Серебренников Борис Александрович

О материалистическом подходе к явлениям языка

Б.А. Серебренников.

О МАТЕРИАЛИСТИЧЕСКОМ ПОДХОДЕ К ЯВЛЕНИЯМ ЯЗЫКА

•

Академия наук СССР

Институт языкознания

Издательство «Наука»

Москва 1983

•

Утверждено к печати Институтом языкознания АН СССР

Ответственный редактор – доктор филологических наук В.П. Нерознак

•

Сдано в набор 7.12.82.

Подписано к печати 30.05.83.

Тираж 2.400 экз.

Цена 2 р. 20 к.

Введение

Ознакомление с обширной лингвистической литературой как отечественной, так и зарубежной, привело автора к выводу, что несоблюдение материалистического подхода к явлениям языка лежит в основе всех ошибок и теоретических заблуждений. Даже в работах лингвистов и философов, открыто заявляющих о своей принадлежности к марксизму и претендующих на марксистское изложение поставленных ими вопросов, можно встретить противоречия и несоответствия с реальной действительностью. Поэтому постановку вопроса о сущности материалистического подхода к явлениям языка и полноте решения этой необычайно трудной проблемы автор считает делом первостепенной важности.

Немало трудностей вызвал выбор способа изложения. Лингвистическая литература огромна. Производить ее анализ с определенной точки зрения было бы непосильным делом. Поэтому автор счел наиболее целесообразным отобрать лишь некоторые узловые общеязыковые проблемы, разработка которых неоднократно привлекала внимание языковедов: 1) социальная природа языка, 2) проблема языкового знака и значения, 3) проблема типов мышления, 4) проблема идиоэтнического и универсального в языках мира, 5) проблема стадий в развитии языков мира, 6) связь явлений языка с историей общества, 7) особенности развития человеческого мышления и языковой структуры, 8) категории – вещь, свойство и отношение и их проявления в языке, 9) праязык, 10) типические явления в языках мира.

Нет ни одного лингвистического течения, которое бы в той или иной мере их не касалось.

У читателя может вызвать вопрос заглавие этой книги. Ведь материализм может быть разным – вульгарным, механистическим, стихийным и т.п. Почему в заглавии не фигурирует эпитет диалектико-материалистический? Значение этого заглавия можно понять из содержания книги. Материалистический подход в ней тесно связывается с достижением такой трактовки лингвистических явлений, которая была бы адекватна их действительной природе, их сущности. Естественно, что такой подход имплицитно содержит диалектическое рассмотрение изучаемых явлений, вне которого достижение адекватности представляется немыслимым.

Автор не ставил целью дать полные перечни имен лингвистов, принадлежащих к тому или иному лингвистическому течению. Приводимые в работе высказывания отдельных лингвистов имеют только показательное значение и используются в качестве примеров.

Следует отметить, что обсуждение методологических вопросов марксистского языкознания в нашей лингвистической литературе происходит не так часто. Серьезные недостатки имеет и преподавание общелингвистических теоретических дисциплин в высших учебных заведениях, наблюдается тенденция узаконить и канонизировать неправильные решения целого ряда лингвистических проблем. Поэтому обсуждение проблемы материалистического подхода к явлениям языка в специальной монографии нам представляется не лишним.

Автор будет считать свою задачу выполненной, если затронутая им сложная тема вызовет интерес у читателей и послужит стимулом для дальнейших изысканий в этой области.

О материалистическом подходе к явлениям языка

Вопрос о сущности марксистского языкознания занимал многих советских лингвистов в прошлом и продолжает привлекать к себе внимание и в настоящее время. Однако решался этот вопрос сравнительно просто. По мнению многих лингвистов, марксистское языкознание должно выступать с определенной программой, выдвигая определенные лозунги, но самое главное, оно должно иметь некоторые характерные для него признаки, которые бы в достаточной мере отличали его от языкознания немарксистского. Так, например, во время господства «нового учения о языке» Н.Я. Марра основным признаком марксистского языкознания было признание языка как надстройки над базисом. Кто этого не признает, тот не марксист. История показала, что этот критерий был ложным.

Существуют лингвисты, которые основную задачу советского языкознания видят в том, чтобы всюду противостоять немарксистским теориям в языкознании и бороться с ними. Известный деятель советского языкознания марровского периода Г.П. Сердюченко в свое время писал:

«Академику Н.Я. Марру принадлежит исключительная по своему значению заслуга перед передовой советской наукой: он построил на основах диалектического и исторического материализма новое учение о языке, представляющее собой научную систему, диаметрально противоположную буржуазному идеалистическому языкознанию»[1].

Роль борца может выполнить только такая научная лингвистическая теория, которая обеспечивает правильное и более глубокое понимание сущности языковых явлений. Если теория не обладает этими качествами, она не пригодна для борьбы с идеалистическими теориями. Значение марксистского языкознания состоит в том, что оно дает ключ к более правильному пониманию языковых явлений. Однако марровское учение такого ключа не давало. Поэтому оно не может быть названо марксистским языкознанием.

По мнению некоторых советских лингвистов (В.И. Абаев, Р.А. Будагов и др.), лингвист-марксист – это прежде всего ярко выраженный гуманист, рассматривающий язык как сугубо человеческое явление и не допускающий его дегуманизации, т.е. изучение языка структурными методами[2]. Однако совершенно очевидно, что в данном случае провозглашается крайность. Язык настолько сложное и многогранное явление, что вряд ли его можно всесторонне изучить, пользуясь только одним методом.

О.С. Ахманова заявляет, что

«советскому языