его в рюмочную. Продолжая держать ботинки в руке, Фёдор заказал сто пятьдесят водки.

– А это зачем? – Раздатчица кивнула на ботинки. – Если хотите этим расплатиться, то лучше сразу на выход.

– Это же не штаны, – нервно ответил Фёдор и достал бумажник. – Деньги есть.

Расплатившись, взял водку, сел за столик и натянул ботинки на сырые носки. В рюмочной, кроме него, был только один посетитель. У окна сидел пьяный усатый мужик лет пятидесяти в униформе работника «Спецтранса». Он вздыхал и время от времени бормотал себе под нос:

– Эх, тары-бары-растабары, едри твою в дышло.

Фёдор выпил залпом и поставил стакан кверху дном. Спустя пару минут пришло неприятное, тошнотное опьянение. Никакого тепла в груди, легкости в движениях и нежности к окружающему миру не было и в помине. Возникло лишь ощущение, что на загривок положили гирю.

Фёдор позвонил Карцеву. Тот не ответил.

«Нажрался там, скотина!»

Кстати…

Он взял еще сто пятьдесят, вернулся за столик и начал сочинять сообщение: «Жень, привет! Слушай, у тебя там в дальней комнате, на стене, обнаружилась какая-то каменная харя, но она живая. Она со мной говорила».

Карцев ответил ему прямо в голове: «Федь, привет! Ты допился! Сиди на месте, я вызываю скорую психиатрическую».

– Если что, на закуску бутерброды есть, – сказала раздатчица.

– Спасибо, – ответил Фёдор и торопливо выпил водку.

И что теперь делать? Позвонить больше некому. И пойти некуда. Снять гостиницу? Бросить все и сбежать домой? Там его никто не ждет. Осталась одна Инна, которая ненавидит его за то, что любит. Но любит ли еще?

Гиря на загривке стала тяжелее.

В рюмочную вошла симпатичная блондинка лет тридцати в длинном светлом плаще. Пройдя по залу, села вдруг напротив Фёдора, подперла кулачком подбородок, тронула пустые стаканчики.

– По сотке? – спросил он.

– Вы – гений! – ответила она.

Фёдор принес. Она выпила, оттопырив изящный мизинец. Фёдор вспомнил нескольких женщин, которые так же оттопыривали мизинец, когда делали ему минет.

– Как вас зовут? – спросил он.

– Анжела. А вас?

Он хотел соврать, но не понял, зачем это нужно.

– Фёдор. Не уходите, пожалуйста.

– Да я пока не собираюсь.

– Хотите бутерброд?

– Я еще пожить хочу.

– Зачем тогда пьете?

– А вы?

Фёдор пожал плечами и ответил:

– Тот трюм был русским кабаком. И я склонился над стаканом, чтоб, не страдая ни о ком, себя сгубить в угаре пьяном.

– Неплохо. Даже хорошо, – сказала Анжела, глядя в одну точку. – Вы поэт?

– От настроения зависит, – сказал Фёдор.

– Возьмете еще выпить?

Он купил бутылку, которую раздатчица перелила в мутный графин. «Может, она – мое спасение?» – подумал Фёдор. Не про водку, а про Анжелу. Но, в общем, и про водку тоже. Вернувшись за столик, он разлил в стаканчики.

– Интересная фигня, – сказала Анжела. – Пьешь и думаешь: как хорошо пить. А не пьешь и тоже думаешь: как хорошо не пить. Когда не пьешь, хочешь выпить. Когда пьешь, хочешь бросить.

– Эпохальный парадокс, – сказал Фёдор. – Можно у вас переночевать?

– Я-то не против. Но я у парня живу. Он вряд ли согласится.

Кто-то зашел в рюмочную. Анжела вяло оглянулась:

– А вот и он. Легок на помине. Долго жить будет. Богатым будет. Что там еще принято говорить?

Ее парнем оказался Попцов. И Фёдор даже не удивился очередной встрече со старым знакомым.

– Зиночка, вот ты где, – сказал Попцов, садясь.

Он кивнул Фёдору так, будто бы они тут встречались каждый божий день.

– Я же просила называть меня Анжела, – ответила та сквозь зубы. – Я, нахуй блядь, зачем паспорт поменяла?

Она стукнула кулачком по столу.

– Извини, – ухмыльнулся Попцов. И повернулся к Фёдору: – А я вам пишу, пишу, вы не отвечаете.

– Что пишете? – спросил Фёдор.

– Ой, а можно угоститься?

– Пейте, конечно.

Попцов воспользовался одним из пустых стаканчиков. Налил больше половины и выпил в два глотка. Поднялся, сходил к раздаче и вернулся с тарелкой, на которой лежали три бутерброда с рыбой.

– Прошу тебя, Максим, не рискуй.

– Не волнуйся, Анжелочка. Во мне столько всего побывало. И жив, как видишь.

Он спокойно слопал бутерброд.

– Так вот, Фёдор Андреевич, писал я вам по поводу Ивана Сергеевича, конечно.

– А, дуэль, – ответил Фёдор, наливая себе. – Ну я готов, конечно же. Будем биться.

– Погодите. Каргополов хочет с вами встретиться и поговорить. Выяснить, в чем ваши претензии к нему.

Фёдор хотел ответить, что претензии такие: Каргополов – бездарь, пошляк, выскочка и кретин. Но стало лень. И он просто молча выпил.

– Так что? – спросил Попцов.

– Давайте встречаться. Только вряд ли вашему Ивану Сергеевичу это понравится.

– Отлично! Когда?

– Да хоть сейчас. Пусть сюда идет.

– Он в Комарово. Но на днях вернется.

– Роман там, что ли, новый пишет?

– Новый роман уже написал. А сейчас пишет совсем новый. В отличие от вас.

Попцов хохотнул и тронул Анжелу за локоть. Она уже спала, положив голову на руки.

– Я тоже пишу, – сказал Фёдор. – Вы обосретесь все.

– Было бы здорово. Лучше от романа, чем от этих бутербродов. Зина-то права была. Вкус у этой рыбы… Не знаю даже, с чем сравнить. Помню, лет восемь назад я одной алкашке отлизывал на Ярославском вокзале…

– Что? – подняла голову Анжела.

– Анжелочка, как ты себя чувствуешь?

– Не очень что-то. Тошнит. Спать хочется.

– Сейчас домой пойдем. Или такси вызвать?

– Такси, – выговорила Анжела и снова опустила голову.

– Вот вы сволочь все-таки, Фёдор Андреевич. Напоили мою любовь до такого безобразия.

– Можно с вами? – спросил Фёдор.

– В каком смысле?

– Домой к вам.

– Ах вы, шалун! Тройничок себе небось нафантазировали? Но вы же видите, до чего довели девушку. Сами виноваты, сами. Поэтому вынужден отказать.

– Ладно, – сказал Фёдор.

– Знаете, на Карповке есть одно хорошее место, чистое, недорогое. Они там все сделают, что захотите. Даже роман за вас напишут.

Попцов снова расхохотался и долго не мог успокоиться. Фёдор успел выпить. Посмотрел на бутерброд. Но рисковать не стал. Смерти он не боялся. А вот понос его пугал.

– Вам дать их телефон? – спросил Попцов, успокоившись.

– У меня есть.

– Вот как? Поздравляю, вы тут быстро осваиваетесь. Подрались с одним из лучших писателей, отыскали бордель, запили. Переезжайте, короче говоря, в Петербург навсегда. Город вам подходит.

– Мне не нравится этот город, – сказал Фёдор. – Тут воздуха нет.

– И солнца тоже. Привыкнете. Что в вашем Скотопригоньевске делать?

– Дышать и на солнце смотреть.

– Скука!

Попцов порылся в смартфоне и сказал:

– Четыре минуты, белая «киа», сто восемьдесят девять. Анжела, нам пора.

Его возлюбленная неожиданно резво поднялась и зашагала к выходу.

– Увидимся, Фёдор Андреевич, – сказал Попцов. – Тем более живем рядом.

Потом Фёдор допивал в одиночестве водку. В рюмочную заходили посетители, садились, пили, вставали, уходили. Смеялись. Кричали. Из-за двери донеслись звуки драки. Вечер был в разгаре. И вокруг кипела инфернальная жизнь. Фёдор все не мог как следует опьянеть, чтобы забыть про каменную рожу, сценарий, Инну, теленка, приговоренного к смерти. Но и пить он уже был не в силах. Не лезло. Остатки водки и бутерброды отдал каким-то пропойцам. Выйдя на улицу, позвонил Зофии.

– Я ужасно злая, – сказала она. – Не хочу с тобой разговаривать.

– Мне некуда пойти.

– Да, слышала уже сегодня.

– В прямом смысле. Я стою на улице. Мне страшно. У меня дома на стене какая-то рожа появилась. Можно я к вам приеду?

– Конечно нет!

– Дай мне тогда номер Антона.

– Может, лучше психиатра и нарколога?

– Нет, Антона.

– Если ты не напишешь сценарий, Панибратов тебе отрежет ногу. Я серьезно. Я спросила его, что он сделает, если ты не выполнишь условия договора. Он сказал, что отпилит тебе ногу электролобзиком.

– Это ладно. Деревянную куплю.

– Раз шутишь, значит, с ума еще не сошел.

– Тоже думаю, что вменяем.

– Боюсь, это ненадолго.

– Не то чтоб разумом своим я дорожил, не то чтоб с ним расстаться был не рад…

– Так! Заканчиваем разговор.

– Пришли номер Антона.

Зофия отключилась. Но спустя полминуты прислала эсэмэской номер Антона. Фёдор набрал.

– Можешь мне дать тот адрес на Карповке? Или телефон? Как туда попасть?

– Дать могу, – ответил Антон. – Только у них сейчас все забито. В смысле много желающих. Сам собирался.

– Жаль.

– Погоди, я тебе сейчас пришлю контакты. Далеко, правда, ехать. Но там тоже неплохо. Хорошая, душевная девушка живет.

– Давай, – согласился Фёдор.

Антон прислал и зачем-то к номеру телефона добавил эмодзи в виде расколотого сердечка.

30

Молчаливый таксист привез его на окраину города. По дороге Фёдора укачало, развезло, а радио «Эрмитаж», которое предпочитал слушать водитель, убаюкало. Задремав, он увидел зыбкий сон, в котором пытался оторвать лицо со стены. Оно кричало. Потом обернулось лицом Инны. Фёдор упал на колени, заплакал и проснулся от собственного всхлипа. Машина, светя фарами, въезжала во двор панельного дома. Из магнитолы играл тихий джаз. Перед капотом пробежал мальчик с собачкой на руках. Водитель резковато тормознул и тихо проматерился.

– Какой подъезд? – спросил он.

– Дом правильный? – ответил Фёдор.

– Если навигатор не врет.

– Не знаю. Тут выйду.

Он вылез из салона, закурил. Земля под ногами слегка поплыла. Стало тошно и страшно. Фёдор бросил сигарету в куст шиповника и достал смартфон.

– Да, я слушаю, – ответил женский голос.

– Я приехал, – устало сказал Фёдор. – Стою во дворе. Какой подъезд?

– Второй. Квартира семьдесят семь.

Он пересек двор, пару раз споткнулся и чуть не упал. Второй подъезд был в углу дома. Фёдор позвонил в домофон.

– Да, я слушаю, – снова ответил женский голос.

– Впустите меня.

– Девятый этаж.

Лифт не работал. Фёдор поплелся наверх. Заныло вдруг левое колено. Потом заболела левая рука. На четвертом этаже он подумал, что никогда за свои сорок два года не пользовался услугами проституток. Впрочем, и сейчас он не собирался пользоваться услугами в привычном смысле. Ему всегда было важно хоть немного любить. И чтобы его хоть немного любили.

Семьдесят седьмая квартира скрывалась за массивной железной дверью. Фёдору почудилось, что хозяйка смотрит на него в глазок. Смутившись, он потянулся к звонку. И дверь тут же открылась. На пороге стояла невысокая женщина лет тридцати в неглиже, с длинными светлыми волосами. Ей очень шла маленькая родинка с краю подбородка. Фёдор поздоровался. Она кивнула и посторонилась. Он вошел в светлую прихожую, сел на табурет и стащил ботинки. Теперь почудилось, что завоняло от носков. Он снова смутился и поджал ноги.

– Вы на всю ночь? – спросила она.

– Да, – ответил Фёдор.

Кажется, она назвалась Венерой, когда он позвонил.

– Нужно будет оплатить вперед.

– Хорошо, – сказал Фёдор, продолжая сидеть с поджатыми ногами. – Вас Венера зовут?

– Можно и так.

– Переводом получится?

– Еще бы, – ухмыльнулась она. – По тому номеру, по которому звонили.

Фёдор открыл банковское приложение. Увидел, что пришел аванс за сценарий. Хмыкнул.

– Сколько переводить?

– Тридцать, – ответила Венера.

– Тут по номеру какой-то Андрей Ильич.

– Все правильно.

«Отца моего так звали», – вспомнил Фёдор и перевел деньги.

Венера ушла, но вскоре вернулась.

– Все в порядке.

– У тебя есть выпить? – спросил он.

– Есть шампанское и сухое белое вино.

– А водка? Или коньяк? Что-нибудь крепкое.

– Ты сюда пить приехал, что ли?

Фёдор покивал, глядя в пол:

– Да. Выпил бы и уснул. А больше ничего не надо.

– Тебя как зовут?

– Иван, – ответил он первое, что пришло в голову.

– Снял бы гостиницу, Иван, и пил там. Дешевле бы вышло.

– А кто там со мной рядом ляжет?

– И то верно, – сказала Венера. – В душ хочешь сходить?

– Нет.

– Сходи все-таки.

В ванной была оборудована душевая кабина. Фёдор разделся, снял носки, скомкал и, стыдясь, выкинул их в вентиляционную шахту. Из лейки хлынула ледяная вода, потом кипяток. Кряхтя, он долго настраивал нужную температуру, направив струю воды в сливное отверстие. Когда пошла теплая, Фёдор расслабился и вдруг почувствовал себя кристально трезвым. Похмелья не было, проклятая птица спала. Или подохла наконец-то. Отвыкший от этого ощущения, Фёдор испугался и растерялся. В ванную зашла Венера. Он различил ее силуэт сквозь потную стенку кабины и неожиданно возбудился.

– Ты как там? – спросила она. – Я пописать зашла.

Он протер прозрачный пластик. Венера спустила практически несуществующие трусики и села на унитаз.

– За отдельную плату могу на тебя, – сказала она. – Это будет стоить еще полторы. А на меня – три.

– Нет, спасибо.

– Ладно, – пожала она плечами.

Когда Венера смыла воду, на Фёдора хлынул кипяток. Вскрикнув и дернувшись, он чуть не вышиб стенку.

– Ой, прости, – сказала Венера. – Забыла совсем.

Фёдор отодвинул дверцу и высунул голову.

– Принеси шампанского.

– Нетерпеливый какой! Домылся бы хоть.

Но принесла бутылку. Фёдор взял, задвинул дверцу и стал сдирать фольгу с горлышка. Вода из лейки хлестала ему в загривок. Вспомнилось вдруг, как после свадьбы они с женой вышли из ЗАГСа. Внезапно зарядил ливень. И Фёдор, радостно смеясь под дождем, точно так же сдирал с горлышка фольгу.

– Слушай, – позвала Венера. – Ты точно больше ничего не захочешь? Только поспать?

– Только поспать, – отозвался Фёдор.

Она вышла. Он открутил проволоку. Вылетела пробка, будто артиллерийская болванка, и долбанула Фёдора по лбу. Он устоял и невесело засмеялся. Дождавшись, когда осядет хлынувшая пена, Фёдор выпил из горла всю бутылку, поставил на пол кабины, выключил воду и вышел.

На кухне сидела незнакомая женщина с короткими темными волосами, в махровом халате и курила, глядя в окно. Она закинула ногу на ногу, на большом пальце висел тапок. Лицо у нее было розовое, припухшее, будто после долгих, горючих слез. Фёдор смутился, потоптался, но вдруг узнал Венеру и сел напротив.

– Хочешь чай? – спросила она.

– А есть еще что-нибудь выпить?

Венера посмотрела на него, положила сигарету в пепельницу и достала из холодильника бутылку вина. Поставила высокий стакан. Пробка была винтовая. Фёдор открутил и налил.

– Тяжелый день? – спросила Венера.

– И жизнь, – ответил Фёдор.

– Я как будто не знаю.

– Уверен, что знаешь.

– А чем ты занимаешься?

– По большому счету, я – никто.

– В смысле безработный?

– И в этом смысле тоже.

– А жилье есть?

– Да. Но я туда не хочу.

– Жена злая?

– У меня нет жены. Я один. Даже когда рядом с кем-то.

– Почему тогда домой не хочешь? Потому что один?

– И да, и нет. Сложно. У меня там, кажется, сожитель появился.

Он засмеялся. Из носа потекло вино. Венера затушила окурок.

– Пошли спать. Утром не стану тебя будить. Спи сколько захочешь.

Они легли в небольшой комнате, половину которой занимала широкая двуспальная кровать. Фёдор пристроился с краю. Венера обняла его. Он пытался представить Инну, пытался представить бывшую жену, пытался представить каждую женщину, с которой был когда-то близок. Получалось плохо. Он ничего не чувствовал: ни утешения, ни покоя, ни счастья. Однако вспомнив, что осталось недопитое вино, Фёдор зашевелился, почувствовал себя живым.

– Что ты? – спросила сонно Венера.

– Принеси вино, я там не допил.

– Принеси сам, а? – пробормотала она.

И тихонько засопела.

Он еще немного полежал, слез с кровати и вышел на темную кухню. Широкая полоса лунного света лежала на полу. Чувствуя себя воришкой, Фёдор сцапал бутылку и торопливо опустошил ее из горла. Закурив, подошел к окну. Луна, как бельмо, висела ровно посередине ночного неба.

– Привет, дура! – сказал Фёдор.

Луна не ответила. Он докурил, смял окурок в пепельнице и вернулся в кровать. Венера шевельнулась, хрюкнула и спросила:

– Где ты был?

– Вино допивал.

– Зачем?

Он вздохнул:

– Страшно жить на этом свете, в нем отсутствует уют…

Венера повернулась к нему спиной. Фёдор продолжил:

– Все погибнет, все исчезнет от бациллы до слона. И любовь твоя, и песни, и планеты, и луна. Дико прыгает букашка с бесконечной высоты, разбивает лоб бедняжка, разобьешь его и ты.

– Лучше бы ты на меня нассал, – сказала Венера.

Фёдор закрыл глаза. А когда открыл, в комнате было уже светло. Из коридора слышался встревоженный женский голос. Кажется, Венера объяснялась с кем-то по телефону. Он равнодушно подумал, что можно написать роман о проститутке. Писал ли кто-то русские романы о проститутках, кроме Толстого и Куприна? Но идея быстро улетучилась. Фёдор подумал: «Надо за водкой ее послать». Потом он слабо задремал и увидел короткий, будто вспышка, сон, в котором пытался выпрыгнуть из окна, но мама держала его за шиворот и не отпускала.

– Мама, разреши мне умереть, – сказал Фёдор.

И проснулся в горячем поту.

Пришла Венера. Она снова была в неглиже и с длинными светлыми волосами.

– Не спишь? – спросила она.

– Как видишь.

– Тогда пора собираться. Я, как обещала, не будила.

Фёдор слез с кровати.

– А можно остаться?

– Приходи вечером, плати и оставайся.

– Вечером, – повторил он. – Неизвестно, что будет вечером. Тут есть рядом магазины?

– Полно, – ответила Венера. С заметным нетерпением.

Умывшись, он оделся, проверил карманы.

– Ничего не пропало? А носки твои где? – спросила она.

– Да черт с ними!

Смущенный, он вышел из квартиры, долго спускался по лестнице. Птица проснулась и протянула поганые коготки к сердцу. Голым ногам в ботинках было неуютно. На выходе из парадной встретился взволнованный паренек лет двадцати, с букетом гербер. Фёдор успел услышать из домофона голос Венеры:

– Поднимайтесь, девятый этаж.

Он не разбирался в цветах, но герберы были любимыми у Инны.

Во двор из-за крыши дома светило невысокое осеннее солнце, похожее на спекшийся яичный желток. Фёдор двинулся наугад, прошагал насквозь несколько дворов, увидел через арку вывеску магазина на другой стороне оживленного проспекта и побежал к нему.

Купив четыре плоскарика по ноль двадцать пять, Фёдор рассовал их по карманам, отыскал тихий сквер, сел на лавочку и похмелился. Когда на сердце потеплело, он достал смартфон. Было несколько пропущенных вызовов от Карцева. А потом посыпались оповещения с бесконечным количеством сообщений от Инны. Фёдору показалось, что мир вокруг него замер. Двигался лишь большой палец его руки. Фёдор сидел под прохладным солнцем и смахивал выпадающие оповещения. Но, открыв телеграм, он увидел, что новых сообщений от Инны нет. Она все удалила. Фёдор допил первый плоскарик и написал: «Зачем ты все удалила?» Инна заходила десять минут назад. Похмелья уже не было, но черная птица, какая-то другая, не имеющая к алкоголизму никакого отношения, схватила его за сердце крючковатыми когтями.

Фёдор открыл второй плоскарик, отхлебнул и позвонил Карцеву. Тот ответил сразу:

– Федя, привет! Слушай, не могу сейчас говорить. Мне сосут. Не хочу отвлекаться.

– Поздравляю, Женя.

– Спасибо.

– Я быстро. У тебя в квартире на стене появилась какая-то рожа, которая со мной разговаривала.

– У меня? О-о-ох! Пониже языком… Слушай, у меня тут все нормально. Никаких рож на стене.

– Я про квартиру бабушки Биби.

– Не обращай внимания. Все в порядке. Живи и ничего не бойся. Пиши сценарий.

– Я не хочу туда возвращаться.

– Федя, едри твою мать!

Раздался женский голос:

– Ты с кем там базаришь?

– Не отвлекайся, – ответил Карцев. – Я уже заканчиваю. Разговор в смысле.

– Что мне делать, Жень? Куда пойти?

– К наркологу, Федь. Серьезно. Завяжешь пить, и рожи со стен исчезнут, и страхи, и все-о-о-о-о… остальное.

– Хорошо. Я тебя понял.

– Правда понял?

– Правда понял.

– Я позвоню попозже. Не теряйся.

Фёдор допил второй. Открыл телеграм. Инна заходила только что, но ничего не написала. Он удалил свое сообщение, кинул пустую фляжку в урну. Хотел, чтобы она разбилась. Но она не разбилась, а только громко звякнула.

Кто-то окликнул его сзади. Фёдор тяжеловато повернулся. К нему неторопливо шли двое полицейских.

– Дядь, ты охренел – пить на детской площадке? – спросил один.

Им обоим было лет по двадцать. Годились ему в сыновья.

– Иди-ка сюда, – сказал другой.

Фёдор медленно поднялся, побежал на заплетающихся ногах, зацепился и упал в песочницу. Послышался хохот. Полицейские смеялись, будто счастливые дети. И не гнались за ним. Он снова побежал, продрался сквозь кусты, топнул в лужу, свернул за угол дома и потерялся во дворах.

Часть вторая

1

Кто-то трогал его за лицо грубыми руками, шарил по телу, залезал пальцами в карманы. Поборов пьяный морок, Фёдор вытащил себя из темной ямы, разлепил веки и попытался подняться. Рядом с ним на кровати сидел всклокоченный бородатый мужик непонятного возраста. Глаза его заплыли и превратились в две слезящиеся щелки. Вонял он страшно.

– Ты кто? – спросил Фёдор и немного испугался.

Голос звучал как воронье карканье.

– Тихо, родной, – ответило это чучело. – Все нормально будет.

Повернувшись удобнее, Фёдор столкнул его ногой. Мужик грохнулся на пол и слабо проматерился. Фёдор сел, схватился за больную голову. На полу лежали тела. Повсюду стояли пустые бутылки – на столе, на шкафу и на прикроватной тумбочке. Комната была чужая, маленькая, захламленная. Фёдор заметил на стене фотографию девочки лет семи, в школьной форме с кружевами, белыми бантами, вплетенными в косы. Она держала букет цветов и улыбалась. Мужик ползал по полу и обыскивал тела. Они вяло шевелились. Потом поднялся, стал перебирать бутылки и выливать в рот оставшиеся капли.

Фёдор понятия не имел, как тут оказался. Последнее, что запомнилось, как бежал от полицейских, а потом допивал водку, спрятавшись за гаражами. Когда это было? Вчера? На прошлой неделе? В другой жизни?

– Ты кто? – повторил Фёдор.

Одно из тел на полу застонало.

– И где я?

Мужик перебрал бутылки, отодвинул штору и выглянул в окно.

– Хорошее утро, – сказал он. – Будь оно проклято!

Внезапно Фёдор опознал в нем верлибриста Колю.

«Если его посадить в клетку в зоопарке и написать „Чупакабра“, никто не заметит разницы», – пришла в голову ленивая мысль.

А потом подумалось, что его самого, наверно, можно уже сажать в соседнюю клетку.

– Коля, – окликнул Фёдор.

– Ну.

– Ты Коля?

– Ну не Оля же, еби тебя в ухо! – крикнул верлибрист.

– Где я?

– Дома у меня. А бабка в больнице.

– Какая бабка?

– Моя, какая еще.

«Наверно, отлупил ее, чтобы пенсию забрать».

Фёдор слез с кровати, наступил кому-то на ногу и рухнул обратно.

– Как я тут оказался, Коля?

– Ногами пришел.

– А давно?

– Я помню, что ли?

Одно из тел поднялось, зашаталось, схватилось за шкаф и сползло на пол. Посыпались пустые бутылки. С некоторым трудом Фёдор различил, что тело – женское. Лицо, впрочем, уже мало походило даже на человеческое. Будто побывало в огне. Но так, пожалуй, и было. Огонь тот был сорокаградусным и годами полыхал внутри. Затошнило. Надо было уходить, пока сохранились еще остатки разума. Он обшарил карманы. Бумажника не нашлось. И часы пропали. Телефон, впрочем, был на месте. Разряженный, с растрескавшимся экраном.

– Где кошелек мой? – сказал Фёдор, вставая.

Сначала Коля таращился в угол. Потом пожал плечами:

– Я знаю? Где оставил, там ищи.

Как с этим спорить, Фёдор не знал. Он перетряхнул вонючее, влажное постельное белье, заглянул под кровать. Там лежала голова женского манекена с дырой во лбу, стояла обгорелая кастрюля, валялись пустые бутылки. Фёдор перевернул несколько тел, брезгливо обшарил карманы. Нашел лишь чей-то паспорт, весь слипшийся от пролитого пива или мочи.

Длинно позвонили в дверь. Коля встрепенулся:

– Это Семён, точно! Может, бутылку принес.

И, подергиваясь, вышел. Фёдору представилось, что явился забойщик с мясокомбината, принес друзьям свеженинки. Из коридора послышались неразличимые крики, потом брань, какой-то свист и тело. В комнату вбежал человек в черном. В руке он держал кнут.

– Ага, суки!

И стал хлестать во все стороны. Фёдор попятился, встал за занавеску. Тела стонали, матерились, пытались выпрямиться.

– Я вас, гниды, тут всех поубиваю!

Квартира была на первом этаже. За окном лежал унылый двор окраинной многоэтажки. Фёдор с треском распахнул ссохшуюся раму и влез на подоконник. Двигаться быстро и ловко не получалось. Он чуть не грохнулся назад. Гость его заметил и от души стеганул. Под лопатками полыхнула боль.

Фёдор изогнулся, уцепился за раму и спрыгнул. На дрожащих ногах, упираясь рукой о шершавую стену, поплелся вдоль дома прочь. Спина взмокла, то ли от пота, то ли от крови. Перед глазами вспыхивали огоньки. Сердце стучало так, будто хотело пробить грудь и убежать подальше от своего нерадивого обладателя. Слышались вопли пришедших в себя алкашей. Сначала из окна вылетел телевизор, грохнулся об асфальт и раскололся, выпустив облако пыли. Потом стали выпрыгивать иссеченные кровавыми полосами люди. Они разбредались, хромая, скуля и матерясь. Человек с кнутом вскочил на подоконник и заорал на весь двор:

– Пидорасы!

Преследовать он никого не стал.

Фёдор свернул в арку. Добрел до детской площадки в соседнем дворе и обвалился на лавочку. Неподалеку гуляла женщина с мальчиком лет пяти и бойким джекрассел-терьером. Малыш показал на Фёдора пальцем. Джек подбежал и вцепился зубами в штанину. Сил отгонять его не было. Не было сил даже устало выматериться.

Женщина прикрикнула:

– Дима, фу! Дима, назад!

Пес отпустил слюнявую и пожеванную штанину, несколько раз тявкнул и вернулся к хозяйке. Она пристегнула к ошейнику поводок, отдала мальчику и подошла ближе. Дима сопроводил ее лаем. Встав на безопасном расстоянии, достала из сумочки смартфон и навела на Фёдора объектив камеры.

– Что вы делаете? – выговорил Фёдор.

– Ребят, тут на детскую площадку бомж пришел полежать, – сказала женщина в экран. – Наверно, из двенадцатого дома. Там есть притон для алкашей и бомжей. Вся перхоть туда собирается. Из-под него еще кровь течет. Видно? Надо будет скамейку обработать. Вдруг он спидозник?

Фёдор смотрел на нее глазами умирающей собаки, но это ее не тронуло.

– Чего, ребят, вызываю полицию?

Она опустила смартфон, потом поднесла к уху.

– Здрасьте, тут на детской площадке лежит, типа, человек. Живой, да. Но он в крови. Явно невменяемый. Проспект Культуры. Да, такая вот культура…

Фёдор закрыл глаза. Он подумал, что, может, получится помереть до приезда полиции. Не самый плохой вариант. Вряд ли они его опохмелят, умоют, утешат и отвезут домой. Он даже слегка поднатужился, пытаясь как-нибудь приблизить смерть. Ничего, конечно, не получилось. Лишь сердце похмельно клокотнуло.

Двое полицейских пришли пешком всего через пару минут. Видимо, отдел находился в соседнем дворе.

– Это я вас вызвала, – сказала женщина. – Поглядите.

Они поглядели на Фёдора.

– Здравствуй, радость моя, – сказал тот, что был постарше. – Отдыхаешь? Устал? Захотелось полежать? А надо встать на ножки и идти с нами. Шажок за папу, шажок за маму. Ну, сможешь?

– Слышал, что сказал товарищ прапорщик? – скучно вмешался второй, молодой. – Поднимайся давай.

Фёдор шевельнулся, попробовал опереться рукой о край скамейки. Рука больно соскользнула. И он сполз еще ниже.

– А кровь? – спросила женщина. – Кровь видите?

– Кровь видим, – ответил прапорщик. – Но крови мало. И, возможно, она чужая.

– Ужас.

Она отступила.

– Поднимаем? – спросил молодой.

– Ну что ж делать, придется.

Опытный прапорщик натянул голубые латексные перчатки. Молодой напарник уныло посмотрел на свои беззащитные голые ладони. Фёдора грубовато поставили на ноги и повели.

– Спасибо! – крикнула вдогонку женщина.

– Наручники, может? – спросил молодой.

– Да он же не буйный. Ты же не буйный?

Фёдор слабо мотнул головой.

– Похмелиться хочешь?

– А у вас есть? – смог заговорить Фёдор.

– У нас все есть. Но тебе не положено. Плохо себя вел.

– Валерий Дмитриевич, а у него на спине рана.

Прапорщик посмотрел, замедлив шаг.

– Это, наверно, Петька Молотков алкашей опять гонял. Неуловимый мститель, мать его так! Санитар леса хуев! Ничего, царапина! Душа моя, ты как себя чувствуешь?

– Худо! – сказал Фёдор.

– Ну что ж, надо потерпеть. Ты же мужик!

Отделение и правда оказалось в соседнем дворе. Верещала рация в дежурной части. На скамейке сидели мрачные люди. Дежурный оглядел Фёдора:

– И что с тобой делать, чучело?

– Я не чучело. Меня обворовали, – ответил Фёдор. – Помогите.

– И что украли? Лобковых вшей? Козявки из бороды?

Фёдор машинально тронул лицо. Откуда взялась борода? Кажется, он брился пару дней назад.

– Какое сегодня число? – спросил Фёдор.

– Тридцать первое февраля, – сказал дежурный. – Пусть с ним скорая разбирается. Везут трезветь.

– Так он трезвый, – сказал глупый молодой.

– Может, налить ему? – хмыкнул прапорщик.

– Да, налейте, – засуетился Фёдор. – Очень мне плохо!

– Ну а кому сейчас хорошо? Времена тяжелые настали.

Дежурный постукивал авторучкой по столу.

– Позвоните капитану Морковникову, – сказал Фёдор.

– Это что еще за птица?

– Знакомый.

– А сам ты кто? Фамилия твоя как?

Мелькнул соблазн назваться Каргополовым. Но делать это лишь из вредности было глупо. К тому же вряд ли он смог бы легко выговорить непростую фамилию. Похмельная птица бодрствовала и рвала нутро на части.

– Забыл, что ли? – спросил дежурный. – Ну хоть приблизительно.

– Собакин.

– Это точно или приблизительно?

– Точно.

– Имя, отчество?

– Фёдор Андреевич.

– Прописка есть?

Фёдор закрыл глаза, открыл.

– Я. Больше. Не могу. Говорить.

– Собакин, значит? Что-то знакомое.

«Читал меня», – пришла нелепая мысль.

– Это не ты тот людоед, что из дурдома сбежал?

– Вообще-то похож на людоеда, – сказал молодой. – Вот повезло нам!

– Ориентировки посмотрю. – Дежурный открыл папку, вытащил стопку листов. Стал вслух читать: – «Иванюк Валерий Борисович, семьдесят седьмой год, скотоложество, разбой, поджог церкви». Ты не Иванюк?

Фёдор потряс головой.

– А кого ты предпочитаешь, мужиков или баб? – шепнул прапорщик. – В смысле еды. Кто вкуснее?

– «Гордеев, девяносто первый», так… Это дезертир. А, вот людоед – «Сиповкин Георгий Петрович, пятьдесят девятый». Ты точно Собакин, а не Сиповкин? Ну выглядишь моложе, хоть и страшный.

Дежурный сложил листки, постучал стопкой по столу, но за что-то зацепился взглядом, склонил голову набок и поднял брови.

– Собакин? Восьмидесятый год? Так ты у нас без вести пропавший, оказывается. О, писатель! Писатель?

Фёдор чуть-чуть кивнул.

– Ну вроде и правда похож, – хихикнул дежурный.

– О чем пишете вообще? – спросил молодой.

– О жизни, – через силу выговорил Фёдор.

2

Его привели в небольшую комнатку без окон. Там стояла кушетка, небольшой кухонный стол с чайником и чашками, тумбочка, застеленная газетой. На стене висела фотография артиста Сергея Безрукова в образе Сани Белого. В лоб его было воткнуто несколько разноцветных дротиков. Воняло окурками.

Фёдор сел и вцепился пальцами в кушетку, чтобы поменьше колотиться. Прапорщик принес зарядное устройство. Прикрыв дверь, достал из кармана чекушку «Столичной».

– Полечись, раз уж нашелся. От сердца отрываю.

Фёдор хотел сказать, что откупит, но решил не тратить силы на пустые обещания. Пробку он с горем пополам открутил. Но каждый раз, когда пытался поднести горлышко ко рту, оно норовило попасть то в ноздрю, то в глаз. Прапорщик подключил смартфон к розетке, понаблюдал за порывами Фёдора. Выражение лица его было грустным.

– Дай.

Он забрал чекушку, порылся в ящике стола, отыскал небольшую пластиковую воронку синего цвета. Фёдор запрокинул голову, сунул воронку в рот, а прапорщик, придерживая ему затылок толстыми пальцами, щедро влил больше половины. Вскоре пришло тепло, пришел покой, пришло счастье, пришла любовь ко всему сущему. То, что Фёдор искал, кажется, всю жизнь. А находил лишь в бутылке.

«Но это самообман», – в очередной раз подумал Фёдор.

А сам готов был засмеяться оттого, что он снова пьян.

Потом возникла идея, что с похмелья можно посасывать водку из детской бутылочки. Мягко и безопасно.

– Ожил? – спросил прапорщик.

– Могу сальто сделать.

– Тут места мало. Лучше позвони, кому ты там хотел. Какому-то Морковкину?

– Перебьется Морковкин.

Включив смартфон, он некоторое время ждал. Сыпались эсэмэски о пропущенных вызовах: от Карцева, Зофии. Были звонки с незнакомых номеров. От Инны ничего. Сердце больно шевельнулось.

– Жене позвони, – посоветовал прапорщик. – Жена у тебя есть?

Фёдор хотел привычно ответить, что жена ушла к говночисту, но вдруг подумал, что позвонить ей сейчас – спасибо водке – будет весело. Он подмигнул прапорщику и открыл список контактов. Напевая: «Моя дорогая, я жду и скучаю, улыбнись, повстречая, был я храбрым в бою», Фёдор нажал вызов.

Они ни разу не общались после развода. Может быть, она давно сменила номер. Веселье вдруг улетучилось, и захотелось допить водку. Желательно всю, которая есть на свете.

Ответил усталый мужской голос. Фёдор, запнувшись, поздоровался. Голос поприветствовал в ответ.

– Будьте любезны, позовите, пожалуйста, Ольгу.

– Представьтесь.

– Ну, честно говоря, я ее муж.

– Вы не ее муж. Я – ее муж. Точнее, вдовец теперь.

Фёдор посмотрел на прапорщика. Тот сидел за столом и читал этикетку «Столичной».

– Она умерла?

Прапорщик поднял взгляд.

– Да, умерла. Стал бы я говорить, что я вдовец, если бы не умерла.

– Ну, может, понарошку.

– Это как?

– Например, она вас бросила и как бы для вас умерла.

– Ни хуя не как бы, – сказал вдовец. – Ее кремировали. А урну я своими руками поставил в колумбарий.

– Как это случилось? Когда?

Прапорщик поставил чекушку и вышел из комнаты.

– Вы кто? С какой целью вопросы задаете?

– Я ее бывший муж на самом деле.

– Понятно. Тот, что безработный, или тот, что владел биотуалетами?

– Я не безработный.

– Устроились? Поздравляю.

– Думал, вы и есть владелец туалетов.

– Нет, она от него ушла ко мне как раз. Второго сентября она умерла. Причину называть не буду. Если хотите, скажу номер колумбария, можете навестить. Я уж ревновать не стану.

– Да, я записываю, – соврал Фёдор.

Вдовец назвал номер.

– Обязательно схожу.

– Ага.

Почему-то он постеснялся прощаться и торопливо отключился. Попытался вспомнить, чем занимался второго сентября. Пил, конечно. А еще, кажется, встретился первый раз с Панибратовым. Потом неожиданно вспомнил, как однажды почти час отлизывал ей. Челюсть онемела, болел язык, в глазах мелькали точки. Она все никак не могла кончить. А он трудился из принципа. Впрочем, она не просила прекратить. У него получилось. И у нее получилось. Она выгнула спину, застонала и стиснула ногами его голову. Кое-как выговорила:

– Не трогай. Тронешь меня сейчас – убью!

Он и не собирался. Слез с кровати, вышел на кухню, закурил и тут же выронил из ослабшего рта сигарету. Стало смешно. Но это тогда. А теперь он заплакал. Смартфон заиграл, но Фёдор некоторое время не обращал внимания. Сцапал со стола чекушку, допил, шмыгнул носом и вытер глаза.

Звонил Карцев.

– Кто это? – спросил он.

– Хуй в пальто, – ответил Фёдор.

– Федька! Ты куда пропал? Мы в розыск подали уже. Я думал, ты умер. Думал, тебя убили и расчленили. Мы обратились в «Лизу Алерт». Мы даже в СМИ дали объявления.

– Жив. И почти здоров.

– Мне эсэмэс пришло, что абонент в сети, я чуть не обосрался. Я уже не верил, Федя! Расскажи, что случилось.

– Потом расскажу. Ты можешь меня забрать?

– Конечно, а ты где?

– В каком-то отделе полиции на проспекте то ли Культуры, то ли Макулатуры.

– Это где-то на Гражданке.

– Приезжай, – сказал Фёдор.

Нажал отбой и увидел дату на экране. Было первое октября.

3

Пришел прапорщик.

– Ну что, дозвонился кому? – спросил он. И добавил: – Из живых.

– Другу, – ответил Фёдор. – Приедет, заберет меня.

– Вот и ладненько. Но ты уж подожди его на улице.

Фёдор отсоединил смартфон от зарядного устройства и встал.

– Слушай, а у тебя еще есть водка?

Прапорщик хмыкнул:

– Ну ты и наглец! Друг привезет. Обрадовался, наверно, что ты нашелся?

– Надеюсь.

Фёдор вышел из отдела, постоял под трепещущим триколором, сел на ступеньку. Хотелось курить. Возвращаться и выпрашивать у ментов сигарету он постеснялся. Вскоре его стало поколачивать. Алкоголь быстро выветривался. Дергало спину. И болела левая рука. Он достал смартфон, который успел зарядиться на четыре процента, и позвонил Карцеву.

– Федь, я уже еду, – ответил тот сквозь фоновый шум.

– Хорошо, Жень.

– Дождись меня.

– Куда ж я денусь?

На самом деле, будь у него деньги, он бы, наверно, и правда сбежал в ближайший алкомаркет, а потом опять радостно провалился во тьму. Спохватившись об украденном бумажнике, Фёдор открыл банковское приложение. На счетах было пусто.

«Сам я виноват», – проползла вялая и гадкая, как червяк, мысль.

Он заблокировал бесполезную карту. Смартфон тут же выключился. Хотелось швырнуть его об асфальт. А еще хотелось, чтобы явился псих с кнутом и излупил его до полусмерти. Кто-то писал, что физические муки заглушают муки душевные. Фёдор подумал, что вряд ли это сработает. Просто будет вдвойне больнее и тошнотворнее. Впрочем, он это заслужил.

Из отдела вышел крупный мужчина лет пятидесяти. В руках он держал лист бумаги и читал его испуганными глазами.

– Я извиняюсь, – сказал Фёдор и слегка скривился от собственной алкашной манеры речи. – У вас не будет сигареты?

Мужчина отвлекся и растерянно посмотрел на Фёдора.

– Почитайте, что тут написано.

– Зачем?

– Я ничего не понимаю. Перед глазами все скачет.

«Будто у меня не скачет», – подумал Фёдор.

Он взял лист дрожащей рукой, прищурился. Почерк был почти врачебный. Но кое-что он разобрал.

– Так, так, так… «Гражданка Трескунова Б. С. в состоянии сильного алкогольного опьянения… – так, так… – половой акт… – Половой акт? Да. – Половой акт в беседке детской площадки с лицом без определенного места жительства… Нецензурно оскорбляла сотрудников полиции… удар, – так, – нанесла удар в область внутренней части бедра…»

– Это про мою жену, – сказал мужчина. – Вы себе можете это представить?!

– А моя жена умерла, – ответил Фёдор.

Тот не слышал. Возвышался как гора и покачивался, готовый, кажется, упасть. Фёдор слегка отодвинулся.

– Будет уголовное дело! Ее будут судить! Боже мой, а дети?!

– Сочувствую, – пробормотал Фёдор.

Возникло странное ощущение, будто он смотрит на плохую игру бездарного актера. Мужчина постанывал, морщил лицо, потом начал бить себя по рукам. В конце концов неуклюже сбежал по ступенькам, проскочил мимо последней и чуть не грохнулся.

– Может, выпить? – слабо окликнул Фёдор. – Для утешения?

«А я с тобой».

Но тот уже бежал в сторону стоянки.

«Трескунова Б. Какое такое женское имя есть на букву „Б“?» – подумал Фёдор.

Мысль быстро улетучилась, потому что началась аритмия. Он сполз на несколько ступенек вниз и прилег, опершись на локоть. Представил, как Карцев обнаружит теплый труп со свесившейся, как у дохлой курицы, головой. Интересно, кто отправит его в родной городишко? Кто будет заниматься похоронами? Кому доведется возиться с бесполезным телом?

К приезду Карцева Фёдор не умер. И даже сердце немножко успокоилось. Моросил прохладный приятный дождик. Из отдела выходили люди, не обращая внимания на Фёдора. Выглянул прапорщик:

– Ты жив, писатель? Дружок твой едет там?

– Жив, – ответил Фёдор. – Едет.

– Ну лежи, отдыхай. Только, если через час не приедет, ты уж добирайся сам.

– У меня денег нет. Меня обворовали.

– Ты пешочком. Потихоньку и дойдешь.

Карцев приехал минут через пятнадцать. Невзрачную свою машину он оставил у стоянки, вылез из салона, огляделся и побежал к входу.

«Волнуется», – подумал Фёдор и чуть-чуть улыбнулся ему.

Дружок, прыгая через ступеньку, промчался мимо и забежал в отдел. Фёдор перестал улыбаться, сел. Зачем-то обшарил пустые карманы. Встал и поплелся следом. Но Карцев уже выскочил и застыл перед ним с приоткрытым ртом.

– Поехали? – сказал Фёдор.

– А?

– Что «а»? Жень, у тебя есть похмелиться? Очень надо.

– Федь, что ты с собой сделал-то? – пробормотал Карцев.

– Ой, не начинай! Идем!

Они молча дошли до машины. Залезая в салон, Фёдор стукнулся головой и рухнул на переднее сиденье. Карцев сел, повернулся:

– Ты по виду как бомж.

– Это поправимо, – слабо отозвался Фёдор. – Сначала надо поправить здоровье, потом внешность. И жить есть где. Пока не выгонишь. А выгонишь – домой вернусь.

Карцев что-то пробормотал. Но, возможно, у него просто забулькало в горле. Он включил навигатор и вырулил.

– Где был?

– Я не помню вообще ничего.

– Сегодня первое октября. Уму непостижимо! Я был уверен, что ты умер.

– Я бессмертный. Но только если похмелюсь.

– Прекрати!

– Жень, ты знаешь, без этого никак.

– От тебя и так водкой несет.

– Этого мало. У меня жена умерла.

Карцев поглядел на него как на полоумного:

– У тебя белая горячка, что ли?

– Я позвонил ей. Мне ее муж сказал, что ее уже сожгли.

– Какой муж? Федь!

– Я имел в виду бывшую жену, Ольгу.

– Вот оно что! Ладно.

Он притормозил напротив «КБ», заскочил внутрь и вернулся с четвертинкой. Фёдор вцепился в нее.

– Все равно ты больше пить не будешь, – сказал Карцев.

– Вот увидишь!

– А я говорю, не будешь! Сам и увидишь.

– Так и я о том, – ответил Фёдор.

– Вызовем тебе капельницу и закодируем. Сценарий ты не писал, конечно?!

Фёдор фыркнул.

– Ну, Жень.

– Мудак ты!

– А я не спорю.

– Времени в обрез. Его просто нет. Шансов успеть крайне мало.

– Успею, – сказал Фёдор и икнул горечью. – Есть проблема. Меня обворовали.

– Разберемся.

– Мне надо на что-то жить, пока пишу.

– Говорю, разберемся.

– Ты – золото.

Фёдор сунул пустую бутылочку в бардачок. Карцев покачал головой.

– Тебе надо рот зашить. Хотя я знал одного актера, он себе клизмой водку прямо в прямую кишку вводил.

Они приехали к Львиному мостику, вылезли из машины. Фёдор чувствовал себя почти хорошо и на ходу придумывал: «Прикинусь ветошью, стрельну у него штукан, выпровожу и схожу за добавкой». И каким-то краешком сознания был в ужасе от таких мыслей. Из краешка мелькнули два слова: «Это могила».

У двери парадной Карцев придержал его за локоть.

– Федь, а ты военнообязанный?

– Наверно. Не знаю.

– Ты в армии служил?

– Нет.

– Откосил?

– Чего ты пристал, Жень?

– Да так. Много ты пропустил, конечно. Хотя тебе сколько? Сорок два? И не служил. Может, пронесет.

– Что? Ты? Несешь? – спросил Фёдор.

– Ладно, скоро сам узнаешь. Фу, ты пьяный уже. Это плохо.

Когда поднимались по лестнице, Карцев снова его придержал.

– Федь, ты только не пугайся. Там в квартире тебя кое-кто ждет. Ну сам увидишь.

– Узнаешь, увидишь. Не нравится мне.

Фёдор застыл, вспомнив.

– Лицо? – прошептал он в упор.

Карцев отшатнулся.

– На стене, – добавил Фёдор. – Я поэтому сбежал из дома. Там живое еблище на стене висит. Оно со мной разговаривало.

– Федь, успокойся.

– На хуй иди! Успокойся… Я туда не пойду. В чем дело?!

– Скоро все будет хорошо.

Фёдор отступал вверх по ступенькам. Карцев медленно шел на него, глядя исподлобья. Померещилось, что сейчас он достанет нож.

– Не будет ничего хорошо уже! Я туда не войду.

– Может, и не будет уже ничего хорошо, – вздохнул Карцев. – Поживем – увидим.

Он достал смартфон, поднес к уху.

– Мы приехали, в парадной стоим. Но он не идет.

– Пропусти, – сказал Фёдор.

– Выйди, пожалуйста. А то он сбежит сейчас. Федь, стой. Ну три минуты постой.

– Купи мне еще водки, и я хоть куда пойду.

Карцев смотрел на него с жалостью.

– Тебе помогут.

Наверху звонко щелкнул дверной замок, послышались шаги. Фёдор представил крепких санитаров со смирительной рубашкой, представил Панибратова, представил чертей с рогами и копытами. Он огляделся, но увидел только стены и старые перила. От резких движений затошнило. Водка не давала соображать. Он хотел сказать: «Хуй с вами! Режьте меня». Но, к счастью, не успел. К ним спустилась Инна. Посмотрела строго, а сказала сдавленно:

– Привет.

Кажется, Фёдор что-то ответил, но, возможно, у него просто забулькало в горле.

4

Они поднялись в квартиру. Инна шла впереди, с прямой и напряженной спиной. Фёдор ковылял следом и чувствовал, как трезвеет. Ему было страшно и радостно одновременно. Сзади плелся Карцев, шаркая и вздыхая. Когда зашли в прихожую, он вдруг начал сбивчиво рассказывать:

– Инна написала мне во «вконтакте». Через неделю примерно, как ты пропал. А я-то сам не знал, где ты. Потом приехала искать тебя.

Фёдор с усилием стащил ботинки. Почувствовал, что Инна смотрит на его голые, распухшие ступни, и невольно поджал пальцы, царапнув ногтями по паркету.

– Ну я встретил, конечно, – продолжал Карцев. – Поселил здесь. Не в гостиницу же ей ехать. В полицию потом пошли. Заявление не хотели брать, мы же тебе формально чужие. А помог знаешь кто? Тот мент, который сюда приезжал. Он сам тебя искал зачем-то. Позвонил мне как раз. Смогли тебя в розыск подать. Объявления давали еще…

Фёдор почти не слышал, что он говорит, зато отчетливо слышал, как дышит Инна, и непроизвольно стал дышать в такт. Карцевский смартфон заиграл «Адажио для струнных» Барбера.

– Да, Зофия, – ответил он. – Да, мне тоже пришло. Нет, нет, это он и есть! Он нашелся. Я его привез уже домой. Живой, конечно. Пока не знаю, придет в себя, расскажет. Я перезвоню вам, хорошо? Мы только зашли.

Карцев убрал смартфон.

– Ну вот, и Зофия о тебе беспокоится.

Фёдор встретился с Инной глазами.

– Иди в душ, – сказала она, почти не шевеля губами. – От тебя воняет за километр.

Он пошел в ванную.

– Стой. Что это у тебя на спине?

– Поцарапался.

– Надеюсь, не о пизду.

– Инна, что ты говоришь? – оглянулся Фёдор. – Меня, между прочим, обокрали!

– Мне кажется, Федя, из тебя человека украли.

Ответа он не придумал.

– Шмотье свое сними и выложи в коридор, – добавила Инна.

Стоя под струями теплой воды, Фёдор пытался соображать. Думать о сценарии было тошно. Думать об Инне было страшно. Крутилась одна мысль: «Ну и что же теперь, а?» Конечно, хотелось выпить.

Кто-то зашел в ванную. Фёдор выглянул из-за занавески. Смущенный Карцев протянул ему небольшой флакончик.

– Инна сказала, чтобы ты этим помылся.

Фёдор вытер пальцами мокрые глаза.

– Что это?

– Ну это от вшей.

– Жень, у меня нет вшей.

– На всякий случай. Для профилактики. И она твою одежду выкинула.

– У тебя есть водка? Принеси мне водки. Чего угодно!

Карцев повесил на полотенцесушитель спортивные штаны с футболкой и положил на край раковины маникюрные кусачки. Они чуть слышно звякнули о керамику.

– Мы тебе капельницу вызвали.

И вышел.

Фёдор попробовал прочитать инструкцию на флаконе, но из-за мелкого текста ничего не разобрал. Выдавил на ладонь зеленоватую густую жижу и размазал по волосам. Ему и самому вдруг захотелось стать жидким, смыться в канализацию, унестись по трубам и пропасть навсегда. Так это выглядело заманчиво, что он сунул большой палец правой ноги в сливное отверстие и немножко им подвигал. Палец застрял. Фёдор хмыкнул, представив, что не сможет выбраться самостоятельно, и придется вызывать спасателей, которые будут ломать ванну кувалдами, чтобы вызволить его дурацкий, уродливый палец.

Минут через пять вернулся Карцев. Фёдор так и стоял, не пытаясь даже освободиться. Нервное веселье куда-то быстро сгинуло, пришли апатия и ощущение тщетности.

– Федь, – сказал Карцев. – Ты долго еще? Мы ждем там. Инна хочет поговорить. Скоро нарколог приедет.

– Принеси нож, – ответил Фёдор, злобно и радостно представляя, как пилит себе палец.

– Не нужен тебе нож. Инна тебя и голыми руками кастрирует. Выходи.

– Ладно.

Он дернул ногой и освободился, содрав немного кожи. Трясущимися руками промыл волосы, окатился, кряхтя, перебрался через бортик ванной. На маникюрные кусачки Фёдор даже не посмотрел. Но заглянул в шкафчик, глупо надеясь на чудо. Может быть, туда прямиком из водочного магазина телепортировался шкалик, а лучше четвертинка. Или добрый Карцев показал себя фокусником и незаметно поставил. Выручил друга. Ничего там, конечно, не было. Фёдор сдержался, не шарахнул от души дверцей, но, закрыв ее, изо всей силы прижал ладонью. Неприязненно покосился на свое отражение. Лицо будто ошпарили кипятком, оно напоминало кусок мяса с испуганными глазами.

Инна и Карцев сидели на кухне. Фёдор постоял в проходе, потом сел рядом с Инной. Она немножко отодвинулась и отвернулась. Хотелось взять ее за руку, но он не осмелился. В тишине время от времени покашливал Карцев. И жужжала где-то под потолком поздняя осенняя муха. Фёдор подумал о том, что, может быть, уже сегодня или завтра эта муха умрет. Срок ее почти вышел.

Карцев кашлянул как-то особенно сильно и неприятно, громко сглотнул и сказал:

– Инна, ты хотела поговорить с Федей. Мне уйти в комнату?

– Сиди, – ответила она. – Сейчас у меня нет никакого желания с ним говорить.

– Ага, ну ладно.

– Еще поговорим.

«Болтают, будто старые друзья», – подумал Фёдор.

– Федь, чаю хочешь? – спросил Карцев.

– Не знаю, нет. Инна, ты хочешь?

– Сам как думаешь, хочу ли я чаю?

– Прости меня.

– Ой! Думаешь, сказал это, и все, и достаточно?

– Думаю, нет. Но что мне сейчас еще сделать? Палец себе отрезать?

Она подскочила и нависла над ним, вытаращив глаза. Волосы как-то сами собой тут же растрепались, губы задрожали. Но все равно она была очень красивая.

– Да! Отрежь прямо тут.

«Как раз ведь собирался».

– Так! – слабо, испуганно выкрикнул Карцев. – Я всем делаю чай. С мятой!

– Нет мяты, – сказал Фёдор. – Какая, нахрен, мята?!

Карцев суетливо рылся в шкафчиках. Инна продолжала стоять, сжав кулачки. Фёдору захотелось, чтобы она его ударила. Но она села, отвернулась и заплакала. Он посмотрел на ее сутулую вздрагивающую спину.

– Чая тоже нет, – сказал Карцев. – Я схожу в магазин.

– Да хуй с ним, с чаем! – заорала Инна. – Кому он нужен?!

Вскочила и, больно стукнув Фёдора коленом, убежала в комнату. Карцев едва успел посторониться.

– Прости, Жень, – сказал Фёдор.

– Да чего уж.

– Давай уйдем?

– Куда?

– На улицу. Пройдемся.

– Нельзя, Федь. Что ты! Сейчас врач приедет с капельницей.

– Мне-то что с того?!

– Подумай об Инне. Она к тебе приехала, переживала за тебя. Это подло будет.

Вернулась Инна и встала в дверях. Всхлипывая, наставила на Фёдора указательный палец. Он сильно дрожал.

«Как у меня с похмелья», – подумал Фёдор.

Его собственная трясучка была уже близко.

– Если ты сбежишь и выпьешь еще хоть каплю, я пойду и трахнусь с первым встречным мужиком. Пусть это будет хоть бомж! – сказала Инна. – Федя, ты меня знаешь, если я что-то сказала, я выполню!

Он знал. Карцева снова одолел мелкий, фальшивый кашель. Захотелось встать и дать ему поджопник.

– Ты меня услышал? – спросила Инна, опуская руку вместе с пальцем. Внизу палец обмяк и пристроился к остальным четырем.

– Я тебя понял, – сказал Фёдор.

– Прекрасно, – сказала она почти спокойно.

И как ни в чем не бывало села рядом. Брать ее за руку Фёдор больше не хотел. Впрочем, и себя он бы сейчас за руку не взял.

5

Некоторое время они все сидели молча, чуть-чуть отвернувшись друг от друга. Будто незнакомцы на вокзале, ждущие каждый свой поезд. Потом Карцев достал смартфон, насупился и сказал:

– Новости почитаю.

Ему не ответили.

Вскоре Инна тоже достала смартфон. Фёдору нечего было достать. Он чуял приближение похмелья. И немного дрожал в дурном предвкушении. Оно уже подкралось, но пока сидело в кустах, будто голодный дикий зверь, приготовившийся к броску.

– Да уж, – сказал Карцев смартфону и покачал головой.

Инна коротко взглянула на него. Она с кем-то переписывалась в ватсапе.

– Жень, есть сигареты? – спросил Фёдор сквозь зубы, чтобы не лязгнуть ими.

Последний зыбкий шанс – никотином вытащить остатки опьянения.

– Нет, – сказала Инна.

– Извини, нет, – сказал Карцев.

– Жалко, что ли?

– Закончились.

Фёдор чувствовал, что он врет. Боится Инну. Удивительная женщина. В любой ситуации, компании и паре становится главной. Но, может, так и надо? И если бы Фёдор не упирался, а подчинился ей во всем, то и жизнь его была бы другой. Вот только лучше или хуже? Хотя куда уж хуже?

Он и сам не понял, как так получилось, но вдруг немножко повернулся к ней и сказал:

– Инна, милая, мне сейчас будет очень плохо. Я не собираюсь дальше напиваться. Но если не выпью хотя бы грамм сто…

– Два мужика, – ответила она. – Трахнусь с двумя. А если получится, то одновременно.

От злости он хотел заорать, что пусть трахнется хоть с тремя, но трель домофона заткнула ему рот. Его прошибло холодным потом. А во рту появился неприятный вкус, будто сожрал протухшей квашеной капусты.

– Врач, – сказал Карцев и ушел открывать.

Инна убрала смартфон и положила руки на плечи Фёдору. Заглянула в глаза. У обоих они были карие. Сказала неожиданно ласковым, нефальшивым тоном:

– Все будет хорошо, Федя. Просто потерпи чуть-чуть.

У него защипало в глазах. Он уткнулся носом ей в грудь, обнял, почувствовал, как встает член, устыдился и заскулил.

– Тихо-тихо. – Она слегка похлопывала его по спине. – Скоро уже все наладится. Ты помылся шампунем от вшей?

Он утвердительно всхлипнул:

– Тогда точно все наладится.

– Я хочу умереть.

Инна приблизилась к его уху, но ничего нежного и успокаивающего не шепнула, а больно цапнула за мочку острыми зубами. Фёдор дернулся. Член его обмяк.

– Еще раз скажешь такое, я сама тебя убью.

– Прости меня! За все!

– Потом об этом поговорим.

– А сейчас не простишь?

– Ты как ребенок.

– Мне очень плохо.

– Федя, если бы я была на твоем месте, а ты на моем, ты бы меня даже на порог не пустил.

– Неправда.

– Еще как правда. А я тебя спасать приехала. О чем это говорит?

– О чем?

– Что я тебя люблю. Не знаю, как это еще возможно, но это так.

– И я тебя люблю.

– Но себя больше.

– Я себя ненавижу.

– В отношении себя это почти одно и то же.

Из прихожей послышались голоса. Один был женский, молодой.

– Там что, баба? – прошептала Инна.

– Я не знаю, – ответил Фёдор.

– А ты оглох, что ли? Там баба. Этот дурак вызвал бабу.

– Но это же врач.

– Разве не мог сказать, чтобы прислали мужчину?

– Инна, ну перестань.

– Она будет тебя трогать.

– Да она просто иголку мне в руку воткнет, и все.

– Не смотри на нее.

– В смысле?

– Закрой глаза. Или смотри в сторону. На нее не смотри.

Инна не шутила. Будь она чуть более сумасшедшей, давно бы выколола ему глаза, лишь бы он никогда больше не увидел другую женщину.

– Я постараюсь.

– Не надо стараться, – прошипела она. – Просто сделай.

Впрочем, Инна мигом успокоилась, как только нарколог выглянула на кухню. Это была низкорослая, полная женщина лет пятидесяти пяти, с коротко остриженными седыми волосами; на висках они свисали острыми уголками. На ней был надет белый халат, на плече висела сумка.

– Здравствуйте, – сказала она. – Кто пациент? А, все, вижу.

Фёдор уставился в пол.

– Давайте пойдем в комнату. Вам надо лечь.

Инна успела шепнуть:

– Ладно, можешь смотреть.

6

Потом он не смог вспомнить, как уснул.

В комнате лег на диван, уставился в потолок, слушая, как нарколог шелестит упаковками лекарств. Услышал голос Инны:

– А можно его сразу же закодировать?

– Нельзя. Он же пил сегодня? А должно пройти минимум пять дней.

– Жаль.

– Можем завтра приехать и отвезти его в клинику на недельку. Там и закодируем.

– У меня срочная работа, – подал голос Фёдор.

Он думал, Инна возразит, но ошибся.

– Да, у него срочная работа.

– Ну тогда пять дней. Звоните, приеду.

Инна ничего не ответила. Или ответила, а он забыл. Последнее, что запомнил, как нарколог подошла, наклонилась и заглянула ему в глаза. У нее они были серые, как февральский лед.

– Станете как новенький, – сказала нарколог и быстро облизнула губы. Будто ящерица.

Фёдору стало страшно, и он вцепился пальцами в плед, на котором лежал. А уже в следующий момент проснулся посреди ночи, в кромешной тьме. Сердце снова пыталось сбежать. Хотелось пить. И страх не ушел. Фёдор пошарил руками по дивану. Инны рядом не было. Таращась в темноту, он позвал ее. Но голос прозвучал слабо, едва слышно. Встать Фёдор не решился. Он знал, что пола нет. И если он слезет с дивана, то провалится в бездну. Закопавшись с головой под плед, Фёдор свернулся эмбрионом и замер. А потом опять утонул во сне и всплыл посреди Дворцовой площади. Он сидел на табуретке под Александрийским столпом. Какой-то человек с длиннопалыми белыми руками стоял у него за спиной и трогал за лицо. Вокруг толпились бездушные зрители. Их лица ничего не выражали. Человек показал Фёдору опасную бритву.

– Нравится? – спросил он.

– Не надо, пожалуйста, – ответил Фёдор.

– Как это не надо, когда надо!

Но горло не перерезал. Вместо этого он стал брить Фёдору голову, начав с макушки. И бормотал:

Я ваш ангел. Я отец.

Я его жестокость знаю,

Смерть моя уже близка.

На главе моей зияют

Плеши, лысины – тоска.

И если жизнь протянется,

То скоро не останется

Ни сокола, ни волоска.

Знать смерть близка.

Знать глядь тоска.

– Отпусти меня.

– Ща, добрею только.

Но Фёдор сумел сбежать, выбравшись из сна.

Было пасмурное утро. За окном серым саваном расстилалось неуютное петербургское небо. Фёдор осторожно слез с дивана. Пол под ногами слегка пошатнулся, но не обратился бездной. Кружилась голова. Руки и ноги ослабли, будто после тяжелой, непривычной работы.

«Работы. Какой еще работы? Просрана работа, – подумал Фёдор. – Или нет?»

Он выглянул в окно. Набережная была безлюдна. Лишь на Львином мостике стоял человек в пальто, шляпе и кидал в воду куски батона. Но уток не было.

«Сумасшедший! Он или я?»

– Я ваш ангел. Я отец, – пробормотал Фёдор. – Откуда это? Я, что ли, сочинил?

«Дурацкий сон. А вдруг со смыслом?»

Утомившись от безответных вопросов, Фёдор вернулся под плед. И сразу уснул. На этот раз его унесло в рюмочную. Он сидел за столом и пил водку. Наливал себе по целому стакану из неиссякаемой бутылки, закидывал в рот, тут же опять наливал. Подошел седобородый старик и сказал:

– А, вот оно как?!

Сел напротив и положил перед собой морщинистые руки.

– Я тебя узнал, – сказал Фёдор. – Ты апостол Пётр.

– Вовсе нет, – ответил старик. – Но зовут меня и правда Пётр.

– Хочешь выпить?

– Твою водку я не буду. В ней смерть.

– Что-то не похоже. Пью, пью и не пьянею.

– Ты пьешь неправильно, поэтому и не пьянеешь.

– А как правильно?

– Представь, что это кровь.

Стало не по себе. Фёдор отодвинул стакан. Старик засмеялся.

– Ты бес?

– И вовсе не бес.

– Раз не апостол, значит, бес.

– Глупости. Ты сам-то кто?

– Пока что не понял.

– Пора бы уже. Вытечет твое время, а ты так и не узнаешь. И плохо тебе тогда будет.

– Мне и так плохо.

Старик опять засмеялся.

– Послушай, – сказал Фёдор. – Я сочинил стихотворение.

– Не надо. Не люблю стихи. В них смерть.

– Где ж ее нет?

– Например, в моей бороде. Хочешь потрогать?

Его борода зашевелилась. Фёдор вцепился в нее всей пятерней, дернул и проснулся от дикой боли внизу живота. Рука его находилась в трусах и крепко сжимала вялый член с размякшими яйцами. Мутило. Голова продолжала кружиться. Капельница и феназепам помогли слабо. Он был бы рад снова уснуть, но боялся. Осторожно встав с дивана, Фёдор доковылял дрожащими ногами до туалета. На полу лежала раскрытая толстая книжка. Поднимать и смотреть, что это за писанина, Фёдор не стал, испугавшись, что, если наклонится, рухнет головой в унитаз. Он смыл воду и неожиданно вспомнил, что его бывшая, но единственная, разлюбленная, но не забытая жена месяц назад умерла. Или это тоже привиделось ему в бредовом, похмельном сне? А что не привиделось?

Фёдор вышел из туалета, прижался спиной к двери с латунной фигуркой писающего мальчика и окликнул Инну. Голосом пьяницы и труса. Звучал он особым образом – чуть визгливо, неуверенно, жалобно. Но Инна мгновенно откликнулась на этот мерзкий голос.

– Я в ванной, – раздалось из-за соседней двери.

Булькнула вода, будто в подтверждение.

Фёдор дернул ручку. Дверь оказалась заперта.

– Подожди, я скоро выйду.

Он продолжил дергать.

– Впусти меня.

– Собакин, ты меня слышал? Жди.

На кухне он долго пил из крана воду с запахом болота, трясясь, чувствуя себя мокрой мышью, которую безжалостные коты загнали в угол. От невыносимого ужаса и убийственной тошноты, казалось, спасет только водка. Без особой надежды Фёдор обыскал шкафчики, заглянул в холодильник. Нашел лишь сломанную сигарету в дальнем углу подоконника, оторвал лишнее и прикурил от зажигалки с длинным хоботком, предназначенной для газовой плиты. Знал, что это ошибка, но ничего не мог с собой поделать. После первой затяжки голова поплыла, полетела куда-то за окно. Фёдор рухнул на стул, сидел с тлеющей между пальцев сигаретой, не решаясь сделать вторую затяжку, потом кинул окурок в мойку.

Хотелось выблевать всего себя.

Из ванной вышла Инна в махровом красном халате, с полотенцем, намотанным на волосы.

– Проснулся? – спросила она.

– Да.

– Как ты себя чувствуешь?

– Плохо.

– Пройдет. Еще будешь спать?

– Я боюсь.

Она села напротив, подперла кулачком щеку.

– Все пройдет.

Фёдор в ответ передернулся.

– Зря курил, – сказала Инна.

– Я не знаю, что мне делать, – ответил он.

Все тем же мерзким голосом.

– У меня есть план, – сказала она. – Я сейчас вернусь, подожди.

– Куда же я денусь?

– От тебя можно всего ожидать. В окно сбежишь, например.

Она ушла в комнату. Он и правда выглянул в окно, будто ища там спасения. Сквозь мутную небесную пелену светило блеклое солнце. По набережной вышагивали двое забулдыг с коричневыми бутылками пива. Захотелось пойти с ними, пить и безысходно смеяться. Никогда не вернуться назад. Забыть себя. Сгинуть. Фёдор даже привстал, но нахлынувшая дурнота усадила его на место.

Вернулась Инна в черном обтягивающем платье. Фёдор удивился, почувствовав возбуждение, пусть и слабое. Она, конечно, сразу это поняла, сев и закинув ногу на ногу, посмотрела насмешливо.

– План такой, – сказала Инна. – Сначала ты все-таки сострижешь ногти и сбреешь эту мерзкую бороду. С ней ты на бомжа похож.

– Я не смогу сейчас, – ответил Фёдор и показал руки.

Они не дрожали, но сил в них не осталось.

– Обслужить тебя? – спросила Инна.

7

Она не шутила. Принесла кусачки и обрезала ему ногти на руках. Фёдору казалось, что Инна в отместку за все выходки отхватит кусочек пальца. Но Инна была аккуратна и нежна.

– Не верится даже, что ты здесь, – сказал он.

– Мне, представь, тоже, – ответила она.

Потом она брила ему триммером бороду, а он глядел на свои распухшие и красные руки запойного алкаша. Вспомнил последний сон.

– Мне снилось, что какой-то человек мне голову бреет.

– Что, побрить тебе и голову?

– Он еще стихи читал.

– Стихи я тебе читать не буду.

– Я ваш ангел. Я отец. Я его жестокость знаю. Смерть моя уже близка, – вспомнил Фёдор. – Откуда это? Я сам сочинил во сне?

– Александр Введенский тебя опередил.

– Не помню.

– Я раньше увлекалась обэриутами, – сказала Инна. – Между прочим, тут неподалеку жил Константин Вагинов. Хотя он не был обэриутом. Просто дружил с ними. И кокаин любил. Мандельштам им восхищался.

– Кокаином?

– Вагиновым.

– Жаль, я не Вагинов. Тут тебе и кокаин, и восхищение Мандельштама.

– Тебе это не нужно. Ты и так хороший писатель.

– Что-то я стал сомневаться.

– Не выделывайся, – отмахнулась Инна. – Самому-то приятно такое слышать.

– Может, я сдулся?

– Скоро выясним.

Закончив бритье, она погладила ему щеки теплыми ладонями.

– Вот, так лучше.

Фёдор положил руки ей на ягодицы и тихонько сжал.

– Ну уж забудь! – сказала она. – Сначала сдашь анализы в КВД.

– Зачем?

– Он еще спрашивает!

Инна резковато высвободилась, села напротив.

– Ты почти месяц не пойми где пропадал.

– У меня ни с кем ничего не было, – сказал Фёдор.

Он вдруг вспомнил проститутку – как же ее звали? – и голос прозвучал уверенно.

– Мне нужно убедиться. К тому же ты говорил, что не помнишь ничего.

– Это бы я запомнил.

– Ну ага! Так я и поверила! Тут помню, тут не помню? Не смеши! И спать, пока не сдашь анализы, мы будем в разных комнатах.

– Ладно. Только у меня денег нет. Меня обокрали.

– Ничего, я разорюсь. Сделаю тебе подарок. И себе.

– Когда?

– Завтра.

– Я себя еще плохо чувствую.

– К утру пройдет. Ну а не пройдет, потерпишь. Потерпишь? Сколько я терпела из-за тебя.

– Потерплю.

– И вот еще…

Она ушла и вернулась с его смартфоном.

– Я зарядила.

– Спасибо. Только звонить никому не хочу. Да и некому.

– И не и нужно. Скажи пин-код.

– Зачем?

Инна посмотрела на него исподлобья. Ответила как будто терпеливо, но немножко сквозь зубы:

– Хочу проверить кое-что.

– Пин-код – твой день рождения, – пожал плечами Фёдор.

– Правда? – Она разжала зубы.

– Проверь.

Опустив глаза к экрану, она ввела пин-код, чуть рассеянно села и сосредоточилась на смартфоне. Фёдор ждал. Дурнота еще не прошла, но снова хотелось курить. И выпить. Выпить хотелось так сильно, что немели руки и ноги.

«Теперь это никогда не пройдет», – подумал он отрешенно.

Инна подняла на него враждебный взгляд, будто прочитав мысли. Фёдор через силу улыбнулся. Она снова опустила глаза.

– А школа? – спросил он. – Ты уволилась?

– Помолчи, пожалуйста. Не отвлекай.

Он представил, как откусывает себе язык и выплевывает ей под ноги. Может быть, такой поступок смог бы искупить его грехи перед ней? Хотя грехов было не так уж и много. И спустя минут двадцать Инна в этом, кажется, убедилась. Она отложила смартфон, посмотрела на окно, потом куда-то в пол, подняла глаза на Фёдора и сказала:

– Или ты удалил все свои блядские переписки, или и правда мне не изменял. Одно из двух. В чем я права?

– Сама как думаешь? – спросил Фёдор.

– Ненавижу риторические вопросы. Ты скажи.

– Да я даже не помню, где был все последние дни.

– Это не ответ.

– У меня нет другого ответа, – сказал Фёдор и, почувствовав рвотный позыв, издал горлом неприятный звук.

Пару минут она размышляла, блуждая взглядом по кухне, затем резко встала и опять ушла. Вернулась быстро, со своим смартфоном.

– Теперь можешь и ты прочитать, с кем я переписывалась.

– Не надо. Я тебе верю.

Она стояла перед ним, продолжая протягивать смартфон.

– Вот я все думаю, Федя, ты либо князь Мышкин, либо умело им притворяешься.

– Ни то, ни другое.

– Возьми и посмотри.

Он взял смартфон, смахнул скучную системную заставку, открыл телеграм, нашел чат с самим собой, написал «Я тебя люблю» и отправил. Положил смартфон на край стола и потянулся к Инне.

– Я же сказала, когда анализы сдашь.

– Просто обними меня.

– А ты разве заслужил это?

– Наверно, нет.

Он опустил руки. Инна сделала крохотный шажок ему навстречу. Потом еще один. Обняла за голову. Фёдор уткнулся носом в ее живот и засопел.

– Федя, ты такой идиот!

– Хуже. Я как свинья себя вел.

– Это узнаем точно после анализов.

– Я клянусь всем на свете, что не изменял тебе никогда.

Показалось, что Инна прижала его голову чуть крепче. Помолчав, она сказала:

– Если так, то у нас все будет хорошо. Ты только не пей и не веди себя как идиот и свинья.

– Я буду делать все, что ты скажешь.

Теперь точно она прижала его к себе куда крепче.

– Хочешь, я подрочу, а ты посмотришь? – спросила Инна.

– Да, – пробурчал он ей в живот.

8

Они пришли в дальнюю комнату. Инна поставила напротив дивана стул и медленно стащила платье через голову. Нижнего белья на ней не было. Она села поперек дивана, прислонившись спиной к стене, и раздвинула ноги. Руки держала на коленях и внимательно рассматривала Фёдора. Он вдруг засмущался, неловко опустился на край стула, больно стукнулся копчиком о деревянный выступ и чуть не упал.

– Хочешь подойти? – спросила Инна.

Несмотря на удушающую дурноту, ощущение катастрофы, липкий страх, желание умереть, чтобы никому не мешать, Фёдору и правда хотелось подойти к ней. Единственное, чего ему сейчас хотелось. Даже про водку вдруг забыл.

– Очень хочу.

– А нельзя, – ухмыльнулась Инна.

И принялась за дело. Она не спешила, будто ленилась. Смотрела ему в глаза. Продолжала ухмыляться. Фёдора прошиб горячий пот. Дурнота вдруг отступила. Даже захотелось еще немного пожить.

– Когда ты последний раз что-нибудь писал? – спросила Инна, продолжая себя поглаживать.

Фёдор, не сразу сообразив, о чем речь, рассеянно моргнул.

– Я не помню даже.

– А здесь ты ничего не писал?

– Писал только сообщения тебе.

– То есть даже не садился за сценарий?

– Когда бы я успел?

– Ха, конечно! Когда бы ты успел!

Она остановилась, но спустя пару секунд продолжила.

– Я думала, у тебя есть хоть какие-то наброски, наработки, план.

– Нет у меня ничего.

– А идеи есть?

Фёдор покачал головой.

– И что ты собираешься делать?

Он пожал плечами.

– Подумай немного и ответь.

– Можно потом?

– Нельзя. Сейчас давай.

– Я пока не знаю, что делать. Голова еще плохо соображает. Надо в себя прийти.

– Сколько ты собираешься в себя приходить? Времени у тебя мало. Уже меньше месяца.

– Может, к черту это все?

Инна снова остановилась и даже сдвинула колени.

– Серьезно? А дальше что? Домой вернемся? Хорошо, давай так и сделаем.

Она вытянула и скрестила ноги.

– Прекрасное решение. Я опять пойду работать в школу. Ты устроишься дворником или будешь торговать каким-нибудь хламом. О писательстве своем забудешь. Никто тебя больше никуда не позовет. И сам ты уже ничего не напишешь. Зато будешь знать, что просрал свой последний шанс. Но водка тебя утешит. Лет за пять сопьешься окончательно и умрешь от цирроза в самой замшелой больнице. Но я этого не увижу. Потому что брошу тебя через день, как мы вернемся. Я не смогу быть с человеком, которого перестала уважать.

– Перестала?

– Еще нет. Но ты к этому уверенно ведешь.

Инна наклонила голову к плечу.

– Слушай, а может, ты и правда сдулся? Сам же сказал. Я сначала подумала, это ты специально. А выходит, нет?

– Глупость я сказал. – Фёдор остервенело потер лоб основанием ладони.

– Когда именно? – Инна снова раздвинула ноги.

– Кажется, я вообще ничего умного не сказал за сегодня и вчера.

– Кое-что умное сказал – про свинью. Ладно. Откатимся. Сколько ты собираешься в себя приходить? И что потом?

Рука ее лежала на лобке. Волосы там были выбриты в узкую полоску.

– Завтра попробую сесть за работу, – сказал Фёдор.

– А если не пробовать, а просто сесть и сделать? Это сложно? Федя, почему ты всегда говоришь «попробую» или «постараюсь»? Так в себе не уверен?

– Сяду и сделаю!

– Меньше чем за месяц?

– Успею!

Он сам себе неожиданно поверил. И уцепился за эту веру. Ничего другого у него не осталось. Инна между тем продолжила. Она быстро и сильно кончила, издав громкий стон и выгнув спину. Потом свернулась калачиком и некоторое время лежала, глядя на него из волос, упавших на лицо. Будто из кустов.

– Ты, кстати, стонал ночью, – сказала она. – Я даже встала разбудить тебя. Но ты умолк.

– Я говорил, кошмары снились.

– Ты их заслужил, Федя.

Он промолчал. Она вытянула ноги и пошевелила пальчиками. Фёдор боролся с желанием встать на карачки, подбежать, стукая коленями об пол, и начать их облизывать. Инна это знала и продолжала ухмыляться. Смартфон его вдруг заиграл песню «I Wanna Be Your Dog». Смутившись, Фёдор достал его из кармана штанов. Номер был незнакомый.

– Ответь, – сказала Инна.

– Не знаю, кто это.

Она села и положила руки на колени.

– Ага, так уж и не знаешь?

Фёдор показал ей треснутый экран:

– Номер незнакомый. Видишь?

– Не спорь. Ответь и включи громкую связь.

Он так и сделал. Сказал:

– Слушаю.

– А вы живы, Фёдор Андреевич?! – ответил громко мужской голос. – Радостно!

– Жив. А вы кто?

– Морковников. Помните же? Ну конечно, помните!

– Помню, конечно, – подтвердил Фёдор.

И захотел нажать отбой.

– А у вас там что, громкая связь? Фонит в ухо, – сказал Морковников.

– Что вы хотите?

– Соскучился. Месяц не виделись. Вообще дело к вам есть. Вы сейчас где находитесь?

– Дома. В смысле у друга дома. Вы тут были.

– На Грибоедова? Там, где голый пидор из окна выпрыгнул?

– Ну да, – сказал Фёдор.

– Вот и прекрасно. Через час примерно я к вам заеду.

– А можно завтра или на днях?

– Нет. Дело срочное. Отбой!

– Отбой, – послушно отозвался Фёдор.

Инна смотрела на него, покачивая ступней. Возникло неприятное чувство, будто все это уже было. Но, конечно, он не смог вспомнить, когда именно.

– Так-так, – сказала Инна. – Значит, тут у тебя из окна голый пидор выскакивал? А ты не говорил.

– Я даже не помнил об этом, – сказал Фёдор.

– Ну да, как такое запомнишь? Мелочь же.

– Перестань, пожалуйста.

Ступня ее замерла приподнятой. Потом медленно опустилась.

– Я жду.

– Чего?

– Подробностей. Почему он был голый? Почему из окна сиганул. И главное, почему пидор?

– Откуда я знаю? Это он его так назвал.

– Но ты не спорил.

– Спорить мне больше не о чем.

– Это был твой любовник?

Фёдор поперхнулся воздухом.

– С ума сошла?

– Нет, Федя. С психикой у меня все в порядке. Я ведь педагог. И проходила медицинскую комиссию, в которой был и психиатр. Может, показать тебе справку, что я не состою на учете в ПНД? У меня есть.

Она начала заводиться, и Фёдор, чтобы отвлечь, сбивчиво рассказал ей всю историю.

– Город сумасшедших, – заключила Инна. – Он и тебя с ума сводит.

Фёдор подумал, что она права, вспомнив странные стоны, которые слышал по ночам, встреченных им психов, лицо, померещившееся на стене. Дурдом, да и только.

– Знаешь, я подумала, жить мы тут не останемся. Переедем в Москву или Подмосковье.

Она подошла и опустилась перед Фёдором на корточки.

– Как только ты напишешь сценарий, получишь деньги, мы вернемся, продадим наши квартиры и переедем.

Посмотрела на него снизу вверх:

– Хороший план?

– Хороший, – сказал Фёдор.

Она немножко погладила ему член через штаны. Но этим и ограничилась.

9

А потом вернулась дурнота. Проклятая черная птица проснулась, вцепилась в кишки и стала рваться вместе с ними наружу. Фёдор лег в «своей» комнате, отчаянно думая о водке. Голая Инна сидела на краю дивана, гладила его по взмокшим волосам. А он боялся, что она прочитает его мысли.

– Ляг со мной, – попросил он. – Просто полежи рядом.

Она сдалась. Перелезла через него и свернулась калачиком у стенки. Положив руку ему на грудь.

– У тебя сердце будто пулемет.

– Отпустит.

– Наш историк, кстати, на фронт ушел. Узнали об этом на линейке, когда минуту молчания по нему объявили.

– А ты за свой счет взяла? Или больничный?

– Я-то? Я уволилась. Не волнуйся. Сбережения есть. Я еще репетиторством по скайпу занимаюсь немного.

– Я не волнуюсь, – сказал Фёдор. – И сердце стучит не поэтому.

– Да знаю я, Федя.

Потом они немного подремали. Но смартфон снова заиграл самую знаменитую песню группы The Stooges. Инна зашевелилась, отдернула руку, будто от раскаленной печи, и тут же снова положила ему на грудь.

Звонил Морковников. Фёдор успел о нем забыть.

– Буду у вас минут через пятнадцать.

– Может быть, встретимся завтра или послезавтра?

Морковников вздохнул:

– Не уважаете, Фёдор Андреевич. Я ведь уже еду в вашу сторону. Мне что, разворачиваться? И потом, я же сказал, дело срочное и важное. Ждать нельзя. Собирайтесь потихоньку и спускайтесь. Встретимся у Львиного мостика.

Он отключился.

Фёдор повернулся к Инне:

– Что делать?

– Если это так важно, надо идти. Он все равно не отстанет.

– Ты меня отпустишь?

– Почему нет? Ты ведь знаешь, что я сделаю, если ты там выпьешь хоть грамм.

– Я помню, да. Отдашься первому встречному.

– И больше ты меня никогда не увидишь. И будешь потом жалеть, что продал меня за водку.

– Не будет такого. И я тебя не продам ни за что и никогда.

Несколько секунд Инна внимательно смотрела ему в глаза.

– Тогда одевайся.

– Можно я тебе отлижу хотя бы?

– Сможешь отлизать, как только анализы сдашь, – сказала Инна.

Фёдор переоделся. Уже в дверях Инна сунула ему в карман тысячерублевую банкноту.

– Зайди потом в магазин. Я приготовлю нам ужин.

– А что купить?

– Скину список в телеге.

Целовать его на прощание она не стала.

Фёдор медленно, как больной старик, спускался по лестнице, держась за перила. Дурнота не отпускала. А банкнота в кармане, казалось, ожила и заговорила с ним: «Ну что, Федька, отнесешь меня в рюмочную? Инка врет, ни с кем она не станет трахаться. Поноет и успокоится. А хочешь в магазин? Можно взять пузырь, посидеть на набережной. Там дальше есть скамейки. Ты заслужил. Нужно согреть душеньку».

Горя огнем, он вышел из парадной. Затаился в подворотне, цепенея от мысли, что можно легко и просто забежать в рюмочную и выпить сотку. Всего лишь сотку. Инна и не заметит ничего. А если заметит, сказать, что его первая жена умерла и он об этом узнал только что. Трагедия! Нужно было помянуть. Алкашные отговорки? Ну и пусть! Их можно наплести тысячу. Миллион. Он мог бы написать книгу из таких отговорок. Или сценарий. От мысли о сценарии начало тошнить еще сильнее.

Фёдор вытер рукавом взмокшее лицо. Смартфон выдал резкий гитарный рифф и заставил его вздрогнуть.

– Я на месте, – сказал Морковников. – Где вы там?

– Здесь, – испуганно отозвался Фёдор.

– Не вижу. Я у мостика. Жду вас. Поторопитесь. Времени у меня мало.

– И у меня.

– Вот и поторопитесь.

Это напоминало разговор таксиста с заблудившимся клиентом. Фёдор вышел. Морковников сидел в салоне черной «киа», действительно напоминая таксиста. Он пил воду «Шишкин лес» и смотрел в экран смартфона. Фёдор суетливо помахал рукой и забрался на переднее сиденье.

– Ну и видок у вас, – сказал Морковников. – Будто с собственных похорон сбежали. Где пропадали-то? А, можете не отвечать. И так видно.

Он вырулил на улицу Декабристов.

– Попал в переделку. Меня ограбили, – ответил Фёдор.

– Я даже знаю кто. «Красное и белое»? Или «Ароматный мир»?

– Вовсе нет.

Сбиваясь, чувствуя себя дураком, но не имея сил остановиться, Фёдор стал рассказывать про притон на проспекте то ли Культуры, то ли Макулатуры, про верлибриста Колю – «помните, он сидел со мной в отделении?» – зачем-то рассказал про безумного мстителя с кнутом. Морковников перебил его, указав пальцем на дом, мимо которого проезжали.

– Я там однажды трахался с федеральным судьей. – Уточнил: – Это женщина была. Надела мантию и скакала на мне.

– Напишите об этом рассказ, – буркнул Фёдор.

– Думаете? Ну не знаю. Она замужем. И муж у нее – шишка. Могут быть неприятности. Но хорошо, что вы про рассказ упомянули. Вы мой рассказ прочитали?

«Что?» – подумал Фёдор.

– Тот, который я вам читал, а потом оставил дочитать.

– Дочитать еще не успел, к сожалению.

Морковников обиженно хмыкнул:

– Ну понятно. Другого не ожидал. Конечно, времени у вас не было.

– Я дочитаю, – пообещал Фёдор.

Соврал, конечно.

– Сомневаюсь. Вы его мне лучше верните. Вы же не потеряли? Это единственный экземпляр.

– Дома лежит.

Фёдор понятия не имел, где оставил писульки этого типа.

– Очень надеюсь. Знаете, когда ходил на курсы писательского мастерства, там один хрен сказал, что рукописи не горят. Я потом специально проверил. Пришел домой и поджег другой свой рассказ. Он назывался «Губы-лепестки». Сгорел за три секунды.

– Губы-лепестки, – повторил Фёдор.

– Хорошо, копия была. А тут копии нет.

– Я верну. А вы только ради этого приехали?

Морковников повернул голову и несколько секунд смотрел на него, не обращая внимания на дорожное движение.

– Нет. Есть кое-что поинтереснее. Это сюрприз.

И умолк. Фёдору не хотелось ни о чем его расспрашивать. А хотелось каким-нибудь фантастическим образом перенестись назад в квартиру бабушки Биби, лечь в обнимку с Инной и проспать несколько суток подряд. Забыть о рюмочной. Не думать о сценарии. Но гораздо лучше было бы вернуться в прошлое лет на десять и прожить их заново, как-нибудь лучше, счастливее. Но как это сделать, он не знал, даже если бы мог туда вернуться.

Морковников включил магнитолу. Будто услышал его никчемные мысли и хотел их заглушить.

10

Он задремал под российскую поп-музыку, встрепенулся, услышав новости, но как только они закончились, снова задремал. И увидел короткий дурной сон, в котором лежал парализованный на полу в квартире бабушки Биби. По нему бегали полчища огромных тараканов, он не мог и мизинцем пошевелить, чтобы их отогнать. Кричать Фёдор тоже был не в силах. Рот будто законопатило. Вошла Инна в кожаном платье и посмотрела на него. Он пытался сказать «помоги», но выговорил почему-то «утопи». Инна приложила палец к губам, медленно развернулась и вышла. Тараканы лезли ему в уши и ноздри, пытались проникнуть через уголки глаз. Вскрикнув, Фёдор шлепнул себя ладонью по лицу и проснулся.

Они стояли перед старыми железными воротами, створки медленно открывались.

– Кошмарики? – спросил Морковников, глядя с любопытством.

Фёдор промолчал.

– Может, вам подшиться?

– От кошмариков?

– Один наш опер во время белой горячки застрелил тещу. Подумал, что она демон.

– Не исключено, что он был в здравом уме, – сказал Фёдор.

Из будки вышел пожилой охранник в черной униформе. Поправил штаны в промежности, закурил и помахал рукой. Ворота наконец расползлись. Они въехали на территорию. Фёдор увидел невысокие корпуса старых зданий.

– Вы куда меня привезли? На мясокомбинат, что ли?

Морковников хохотнул:

– Почти так и есть. Это морг, Фёдор Николаевич. Не волнуйтесь, я вас тут не оставлю. Успеете еще вернуться.

– Николаевич, Нидвораевич, – пробормотал Фёдор. – У меня жена умерла недавно.

– Это та, которая приходила с вашим режиссером писать заявление на розыск?

– Нет, другая. Бывшая.

Морковников пожал плечами:

– Бывает.

Они подъехали к трехэтажному кирпичному зданию. Фёдору совсем не хотелось туда заходить. Морковников выключил магнитолу и достал смартфон. Слушая гудки, смотрел на Фёдора с таким выражением, будто с трудом удерживал идиотский смех.

– Ляля, – сказал он. – Мы у служебного. Ага, идем.

– Я туда не хочу, – сказал Фёдор чуть слышно.

– Ну что ж поделать. Это необходимо.

Их встретила на крыльце светловолосая женщина в белом халате. Фёдор подумал, что где-то уже ее видел, но где именно, не вспомнил. Она тоже пристально посмотрела на него, потом торопливо отвела взгляд и достала сигареты.

– Олег, привет еще раз, – сказала она, закуривая.

– Здравствуй, Ляля, – ухмыльнулся Морковников.

Фёдор смутился и попросил сигарету. Не глядя на него, она протянула компактную пачку и дешевую зажигалку. Он прикурил и осторожно затянулся. Ляля, Морковников и унылый больничный двор начали потихоньку уплывать. Фёдор, чувствуя, что стал вдруг серого цвета, оперся рукой о шершавую стену.

– Что скажешь? – спросил Морковников.

Ляля пожала плечами:

– Они все на одно лицо.

– Сейчас и проверим.

Фёдор больше не затягивался сигаретой, а просто ждал, когда она догорит сама. Сразу выбросить ее в урну он постеснялся. Мир вокруг потихоньку снова замер. Он рассмотрел фильтр. Две кнопки – синяя и красная. Какую лучше всего нажать? Красную?

– Ну что, идем? – вздохнула Ляля.

Она выбросила окурок. И Фёдор вдруг вспомнил, где ее видел. Морковников тронул его за локоть.

– Только в обморок не упадите.

– Не упаду, – пообещал Фёдор.

И представил, что ему сейчас покажут обгоревший труп ребенка.

В прохладном коридоре был сумрачный свет. Пахло горьким лекарством. У стен, облицованных белой кафельной плиткой, стояли каталки. К счастью, пустые. Ляля шла впереди. Морковников спросил:

– А жена ваша почему умерла?

Ляля быстро оглянулась.

– Не знаю. Мы давно расстались. Может быть, сердце. Муж не сказал.

– Какой такой муж?

– Ее новый муж.

– А вы долго вместе жили? Почему расстались?

– Да какая разница? Зачем все эти вопросы?

– Во-первых… – начал Морковников.

Но не договорил. Они зашли в покойницкую. На металлических серых столах лежали накрытые простынями тела. Впрочем, одно тело, вдали, у стены было не накрыто. Фёдор заметил его боковым зрением и старался изо всех сил не смотреть в ту сторону. Но не выдержал и повернул голову. Морковников услужливо шагнул назад, чтобы не загораживать обзор. Там лежал субтильный мужичок, покрытый татуировками. Пальцы на руках его были скрючены, будто в последний момент он пытался уцепиться за жизнь. Ноги поджаты. Фёдору захотелось вдруг подойти и рассмотреть его лицо. Он даже сделал шажок, но сам себя перехватил и отвернулся. Уткнулся взглядом в мутное окно, за которым лежал унылый осенний двор.

– Хотите, всех покажу? – спросила Ляля. – Тут есть очень красивая женщина. Отравилась, дурочка.

– Не надо, – сказал Морковников. – Покажи нам сама знаешь кого.

Боковым зрением Фёдор видел, как Ляля подошла к одному из столов и сдвинула простыню. Он все еще пытался таращиться в окно. Морковников взял его под локоть и немножко сдвинул с места.

– Ну, идемте же. Вы писатель или хрен с горы?

– Хрен с горы, кажется, – отозвался Фёдор.

Он подошел. Ляля откинула простыню. На столе лежал он сам. Фёдор смотрел на желтоватое тело с грубым швом от горла до паха и не мог насмотреться.

– Ляль, ну ты видишь? – спросил Морковников.

– Вижу, – ответила она.

– У вас близнеца не было?

Фёдор молчал.

– Близнеца не было, говорю?

– Нет.

– Ну тогда это чудо какое-то. Правда, Ляль?

Она не ответила. Взяла край простыни, помяла в руке и снова накрыла тело. Почему-то только тут Фёдору стало страшно. Он хотел попросить еще раз показать труп. Даже издал невнятный звук. Ляля перебила:

– Вам дать нашатырь?

– Спасибо, все в порядке.

Морковников потирал руки.

– Как вам, а? Видели такое когда-нибудь? Я вот никогда не видел. Столько трупов видел! А такого не видел. Ты, Ляля, видела?

– Олег, зачем это нужно? – спросила она. – Какой-то цирк.

– Это не цирк, это жизнь. Писателям такое очень интересно. Правда, Фёдор Павлович?

Он заметил дюралевое кресло и сел. Захотелось еще и ноги подобрать. Нутро подрагивало. Уже непонятно, от последствий похмелья или зрелища.

– Так, господа, мне пора работать, – сказала Ляля.

– Конечно, дорогая! Уже уходим.

Фёдор встал. Развернулся. Сделал неуверенный шаг. Дошел до двери. В коридоре огляделся. В какую сторону? Не мог сообразить. Зачем-то обыскал карманы. Достал банкноту. Откуда она? Не мог вспомнить. Повернул направо. Пошел.

Морковников окликнул:

– Не туда.

Догнал, взял под руку, будто внезапно ослепшего, вывел на улицу.

– Да ну вас! Правда, что ли, испугались?

– Нет.

– А видок у вас потерянный. Что ж вы за писатель? Даже не спросили ничего. Вот уверен, ничего необычнее вы в жизни не видели. И где благодарность? Ладно, шучу.

Он будто даже обиделся, что Фёдор не оценил подарок. Засопел, сплюнул, резковато порылся в карманах. Но оттаял, когда сели в машину.

– В общем, кто он такой – неизвестно. Нашли его где-то во дворе на окраине. Я в сводке увидел. Приметы ваши. Думал, вы. Приехал, посмотрел, точно вы. Но тут вы живой обнаружились. Знаете, я ведь распереживался сначала.

Выползли за железные ворота. На лобовое стекло упали капли дождя. Морковников включил магнитолу.

– Причина смерти не установлена. Просто взял и умер.

– А я жив? – спросил Фёдор.

– Выглядите не очень, но живы, конечно. Что за дурацкие вопросы?

Фёдор достал смартфон. Инна прислала список продуктов. Не спросила, где он и когда вернется домой. И Фёдор ничего не написал в ответ.

– А про жену я вот почему спрашивал. Во-первых, мне все интересно. Писателю все должно быть интересно. Хотя по вам не скажешь. Во-вторых, думаю жениться. Собираю сведения о семейной жизни. Знаете, на ком хочу? На Ляле!

«Она не Ляля. Она Венера», – подумал Фёдор.

11

Морковников высадил его на Невском.

– Пешком доберетесь, – сказал он. – Тут недалеко. Заодно подышите. Вам полезно. Я бы и до дома довез. Но я же не таксист.

Фёдор вылез.

– Насчет рассказа свяжусь с вами через пару дней, – добавил Морковников вдогонку.

И укатил.

Моросил дождь, но народу вокруг все равно было много. Уклоняясь от чужих зонтов, Фёдор дошагал до Аничкова моста, свернул на Фонтанку. То и дело оглядывался. Казалось, кто-то идет за спиной, совсем близко. Нужно было поскорее спрятаться, затаиться. Где угодно. В подворотне, в парадной. Или в рюмочной. Квартира бабушки Биби затерялась в другой галактике. Идти до нее – миллионы лет. Подворотни были закрыты железными воротами, парадные заперты. В кафе и барах сидели люди. Видеть их не хотелось. Чудилось, что каждый встречный смотрит на него как-то слишком внимательно. Фёдор поднял ворот и опустил подбородок. Ускорил шаг почти до бега.

Рядом с Апрашкой он заплутал, очутился на рынке. Там к нему пристал небритый торговец поддельными сигаретами. Фёдор спрятался в магазине с кроссовками. Тошнотворно воняло краской. Продавец, похожий на турка, жирный, лысый, но с волосатыми пальцами, сказал:

– Какой размер надо?

«Это сон. Или галлюцинация. Или огромный дурной розыгрыш», – подумал Фёдор.

В правом ухе странно защелкало, будто кто-то игрался с выключателем. Под крик турка Фёдор выскочил на улицу. Промчавшись через рынок, свернул в переулок, выбежал на Садовую улицу, огляделся, припустил, не разбирая дороги. Дождь зарядил во всю силу. Но это было даже хорошо. Увидев вывеску рюмочной, Фёдор, не сомневаясь, зашел. Посетителей там не оказалось. А свет был нежный, желтоватый. Фёдор сел за первый попавшийся стол, обнаружил, что держит в руке криво сшитую кроссовку «New Balance» зеленого цвета. Уродливую и хлипкую. Стало смешно. Фёдор выдал негромкое и короткое «ха-ха», поставил кроссовку на пол. Но веселье быстро выветрилось. Явилась усталая официантка.

– Есть только водка.

– Мне нужно подумать, – сказал Фёдор.

– О чем? Говорю же, выбора нет никакого.

Он постарался посмотреть на нее тяжелым взглядом. Она глянула в окно, пожала плечами:

– Зонт надо иметь.

Но отвязалась.

Фёдор пытался думать. А сам не мог понять, о чем надо думать. О водке? Вопросов нет. Она его утешит. Пусть и на время. Но это время можно растянуть до бесконечности. Об Инне? Совмещать ее и водку не получится. Так же, как и сценарий, и роман, который он, может быть, все-таки напишет. О здоровье и оставшихся годах думать не хотелось. Фёдор вспомнил давешнего мертвеца, вытер пальцами скатившуюся на кончик носа дождевую каплю и испугался того, какие у него холодные пальцы.

Кто-то вошел в рюмочную, шумно вытер ноги о коврик и прошел к барной стойке. Это был седобородый благообразный старик с пакетом магазина «Перекресток» в руке.

– А можно попросить у вас воды? – сказал старик.

Официантка, она же барменша, сказала:

– Воды вам, что ли, мало? Вон как хлещет.

Старик слегка поклонился и сказал:

– Что ж, спасибо.

Однако она смягчилась, налила стакан и поставила на стойку. Старик снова поклонился, взял стакан и сел за стол у окна. Фёдор подобрал кроссовку и подошел к нему.

– Можно сяду к вам?

– Чего ж нельзя? Садитесь.

– Я вас знаю, – сказал Фёдор, продолжая стоять.

– Это возможно, – ответил старик. – Меня многие знают.

– Вас зовут Пётр. Я вас уже видел. И вы мне даже приснились.

Старик сделал маленький глоток, посмотрел с интересом.

– Ошибаетесь. Зовут меня Фёдор. Это похоже на Петра, но это не Пётр.

Фёдор сел, поставил кроссовку на стол.

– Что мне делать?

– В каком смысле?

– Вообще. Прямо сейчас. И потом. Как жить?

Старик слегка пожал плечами:

– Откуда же мне знать? Это тебе решать, как жить.

– Я потерялся.

– Ну так найдись.

– А как?

– Кричи «ау».

Фёдор огляделся и крикнул.

– Эй, я сейчас тревожную кнопку нажму, – вмешалась барменша. – Заказывать будете?

– Можно мне тоже воды?

– В бассейн сходи.

Старик хмыкнул.

– Не получилось, – сказал Фёдор. – А может, я уже умер?

– Вроде не похоже.

– У меня руки как у покойника.

Он схватил старика за запястье:

– Чувствуете?

Тот осторожно высвободился.

– Осень как-никак.

– Это вообще ничего не значит.

– А раз сомневаешься, возьми да проверь.

– Как?

– Сходи к девице, попроси нож и резани себя.

Фёдор вскочил, подбежал к барной стойке. Почти закричал в испуганное лицо барменши:

– У вас есть нож? Дайте мне на минутку.

– Я нажала тревожную кнопку, – ответила она.

– Зачем?

Повторила:

– Я нажала тревожную кнопку.

Фёдор вернулся за столик.

– Она нажала тревожную кнопку.

– Ну хоть не красную, – хмыкнул старик.

Он поспешно допил воду и направился к выходу. Фёдор схватил кроссовку и увязался следом. Дождь прекратился. Некоторое время они молча шли по пустой мокрой улице.

– Ну чего ты пристал?

– Спросить хочу. Так жив я все-таки?

Порывшись в пакете, старик протянул Фёдору шило с деревянной ручкой:

– Проверь.

Фёдор оглядел короткое острое жало и воткнул себе в ладонь. Вошло неглубоко, но его, будто от удара током, встряхнуло болью. Выступила кровь.

– Ну вот видишь, живой. Кровь-то горячая?

Фёдор размазал пальцем жирную красную каплю по ладони.

– Иди домой уже, – сказал старик. – И продолжай.

– Чего? Кровь пускать?

– Жить.

– А как?

– Сам думай. Хочешь жить как человек, живи как человек. Хочешь жить как скотина, живи как скотина. Не хочешь жить, ложись в гроб да помирай. Что тут сложного?

Он вытер морщинистой ладошкой сиреневые стариковские губы, в уголках которых скопилась пенка.

– Шило верни.

Фёдор вернул. Немного суетливо обшарил карманы, достал банкноту и протянул следом. Старик свернул ее вчетверо и сунул Фёдору назад в карман.

– Это мне без надобности.

– Я боюсь, не донесу до дома.

– Тогда хана тебе!

Он завязал ручки пакета и пошел прочь быстрым шагом. Но перед тем, как свернуть за угол, на секунду задержался и помахал рукой. Фёдор в ответ махнул кроссовкой.

Недалеко от дома выбросил ее в мусорный бак. Внутри звякнуло. Фёдор немного постоял, оглушенный этим звуком, и побежал.

12

В квартире было тихо и как будто безлюдно. Он испугался, что Инны здесь больше нет. Но обувь ее стояла, а одежда висела. Фёдор успел стащить ботинки, когда она, немного заспанная, вышла из ближней комнаты. Она снова надела черное платье.

– Я вернулся, – сказал Фёдор.

– Продукты не купил?

Он покачал головой.

– Почему?

Он пожал плечами. Выложил на тумбочку влажную банкноту, сложенную до размеров спичечного коробка.

– Ладно, – сказала Инна. – Доширак заварим. Тебе какой? Говяжий? Куриный? Или из морепродуктов?

– Я вообще не хочу есть, – ответил Фёдор.

– Есть надо. Тебе силы нужны.

– Меня вырвет.

– Доширак не жалко.

– А меня жалко?

– За тебя страшно, – ответила Инна и пошла на кухню.

Умывшись, Фёдор долго глядел на себя в зеркало. Почудилось, что лицо слегка подрагивает. Зато внутри было относительно спокойно. Проклятая птица не исчезла и, видимо, никогда не исчезнет, но сейчас она спала.

Инна готовила доширак необычным способом. Она поставила на конфорки два ковшика воды и высыпала туда сушеную зелень. Когда вода закипела, убавила огонь, положила лапшу, дождалась нового кипения и высыпала специи. Выждала минуту и погасила огонь. Потом накрыла ковшики крышками и дала настояться. Фёдор сидел у окна и смотрел на Львиный мостик.

– Если не запьешь и мы переедем в Москву, тебе надо пойти к «Анонимным алкоголикам». Я сегодня, пока тебя не было, посмотрела интервью с Гаркушей. Он был алкаш последний, а там его спасли.

– Все как ты скажешь.

«Правильно отвечаешь. Если не врешь», – промелькнуло в ее глазах.

Потом они ели этот студенческий ужин. Фёдор не чувствовал ни аппетита, ни отвращения. Инна сказала, что майонеза и сосисок в лапше, конечно, не хватает.

– Корм, но вкусно же, правда?

– Ага.

– Расскажи, куда он тебя возил.

– Надо было какие-то бумажки подписать, что я нашелся.

– И все?

– Еще он спрашивал про свой рассказ.

– Что за рассказ?

– Он начинающий писатель. Точнее, он так думает. Давал мне рассказ свой читать.

– Плохой?

– Не передать словами.

– Хуже, чем Каргополов твой?

Фёдор кашлянул от застрявшего в горле перца.

– Он не мой Каргополов.

– Зачем же ты с ним дрался?

– По глупости.

– По пьяни, точнее.

– И это тоже.

– Так что, хуже, чем у него?

– При чем тут Каргополов вообще? Зачем сравнивать? Он просто плохой писатель. Бездарь и выскочка. А Морковников не писатель.

– Ты злишься, – сказала Инна.

– Чего мне злиться?!

– Я же вижу, как ты покраснел.

«Опять начинается? – подумал Фёдор. – Только этого сейчас и не хватало».

– У меня давление скачет.

– Ах, давление!

Фёдор намотал лапшу на вилку и с хлюпаньем всосал, глядя в стол.

– А бабы там были? – спросила Инна.

– Где?

– Куда вы с Морковниковым ездили.

Фёдор смутился. Вспомнился почему-то не морг, а ночь с проституткой.

– Не было там никаких баб.

– Зато здесь были, – сказала Инна, глядя ему в глаза. – А если ты сейчас соврешь, что не было, я просто соберусь, уеду, и ты никогда меня больше не увидишь. Делай после этого что хочешь. Можешь запить по новой. Можешь перетрахать всех местных блядей. Можешь начать долбиться героином. Как пожелаешь! Писать сценарий ты уж точно не будешь. Без меня ты утонешь. Если бы меня сейчас тут не было, ты бы уже валялся пьяный в коридоре.

Фёдор поглядел в тарелку. Незаметно он съел почти всю лапшу. Захотелось убежать в ванную и долго ее выблевывать. Хороший повод хоть на время спрятаться от Инны-скандалистки. Но его даже не тошнило. Правда, было ощущение, что он наелся картона.

Инна барабанила пальцами по столу. Фёдор подумал, что, если будет достаточно долго молчать, она наденет тарелку ему на голову и убежит в комнату, уронив табуретку. Но быстро вернется. И обрушит на него, мокрого, жалкого, согбенного, с лапшой на ушах, лавину, из-под которой он не скоро еще выберется.

– Я сегодня был в морге, – сказал Фёдор. – Каргополов меня туда отвез и показал труп – вылитый я.

– Каргополов?

– Я хотел сказать, Морковников. Там лежал покойник…

– Про баб рассказывай, – перебила Инна, – которых водил сюда.

– Как такое возможно вообще? Я глазам не поверил.

– Бабы! – крикнула Инна и стукнула кулаками по столу.

Фёдор вздрогнул. Тарелка слегка подпрыгнула. Зарычали львы на мостике.

– Я не водил сюда баб.

– Ага?

Кажется, Инна мысленно уже примеряла тарелку на его голове.

– Приходила Зофия…

– Что это, блядь, за мерзотное имя?

– Обычное имя. То есть не совсем обычное. Но не мерзотное.

– Мерзотное! Повтори, что мерзотное!

Фёдор не стал повторять.

– И что это за тварь? – спросила Инна.

– Никакая не тварь. Она продюсер, или не знаю кто. Мы обсуждали договор. Я ей сценарий должен буду отправить.

Инна фальшиво захохотала. И хохотала довольно долго. Будто робот. Фёдор мрачно смотрел в ее приоткрытый рот с идеальными белыми зубами. Вспомнил вдруг, как однажды во время секса случайно заехал по ним лбом. К счастью, не сильно.

– Я вспомнила. Ты ведь с ней ходил на свидание. В зоопарк, правильно? – спросила она, утирая несуществующие слезы.

– Это не свидание было.

– А потом сюда привел. И выеб.

– Чушь какая!

Инна шарахнула по столу ладонью, подскочила, тыча пальцем:

– А это тоже чушь?

Рядом с его тарелкой лежала маленькая сережка с красным камушком.

«Наверно, рубин», – подумал Фёдор рассеянно.

– Догадайся, где нашла.

– В кровати?

– Умница, – сказала Инна ласково. И совсем уж фальшиво.

Она села, подперла щеку ладошкой.

– И как же она там оказалась, Федя?

Он быстро пожал плечами:

– Ну потому что она там спала.

Инна не нахлобучила ему тарелку, и он добавил:

– А я спал в соседней комнате. Там, где ты сейчас спишь. Я даже не разделся. И не помню, как домой попал. Она меня привела. Осталась присмотреть за мной.

И добавил:

– Я литр водки тогда выпил. И до этого еще. Она боялась, что я могу рвотой захлебнуться.

– Почему же она дрыхла в соседней комнате, если боялась, что ты в блевотине утонешь? Не вижу логики.

– Инна, откуда мне знать? Может, она заходила каждые пять минут. Или перевернула меня на живот заранее. И просто осталась, потому что время было позднее.

– Это все такая хуйня – то, что ты говоришь! Мне даже слушать противно. У меня в ушах зудит.

– Может, надо чаще мыть?

– Что ты сказал сейчас?

– Ничего. Надоело, – сказал Фёдор устало.

Он задумался, сколько раз это повторял за время их отношений. Двадцать? Сорок? Миллион?

– Я ухожу, – сказала Инна.

Встала и вышла, не опрокинув табуретку.

13

Но ушла она лишь в комнату. Фёдор сидел над тарелкой с останками доширака и прислушивался, собирает ли Инна вещи. В квартире было тихо. Она даже не плакала. А когда она вообще плакала? Вспомнилось, как Инна однажды расплакалась после оргазма. А другой раз, приехав погулять по Москве, они зашли в Третьяковскую галерею. И она рыдала перед какой-то картиной. Перед какой? Он забыл. Тогда он смущался и гладил ее по плечам. К счастью, внимания на них не обращали. Видимо, синдром Стендаля – обычное дело для любого великого музея.

Он задумался, что будет делать, если она сейчас, топая, выбежит из комнаты с чемоданом, грохнет им об пол и начнет одеваться, не попадая руками в рукава. Попытается остановить ее? Попытается. И вовсе не потому, что чувствует свою вину. Получится ее удержать? Нет, не получится. А что он будет делать, когда она уйдет? Пойдет спать? Пойдет пить водку? Мысли переключились на тысячерублевую банкноту. Скорей всего, она так и лежит на тумбочке в прихожей. Инна вряд ли обратит на нее внимание, когда в бешенстве выскочит из квартиры. Сколько водки он на нее купит? Много не надо. Хватит бутылки. Просто прийти в норму, успокоиться. Потом, завтра или послезавтра, он возьмет себя в руки и примется за работу.

От мыслей о выпивке Фёдор слегка опьянел и подумал: «А виновата в этом будешь ты! Кто же еще? Я мог сегодня напиться, но я выдержал. И как ты мне отплатила?»

Он положил руки на стол. И с судорожным нетерпением ждал, когда она сбежит. Каким-то уголком сознания чувствовал себя последним гадом за свои мысли и желания. Но уголок оказался слишком маленький. Нужно было на всякий случай прикарманить деньги. Даже если Инна не уйдет сегодня, он сам может ночью уйти из дома. Рюмочная работает круглосуточно? Если эта не работает, работает какая-нибудь другая. Он обойдет всю Коломну, если понадобится.

Фёдор готов был уже встать, прокрасться в прихожую, как хорек в курятник, и сцапать банкноту. Зазвонивший смартфон его остановил и как будто бы привел немного в чувство, согнав морок. Хоть и не весь. Фёдор подумал, что это Инна звонит из комнаты, чтобы сказать еще пару-тройку обидных фраз. Но звонил Карцев.

– Федя, здравствуй! Как ты?

– Живой. Трезвый, – ответил Фёдор.

– А самочувствие?

– Лучше. Скоро буду как новый.

– Только не запей.

– Не собираюсь.

– Инна расстроится.

– Знаю.

– За сценарий ты еще не садился, конечно?

Фёдор промолчал, чтобы не обматерить Карцева. Тот понял иначе.

– Ты не переживай. Хоть ты и виноват, но не переживай. Время есть. Совсем мало, но есть. Я знал одного сценариста, он все дедлайны просрал, но написал полный метр за пять дней. Полное говно. Сценарий не приняли и заставили возвращать аванс. Аванс он, правда, давно спустил. Были суды. И как-то он выкрутился, продал что-то.

– Почку? – спросил Фёдор.

Карцев заржал. А потом серьезно ответил:

– Возможно.

– Спасибо, Женя.

– За что?

– Умеешь подбодрить.

– Говорю, не переживай. Садись за работу. Будешь писать по десять страниц в день, успеешь. Лучше, конечно, пятнадцать. Обычно ты по сколько страниц в день пишешь?

«Пишешь! Когда это было?!»

– Столько и пишу примерно.

– Ну тогда вообще не вижу проблем. Только не запей.

– Не собираюсь я запить!

– Зофия мне звонила. Спрашивала про тебя. Она волнуется.

Фёдор ощутил неприятный укол. Прислушался. Инна по-прежнему была тиха.

– Что ты сказал?

– Что ты приходишь в норму. И не соврал, слава богу. Позвони ей сам, поболтаете, она тебе какие-нибудь новости расскажет.

– А есть новости?

– Про нее не знаю. А у меня, кстати, есть. Я хочу на пару недель уехать. Может, на месяц. В общем, пока все не утихнет здесь.

– Что не утихнет?

Карцев помолчал.

– Федь, ты вообще, что ли, за новостями не следишь? Ты в каком мире живешь?

– Сам пока не знаю.

– Скоро узнаешь. Но тебе-то переживать, наверно, нечего. А я старший лейтенант запаса. Военная кафедра, конечно, к тому же советская еще, но все равно не хочу рисковать.

– Чем рисковать?

– Ох, Федя! Ты какой-то блаженный дурачок. И правда, в другом мире живешь.

– А куда ты поедешь?

– В Астану. Там сейчас знакомых много. Будет с кем время провести. Но я вернусь. И фильм сниму. Ты только напиши уже сценарий.

– Напишу.

Потом Карцев рассказал какой-то злободневный и несмешной анекдот, который Фёдор не понял и сразу забыл.

– Будем на связи! – сказал Карцев на прощание.

– Будем, – ответил Фёдор.

Промелькнуло нечто вроде предчувствия, что это был последний их разговор. Сунув смартфон в карман, Фёдор выглянул в прихожую. Деньги лежали на тумбочке. Он уже видел, как сует их в карман и выскальзывает из квартиры. Видение было обжигающим. А дальше увиделась другая сцена. Инна, заперев дверь в комнату, открывает окно, влезает на подоконник и ныряет вниз головой, как пловчиха, в октябрьскую тьму. Когда он выбежит, подгоняемый водочным демоном, на улицу, то первым делом наткнется на ее поломанное тело. Может быть, она еще будет жива. Увидит его, попытается что-то сказать, но изо рта у нее хлынет кровь.

На минуту Фёдор забыл и о деньгах, которые можно пропить, и об Инне, летящей из окна. Его вдруг увлекла сцена самоубийства молодой женщины. Он живо себе это представил как начало фильма. Вот она мечется по комнате, а кто-то барабанит в дверь. Она бессмысленно хватает какие-то вещи, бросает на пол, смотрит на дверь, влезает на подоконник, спрыгивает. Следующая сцена: ночная улица, она лежит на асфальте, перед ней на коленях стоит мужчина и держит за руку. И к чему это все?

В комнате Инны что-то негромко упало. Фёдор подошел к двери, подергал ручку, постучал. Позвать не успел, она тут же ответила:

– Уходи!

– Куда? Из дома?

– Куда хочешь.

– А тебе все равно, что ли?

Он услышал быстрые злые шаги. Инна распахнула дверь. Она переоделась в свою повседневную уличную одежду – джинсы и водолазку. И Фёдор внезапно испугался, что она и правда сейчас уйдет насовсем.

– Знаешь, кто ты? – спросила Инна.

– Кто?

– Слон.

– Слон? – повторил Фёдор.

– А я слепой котенок, которого ты всю дорогу топчешь и даже не замечаешь этого.

Метафора была проста и понятна. Хотя, на писательский вкус Фёдора, чересчур мелодраматична. Но как с ней спорить, он не знал. Инна ушла на кухню. Он остался в коридоре. Может, она права? А он, замкнутый на себе, эгоистичный, этого попросту не замечает. Это ведь он пьет, нет, уже не пьет, пил, множество раз обещая бросить. Он не изменял ей телесно, но сколько раз засматривался на других баб. А Зофия? Если быть честным перед собой, она ему понравилась как женщина. В голову лезло всякое. И к шлюхам хотел поехать на Карповку с Панибратовым. Да, все это было спьяну. Но может ли пьянство оправдать похотливые мыслишки? Нет, конечно. В уголовном кодексе алкогольное опьянение и вовсе считается отягчающим обстоятельством при совершении преступления.

В голове промелькнула идея написать антиутопию, в которой пьянство карается телесными наказаниями. Выпил рюмку, отрубают палец. Тут и там по улицам ходят люди – кто-то без одного пальца, а кто-то и без всех.

Оглядев свои опухшие пальцы алкаша, Фёдор пошел на кухню. Увидел банкноту и на ходу схватил.

14

Инна сидела на подоконнике, отвернувшись к окну. В руке она держала незажженную сигарету. Некурящая, она иногда неумело дымила во время ссор, будто говоря: «Смотри, что я из-за тебя делаю».

Фёдор сел за стол, случайно сунул локоть в тарелку, тихо матюгнулся. Инна быстро взглянула на него и опять отвернулась. Молчание длилось долго. Он в какой-то момент почувствовал сонливость и с трудом сдержал зевоту.

– Зажигалку дашь мне? – наконец сказала Инна.

Вместо этого он попытался забрать сигарету, но она не отдавала, вцепившись ногтями в фильтр. Некоторое время они тянули ее к себе, пока не сломали. Инна отбросила свою половинку и угодила в тарелку.

– Ладно, не больно-то и хотелось.

Опять молчали. У Фёдора случился вдруг приступ кашля, и он долго не мог успокоиться. Инна слезла с подоконника, налила воды в граненый стакан. Он привычно выпил залпом. Отпустило.

– Карцев улетать собирается, – сказал Фёдор. – В Казахстан. Но обещал вернуться.

– Как Карлсон, – хмыкнула Инна. – Но ты не о том говоришь.

– А о чем мне говорить?

– Во-первых, тебе следует извиниться.

Он, как обычно, не понимал, за что должен извиняться, но решил, что так будет проще. И сказал:

– Прости меня.

– Нет, – ответила Инна. – Этого мало.

– На колени встать?

– Можешь на колени встать, если хочешь. Но этого тоже будет мало.

Фёдор, помолчав, спросил:

– Что же мне сделать, чтобы было достаточно?

Спохватившись, он достал из кармана влажную тысячерублевку и положил на стол:

– Ты забыла на тумбочке.

Инна даже не взглянула.

– Позвони ей и скажи, что больше не будешь с ней работать. Пусть исчезнет и никогда тебя не беспокоит. Так и скажи.

– С кем же я буду работать? – спросил Фёдор.

– Она ведь не одна там на всю контору? Пусть найдут какого-нибудь мужика. Или старуху. Хотя я и старухам не доверяю. Старухи самые ебливые существа на свете. Но я хотя бы знаю, что на старуху у тебя не встанет.

Фёдор схватился за голову. Потом отпустил. Посмотрел на Инну. Конечно, она не шутила.

– Если ты сейчас скажешь опять, что устал от всего и тебе все надоело, я выпрыгну в окно. Сможешь от меня отдохнуть.

Фёдор знал: выпрыгнет.

– Я не буду звонить, – сказал он. – Ну глупо же! Я могу не встречаться с ней. Буду общаться только по переписке и только по рабочим вопросам.

– Не позвонишь ты, позвоню я. А потом навсегда исчезну. Федя, никому, кроме меня, ты не нужен. Ты останешься совсем один.

– Ин.

– Хуин! – заорала она. – Думать некогда. Бери телефон. Или не бери. Сиди, перди. Когда я уйду, сможешь надраться.

Немного брезгливо, будто дохлого таракана, она подвинула пальцем деньги. Фёдор щелчком скинул купюру со стола. Инна подобрала, смяла и выкинула в форточку.

– Кого ты выбираешь: меня или эту тварь?

– Она не тварь.

– Еще какая! Грязная, вонючая, похотливая манда!

– Инночка…

Она стукнула кулаком по столу:

– Я же говорила: никогда не называй меня Инночкой.

– Я забыл.

– Все равно как если бы я тебя называла Федюнчик.

Инна достала смартфон:

– Значит, звоню я.

Фёдор слабо ухватил ее за запястье. Она без труда высвободилась.

– Стой, не надо, – прозвучало беспомощно.

Он вспомнил, как в детстве пятничными и субботними вечерами уговаривал маму не уходить из дома. Она закрывалась у себя в комнате, кому-то звонила. Потом появлялась в новом платье, долго красилась перед зеркалом в прихожей. Фёдор бесполезно канючил. Она отвечала:

– Посмотри телевизор. Я скоро.

Возвращалась утром, иногда днем или следующим вечером. Приносила чужие, неприятные запахи. Пыталась с ним пьяно сюсюкаться. Он отворачивался. Терпел, чтобы не зареветь.

– Мне надо поспать, – говорила она. – Разбуди меня через два часа. Ты ел суп? Поешь.

Но все-таки она ни разу не привела домой никого чужого.

– Тогда сам, – сказала Инна.

– Почему я должен это делать? – спросил он, чувствуя себя бездомным псом, с которого живодеры сдирают шкуру.

– Потому, Федя, что ты сам все устроил. Разве это я пьянствовала и водила баб сюда? Нет, не я. Умей нести ответственность за свои поступки и исправлять их. В чем я не права?

– Я не знаю, что говорить.

– Придумаешь. Я бы подсказала, но ты вряд ли повторишь.

– Можешь выйти?

– Конечно, нет.

Он сунул в рот обломок сигареты. Прикурить было нечем.

– Не тяни время, – сказала Инна. – Звони уже или не звони. И закончим.

– Ладно. Если тебя это утешит…

Инна перебила его очередным фальшивым смехом:

– Утешит… Слово-то какое подобрал!

Фёдор нажал вызов, молясь, чтобы абонент оказался недоступен. Но Зофия ответила сразу:

– Привет, Фёдор! Рассказывай, где пропадал. И как себя чувствуешь?

Инна отобрала смартфон, включила громкую связь и вернула.

– Ты там? – спросила Зофия. – Але, але!

– Я тут, – ответил Фёдор. – Я путешествовал. Чувствую себя хорошо.

– Голос трезвый, – радостно хмыкнула она. – Куда ездил? Как сценарий?

– Пишу потихоньку, – ответил Фёдор и жарко вспотел.

– Это хорошо. Панибратов про тебя спрашивал. Он тебе не звонил?

– Да вроде нет.

– И ты мне чек за аванс не прислал.

– Пришлю.

Инна всхрапнула. Фёдор посмотрел на нее снизу вверх и тут же отвел глаза, уколовшись о ее взгляд.

– Зофия.

– Да?

– Не знаю, как сказать…

Помолчали.

– Что-то случилось? – спросила она.

– Мы можем больше не работать с… вами? – кое-как выдал он.

– В каком смысле?

– Ну я могу по поводу сценария и всего, что с ним связано, общаться с кем-то другим? Не с вами.

Кажется, она хотела что-то уточнить, но издала лишь невнятный звук. Фёдор почувствовал во рту горечь. Посмотрел в окно. Через мостик шел усталый доставщик с квадратным желтым рюкзаком за спиной. Захотелось вдруг, чтобы он забрал проклятую тысячерублевку.

– Конечно, – сказала Зофия. – Не вижу никаких проблем.

– Это должен быть мужчина, – прошептал Фёдор.

– Будет вам мужчина. Антон вас устроит?

– Да. Но он же водитель?!

– А вы что-то против водителей имеете?

– Вовсе нет.

– И славно!

Потом она добавила:

– Интересные у гениев причуды. Хотя я вас гением не считаю. Уж простите.

И отключилась. Фёдор положил смартфон на стол и посмотрел на Инну:

– Ты довольна?

– Федя, ты сигарету съел, – сказала она.

И стала раздеваться. Побросав одежду на пол, Инна стянула трусы и положила Фёдору на голову. Погладила грудь и промежность. Встала на колени, стащила с него штаны. Сосала она нежно и старательно. Потом оседлала его.

– Я же анализы не сдал, – пробормотал Фёдор ей в шею.

– Ну, значит, вместе сдохнем от СПИДа, – ответила Инна.

15

Потом они спали в «его» комнате, обнявшись руками и ногами. Фёдор сунул нос в ее волосы, и они нежно щекотали ноздри. Это ни капельки не мешало.

Он видел много быстрых, ярких, невнятных снов. Мелькали лица, слышались голоса. Приснилась мама. И приснился отец, лица которого Фёдор не помнил. Но тут увидел и вспомнил. Отец жаловался, что потерял четвертной. Приснилась собака, которая покусала его в детстве. Приснился приятель, чуть не застреливший его из охотничьего ружья. Приснилась Ольга. Она была одновременно ребенком и взрослой. Фёдор вспомнил, что она умерла, защемило сердце.

Он резко проснулся, увидел серое окно, услышал стук дождя. Ровно сопела Инна. Фёдор погладил ее по теплой щеке. Опять защемило сердце. Но уже по-другому.

«Она меня любит. И я ее люблю», – подумал он.

Снова уснул, а проснулся от какого-то мутного кошмара, в котором тонул в зыбучем песке посреди доисторического леса. Инна тревожно смотрела на него.

– У меня нет СПИДа, – прошептал Фёдор в подушку, пряча вонь изо рта.

– Знаю, – сказала она.

За окном было светло. Дождь уже не стучал. Показалось, вот-вот выглянет прохладное осеннее солнышко. Но Фёдор не дождался его, снова уснул. На этот раз просто упал во тьму, без звуков. И, кажется, провел там вечность. Проснулся легко, с ясной головой и странным трепетом внутри. Но то была уже не похмельная птица. Окно снова стало серым. Инна ушла. Фёдор торопливо слез с кровати, выбежал на кухню.

– Хочешь есть? – спросила Инна.

– Нет. Проснулся, тебя нет. Испугался.

– Чего испугался?

– Что ты ушла. Или исчезла.

– Куда я могу исчезнуть? То есть могу, конечно, но тебе надо для этого чуть-чуть постараться. Ты ведь сам знаешь.

– Знаю, – послушно согласился он. – Сколько сейчас времени?

– Вечер. Начало восьмого. Ты почти сутки спал. Это хорошо. Ты выздоравливаешь. Физически – точно.

– А ты не спала?

– Ночью спала. С утра у меня была работа. Днем прилегла к тебе. Потом опять работала. – Добавила: – Тебе надо поесть все-таки. Силы нужны. Поешь и садись работать. – Повторила: – Садись работать. Время уходит. Совсем мало осталось.

– Сяду. Ночью все равно не усну.

– Но работать ты должен не потому, что не можешь уснуть. Понимаешь?

– Да.

Инна заглянула в холодильник.

– Надо в магазин сходить. Может, хочешь пельменей?

Фёдор пожал плечами:

– Можно.

– Хорошо. Я куплю пельменей.

Предательское воображение алкаша мигом подкинуло ему скромный натюрморт: запотевшая рюмка водки на блюдце. Рюмка хрустальная, водка чистая, прозрачная.

Почему он не может выпить всего одну рюмку перед ужином и на этом остановиться? А вдруг получится? Нет, обман. Один раз получится. Второй раз – смерть.

– Может, ну его, ужин?

– Я, вообще-то, тоже есть хочу, – сказала Инна. – Я быстро вернусь. Ты пока душ прими. И ногти на ногах постриги все-таки. Ночью поцарапал меня.

В дверях спросила:

– Купить еще чего?

– Квасу, может?

– Не нужен тебе квас.

Она вышла.

Фёдор вернулся на кухню, отыскал кусачки, сел на пол и стал стричь ногти. Квас ему и правда не нужен. Нужно садиться за работу, как бы ни было тошно думать о ней. В голове пусто. Что-то вчера крутилось, про отрубленные пальцы. Фёдор посмотрел на свои. Бельгийские колонизаторы отрубали руки жителям Конго за плохо сделанную работу. Инна несколько лет назад мечтала съездить в Брюгге, посмотрев знаменитый фильм. Денег у нее на это не было. У Фёдора тем более. Но вот приехали сюда. Чем Петербург хуже Брюгге? Ничем не хуже. Такое же чистилище. Только настоящее, не киношное.

«Стоп», – сказал себе Фёдор.

Мысли понеслись, как всегда, не туда. Почему так сложно думать об одном и том же в течение долгого времени? С чего вообще начал? Да, сценарий. Неужели ничего не сочинил во время запоя? Смешно. Глупо. Во время запоя сочиняешь, только где бы еще выпить и запастись алкоголем. Но сценарий про алкаша Панибратову вряд ли понравится. За такой сценарий он, как бельгийский колонизатор, отрубит Фёдору руки. Вспомнилась «экскурсия» на мясокомбинат и вчерашняя, в морг. Почудилось вдруг, что это были всего лишь кошмарные сны. Пусть так и будет, так и останется. Кошмарные сны. Мало ему снилось кошмаров за жизнь?! Иногда он выл, сучил ногами, размахивал кулаками. Не часто, но случалось. Однажды стукнул Ольгу по затылку. И вот Ольга умерла, и это точно не получится выдать за сон.

Фёдор достриг, собрал ногти в кучку и выбросил в мусорное ведро.

Сначала ему показалось, что это вернулась Инна. Потянуло сквозняком, но каким-то необычно теплым, будто из тоннеля метро. Затем подуло сильнее. Стены кухни стали раздвигаться и округляться. Пол двинулся вниз, а потолок вверх. Фёдор крутился на месте, глядя во все стороны с приоткрытым ртом. На секунду все замерло и резко сжалось. Вскрикнув, он повалился на пол и обхватил голову руками. Свет погас и сразу включился. Все было по-прежнему. Фёдор поднялся, выглянул в окно. И там ничего не изменилось. Львиный мостик, черная вода, редкие прохожие, осень. Он увидел Инну. Она, будто почувствовав, остановилась, посмотрела вверх и помахала рукой.

16

– Сварить или пожарить? – спросила Инна.

– Не знаю. Как ты хочешь?

– Хочу пожарить.

– Давай.

Она пожарила пельмени, и они их молча съели.

– О чем думаешь?

– О сценарии, – ответил Фёдор.

– Есть идеи?

– Пытаюсь сообразить.

– Успешно?

– Пока ничего не придумал.

– Придумаешь, все получится.

После чая Инна принесла блок сигарет.

– Не хочу, чтобы ты курил, но знаю, что тебе надо для работы.

– Спасибо, Инночка.

Он осекся.

– Извини, забыл опять.

– Ничего страшного, Федюнчик.

Фёдор подумал, что, может быть, когда он напишет сценарий, Инна принесет вина или шампанского. Надо же будет отметить. И чуть было не спросил ее об этом.

– Иди, я мешать не буду, – сказала Инна.

Доставая из сумки ноутбук, Фёдор чувствовал, будто выкапывает из могилы старого мертвого товарища, в надежде оживить. Оживлять нужно было и себя тоже. Они друг другу помогут. Фёдор включит его, откроет текстовый редактор, пробежит невидимая искра и вдохнет жизнь в обоих. Он устроился у окна, включил и открыл. Сначала записать идею. Потом накидать небольшой план. Из первого плана еще один план, более подробный. Многое придумается в процессе. Только идеи не было. И она не появилась после того, как он включил ноутбук. Было только дурацкое устаревшее слово в голове, видимо французское. Бесполезное. Бесплодное. Из него ничего не рождалось.

Он просидел несколько тошнотворных часов, глядя на мигающий курсор. Несколько раз написал «Дирижабль», потом удалил, написал еще раз, поставил двоеточие, заметил, что это не двоеточие, а точка с запятой, разозлился, снова удалил. Выкурил несколько сигарет. Сходил на кухню, заварил себе чай. Вспомнил, что так писал его великий тезка. Пил много чая, без конца курил. На столе стояла банка табака, рядом лежали папиросные гильзы. Великий тезка набивал их, закуривал. Представились его коричневые ногти. И зубы. И нездоровые желтоватые белки глаз.

Заглянула Инна:

– Сделать чай или кофе?

– Спасибо, я уже сделал.

– Тебе бы лучше не отвлекаться. Как успехи?

Фёдор пожал плечами:

– Пока никак.

– Ничего не написал?

– Даже еще не придумал.

– Может, Карцеву позвонишь?

– Зачем?

– Ну вдруг вы с ним что-то обсуждали, а ты забыл.

– Ладно, сейчас позвоню.

Инна прикрыла дверь. Но Фёдору показалось, что она стоит снаружи и подслушивает. Он взял смартфон, открыл список вызовов. Сердце немного екнуло, когда увидел, что последняя, кому звонил, была Зофия. И стало тошно от себя.

Карцев не ответил, но перезвонил сам через пару минут.

– Сижу вот на чемоданах, – сказал он. – Жду такси. И думаю: может, остаться?

– Оставайся, – ответил Фёдор.

– Нет, поздно, полечу. К тому же я пьяный. Что я буду делать дома пьяный, когда мой самолет улетает?! Извини, что я пьяный, а ты нет.

– Нормально, – сказал Фёдор. – Я даже рад.

– Правда рад?

«Не знаю».

– Правда. Жень, я сел за сценарий.

– Ура, – сказал Карцев, но как-то вяло. – Успешно?

– Нет.

– Плохо. Времени-то совсем в обрез.

– Хотел вот что спросить. Мы с тобой, случайно, не обсуждали какие-то идеи? Может, я что-то рассказывал?

– Не помню ничего такого.

– А дирижабль?

– Хм…

Некоторое время Карцев молчал. Фёдор услышал булькающие звуки.

– Жень!

– Ну да, что-то такое было. Вроде тебе Панибратов предложил такое.

– А дальше?

– Дальше, больше, ближе, выше, ниже, – пробормотал Карцев.

И пискляво хмыкнул:

– Женя, это важно!

– Слушай, я не помню. А, нет, вспомнил! Мы решили, что дирижабль идет на хуй!

– Как так?

– Ну вот так. А что, тебе нравится идея?

– Так идеи нет.

– Придумал! Напиши про кругосветное путешествие. Как Жюль Верн. Только не на воздушном шаре, а на сраном дирижабле. Хотя какое нынче кругосветное путешествие?! Но все равно напиши. Напиши что угодно. Пусть там будет дирижабль, бляди, водка, пусть там будет все.

– Хорошо, я попробую.

– Да! – крикнул Карцев. – Вот так! Федь, такси мое приехало. Долечу, напишу.

– Хорошо тебе долететь, – сказал Фёдор.

– Да в пизду это все.

Он отключился. Фёдор сунул смартфон в карман и вышел в коридор. Инны там не было. Он ее окликнул. Она выглянула из соседней комнаты.

– Бесполезно, – сказал Фёдор. – Он напился и ничего дельного не может сказать. Да мы и не обсуждали ничего всерьез.

– Неприятно с пьяным разговаривать о важном, правда? – спросила Инна.

Помолчав, добавила:

– Ты и без него справишься. Я в тебя верю. Иди. Я здесь сегодня лягу, чтобы не мешать. У меня работа рано утром. Буду заниматься с одной девочкой из Канады. Она учит русский язык.

– Канадка? – спросил зачем-то Фёдор.

– Вообще она итальянка из Аргентины. Но это не имеет значения.

– Можно я потом приду к тебе?

– Если что-то придумаешь, можно.

– У меня ничего не получается.

– Это пока. Дальше все получится.

Голос Карцева в голове произнес: «Дальше, больше, ближе, выше, ниже».

– Получится же? – надавила Инна.

– Конечно.

– Повтори.

– Конечно, все получится.

– Вот и я так думаю.

Инна закрыла дверь.

Фёдор вернулся. Покрутил колесико мыши, двигая страницу вверх и вниз. Курсор мигал. От этого мигания замутило. Он закрыл документ. Снова открыл. Поглядел в окно. Закурил. Не заметил, как сигарета истлела. Закурил новую. Так и просидел до утра. В какой-то момент уснул, клюнул носом, вскинул голову. Не сразу сообразил, кто он и где находится. Тьма за окном сменилась серостью. Фёдор выключил ноутбук и пошел в соседнюю комнату. Инна лежала на спине и слегка похрапывала. Фёдор осторожно лег рядом.

– Ниже, ниже, – вдруг сказала она во сне.

– Что? – спросил он.

Она перевернулась на бок и утащила на себя все одеяло.

17

Инна разбудила его в полдень. Фёдор с трудом оторвал голову от подушки. Показалось, спал минут пять. Без снов.

– Пора, – сказала Инна.

– Куда?

Мелькнула шальная мысль о наркологической больнице. На секунду он отчетливо увидел себя в темной палате, с зарешеченными окнами и тюремной дверью. Услышал даже приглушенные голоса санитаров из коридора.

– У писателя когда подшивка?

– Завтра вроде. Кстати, ты ему в овсянку не забыл подрочить?

Инна внимательно смотрела на него:

– Что с тобой?

– В каком смысле?

– Глаза бешеные.

– Кошмар приснился, – пробормотал Фёдор, садясь.

– Расскажи.

Он на ходу сочинил сон о том, как его живого положили в гроб и закопали в землю. Или такое действительно снилось?

– Все будет хорошо, – сказала Инна и взяла за руку.

– Ты сказала, мне пора.

– Ну да. Пора за работу садиться. Пока сходи в душ, я тебе завтрак сделаю.

– Я не хочу есть.

– Придется. Нужны силы. И мозгу нужно питание. Кстати, я купила сахар. Будет сладкий чай. Глюкоза очень полезна для мыслительного процесса. Ты знал?

– Нет.

«В водке тоже глюкоза. Но почему не помогает?»

Фёдор зашел в душ, постоял под струями воды. Спать больше не хотелось. И ничего не хотелось. Он с тоской подумал об Инне. Затем вспомнил умершую жену и ничего не почувствовал. От мыслей о сценарии стало противно. А больше думать было не о чем. Только и осталось – живая любовница, мертвая жена и сценарий, написать который шансов почти не было.

Инна приготовила ему омлет, два бутерброда с красной рыбой и чай. Фёдор подумал, что, может, получится все это незаметно выбросить в мусорный пакет, когда она выйдет. Кроме чая. Его в мойку. Хотя можно и выпить. Но Инна села напротив. Он взял вилку и начал засовывать ломти омлета в рот. Глотал, почти не жуя.

– Ты посвежел, – сказала Инна. – И глаза стали нормальными. Через неделю будешь совсем новенький.

Фёдор хотел соврать, что рад это слышать, но изо рта выпала крошка. Он смутился и промолчал.

– Придумал вчера что-нибудь?

– Так, общие мысли.

– Полезные?

– Пока не знаю.

– Это лучше, чем ничего.

– Да, это лучше, чем ничего.

Инна дождалась, пока он съест завтрак и выпьет чай. Фёдор чувствовал себя заключенным под присмотром надзирателя. Однако еда хоть и не добавила ему аппетита, но и отвращения не вызвала. Он снова захотел спать.

– Поел? – спросила Инна. – Еще чего-нибудь хочешь?

– Нет. Я сыт.

– Вкусно было?

– Да, очень.

– Значит, пора за работу.

– Значит, пора за работу.

– Если что-то понадобится, зови. Правда, с двух до четырех у меня работа. Сначала буду учить одного бразильца. А потом будет мальчик из Ужгорода. Даже странно, что он сейчас русский язык учит.

– Почему? – спросил Фёдор.

Инна посмотрела на него:

– Ты серьезно?

– Да. А что?

– Федь, ты в каком мире живешь?

Он пожал плечами:

– Я не знаю сам. Вот и Карцев все время спрашивает.

– Может, и правильно, что не знаешь, – сказала Инна. – Иди.

Добавила в спину:

– С двух до четырех не зови.

– Не буду.

Фёдор зашел в комнату, сел, включил ноутбук. Был час дня. За окном светило непривычное солнце. Бледно-голубое небо расстилалось над крышами домов. Плыла одинокая утка, навстречу медленному течению. Через Львиный мостик шагал школьник с большим квадратным рюкзаком на спине. Рюкзак тихонько подпрыгивал. Навстречу прошла темноволосая женщина в бежевом плаще. Достала смартфон, сверилась, огляделась, пробежала по набережной и залезла в такси. Проехал белый ПАЗ с черной ленточкой на борту. Окна были зашторены. Фёдор задумался о том, какими будут его похороны. Ничего приличного. Аскетичный сосновый гроб, могила на окраине кладбища. Или длинный, как китайская стена, колумбарий в крематории. Это дешевле и проще. Кто придет прощаться? Инна? Карцев? Больше некому. А может, вообще никто не придет. И умрет он в одиночестве. Будет месяц лежать на полу своей комнаты, как американский писатель Ричард Бротиган. Тот застрелился. А Фёдор не хотел. Точнее, никогда об этом не думал. Да и застрелиться не из чего. Зато можно повеситься. Русские писатели обычно вешаются. Хотя вот Маяковский пальнул в сердце. Говорят, из-за бабы. Но вряд ли. Баба, скорей всего, стала последней каплей. Он не был алкоголиком. Алкоголики вешаются. Трезвенники стреляются. Впрочем, и Хемингуэй застрелился. Может, к тому моменту бросил пить? А Цветаева повесилась. Она не была алкоголичкой. Наверно, у нее попросту не нашлось другого способа. Яда под рукой не оказалось, как у Цвейга и Акутагавы. Почему же не утопилась, подобно Вирджинии Вулф? В Елабуге есть река? Кажется, Кама. Может быть, далеко было идти? А Цветаева уже не могла терпеть. Фёдор вспомнил свою учительницу немецкого, хрупкую женщину с грустными глазами. Она отравилась из-за несчастной любви. Такие ходили слухи. Весь класс перевели на английский. В итоге Фёдор не выучил ни немецкий, ни английский. Пытался потом самостоятельно учить итальянский, потому что красивый язык, но тоже не выучил. Был у него одноклассник, армянин, похожий на итальянца. Прыгнул с крыши девятиэтажки в двадцать семь лет. Как Башлачёв. Почему порядочные люди себя убивают? А всякие сволочи, убийцы, извращенцы, разжигатели войн не стреляются, не вешаются, не травятся и не прыгают из окон? Почему не наоборот? В чем секрет? В душе? В голове? Чтобы убить себя, нужно иметь бесстрашную, израненную душу? А у этих людей есть ли души? Взять, к примеру, Панибратова. Способен он выстрелить себе в висок? Или повесить свое тонкое тельце на бельевой веревке? Ответ очевиден – нет, конечно, нет. А Инна? Она это сделает не моргнув глазом.

Экран погас. Ноутбук уснул. Фёдор подвигал мышь, уставился на пустую страницу. Таращился, пока глаза не заболели. Снова посмотрел в окно. Набережная была пуста – ни людей, ни машин, не считая припаркованных. И утка уплыла. Фёдор ждал, когда кто-нибудь появится. Из-за стенки слышался голос Инны. Она медленно чеканила слова:

– Вышел. Месяц. Из. Тумана. Вынул. Ножик. Из. Кармана.

Фёдор хотел записать это, чтобы хоть что-то написать, но отвлек смартфон. Звонил Морковников.

– Здрасьте, – сказал он. – Как там мой рассказ?

И добавил:

– Про Карцева вашего знаете?

– Нет, а что с ним? – спросил Фёдор.

– Напился, устроил дебош в самолете. Его сняли с рейса. Я в сводке увидел. Лихо, правда?

– Я уж испугался, что плохое случилось.

– А чего хорошего? Это ведь уголовное дело. Могут и посадить эмигранта вашего.

– Так он не эмигрант, он на время хотел поехать.

– Ну теперь вряд ли получится. Так что там с рассказом-то?

– Все в порядке, – сказал Фёдор.

– Ой, как хорошо! Сможете мне его в отдел принести? Я сегодня сутки дежурю. Так что можно и ночью.

– Я постараюсь.

– Не надо стараться. Просто принесите.

– Да, конечно.

Минут через пять заглянула Инна.

– Слышала, ты с кем-то разговариваешь.

– Морковников звонил, говорит…

Она перебила:

– Мне кажется, во время работы телефон следует отключать.

18

Фёдор просидел до вечера. Он думал о бывших одноклассниках, знакомых алкоголиках из родного городишки, о покойной матери и покойной бабушке, о котах и мышах, лягушках, канализации, погоде, о Карцеве, о покойной бывшей жене, о пустыне и тропических лесах, о сибирской тайге, где побывал однажды, о прохладной реке Томь, в которой довелось искупаться, о сражениях, о женщинах, о порнографии, о горчице, о дожде, о Сталине, о парикмахерских, о космосе, о вампирах, о поездах, о хлебе, о театре, о бывшей любовнице, о своих написанных и недописанных текстах, о мучениках, о плохих книгах, о Зофии, о воде, о Боге, о кариесе, о времени, о женских оргазмах, о самолетах, о врачах, о деревнях, о психопатах, о мистике, о Фолкнере, о сигаретах, о зеркалах, о новом ледниковом периоде.

Хотелось выстрелить себе в голову, чтобы прервать этот поток бестолковых мыслей. Они скакали, как табун диких лошадей. Пепельница была переполнена окурками. Фёдор не помнил, когда успел выкурить столько сигарет. Ноутбук опять спал. Он не стал его беспокоить, поднялся и вышел из комнаты.

Инна была на кухне.

– Как успехи? – спросила она.

Фёдор почувствовал глухое раздражение. Мелькнула нелепая, параноидальная мысль, что она решила над ним поиздеваться.

– Потихоньку.

– То есть никак?

Она, кажется, ухмыльнулась.

– Сейчас никак, потом как, – сказал Фёдор.

Он налил стакан воды и быстро выпил.

– Твой настрой мне нравится.

Он хотел сказать, что рад за нее, но сдержался. Не хотелось ругаться. А она такой ответ спокойно мимо ушей не пропустит. И правильно сделает. Она ведь не виновата, что он ни на что не способен.

– Я ужин приготовлю, – сказала Инна. – Будешь еще работать сегодня?

– Попозже. Есть я не хочу. Можешь не готовить.

Теперь Инна ухмыльнулась на самом деле.

– Федя, а когда ты планируешь избавиться от эгоизма своего? И планируешь ли вообще?

– В смысле?

– Да так. Ты, может, и не хочешь есть, а вот я хочу.

– Извини, – сказал Фёдор и выпил еще один стакан воды. – Я не подумал.

Потом, сидя в углу, он смотрел, как она возится с посудой и продуктами.

– Сделаю пасту, – сказала Инна. – Может, болоньезе? Фарш я купила. Только томатной пасты нет. Придется с кетчупом.

Она еще что-то говорила, перебирая варианты готовки. Спросила Фёдора, любил ли он в детстве молочную лапшу и, не дожидаясь ответа, негромко запела:

– Но, не жалея о судьбе ничуть, она летит в неведомую даль…

Стало тоскливо и тесно. Будто затолкали в крохотный гроб и закопали в землю. Фёдор судорожно вздохнул. Инна оглянулась, облизывая ложку, которой размешивала соус.

– Ты чего?

Он посмотрел в окно. Набережная тонула в сумерках и зыбком тумане. Проехал автомобиль с желтыми фарами. Над водой пролетел альбатрос. Или чайка. А может, баклан. Фёдор не знал, чем они отличаются. Но альбатрос нравился больше. Красивое слово. Была в нем какая-то сила и отвага.

– Ты бы хотела превратиться в птицу? – спросил Фёдор.

– Нет, – ответила Инна, ничуть не удивившись вопросу. – А ты хотел бы?

– Что-то в этом есть.

– Ничего в этом нет, – сказала она.

– А свобода?

– Какая свобода? Срать на лету? В помойках рыться?

– Простор, – пробормотал Фёдор.

– Ну и кем бы ты хотел стать? Журавлем? Совой? Зябликом?

– А может, аистом?

– Но только не марабу. Я тебя сразу брошу. – И засмеялась. Потом сказала: – Федя, кажется, тебе надо сегодня уже отдыхать. Давай поедим и какое-нибудь кино посмотрим. Хочешь так?

– Хочу.

Пока она готовила, он нагуглил фотографии марабу, удержался от соблазна почитать новости, написал сообщение Карцеву. Тот не появлялся онлайн со вчерашнего вечера. Фёдор хотел рассказать Инне про самолетный дебош, и смерть бывшей жены, и Морковникова, который требует вернуть рассказ, но так ничего и не рассказал. Только опять вздохнул.

– А марабу и правда страшные.

– Так что оставайся человеком, – ответила Инна.

– Ты ведь говорила, его из меня украли.

– А может, ты вернул, – пожала она плечами.

После ужина они легли в дальней комнате, поставили ноутбук и стали смотреть «Blade Runner». Фёдор незаметно задремал и проснулся от легкого тычка в бок.

– Ты храпишь, – сказала Инна.

– Я? Нет.

– Еще как.

Он попробовал сосредоточиться на фильме, который смотрел раза три или четыре, тут же снова уснул, теперь гораздо крепче, и увидел сон. Там был Панибратов. Но Фёдор знал, что он не человек, а робот, мимикрирующий под человека. Сосисочный олигарх погладил его по голове и сказал голосом автомобильного навигатора:

– Докажи, что ты человек, а не робот.

– Как? – спросил Фёдор.

И снова проснулся. На этот раз его разбудил смартфон, жужжащий в кармане. Инна спала и тихонько похрапывала. На экране Харрисон Форд палил из киберпанковского пистолета в женщину в полиэтиленовом платье. Фёдор тихонько вышел из комнаты. Номер был незнакомый. Чуть поколебавшись, он ответил.

– Привет, Фёдор, – сказал веселый и, кажется, пьяный мужской голос. – Это Мамлеев.

На секунду Фёдор усомнился, что бодрствует, и прошептал:

– Мамлеев умер.

– Неправда! Что вы несете?! Мамлеев живее всех живых. А-ха-ха-ха!

Добавил с грустью:

– Это Родион Жуков из книжного магазина «Мамлеев». Не узнали? Просто я тут напился немного, решил вам позвонить, пока жду такси. Хотел уточнить насчет субботы. Ну и голос ваш услышать.

Фёдор дошел до кухни, закурил.

– А что насчет субботы?

– Вы у нас выступаете.

– Это ошибка. Я первый раз про это слышу.

– Шутите? Мы же договорились. Афиша уже висит. Куча народу записалась на встречу.

– Когда это было?

– Недели две назад. Может, три. Я сейчас не помню. А что, вам надо точную дату, когда мы созванивались прошлый раз?

– Нет-нет, – сказал Фёдор. – Теперь понятно. Я болел тогда. И дела отвлекали. Вот и вылетело из головы.

«Мамлеев» опять засмеялся.

– Хорошо понимаю вас, Фёдор. Я и сам часто болею. Вот прямо сейчас опять приболел в баре. Слушайте, а приезжайте сюда, посидим, напою вас до изнеможения. Ну, там, вечер ваш обсудим еще.

Фёдор вытер пальцами мигом взмокший лоб.

– В другой раз, – сказал он. – Устал сегодня, много работы. И уже спать собирался.

«А зачем я оправдываюсь?»

– Понял, – ответил Родион. – Тогда до субботы. Приходите пораньше. У меня там мини-бар в кабинете. Подготовимся к выступлению. А-ха-ха-ха! Ой, мое такси приехало. Еще позвоню вам в субботу. Можно? Я люблю звонить, а писать не люблю. А вы любите? Конечно, любите. Глупый вопрос. Чао! До связи!

– До свидания, – сказал Фёдор.

Он вернулся в комнату. Инна не спала.

– С кем ты разговаривал? – спросила она.

– С Мамлеевым, – ответил Фёдор.

19

Следующие несколько дней практически ничем друг от друга не отличались. Фёдор просыпался, ел завтрак, приготовленный Инной, и садился работать. Она не отвлекала, не задавала дурацких вопросов о его успехах. И они не ругались. Вечерами ужинали, потом смотрели какое-нибудь кино на ноутбуке. Иногда вместе засыпали под фильм. Как-то раз вышли погулять и исходили почти всю Коломну. Выдался прохладный, солнечный день. И Фёдору ненадолго стало хорошо от погоды, от того, что красивая женщина держит его за руку, и от того, что сам он кристально трезвый. Мимолетная мысль о водке вызвала недоумение. Думы о сценарии нагоняли тоску. Он не написал ни строчки. И ничего не придумал. От беспомощности хотелось бить себя кулаками по голове. Однажды, психанув, Фёдор так и сделал. Конечно, это ничем ему не помогло. Только на лбу появился блеклый синяк величиной с рублевую монетку. Инна заметила и спросила:

– Что это?

– Не знаю, – смутился Фёдор. – Может, укусил кто-то?

– В октябре? Кто, интересно?

– Какой-нибудь клоп.

– Клопов здесь нет, – сказала Инна. – Я сразу проверила, как приехала. Очень чистая квартира. Как думаешь, Карцев продаст ее нам?

– Ты ведь хотела переехать в Москву.

– Я рассматриваю разные варианты. Знаешь, лет восемь назад я чуть не переехала в Мариуполь.

– А как так получилось? – спросил Фёдор.

– Ну у меня там жил один хороший знакомый. Он меня звал.

«Любовник», – подумал Фёдор.

Про синяк больше не вспоминали. И он быстро исчез.

Однажды позвонил Карцев.

– Федя, привет. Не отвлекаю?

Фёдор сидел за ноутбуком, но пялился в окно и ни к селу ни к городу вспоминал, как в первом классе обмочился на уроке чтения и письма, постеснявшись отпроситься в туалет.

– Ты всегда вовремя.

– Как успехи? – спросил Карцев.

– Потихоньку. А у тебя?

– Нормально. Я не улетел. Решил остаться. Хули мне там делать?

– Правильно.

– Мне сегодня Панибратов звонил.

– По поводу?

– Да так, разговор ни о чем.

Фёдор живо представил, как сосисочный олигарх вычитал в новостях, что нанятый им режиссер устроил пьяный дебош в самолете, и захотел узнать подробности из первых уст. Интересно, что ему Карцев наплел?

– Жень, ты еще в деле?

– Я-то в деле. Только сценарий нужен. Много там тебе осталось?

– Хреновый вопрос, – сказал Фёдор.

– Прости, родное сердце. Но я жду и надеюсь. И уверен, что ты нам выдашь шедевр.

– Шитдевр, – глупо скаламбурил Фёдор. – Послушай, я в субботу буду выступать в книжном магазине «Мамлеев». Приходи.

– Приду! – сказал Карцев. – Во сколько?

– Черт, я не помню. Погоди, сейчас узнаю и перезвоню тебе.

Фёдор позвонил Родиону Жукову.

– Начало в семь тридцать, – сказал тот. – Вечера.

– Спасибо.

– У меня есть ящик «Квинта». Обязательно приходите.

– Приду, коньяк тут ни при чем.

– И водка есть.

– Это тоже не важно.

– А вы точно писатель?

Фёдор нажал отбой и перезвонил Карцеву:

– Начало в семь тридцать. Вечера.

– Буду.

Заглянула Инна:

– С кем ты разговаривал?

– Это насчет моего вечера в «Мамлееве».

Инна нахмурилась и молча закрыла дверь. Ей не нравилось, что он будет выступать. Но возражала она мягко, не категорично. Говорила:

– Зачем тратить рабочее время? Выступления у тебя еще будут. Сейчас это совсем не к месту. Времени почти не осталось.

– Я ведь пообещал, – отвечал Фёдор.

– Ты тогда был в невменяемом состоянии.

– Не могу же я отказаться, сказав, что был в невменяемом состоянии.

– Я не приду. У меня работа – мексиканская сеньора, изучающая русский язык.

– Привет ей от меня, – сказал Фёдор.

Точнее, подумал. А вслух сказал:

– Я быстро справлюсь. Пить не буду, конечно. И рано приеду домой.

– Сам ведь знаешь, что будет, если ты напьешься.

– Знаю. Можно не напоминать.

– Это на всякий пожарный, – сказала Инна. – Просто я все время думаю, насколько я тебе дорога?

– Ты мне дороже всего на свете, – сказал Фёдор.

В этот момент он не врал.

– А смог бы ты ради меня бросить свое писательство?

И он снова не соврал, ответив утвердительно. Потому что в этот момент не чувствовал себя писателем. А чувствовал он себя завязавшим алкашом, скучающим и не слишком счастливым.

– Я тебя никогда об этом не попрошу. Вот уверена, любая баба на моем месте давно бы тебя заставила найти работу и жить как все. А я – нет.

Спросила:

– А твоя бывшая жена? Она наверняка заставляла?

– Уже не помню, – сказал Фёдор. – Кстати, она умерла месяц назад.

– Ого, – ответила Инна.

Больше они никогда об этом не говорили.

В субботу утром он съел традиционный завтрак и сел за ноутбук. За окном моросил дождь. Хотелось спать. Фёдор вяло подумал, что впредь за работу надо бы садиться на пустой желудок. Художник должен быть голодный, верно? И трезвый. Если только речь не о Фолкнере или Хемингуэе. Он снова утонул в океане бесполезных мыслей и не сделал ни одной попытки выплыть. Потом задремал, но быстро проснулся из-за того, что голова откинулась за спину, а из носоглотки вырвался длинный, тонкий всхрап. Фёдор отодвинул ноутбук, опустил тяжелую голову на скрещенные руки и снова уснул. Спустя примерно час его разбудила Инна. Она гладила его по голове, разглядывая пустую страницу на экране.

– Что-то меня сморило, – смущенно пробормотал Фёдор.

– Ляг и поспи, – сказала Инна.

– Уже некогда.

– Пойдешь все-таки?

– Конечно. Я же пообещал.

– Ну как хочешь. Твое дело.

И вышла из комнаты. Некоторое время он смотрел на закрытую дверь, чувствуя себя идиотом и сволочью. Зажужжал смартфон.

– Фёдор, как вы? – спросил Родион Жуков. – Собираетесь?

– Да, собираюсь.

– Отлично. Не заблудитесь? Может, встретить вас?

– Все хорошо. Я найду.

Однако адрес магазина пришлось смотреть в «Яндекс Картах». Инна вышла из комнаты, когда он уже надел ботинки.

– Федя, не наделай глупостей, – сказала она.

– Все будет хорошо, – ответил он.

И ошибся.

20

«Мамлеев» занимал помещение первого этажа желтой пятиэтажки, в одном из переулков недалеко от Невского проспекта. Фёдор добрался туда от дома пешком за полчаса. У входа курил невысокий, плотный мужчина лет тридцати пяти, с коротко стриженной круглой головой и немного неряшливой бородой. Увидев Фёдора, он вяло помахал:

– Нормально добрались?

– Без приключений, – ответил Фёдор. – Вы Родион?

– Ну да. Мы с вами виделись на «Нацбесте», когда вы в финале были. Я к вам подошел познакомиться, а вы спросили, нет ли у меня ножа.

– Не было?

– Тогда не было, а теперь есть.

Родион достал из кармана штанов складной нож и выщелкнул лезвие.

– Так что, если понадобится…

Он спрятал ножик и показал пальцем на соседствующий с «Мамлеевым» алкомаркет:

– Продаю книги, чтобы вот их содержать. Идемте, выпьем немного.

– Я не пью, простите, – сказал Фёдор.

«Зачем я извиняюсь?»

На двери магазина висели два небольших плакатика. На одном была изображена буква «Z» на фоне георгиевской ленточки, на другом была лаконичная надпись «No war!».

– Это я придумал, – сказал Родион. – Концептуально, правда?

Фёдор пожал плечами.

Через просторный зал с книжными полками они прошли в скромный кабинет. Там стояли письменный стол, диванчик, кожаное кресло и старый советский сервант. На стене висели фотографии Мамлеева, Лимонова, портрет Достоевского кисти Перова и множество картинок с голыми женщинами. Родион достал из серванта коньяк.

– Может, все-таки граммульку для храбрости?

– Да мне вроде не страшно.

– А за встречу?

Фёдор посмотрел на часы. До начала вечера оставалось больше часа.

– Рановато я пришел.

– И пить не хотите.

«Хочу. Ты себе даже не представляешь, как сильно».

Родион налил половину стакана и залпом выпил. Налил еще половину и сел за стол.

– Над чем работаете сейчас? – спросил он.

– Давайте подождем. На вечере отвечу на все вопросы, – ответил Фёдор, глядя на стакан в руке книготорговца.

– Блин! Трезвый вы такой скучный. Уж извините.

– Все в порядке.

– А я ваших книг хотел заказать, но их, оказывается, уже нет на складах. Немного на «Озоне» нашлось, но стоит невменяемых денег.

– М-да, – сказал Фёдор.

Родион выпил, сходил к серванту.

– Точно не будете?

– Не буду, спасибо.

Потом они молчали. Фёдору было тягостно и хотелось уйти. Он уже жалел, что не послушал Инну и не отказался от дурацкого выступления. Родион копался в смартфоне, что-то смотрел в ноутбуке, щелкал мышью, печатал, ходил к серванту. Фёдор прикинул, что за каких-то полчаса этот парень уговорил грамм триста. Но пока был вменяем. В какой-то момент он сказал:

– Мне очень нравятся ваши книги. Особенно первый роман. Вещь!

– Спасибо.

– Но и другие отличные. Жаль, вам тогда «Нацбест» не дали.

– Чего теперь жалеть.

– Я даже не вспомню сейчас, кому дали.

– Каргополову.

– Да, точно, – покивал Родион. – Я его приглашал, кстати, выступить. Он попросил гонорар, пятьдесят тысяч. Нормально? Але, дядя, у меня тут независимый книжный, а не золотые прииски!

Он стукнул кулаком по столу, заметил, что стакан пуст, и нетвердой походкой ушел к серванту.

– И книжки его никто не покупает, – сказал он, наливая. Плеснул немного на руку, облизал. – Я заказал три его книжки. Они так и лежат.

Месяц назад Фёдор бы выпил с этим парнем на брудершафт и расцеловал в щеки, покрытые шерстью. Но сейчас он не чувствовал ничего, кроме скуки. А Каргополов показался вдруг искусственным, третьестепенным персонажем. Родион продолжал говорить что-то еще. Язык его заметно заплетался. Фёдор не слушал. Ему представилось, что на встречу придет Зофия, сядет в первом ряду. И он будет сгорать от стыда. А потом придет Инна. Они вцепятся друг другу в волосы. Хотя с какой стати Зофии вцепляться в волосы Инне? Она ее даже не знает. Да и Инна вряд ли полезет в драку, даже если поймет, кто перед ней. Но какую-нибудь гадость точно скажет. Например: «А, это ты, та самая блядь, с которой мой мужик ходил в зоопарк? Странно, что тебя оттуда выпустили». Это она может. Только ни та ни другая, конечно, не придут.

От дурацких мыслей отвлек тихий храп. Родион лежал на диване в позе эмбриона. Наполненный наполовину стакан стоял на подлокотнике. Из открытого серванта на Фёдора смотрели бутылки. Он встал и вышел из кабинета. В зале никого не было. Только за кассой скучала рыжеволосая девушка лет двадцати. Она сдержанно улыбнулась Фёдору.

– Вы не знаете, модератор будет? – спросил он.

– Так Родион же.

– Он спит.

– Не волнуйтесь. Я разбужу его.

– Может, не стоит?

– Он расстроится, если все пропустит.

– Было бы что пропускать.

Фёдор решил, что рыжеволосая девушка начнет убеждать и успокаивать его, что встреча пройдет лучше не придумаешь, соберется толпа людей, но она спросила:

– Думаете, не придет никто?

Он пожал плечами и подумал, что будет неплохо, если никто не придет. Тогда он вернется домой, съест приготовленный Инной ужин, а потом они лягут смотреть какое-нибудь кино. Вчера смотрели по выбору Инны «Жертвоприношение» Тарковского. Фёдор засыпал раз шесть. Теперь была его очередь выбирать. Но он не знал, что выбрать. Посмотрел на рыжеволосую девушку и спросил:

– Какое кино вы бы хотели посмотреть?

– Не знаю. Вы меня в кино, что ли, приглашаете? Так там сейчас одно старье крутят. И вообще, я с Родионом как бы.

– Пойду прогуляюсь, – сказал Фёдор.

– Но только возвращайтесь. Я уверена, народ соберется. И все пройдет круто.

Он улыбнулся ей и вышел на улицу. Переулок был безлюден. Никто не спешил на его вечер. Может, пересмотреть «Осенний марафон»? Или «Криминальное чтиво»? Или ничего сегодня не смотреть, а заняться с Инной сексом. Фёдор закурил и стал разглядывать окна дома напротив. На втором этаже сидела черно-белая кошка. На четвертом этаже старушка в голубом переднике поливала из железного чайника растения на подоконнике. Другие окна были пусты. Фёдор докурил и решился сбежать. Он написал Инне сообщение: «Кажется, встреча не состоится. Я ухожу». Почувствовал вдруг себя школьником, удирающим с уроков. И это чувство ему понравилось. Оно напоминало катание на американских горках. Бывшие алкаши часто подсаживаются вместо алкоголя на адреналин, это известно. Фёдор, правда, сомневался, что уже стал бывшим. Он зашагал по переулку, думая, что не много же ему надо – всего-то сбежать с собственного вечера. Вспомнил, как, учась в третьем классе, рванул было после перемены на свободу, но учительница математики, которая дежурила по школе и стерегла бегунков, подкараулила его за дверью и схватила за ухо. Он заорал от боли. Но эта ведьма не отпускала, крутила ухо горячими, острыми пальцами и свистела одно слово, его фамилию: «С-с-собакин, С-с-собакин, С-с-собакин».

– Собакин! – раздалось наяву.

Навстречу шел, улыбаясь, Попцов.

21

В конце концов она отпустила его ухо, и Фёдор побежал навстречу осеннему солнцу, обливаясь слезами боли и обиды. Что-то она кричала ему вдогонку, но это уже не имело значения…

– Собакин, – повторил Попцов. – Фёдор Андреевич, я к вам. Что, не ждали?

Он вытянул руку, будто шлагбаум, и шагал так метров десять, что их разделяли. Вцепился Фёдору в ладонь и долго тряс.

– Здрасьте-здрасьте. Дайте сигарету. Как ваше ничего? Хотите выпить?

Попцов достал из кармана плаща фляжку.

– Где пропадали? Я вам пишу, пишу, а вы даже не читаете. Уже решил, свалили в Казахстан или Грузию и сменили национальность.

Он захохотал, отхлебнул, закурил.

– Дел было много, – ответил Фёдор.

– Какой вы нынче свеженький, – сказал Попцов. – Прямо наливное яблочко. Хотите?

Он протянул фляжку.

– Я в завязке, – сказал Фёдор.

– Это не водка. Самогон. Очень хороший. Знаете, кто гнал?

– Вы?

– Нет. Сельдин. Он решил бросить писать и стал самогонщиком. Видели бы вы, что у него дома творится. Натурально спиртзавод! Везде бочки с брагой. Шипят, пенятся. Знаете, он недавно роман выпустил? Хреновый, но дело не в этом. На весь гонорар купил дрожжей и сахара. Целую машину. Он уверен, будет военное положение и сухой закон. Ну, попробуйте глоток хоть.

Попцов сунул флягу Фёдору под нос. Тот отшатнулся.

– Это вы зря, зря. Пьянство лечит душу. Я не пил две недели. И знаете что? От меня баба ушла. Говорит, с трезвым невозможно. Ну ушла и ушла. А вы?

– Что я?

– Как поживаете?

Фёдор пожал плечами:

– Нормально.

– Вы какой-то скучный и угрюмый. Как выступать будете? Вся публика сбежит. Сначала уснет, потом сбежит.

Попцов снова захохотал, отхлебнул, прослезился.

– Ох, Михаил Анатольевич не жалеет градусов.

– Боюсь, никто не придет, кроме вас, – сказал Фёдор. – Там сейчас никого нет.

– А меня вам мало? – подмигнул Попцов.

Дождь припустил сильнее. Крупная капля упала Попцову на сигарету и зашипела. Он скривился. Спросил:

– А вы небось собирались сбежать? А я вас поймал?

– Просто вышел прогуляться.

– Идемте внутрь. Я теперь вас не отпущу.

Попцов выкинул мокрую сигарету. Они зашли в магазин. Рыжеволосая девушка расставляла складные стулья.

– А помните, вы мне тройничок предлагали? – спросил Попцов.

– Не помню, – буркнул Фёдор.

– Вели себя как негодник. Я-то все помню. Мотя, привет!

– Здрасьте, – ответила рыжеволосая девушка.

– А где Родион?

– Спит. Разбужу его к началу.

Фёдор сел в кресло. Попцов рассматривал книги на полках. Мотя закончила со стульями и вернулась за кассу.

– А я роман написал, между прочим, – оглянулся Попцов. – «Привет из Лиссабона» называется. Бывали там? А молодые вина любите? Я могу за вечер выпить бутылок пять или семь. Легко!

Он снова приложился к фляжке.

– Двенадцать авторских листов. Я строчил как пулемет. Такое вдохновение!

– Где взяли? – спросил Фёдор.

– Что? Вдохновение? Ну и вопросы! Его разве можно где-то взять? Зина говорила, это потому, что Луна была в Рыбах. Помните Зину? А Анжелу помните?

– Смутно.

– Вы к ней клинья подбивали. Теперь можете еще раз попробовать.

В магазин вошла полная женщина лет пятидесяти, отряхнула зонтик.

– А тут встреча с литератором?

– Тут. Вон он сидит, грустит, – ответил Попцов.

Женщина посмотрела на Фёдора и села с краю во втором ряду.

– Скажите, а что нужно, чтобы издать книгу? – спросила она.

Достала из сумки блокнот, ручку.

– Для начала – написать, – сказал Фёдор.

– Допустим, книга написана. Дальше?

– Отдать в издательство.

– Какое?

– В интернете есть все адреса.

– Я не пользуюсь интернетом. Книга написана от руки. Ее обязательно надо напечатать на компьютере или можно так?

У Фёдора закружилась голова. Вошли еще три человека – две пожилые женщины и пожилой мужчина. Расселись. Фёдор почувствовал себя маленьким ребенком, которого поставили на табуретку перед взрослыми во время застолья и попросили прочитать стишок. Последний раз он выступал, когда презентовал в Москве роман «Колесо обозрения». Это случилось незадолго до «Нацбеста». Фёдор был пьян и ничего не стеснялся. Даже немного перемигивался с симпатичной девушкой, сидевшей в первом ряду. Думал, после встречи познакомиться с ней поближе. Но она исчезла, не подошла даже книгу подписать. Он не сильно расстроился. Организатор принес ему коньяк в кофейной чашке.

Пришли еще двое – парень с девушкой. Следом еще одна девушка. На секунду Фёдору померещилось, что это Зофия. Он даже встал. Никакая это была не Зофия. Все на него смотрели. Смутившись, он вышел из зала, пробормотав, что скоро вернется.

Родион уже проснулся. Широко зевая, наливал себе коньяк.

– Можно тут посижу? – спросил Фёдор.

– Но только не во время встречи, – хмыкнул Родион. – Надо взбодриться. Хотите?

– Нет, спасибо. Ваша девушка сказала, что вы будете модератором.

– Какая девушка? Матильда? Да, буду. Вы же не против?

Он снова позевал, выпил коньяк, потер ладонями лицо:

– Схожу умою рожу.

Фёдор посмотрел на бутылки.

– Глоток перед битвой, а, Федь? – сказал ему «Квинт».

– Меня бери, – вмешался «Егермейстер».

«Суки», – подумал Фёдор.

Вернулся Родион.

– Начало через пять минут.

– Хорошо.

– Я подготовил всякие вопросы. – Родион показал смартфон.

– Да, так будет удобнее.

– И народ пришел. Человек пятнадцать точно, навскидку. И жлоб этот пришел. Представляете?

– Какой? Попцов?

– Почему Попцов? Нет, он нормальный. Я про Каргополова. Пятьдесят косарей у меня просил за выступление. Представляете?

Фёдор негромко матюгнулся.

– Согласен, – сказал Родион.

22

Каргополов сидел в первом ряду, прямо перед креслом Фёдора, закинув ногу на ногу. Он сбрил бороду, коротко постригся и напоминал того Каргополова, которому Фёдор выписал поджопник, лишь отдаленно. Пожалуй, с первого взгляда Фёдор бы его и не узнал. Рядом устроился довольный Попцов с фляжкой. Народу прибавилось. Родион оказался прав: собралось человек пятнадцать. Карцева не было. Зофии, само собой, тоже.

Глядя перед собой, Фёдор опустился в кресло. Каргополовский ботинок висел в двадцати сантиметрах от его колена. Родион сказал очень короткую приветственную речь. Люди вяло похлопали. Фёдор быстро встал и сел. По носку ботинка ползала сонная осенняя муха. Он подумал, что Каргополов вряд ли полезет тут драться. Разнимут. Будет сидеть в виде немого укора. И, может, под конец скажет что-нибудь язвительное. Но после встречи придется с ним объясняться.

– Почему вы решили стать писателем, и как это случилось? – раздался из зала женский голос.

Кажется, это была писательница, пишущая от руки. Ботинок качнулся вперед, муха улетела.

– Я не помню, – ответил Фёдор. – Это было давно.

Собственный голос показался чужим.

– А сколько вам лет?

– Сорок два.

– Расскажите, какие книги вы написали. И про что? И как стали печататься? Кто вам помог?

К счастью, вмешался Родион:

– Вы не знаете, с кем пришли на встречу?

– Нет, не знаю. Знаю, что литератор. Мне это интересно.

– Мне никто не помогал, – сказал Фёдор.

– Так не бывает.

– Достоевскому или Чехову никто не помогал.

– Но вы же не Достоевский или Чехов.

Каргополов громко хмыкнул, ботинок его дернулся и чуть-чуть не достал колено. Фёдор невольно поджал ноги.

– Вы же не читали, – сказал Родион. – Откуда вам знать?

– Я уверена.

– Почитайте, может, измените ваше мнение, – сказал Родион. – А то какой-то бессмысленный разговор.

– Почитаю. Где у вас туалет?

– В соседнем помещении. Там будете читать?

– Нет, я по-маленькому.

– Ладно, – сказал Родион. – У меня тут тоже есть вопросы. Чай или кофе?

– А можно воды? – ответил Фёдор.

Кто-то хихикнул.

– Матильда, принеси воды, пожалуйста. Так, дальше. Кошка или собака?

– А, это уже вопросы?

– Угу.

– Кошка, наверно. Или кот.

– Так. Еще. Пастернак или Мандельштам?

«Боже, боже!» – подумал Фёдор.

– В поле зреет вредный злак под названьем Пастернак, – сказал Попцов.

– Не смешно, Макс, – ответил Родион.

– Так это не я, это Сергей Михалков.

Ботинок перекрыла рука со стаканом воды. Фёдор понюхал содержимое и выпил.

– Кого выбираете?

– Ладно, Мандельштам.

– Ветреный вы, – снова вмешался Попцов.

– А знаете, от кого эти вопросы?

– Нет.

Фёдор, конечно, знал, но ему стало тошно отвечать.

– Это Ахматова, – радостно сообщил Родион. – Теперь вопросы от меня. Курить или пить?

– Курить.

– Лукавите, – хмыкнул Попцов.

Фёдор быстро посмотрел на него и вернулся к ботинку Каргополова.

– Писать или трахаться?

– Писать.

Попцов:

– Ну вы серьезно, что ли?!

– Есть или спать?

– Спать.

– Драться или убегать?

Ботинок слегка задрожал.

– Драться, – сказал Фёдор.

Каргополов снова хмыкнул.

– Коньяк или водка?

– Можно еще воды?

– Матильда, принеси, пожалуйста. А мне коньяка.

– А можно и мне? – сказал Попцов.

– Опытная женщина или невинная?

– Сердцу не прикажешь.

– Плакать или смеяться?

– Плакать.

– То есть между Достоевским и Чеховым вы выбрали Достоевского? – спросил Попцов.

– У Достоевского юмор не хуже, – сказал кто-то.

– Да это понятно, понятно.

Матильда принесла коньяк и воду. Родион продолжил свой блиц-опрос. Фёдор отвечал, не особо задумываясь. Все-таки стоило уйти сразу. Сказать Попцову, что встреча не состоится. Родион напился. В туалете взорвалась труба с говном. Или соврать, что у его матери инфаркт, нужно срочно бежать домой. Как же права была Инна! Да, ему не хотелось бесполезно сидеть за ноутбуком и чувствовать свою беспомощность. Так ведь здесь было то же самое. Только пялился он не в экран, а на ботинок Каргополова. Гнусно! И жалко. Подумать только, он стесняется этого глупого, напыщенного бездаря. Глаза боится поднять на него. Что он там хотел – дуэль, мудила?! Будет ему дуэль! Прямо здесь!

Но все это было бесполезно. Фёдору не удалось разозлиться. Лишь тоска усилилась. И презрение к себе. Выпить хотелось невыносимо. Он остро чувствовал, как пахнет коньяк из стаканов Родиона и Попцова. Вот бы Матильда перепутала и налила ему водки вместо воды. Фёдор сделал глоток. Вода все же.

– А вот еще вопрос. Вы бы хотели уметь летать или становиться невидимым?

– Летать, – ответил Фёдор.

Кто-то вошел в магазин, кашлянул и сказал:

– Простите, что вмешиваюсь. Можно попросить воды?

Фёдор отвлекся от ботинка. У входа стоял седобородый старик с черным пакетом в руке.

– Матильда, воды нашему гостю! – выкрикнул Родион. – А хотите коньяка, папаша?

– Ой, спасибо, но нет.

– Угощаю!

– Не пью я.

Матильда принесла ему стакан воды. Старик пил, держа его двумя руками. В этот момент Фёдор понял, о чем напишет сценарий. Собственно, все, что надо написать, вдруг четко выстроилось в голове. Его кинуло в жар. Он засмеялся. И посмотрел Каргополову в лицо. Тот спал, уткнувшись подбородком в грудь.

23

К концу встречи Родион уже с трудом ворочал языком, стал нести какую-то чушь, попытался прочитать верлибр собственного сочинения и уснул. Возникла небольшая пауза. Фёдор встал, не обращая внимания на ботинок, который почти касался его ноги.

– Спасибо, что пришли. Извините, если что-то было не так.

Подошла девушка, которую он перепутал с Зофией, подписать книжку. Это был его первый роман «Зверье». Потом Матильда попросила уложить Родиона. Фёдор отвел его на диван. Когда вернулся в зал, все уже разошлись. Он помог Матильде сложить стулья.

– Как вам? – спросила она.

– По-моему, отлично, – сказал Фёдор.

– Серьезно? – удивилась Матильда. – Кстати, та тетя сперла из туалета бумагу и освежитель.

На прощание она сказала:

– Я бы посмотрела какую-нибудь комедию.

– А?

– Ну вы спрашивали, что бы я хотела посмотреть. Комедию какую-нибудь.

– Ага. Но вы же с Родионом.

– Да, я с Родионом. И он сам ходячая комедия.

Фёдор вышел на улицу. Дождь прекратился. У входа стояли Попцов и Каргополов. Они одновременно обернулись. Фёдор закурил.

– Теперь поговорим, – сказал Каргополов. – Какие у тебя ко мне претензии?

– Никаких, – пожал плечами Фёдор.

– А драться зачем полез?

– Пьяный был.

– И все?

– И все. Извини, я спешу.

Каргополов схватил его за рукав:

– Нет, стой. Так дело не пойдет.

– А как?

– Будем драться.

– Прямо здесь?

– Прямо здесь.

– Хорошо, – сказал Фёдор. – Начинай.

Каргополов сжал кулаки, оглядел и разжал.

– Нет, я так не могу. Надо по-другому как-то. Ударь меня ты сначала.

– Не хочу.

– В смысле не хочу?! Макс, а можешь ты меня ударить?

Попцов закатил глаза.

– Слушай, пошли посидим где-нибудь. И дело с концом.

– А он? Мы с ним не решили ничего.

– Вань, ну он же предложил тебе его ударить.

– У меня не получается. Пусть он сначала.

– Он же уже тебя ударил. Теперь твоя очередь.

– Это давно было. Я остыл.

– А чего тогда пришел на разборки?

– Ну надо же было выяснить, чего он ко мне полез.

– Выяснил?

– Этого как-то мало. Пьяный… И все?

– Ладно, – сказал Фёдор. – Я полез к тебе от зависти к твоему огромному таланту. Мне очень стыдно за это. Прости меня, пожалуйста. Давай мириться.

Попцов ушел в сторону, закрыв лицо руками. Каргополов смотрел недоверчиво.

– Без шуток?

– Какие шутки? Мне такие толстые романы никогда не написать.

Каргополов высунул язык, убрал, глупо заулыбался и погрозил Фёдору пальцем:

– Дисциплины в тебе нет, вот что!

– Это точно.

Потом Фёдору пришлось с ним обняться и выслушать в ухо небольшую речь.

– Да ты тоже ничего! Молодой еще. Подтянешься! Люби не себя в литературе, а литературу в себе. Понял? Я тебя хотел застрелить даже. Обрезы подготовил. Думал, стреляться будем. Максим мой секундант. Твой – Сельдин. Он согласен был. Я уже место нашел.

– А если бы я тебя? – спросил Фёдор.

– То-то и оно. Или посадили бы. А я в финал «Большой книги» только что прошел. Уже и не до перестрелок стало.

– Поздравляю.

– Спасибо. С новым романом. Не читал? «Верблюжьи звезды».

Попцов курил и смотрел на них.

– У вас там что, встало друг на друга?

– Погоди-ка, – сказал Каргополов, отпустив наконец Фёдора. – Сейчас.

Он забежал в магазин.

– Ну вы даете, Фёдор Андреевич, – сказал Попцов. – Даже не покраснели.

Каргополов вернулся с книжным кирпичом. Открыл, быстро что-то написал и сунул Фёдору в руки:

– Читай на здоровье!

24

Ему не терпелось поскорее попасть домой и рассказать все Инне. Самое главное – он придумал сценарий. «Это было озарение! Божья искра! Называй как угодно. А суть одна. Все готово! Осталось только записать. Это я быстро сделаю. Теперь времени точно хватит. Инна, знаешь, о чем история? Рассказать? Тебе интересно? О человеке, который умел летать. Погоди, не смейся. Представь такую сцену. Теплый майский день. На подоконнике сидит мальчик лет семи и ждет маму. Он смотрит на залитую солнцем улицу. Мамы все нет. Ему очень грустно. Хотя он привык. Мама часто уходит и где-то пропадает. Но в этот раз ее нет слишком долго. Мальчик тоже хочет на улицу. К тому же в его жизни наступило особое время. Летние каникулы. Он только что закончил первый класс. Неповторимое чувство. Ладно, это все лирика. И литература. А я пишу сценарий. Но как-нибудь и это покажу. Дальше. Мальчик внезапно понял, что всему помехой окно. Если его открыть, мама придет быстрее. Какое-то детское суеверное чувство. Он открыл окно, залез на подоконник, сел и свесил ноги. Проехал, тарахтя, грузовик с надписью „Хлеб“. На забор детского сада запрыгнул дворовый кот. Из-за угла вышла светловолосая женщина в черном пальто. День выдался солнечный, с безоблачным небом и прохладным ветром. Женщина что-то увидела и побежала через улицу, к дому, под окна. Мальчик лежит на земле. Как тебе? Это только начало. Мальчик выжил. Но жизнь его навсегда изменилась. Что? Какой таракан? Откуда здесь тараканы? Ты сама говорила, что квартира чистая. Ну, послушай, я же рассказываю. Он вырастает, этот мальчик. Он уже взрослый мужчина. Его знает весь город. Еще бы! Семнадцать прыжков из окон. И каждый раз он остается жив. Месяцы в больницах, недели в реанимациях. Но, выписавшись, через некоторое время он снова ищет то самое место, откуда можно прыгнуть. Нет, не прыгнуть. Улететь! Все считают его неудачливым самоубийцей, который никак не может убиться. Но это не так! Врач ему говорит: „Может, ты что-нибудь другое попробуешь? Например, повеситься?“ Идиот! Бывший мальчик смотрит на него с недоумением. Да, он сумасшедший. И все его считают сумасшедшим. Но только до тех пор, пока он не взлетел. И вот тогда все обосрались! Его друзья, родственники, врачи. Нет, не в прямом смысле. Конечно, в сценарии не будет сцены, как все обосрались. Инна, дорогая, тебе нравится? Правда? И это только завязка! Там еще будет целая история. И любовь, конечно! Много любви. Целое море любви! Давай перекусим, и я сяду писать. Нет, я не устал. Вечер прошел хорошо. Бабы? Нет, баб не было. То есть были, конечно, но мало. И все уродливые. Знаешь, кто еще был? Каргополов. Ну тот, которому я дал по жопе. Ну по пьяни, по пьяни. Зато мы помирились. Он неплохой глупый человек. Смотри, подарил мне книгу. Ей можно проломить голову. Я еле донес, ха-ха. Давай посмотрим, что он мне написал. Читай на здоровье! Боюсь, у меня здоровья не хватит прочитать. Подарю Карцеву. Инна, я очень тебя люблю!»

Фёдор перешел Львиный мостик, посмотрел на окна квартиры. Свет горел в дальней комнате. Кто-то окликнул его по фамилии. Из машины вылез человек и поманил рукой:

– Идите сюда.

Это был Морковников.

– Вот, жду вас битый час. На звонки не отвечаете. Сообщения не читаете. Дама ваша сказала в домофон, что вы ушли на творческий вечер.

– Да, извините, – сказал Фёдор. – Я отключил звук.

Вспомнив про смартфон, он спохватился. Зачем-то написал Инне, что встреча отменилась, но забыл написать, что встреча все-таки началась. Теперь это было не важно. Он уже пришел.

– Развлекаетесь, значит? – спросил Морковников.

Фёдору не понравился его тон.

– Я бы так не сказал, – ответил он осторожно. – Работаю. И встреча – тоже работа.

– Где мой рассказ?

– Ваш рассказ?

Морковников то ли фальшиво улыбнулся, то ли оскалился. Посмотрел куда-то в сторону, вздохнул. Потом сунул руку под куртку и достал пистолет. Фёдор невольно попятился.

– Да стойте вы на месте, идиот! Не вздумайте бежать. Я сейчас за себя не отвечаю.

– Успокойтесь, – сказал Фёдор.

– Руки на капот, – ответил Морковников и двинул стволом.

– Как?

– Что «как»? Подойдите к машине и обопритесь руками на капот. Видели в кино? Или надо показать?

Он положил пистолет на крышу, оперся ладонями о капот и немного отклячил зад.

– Вот так. Что, никогда не трахали баб за столом? Она вот так стоит, держится, а вы сзади работаете.

Глаза у него были сумасшедшие. Фёдор прикинул, успеет ли добежать до парадной. Пуля, конечно, быстрее. Морковников взял пистолет.

– Я вам сейчас ногу прострелю. Клянусь!

Фёдор подошел к машине и оперся о капот. Морковников быстро обыскал его карманы, прощупал штанины и рукава. Рассказ, что ли, искал?

– Олег Валерьянович…

– Валерьевич.

– Извините. Давайте поговорим. Я виноват, конечно же. Отпустите меня, я принесу вам рассказ. Завтра. Да нет, прямо сейчас.

– Ага, ага.

Морковников заломил ему сначала одну руку, затем вторую и защелкнул наручники:

– Вот так.

– Что вы делаете?

– Избавьте меня от тупых вопросов. Иначе я сломаю вам палец. Лучше вообще молчите. Я сейчас не в себе.

Морковников затолкал его на заднее сиденье, сам сел за руль, поглядел в зеркало заднего вида и, кажется, улыбнулся. Фёдор видел только глаза.

– Одного не понимаю, – сказал он. – Почему всегда так приходится? Почему никто не понимает по-хорошему? Это что, менталитет такой?

Он лихо развернулся и включил музыку. В салоне загремело: «А белый лебедь на пруду качает павшую звезду». Фёдору представился ночной лес и сосна, к которой его привяжет Морковников, а затем будет поливать бензином из канистры. Не выдержав, он спросил:

– Куда мы едем?

– Палец, – ответил Морковников. – Вам он еще понадобится – печатать ваши писульки. Если будете себя хорошо вести. Вы, кстати, трезвый, я смотрю. Это здорово!

Фёдор пожалел, что трезвый.

Они приехали не в лес, а в отделение, где Фёдор уже был, когда врезал Каргополову по жопе. Морковников грубовато вытащил его за шиворот из салона и привел в дежурную часть. Все было как обычно. Сквозь шипение слышались голоса из раций. На лавке сидел ханурик с огромными сливами вместо глаз. Пэпээсник с короткоствольным автоматом на плече, улыбаясь, копался в смартфоне. Но пахло почему-то больницей.

Морковников подвел Фёдора к окошку:

– Игорь, клиенту надо посидеть в коптильне.

Дежурный слабо зевнул:

– Надолго?

– Смотря как вести себя будет.

– Ладно. Валерьич, тебя Картофьев искал.

– Сейчас свяжусь с ним. Дай ключ.

Морковников достал из карманов Фёдора смартфон, сигареты, зажигалку, ключи, авторучку, пустой бумажник и отдал дежурному. Повертел в руках книгу Каргополова и оставил себе.

– Разрешите жене позвонить, – сказал Фёдор.

– А вы что, жениться успели?

Морковников повел его по коридору, продолжая держать за шиворот.

– Нет, еще не успел. Но мы живем вместе. Вы ее видели же…

– Вот когда женитесь, тогда и позвоните. Стоять!

Он открыл дверь и затолкал Фёдора в небольшое помещение размером с ванную комнату. У стены стоял короткий топчан. Под потолком болталась тусклая лампочка. Больше ничего не было.

– Зачем это все нужно? – спросил Фёдор.

– Это хороший и удивительный вопрос, – ответил Морковников. – А зачем это все нужно?

Он даже посмотрел на потолок, будто ожидая, что тот сейчас исчезнет, на его месте появится Божий лик и ответит. Потолок, конечно, никуда не делся. Морковников снял с Фёдора наручники.

– Видите, какой я добрый? А мог бы оставить так. Думайте.

– О чем? – спросил Фёдор.

В ответ Морковников захлопнул дверь. А потом погасил свет.

25

Фёдор отыскал на ощупь топчан и сел. В голове, будто отбойный молоток, стучал извечный русский вопрос. Ответа, как всегда, не было. Но была надежда, что через час-другой Морковников вернется и они смогут договориться. Фёдор перероет всю квартиру, весь дом, весь город и вернет ему его дебильный рассказ. Он думал об Инне. Она там сейчас ужасно переживает. Она будет его искать. Она позвонит Карцеву. Они снова подадут в розыск. Или придут к Морковникову. А что он скажет? А он скажет, что ничего не знает.

Посидев, Фёдор лег. Ноги свисали. Он их поджал. Мечтал уснуть и проснуться дома. Детские фантазии. Прошел час, а может, два. Или все десять? Вдруг загорелся свет, заставив его зажмуриться. Щелкнул замок, будто пистолетный затвор. На пороге стоял не Морковников, а очень толстая женщина в форме.

– Оправиться надо?

– Что? – Фёдор сел.

Она закрыла дверь и погасила свет.

Посидев, он дошкандыбал до двери и стал стучать. Вскоре она вернулась и открыла. Фёдор стал кричать глупости про безобразие и произвол.

– Послушай, дрочунок, – сказала она.

«Дрочунок. Смешно», – мелькнуло в голове.

– Стукнешь еще раз, и тебе будет плохо по-настоящему. Это понятно?

Он подумал, что соглашаться – унизительно, а спорить – опасно. И промолчал. Ее это устроило. Она снова закрыла дверь, оставив его в темноте.

Прошло еще сколько-то времени. Толстуха вернулась с бутылкой воды. Открыв дверь, тяжело наклонилась и поставила ее на пол.

– Как вас зовут? – спросил Фёдор.

– Алла Пугачёва.

– Позовите, пожалуйста, Олега Валерьевича.

– Он сам придет.

И снова оставила его в темноте.

Фёдор лег. И даже внезапно задремал. Снов не было. Проснувшись, он сразу подумал об Инне. И о том, сколько времени прошло. Наверно, уже утро. Слез с топчана и стал шарить руками, ища бутылку. Но вокруг было пусто. Может, ему это почудилось? Бутылку он задел ногой, схватил и стал жадно пить.

Захотелось в туалет, но никто не возвращался и не предлагал оправиться. Фёдор лежал и думал, что вот еще чуть-чуть потерпит, а потом использует пустую бутылку. Вряд ли туда все поместится. Ну и ладно. Остальное оставит в себе. Уже будет легче. Но пришел тощий и длинноносый человек в форме.

– В туалет надо? – спросил он.

– Да, пожалуйста, – ответил Фёдор.

Носатый отвел его в одноместный сортир. И вернул в темноту.

– Сколько времени сейчас? – спросил Фёдор в щель закрывающейся двери. – Дайте позвонить. Жена волнуется.

Ответа не было.

И глаза никак не могли привыкнуть к темноте. Не было ни одного источника света. Даже из-под двери. Она закрывалась плотно. Фёдор лежал то с открытыми глазами, то с закрытыми. Разницы не было. И радовался теперь, что трезвый. С похмельем было бы совсем уж кисло.

Захотелось есть. И почему-то это чувство показалось ему постыдным. Когда носатый явился в следующий раз, с бутылкой воды, Фёдор ничего не сказал. Но спросил опять про Морковникова.

– У него выходной, – ответил тот.

– Как это выходной? А сколько мне тут сидеть?

– Тут? Тут можно долго просидеть, – сказал носатый. – Жрать хочешь?

– Нет.

И снова стал говорить глупости. Теперь про жалобы и ответственность. Но говорил это все опять в закрытую дверь. И не слишком громко.

Однако потом удалось уснуть. И увидеть сон. Там была Инна. Она каталась на гигантской карусели, визжа и болтая ногами, а он ждал внизу. И чувствовал, что эта карусель будет крутиться вечно. Она не спустится. А он не сможет подняться к ней.

Его разбудил Морковников. В камере горел свет. Фёдор сел, помял пальцами глаза.

– Идемте, – сказал Морковников. – Пора поговорить.

Они пришли в кабинет. За окном расстилался мягкий серый свет. Утро? День? Или вечер?

– Дайте позвонить, – сказал Фёдор.

– А поесть не хотите? Я вам тут королевский обед приготовил.

Он достал контейнер «Доширака», содрал целлофан, включил электрический чайник.

– Говяжий хотите?

– Нет.

Но живот жалобно заурчал. Морковников услышал и немножко улыбнулся:

– Ага, хотите.

– Что вам от меня надо? – спросил Фёдор.

– Вот это правильный вопрос. Я сегодня был у вас дома. Сами знаете, зачем я там был.

– А Инна…

– Не перебивайте. Так вот. Я обыскал все. Но рассказа не нашел.

– Он должен быть там.

– Должен, не должен, а его нет.

– Вы сказали Инне, где я?

– Какой такой Инне?

– Моей девушке. Она там живет.

– В квартиру меня впустил ваш друг-режиссер. Чего он там снял? Я забыл. «Из жизни медведей»? А больше я никого не видел. И рассказа, повторю, нет.

– А Инна где?

– Откуда я знаю? Может, в магазин ушла. Или гулять. Мне это неинтересно.

– Дайте позвонить.

– Минуточку.

Он разорвал пакетик со специями и посыпал лапшу.

Чайник вскипел. Морковников залил контейнер кипятком и закрыл крышкой.

– Пальчики оближете. Лучше, чем в грузинском ресторане. Ну ладно, ладно, шучу я. Не лучше. Но тоже ничего.

– Я не буду есть.

Морковников пожал плечами:

– Это уж как хотите. Я уговаривать не собираюсь. Ложечку за маму, ложечку за папу, ложечку за бабу Клаву. Не будете вы, буду я.

Он и правда открыл крышку, взял вилку и со свистом всасывал лапшу в ротовую дырочку, похожую на женскую уретру.

– Так вот, – сказал Морковников, жуя. – Вы украли мой рассказ. Взамен вы мне напишете другой рассказ. Все просто.

– Можно закурить? – спросил Фёдор, соображая, как бы поскорее выбраться на волю.

Теперь вместо извечного русского вопроса в голове стучал другой: «Где Инна? Где Инна? Где Инна?»

– Курите, конечно!

Морковников достал из ящика стола пачку, положил на стол.

– Сам я не курю, но всегда тут держу. Если клиент просит закурить, разговор у нас всегда получается.

– Я готов вам компенсировать потерю, – сказал Фёдор. – Может быть, вы сможете оценить ваш рассказ в денежном эквиваленте?

– Хуенте! – сказал Морковников, впрочем беззлобно. – Откупиться хотите? А вообще можно. Триста тысяч. Что вы так смотрите?

– Что-то многовато за рассказ, – ответил Фёдор, давясь дымом.

Судя по вони, сигареты для собеседников Морковников покупал на развалах Апрашки. Или забирал бесплатно.

– А вот премия Катаева так не считает. Я ведь им собирался рассказ отправить. И уверен, шансы на победу у меня были хорошие. Рассказ из народной жизни. Сейчас это редкость.

Морковников быстро слопал лапшу и выкинул контейнер под стол. Принес две чашки чая, достал коробочку шоколадных конфет. Отправил в рот три штуки подряд.

– Честно говоря, думаю, шансов у вас не было, – сказал Фёдор.

– Почему?

– Во-первых, для премии нужен номинатор.

– Фигня! Нашел бы, – отмахнулся Морковников. – И нашел, и договорился бы. Думаете, нет? Я умею договариваться. По-хорошему или по-плохому.

Он широко улыбнулся, показав зубы, вымазанные шоколадом.

– А что там во-вторых?

– Ну во-вторых, – сказал Фёдор. – Как бы это помягче. Это очень плохой рассказ. Даже не просто плохой, он никакой. Это даже не рассказ. Это просто какой-то бред. Я не смог его читать. Потому что легче и правда сломать себе палец, чем читать это.

Фёдор пожалел, что упомянул сломанный палец, но Морковников был спокоен.

– Это ваше личное мнение, – ответил он и сунул в рот еще одну конфету.

– Конечно! Но вы же сами хотели узнать мое мнение! Вот вам мое мнение!

– А я с ним не согласен, – пожал плечами Морковников. – Разве я должен? Между прочим, на курсах писательского мастерства преподаватель сказал, что у меня сильная и нежная проза. Просто стиль не отточен.

– За ваши деньги он бы вам сказал, что вы жираф, только попросите.

– Почему жираф? Если бы я выбирал себя в животном мире, я был бы львом.

– Кто бы сомневался.

– Я и по зодиаку Лев. А вы?

– Какая разница?

– Действительно, никакой. Ладно. Мы выяснили, что платить вы не готовы. Значит, напишете мне рассказ. Это логично и справедливо.

Фёдор затушил в блюдце невыносимую сигарету, выпил теплый водянистый чай.

– Можно позвонить?

– Жене?

– Да.

– Вы же сказали, что не женаты.

– Ну не жене, а девушке.

– Мы с вами еще не закончили разговор.

– Договоримся, – сказал Фёдор. – Я напишу вам рассказ, напишу. У вас есть какие-то особые пожелания? Объем, жанр. Еще что-то?

– Да пишите что хотите, – ответил Морковников. – Но только хорошо пишите. Ну и потолще тоже хотелось бы.

– Для рассказа объем не важен. Вы знаете такого писателя Хемингуэя?

– Слышал. Еще у меня пару лет назад был барабан по кличке Хемингуэй.

– Какой барабан?

– Стукач. Бывший вокзальный вор. Потом обувь ремонтировал. Умер от передоза. Чуть-чуть до семидесяти не дотянул. Живучий был. Его однажды под поезд толкнули. А на нем ни царапины.

– Бог с ним. Я про писателя. Он написал рассказ длинной в одно предложение, и его признали лучшим в истории литературы, – сказал Фёдор и снова не покраснел.

Морковников достал смартфон:

– Как называется?

– Не помню. Просто введите: «Хемингуэй, самый короткий рассказ».

– Ага. Так. «Продаются детские ботиночки. Неношеные». Это все?

– Ну да.

– Какая-то чушь, если честно. Нет, мне такого не надо, спасибо. Мне нужно, чтобы было просто, понятно и сильно.

– И нежно, – устало вздохнул Фёдор.

– Вот-вот. И нежно.

– Я напишу. Дайте мне пару недель. Лучше три. Идеально было бы месяц. Сейчас у меня очень важная работа. И надо успеть ее сделать. Много времени это не займет. Потом я сразу же сяду писать вам рассказ.

Морковников вздохнул так устало и грустно, будто целый день копал детские могилы.

– Ну что вы за человек такой? То ли дурак, то ли меня дураком считаете. Конечно же, вы никуда отсюда не выйдете, пока рассказ мне не напишете.

Он достал из ящика стола толстую тетрадь и дешевую шариковую ручку.

– Вперед!

26

Мелькнула мысль изобразить сердечный приступ и уехать отсюда на скорой помощи. Фёдор даже чуть-чуть сморщил лицо, дотронулся до груди и издал тихий стон. На остальное не хватило ни сил, ни актерских способностей. К тому же наверняка Морковников и не такие спектакли наблюдал в этом кабинете.

– Прямо тут писать? – спросил Фёдор.

– А что такого? Знаете, сколько тут всего пишут? Такие истории! На днях один мужик писал объяснительную, почему его собутыльник с девятого этажа прыгнул.

– Почему же? – заинтересовался Фёдор.

– На спор. Надел два зимних пальто и прыгнул. Говорил, не разобьется.

– Разбился?

– Ну конечно, разбился.

– Давно я не писал от руки.

– Ничего, справитесь.

– Можно позвонить?

– Вы пишите, пишите. А как напишете, пойдете на все четыре стороны. Чем быстрее, тем вам же лучше. Чаю еще хотите? Может, коньяка?

– Можно мне мои сигареты?

Морковников вышел из кабинета и запер дверь на ключ. Фёдор кинулся к окну, подергал замок на решетке. Тот был крепок. Пришла безумная идея – найти пистолет и прорываться с боем. Но сейф был заперт. А в ящиках стола не было ничего, что помогло бы выбраться на свободу. Поддельные сигареты, пачка чая, сахар, конфеты, канцелярщина, книга Каргополова «Верблюжьи звезды» и старый порножурнал. Фёдор обратил внимание на компьютер. Можно было написать Инне письмо. Только он не помнил пароль от собственного почтового ящика, да и ее адрес он не помнил. И какие остались варианты, чтобы сбежать отсюда? Он посмотрел на тетрадку. Написать рассказ этому дураку? Сойдет любой бред. Все равно он ничего в этом не понимает. Фёдор вернулся на свое место. Пришел Морковников, кинул пачку на стол.

– У меня тут сейчас будет разговор. Но вы не помешаете. Пересядьте на диванчик. Вам там удобно будет. Я вообще в туалете часто пишу.

Фёдор сел на диван. Попробовал сосредоточиться. Как назло, в голову ничего не приходило. Он нарисовал человечка – кружочек, длинная палочка и еще четыре короткие палочки.

В дверь коротко постучали. Зашел невысокий мужичок в кожаной куртке. В руке он держал переноску для домашних животных. Внутри что-то шевелилось и шуршало. Фёдору представился клубок змей.

– Здрасьте, – сказал мужичок.

– Привет, – ответил Морковников. – Показывай.

Он открыл дверцу и достал большого пестрого петуха. Тот важно прошагал по столу, потрясая малиновым гребнем.

– Молодой и сильный, – сказал мужичок. – Две победы досрочно. Кличка Рэмбо.

– Ничего такой, – сказал Морковников.

– Ничего! Лучший, что есть! Сам его боюсь.

Рэмбо чуть присел и длинно испражнился на стол.

– Видели? – спросил мужичок. – Правду говорю.

– Ладно. Беру. Суй назад.

– Теперь он ваш.

Морковников взял петуха и осторожно засунул в переноску. Мужичок ушел.

– Как ваши успехи?

Фёдор таращился на чистый лист.

– Вы меня отвлекаете.

– Изнежились вы, – проворчал Морковников.

Он достал смартфон.

– Катенька, привет! Это я, твой лизунчик. Подарок тебе купил. Еще не свадебный. Просто подарок.

Фёдор привстал, сел, посмотрел в угол, пытаясь вспомнить первую фразу. Это ему удалось. Он начал писать. Кроме первой фразы, он больше ничего не вспомнил и остальное сочинял сам. Строчил как заведенный. С непривычки натер небольшую мозоль на среднем пальце.

– Пошло дело, – сказал довольный Морковников. – А то месяц, месяц.

– Можно чаю?

Пока дописал, он выпил четыре чашки чая и выкурил полпачки сигарет. Закончив, почувствовал такое опустошение, что готов был уснуть прямо здесь. Захотелось красивым жестом кинуть тетрадку, чтобы она спикировала на стол прямо под нос Морковникову. Но Фёдор знал, что в реальности она улетит куда-нибудь в угол.

– Я написал, – сказал Фёдор.

– Так несите же скорей сюда!

Морковников стал похож на ребенка, к которому пришел Дед Мороз. Он суетливо открыл тетрадку, прочитал вслух первую фразу:

– «Дом стоял в конце улицы и был высокий и красный».

И заметно поскучнел. Дальше читал про себя. Но недолго. Захлопнул тетрадку и отбросил. Она улетела на диван.

– Что это? – спросил Морковников.

– Ваш рассказ, – сказал Фёдор. – Я решил восстановить его.

– Знаете, как это называется? Плагиат. Я таким не занимаюсь.

За окном стемнело. Но Фёдор заметил это только сейчас.

27

Морковников вернул его в «коптильню». Положил на топчан тетрадку. Пощелкал пальцами.

– Вдруг на вас ночью вдохновение… как это слово… снизойдет? Да? Снизойдет. Но лучше отдохните, выспитесь. Завтра продолжим.

Закрывая дверь, добавил:

– Ой, нет. Послезавтра. Завтра меня не будет.

– Скотина! – сказал Фёдор.

Морковников вернулся и отвесил ему жгучую оплеуху.

– Во всем, что с вами происходит, виноваты только вы! И больше никто!

Он вышел и погасил свет. Но тут же включил. Фёдор стукнулся лбом о стену. Стало больно. Больше он не стукался. Лег на спину. Потом вскочил и изорвал тетрадку на куски. Куски изорвал на клочки. Никакого утешения это не принесло. Хотелось в туалет, но никто не приходил и не предлагал ему оправиться. Правда, остались две пустые бутылки. Фёдор помочился в них, не очень ловко. Немного обрызгал штаны и пол. Бутылки он спрятал под топчан.

В голову лезли тоскливые мысли: «Как я сюда попал? Что меня сюда привело? Случайность? Закономерность?» и «Неужели он прав? Я сам во всем виноват?».

Фёдор пожалел, что порвал тетрадку. Можно было попробовать что-то написать. Например, какой-нибудь свой старый рассказ. Их у него было много. И половина неизданные. Идиот! Как ему это не пришло в голову сразу?! Оставалась ручка. Но что с ней делать? Воткнуть себе в ухо? Написать рассказ на теле? А потом содрать кожу и швырнуть этому гаду в рожу? Это было бы лучшее зрелище, которое Морковников видел в своем кабинете.

Спать не получалось. Никто не приходил. А свет становился все ярче. Пришла паника. Он подумал, что Инна покончила с собой. Ему назло. Утопилась в канале Грибоедова. Намотала на шею провод утюга, сунула под мышку микроволновку и прыгнула с Львиного мостика, распугав уток. Фёдор стал колотить в дверь. И орать. Никто не явился. И силы ушли окончательно. Он доковылял до топчана. Заболело в груди. Инфаркт? Вот потеха, если и правда он уедет отсюда на скорой помощи. Но вряд ли. Скорей умрет. Тоже неплохой подарок этому гаду. Пусть возится с трупом и объясняется потом. А мертвый Фёдор будет над ним смеяться. Даже из могилы будет хохотать. И приходить по ночам. Залезать холодными руками под одеяло и щекотать пятки.

Фёдор уснул.

Разбудил его щелчок замка. В дверях стоял невысокий, квадратный человек в форме.

– В туалет надо?

– Нет. Сколько времени сейчас?

– Утро.

– Позвоните Морковникову. Пусть приедет.

– Еще пожелания есть?

– Мне нужна бумага.

– В смысле? Ты тут навалил, что ли?

Квадратный человек просунул голову и принюхался.

– Мне нужна бумага, чтобы писать, – сказал Фёдор.

– Писать? – Он задумался, сочиняя остроумный ответ. – Писать вредно.

Закрыл дверь и погасил свет.

И Фёдор снова пожалел, что лишил себя бумаги. Он мог бы написать пару сцен для сценария. Пока идея не скисла. А она уже потихоньку портилась. Начинала казаться глупой и неинтересной.

Квадратный человек вернулся через несколько часов, принес бутылку воды и упаковку галет.

– Простите, – сказал Фёдор. – Как вас зовут?

– А что?

– Можно позвонить?

– Нет. И как меня зовут, не твое дело.

Фёдор съел половину пачки и выпил воду. Подумал, что, наверно, уже день. И это был его обед. А завтрак не дали. Интересно, что будет на ужин?

Квадратный человек принес контейнер с дошираком:

– Это от капитана Морковникова.

– Он здесь?

– Нет, завтра будет.

– Сейчас вечер?

– Допустим.

– Вы знаете, кто я?

– Нет, слава богу.

– Он меня тут держит в заложниках.

– Глупости. Он же не террорист.

И закрыл дверь. А Фёдор кричал:

– Террорист! Террорист! Террорист!

Запутался в буквах и слегка прикусил язык.

Было желание расшвырять лапшу по всей камере. Или вывалить себе на голову. Но он сдержался. Глупо. И ничего не изменит. Фёдор поставил контейнер на колени и не торопясь все съел. Пришел спасающий от неторопливости времени сон. Завтра Фёдор напишет рассказ и выйдет на свободу. Да, свой старый рассказ про одинокого путевого обходчика, который… Что? Влюбился? Страдал запором? Был двойником президента? Есть ли такой рассказ?

Фёдору приснилось, что он сам путевой обходчик, влюбленный, страдающий запором, похожий как две капли воды на президента.

Утром (утром?) пришел знакомый длинноносый и тощий человек в форме.

– В туалет хочешь?

– Морковников здесь?

– Нет.

– А когда приедет?

– Не докладывал.

– Скажите ему, чтобы сразу сюда пришел.

– В туалет надо?

– Нет. Я хочу пить.

Длинноносый и тощий человек принес бутылку воды.

В обед – яблоко.

На ужин – десяток сушек в целлофановом пакете.

Морковников так и не появился.

28

Фёдор потихоньку сходил с ума. И ему даже понравилось. Пушкин был прав. Это хорошо, если не сидеть взаперти. Слышались голоса. И не какие-то разговоры в коридоре или за стенкой. Голоса обращались к нему. Вначале он не мог различить слов. Но как-то раз отчетливо услышал:

– Кто ты?

– Я не знаю, – ответил Фёдор. – Может, чайка, может, альбатрос, может, баклан. А может, я и вовсе неодушевленный предмет.

– Ты кретин.

– Я согласен.

Он спохватился и надавал себе пощечин. Вылил на голову остатки воды. Пришел в чувство. Заодно немного помыл волосы.

Спустя время голоса вернулись. Только теперь это были как раз разговоры в коридоре. Открылась дверь, и зашел дежурный.

– Так, давай вставай и выходи.

– Я не хочу в туалет.

Дежурный схватил его за куртку:

– Встава-а-ай ты!

– А Морковников приехал?

– Заткнись.

Они пришли в дежурную часть. Там было много людей в форме. И они ужасно суетились. Бегали туда-сюда, переругивались, выносили какие-то коробки.

– Вали отсюда, чтобы я тебя больше никогда не видел, – сказал дежурный. – Если увижу, тебе конец.

– А мои вещи?

– Стой.

Ему вернули смартфон, ключи, пустой бумажник и остальную мелочевку. Фёдор схитрил:

– Деньги были.

– Никто их не брал.

– А куда они делись?

– Сколько?

– Почти десять тысяч.

Дежурный сунул какие-то купюры, схватил за шкирку и вывел на крыльцо. Кажется, был день. От свежего воздуха закружилась голова. И в мозгах немного прояснилось.

– Сколько я здесь был? – спросил Фёдор.

– Ты что? Тебя тут никогда не было.

Люди в форме кидали коробки в кузов грузовика. Неподалеку что-то жгли в бочке. Фёдор отошел подальше и встал под тополем. Смартфон разрядился. Он пересчитал деньги. Четыре с половиной тысячи. Мимо проехал микроавтобус с надписью «следственный комитет» на борту. И следом еще два микроавтобуса. Они остановились перед входом в отделение. Из салона выскакивали люди в масках и с автоматами. Люди в форме бросали коробки и разбегались.

Немного понаблюдав за представлением, Фёдор зашагал прочь. Он шел и трезвел, хоть и не был пьян. Улица казалась невероятно просторной. От свежего воздуха подташнивало. Фёдор сунулся в такси, стоящее у обочины.

– Через приложение, – буркнул водитель.

– Телефон разрядился. Тут рядом. Канал Грибоедова. У Львиного мостика. Очень надо.

– Погоди, цену посмотрю.

Фёдор готов был отдать все. Но таксист запросил всего пятьсот рублей. Ехать и правда было недалеко. Его быстро укачало.

– Друг, – сказал водитель. – Прими душ.

– Я вышел только что из тюрьмы, – сказал Фёдор.

– Там не моют?

– Особый режим. Запрещено мыться, бриться, менять одежду, есть твердую пищу, разговаривать, петь, писать, читать, думать, делать подряд больше пяти шагов. За онанизм ломают пальцы.

Таксист посмотрел в зеркало заднего вида и ничего не сказал. Фёдору хотелось истерично смеяться. Или плакать. Он взял себя в руки. В прямом смысле. Обхватил, как во время похмельной трясучки. И удержал.

29

Инны не было. Она забрала свои вещи и ушла. Кто бы сомневался! А впрочем, Фёдор сомневался. Точнее, надеялся, что она останется. Пусть изобьет его, вырвет волосы, заставит всю ночь стоять на коленях перед дверью ее комнаты. Но останется с ним. Фёдор обошел квартиру несколько раз. Шаги его гулко разносились по коридору. Он искал записку, хоть какое-то послание. Может быть, она оставила ему свои трусы на память? Нашел лишь сережку с красным камушком на подоконнике в кухне.

Отыскав зарядку, Фёдор включил смартфон. Что-то случилось с настройками. Время и дата обнулились. Был один пропущенный звонок от Инны. Шесть от Карцева. И несколько с незнакомых номеров. Еще Попцов прислал фотографию пьяного Каргополова, подписав: «Иван Сергеевич любит вас!»

Встав на колени, Фёдор позвонил ей. Розетка располагалась низко. А провод у зарядки был короткий. Смартфон не дотягивался до уха. Он был уверен, что она не ответит, сбросит вызов или окажется вне зоны доступа. Инна ответила.

– Где ты? – спросил Фёдор.

– Меня больше нет, – ответила Инна.

Голос был спокойный.

– Ты жива? – закричал он.

– Конечно, я жива. Ты что, дурак?

Его трясло, как при похмелье. Но похмельная трясучка была гораздо милосерднее. Он с трудом заговорил:

– Я придумал сценарий, Инна! Только не смейся! Он про летающего человека! Я бежал к тебе! Я ужасно тебя люблю! Морковников! Помнишь? Его рассказ. Он держал меня в заложниках! Я чуть с ума не сошел! Я напишу, я успею! Вернись! Вернись! Я не пил! Он прыгал из окна семнадцать раз. Но он смог! Морковников заставил меня писать. Я разорвал тетрадь! Меня держали силой! Я не пил! Инна, вернись! Я очень тебя люблю! Я стою на коленях! Он надел наручники. И петух. Ему принесли петуха. Или я с ума стал сходить? Я чудом оттуда вырвался, чудом! Они все бегали друг за другом. Я улизнул. Мне дали денег. Я люблю тебя! Вернись! Вернись! Вернись! Люблю! Вернись!

Фёдор умолк. Вся эта путаная речь звучала как собачий лай.

– Ты там? Ты слышишь? – спросил он.

– Я трахнулась с Карцевым, – сказала Инна. – Три раза. И перед уходом отсосала ему в твоей комнате. Попросила, чтобы он сел на твое место, где ты якобы писал. И он сел, довольный. Я не вернусь. Тебя тоже больше нет.

Фёдор успел подумать, что надо заново, по порядку и четко рассказать свою историю. Тогда все наладится. Но эта мысль моментально умерла и стухла, будто ей отрубили голову и бросили в канаву.

– Ты ведь обманываешь, – сказал Фёдор слабым голосом.

– Хоть раз я тебя обманывала?

– Не знаю.

Но Инна уже отключилась. У него онемел вдруг затылок. Фёдор радостно подумал, что прямо сейчас превратится в соляной столб. Но смартфон заиграл опостылевшую песню, и онемение прошло. Это был Карцев.

«Вспугнул, гад», – подумал Фёдор.

Он боялся отвечать. И задавать вопросы. Большой палец, подрагивая, завис над иконкой приема вызова. Карцев не отставал. И позвонил еще дважды. Фёдор не выдержал:

– Здравствуй, Женя!

– Привет, – ответил Карцев.

Голос был обычный, немного усталый. Ни настороженности, ни виноватых интонаций.

– Нашелся? Откуда тебя забрать на этот раз?

– Я дома, – сказал Фёдор. – В смысле у тебя дома. В квартире бабушки Биби в смысле.

– Сам добрался?

– Ага. Ногами. И на такси.

– Ну молодец! Хотя какой ты молодец?! Зла на тебя не хватает. Ну как так-то, Федя?! Что же получилось? Ты приехал сценарий писать, а вместо этого только пьянствовал и шлялся. И все.

– Я не пил. Сценарий я придумал.

– А написал?

– Нет. И не буду. Хочешь, расскажу тебе, сам напишешь?

Карцев молчал. Потом раздался шум воды, хлещущей из сливного бачка.

– Но почему? – прокричал он сквозь водопад. – Думаешь, не успеешь? Да, время вышло. Но напиши хоть что-то. Договоримся. Накинут нам еще месяцок-другой.

– Инна ушла.

– Раньше тебя это не волновало.

– Потому что она была со мной. Просто не рядом.

– Слушай, ну чего ж поделать. Ты сам виноват. Лечь и умереть теперь, что ли? И потом, может, побесится и вернется.

Фёдор почувствовал, что пришел момент, когда можно спросить все в лоб. Карцев скажет правду. Но струсил. И мигом себя за это возненавидел.

– Не вернется, – промямлил он. – Я перезвоню. У меня дела.

– Федя, стой, не отключайся. Дай мне минутку. Если ты не станешь писать, тебе придется вернуть аванс. А денег у тебя нет. И гонорар ты не получишь. Думаешь, Панибратов простит тебе долг?

«Как это скучно», – подумал Фёдор.

– И еще, – добавил Карцев. – Тебе придется освободить квартиру. Я ведь пустил тебя туда не жить, а работать.

«Скучно, мерзко и тошно».

– Освобожу, – сказал Фёдор. – Хоть сейчас. Приезжай за ключами.

– Стой! Не пори горячку. Сейчас ты на взводе. Остынь и подумай, ладно? Я тебя прямо сейчас не выгоняю. Давай созвонимся. Например, завтра. Только, пожалуйста, не делай никаких глупостей. Ты правда не пил?

– Правда.

– А где ты пропадал?

– В какой-то пизде, – сказал Фёдор.

Он нажал отбой. Придавил иконку пальцем, будто мерзкого жука. Экран треснул сильнее. Маленький осколок стекла впился в подушечку. Фёдор вытащил его зубами и выплюнул. Слизал каплю крови, поднялся с колен и вышел из квартиры, оставив смартфон валяться на полу.

Рюмочная оказалась закрыта, дверь была заклеена полоской бумаги, с бледно-голубой печатью и витиеватой подписью. На ступеньках темнели засохшие бурые кляксы. Мимо шаркал плешивый забулдыга в старом пальто.

– Ушла эпоха, – сказал он. – А тут недалеко есть не хуже. Только рыбой воняет. Но это ничего. Показать?

Фёдор дал ему тысячу. Забулдыга сцапал ее маленькой, будто обезьяньей, ручкой и включил спринтерскую скорость. Но через десяток метров притормозил и поклонился.

Зайдя в алкомаркет, Фёдор не чувствовал ничего, кроме опустошения, будто внутри взорвали ядерную бомбу. Он взял первую попавшуюся бутылку водки, расплатился и вышел на улицу. Спишь, птичка? Сейчас я тебя разбужу! Будешь довольна! Пить на этой улице ему не хотелось, но и устраивать какие-то особые церемонии он не собирался. А дома было тошно. Он дошагал до набережной Мойки, встал у парапета и открутил пробку. Эта секунда перед первым глотком всегда была самой блаженной. Но сейчас обратилась черной дырой. Фёдор посмотрел на медный купол, выглядывающий из-за крыш.

«Господи, спаси!»

Хотел даже перекреститься, но постеснялся. К тому же в руке была бутылка. Он повернулся спиной к Исаакиевскому собору и стал вливать водку в рот сплошным непрерывным потоком. Только выпив половину, он остановился, понюхал горлышко и сделал еще пару глотков. У водки отсутствовал вкус. И запах. Это была вода. Обычная вода.

30

Фёдор не слышал, но знал, о чем говорят две пожилые женщины, стоящие у входа в зал. Они обсуждали его.

– Ходит сюда, который день. И стоит по три часа.

– Ровно по три?

– Ну не ровно. Я не засекала время. Просто подолгу тут стоит и смотрит. И больше никуда не ходит. Я следила. А потом уходит.

– Может, псих? Ты охрану предупредила?

– Да, я сказала.

– А они?

– Ну они говорят, он же ничего плохого не делает. А если попытается, они пресекут.

– А что плохого можно сделать с чучелом?

– Это, во-первых, не чучело, а мумия.

– Настоящая?

– Ну конечно, настоящая. Это в Эрмитаже твоем сплошь копии. Я в кино видела.

– Враки твое кино.

Они перестали говорить о нем, и Фёдор больше не знал, что они обсуждают. Но он устал. И правда, простоял здесь сегодня почти три часа. Хотелось курить. К счастью, сигареты, в отличие от водки, остались сигаретами. Он прошел мимо смотрительниц, вымучив для них улыбку. Они не смотрели на него. Иначе увидели бы болезненную гримасу.

Зофию он заметил, когда спускался по центральной лестнице. Она прошла мимо, скользнула по нему взглядом, но остановилась и оглянулась.

– К Диме ходили? – спросила она.

– Да, но ждал вас, – ответил Фёдор. – Не мог дозвониться.

– А я вас в черный список внесла. Как сами хотели.

– Простите. Это глупо все. И сложно объяснить.

– Я подумала, у вас от пьянства крыша поехала, извините. Ладно, идемте, к Диме сходим.

Фёдор следом за ней вернулся к мамонтенку.

– Ждал вас тут каждый день.

– Я уезжала. Вчера только вернулась.

Зофия посмотрела на него:

– А вы трезвый. И как будто не пьете.

– Трезвый. И не пью.

– Я рада, правда. Убивали себя. Мне жалко было. Хотела вас к гипнотизеру, помните?

– А сейчас к нему можно попасть? Хочу, чтобы он мне память стер.

– Он только от пьянства лечит. Или шутите?

– Шучу, – сказал Фёдор.

– Я скучала, – сказала Зофия. Кивнула на Диму: – По нему. Как ваша работа? Написали что-нибудь?

– Нет. Ничего не написал.

– Но почему? Вы же не пили! Писать разучились?

– Писать вредно, – хмыкнул Фёдор.

– Да ну вас! Постойте, вам же уже надо сдавать сценарий. С кем вы там теперь работаете? С Антоном? Что он говорит?

– Я его видел последний раз, когда мы на бойню ездили.

– Очень плохо! Я же предупреждала, Панибратов не прощает, когда его кидают. А вы его кинули!

Она стала расхаживать вокруг мамонтенка, чеканя шаг. Остановилась за спиной у Фёдора.

– Надо с ним поговорить. Сказать, что немножко выпали из графика. Нужно еще время.

– Уже не нужно.

– Хватит быть амебой, ну! Я вас стукну сейчас. Пошли.

Зофия повела его под руку.

– Он сейчас в офисе. Заедем. Я попрошу, чтобы он вас принял.

– Мы, кстати, с вами переходили на «ты».

Она не слышала.

– Так и скажите, что выбились из графика. Но все сделаете. Сколько вам еще надо времени?

Фёдор пожал плечами.

– План составьте. Лишь бы он вас принял. И не уперся. Может пойти на принцип, понимаете? К тому же он стал к вам пренебрежительно относиться после бойни. Однажды сказал, что вы соплюшка. Спросил: «Как там наша соплюшка, пишет мне сценарий?».

На улице она вызвала такси.

– Все-таки вы переживаете за меня, – сказал Фёдор.

– За себя больше. Я в кино хочу попасть. Это реальный шанс.

Всю дорогу Зофия с кем-то переписывалась. Отвлеклась лишь раз.

– Он, кстати, подумывает сам стать режиссером. А Карцева сделать консультантом.

– А сыграть не хочет? – спросил Фёдор.

– Хочет. Но в следующем фильме.

Они приехали к офисному зданию. Когда вылезли из салона, Зофия сказала:

– Такую возможность вы просираете прямо сейчас! Могли бы стать штатным сценаристом кинокомпании. Писали бы в год по два-три сценария и жили бы безбедно. Остальное время книжки писали. Где-нибудь на теплом море. Ждите тут. Я узнаю.

Она зашла в здание. Фёдор закурил. Руки уже не дрожали. Он плохо спал. То и дело его будили стоны. Он теперь знал, откуда они доносятся.

Вернулась Зофия.

– В ресторан уехал. Попробуем там его поймать.

– Может, пусть спокойно пообедает?

– Вот я вам помочь хочу, а вы не то что не цените, вы мне мою помощь швыряете в лицо. Что за отношение?

– Простите, – сказал Фёдор.

Пока ехали, она снова с кем-то переписывалась. Фёдор разглядывал в окно сонный, пасмурный город.

– Так! – сказала Зофия. – Он вас примет. У вас будет пять минут. Постарайтесь его убедить, прошу вас!

– Я постараюсь.

Зал ресторана, как и в прошлый раз, был пуст. Только за столиком у входа сидел Антон и пил кофе.

– Шеф в кабинете, – сказал он. – Только что пообедал. Ждет каких-то арабов. В меню сегодня только говядина да баранина.

Он посмотрел на Фёдора:

– Привет, Федя. Как ты? Выглядишь хорошо. Не пьешь, что ли?

Спустя минуту Панибратов сказал почти то же самое:

– Фёдор Андреевич, хорошо выглядите. С пьянством, поди, завязали?

Он пил какой-то коктейль через соломинку. Куски льда глухо стукали о стенки бокала.

– Что у вас? – спросил Панибратов.

– У меня ничего, – сказал Фёдор.

– Да? Это как? В том смысле, что вы нищий? Или то, что баба вас бросила? Или то, что вы меня кинули со сценарием? Или все вместе, а? Это плохо, плохо. И мне плохо. И вам плохо. Вам – хуже. Что мне с вами сделать? Ну, есть предложения? Простить? Кастрировать? В суд подать? Предложите мне что-нибудь интересное. Выдумайте! Удивите меня! Что вы молчите, соплюшка?

Он выбрался из-за стола и принялся расхаживать.

– Руки у меня чешутся, не могу! Хочется прям…

Не договорив, он подбежал и застыл с оскаленными зубами, глядя снизу вверх. И тут же вернулся на место. Сложил ручки на столе.

– Жаль, сегодня нельзя, поганец вы этакий. Договор до завтра. Интересно, а вы бы успели мне до завтра написать? А? Успели бы? Часам к двенадцати. Что ты молчишь?! – заорал он неожиданным басом.

– Завтра в двенадцать, – сказал Фёдор. – Приезжайте.

– Я? К вам?

– Канал Грибоедова…

– Где вы живете, я прекрасно знаю, – сказал Панибратов.

– Встретимся у Львиного мостика. Позвать вас в квартиру не смогу. Как раз съезжаю.

– Это точно, что съезжаете.

– До свидания.

Олигарх не ответил.

Зофия ждала на улице.

– Как? – спросила она. – Вы улыбаетесь. Все хорошо?

Фёдор не заметил, что улыбается.

– Да. Завтра в двенадцать.

– Что? В смысле?

– Мы с ним завтра встречаемся в двенадцать у Львиного мостика.

– А зачем?

– Там видно будет.

– Я даже не знаю, хорошо это или плохо, – сказала Зофия. – Он что, сам приедет?

– Да, ему интересно.

– Ладно. Будем надеяться, что хорошо. Я вам такси вызвала.

– А я вам кое-что вернуть хотел.

Фёдор протянул на ладони сережку с красным камушком.

– Это не мое, – сказала Зофия. – С чего вы взяли? У меня даже уши не проколоты.

31

Вернувшись, он позвонил Карцеву.

– Приезжай к двенадцати завтра. Отдам тебе ключи.

– Хорошо.

– У Львиного мостика.

– Это понятно. Других мостиков там нет.

И отключился.

Фёдор рано лег и несколько раз за ночь просыпался от стонов. Теперь его это не беспокоило. Стонал он сам.

Сны не снились.

Поздним утром он встал, принял душ, переоделся и зашел в дальнюю комнату. Фёдор не знал, сколько сейчас времени, но чувствовал, что ждать осталось недолго.

Он открыл окно, залез на подоконник, сел и свесил ноги.

Проехал, тарахтя, грузовик с надписью «Хлеб». На забор детского сада запрыгнул дворовый кот. Из-за угла вышла светловолосая женщина в черном пальто.

День выдался солнечный, с безоблачным небом и прохладным ветром.

Примечания

1

Продукт компании Meta, признанный экстремистским и запрещенный в России.

Content

Кирилл Рябов
Дирижабль

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Примечания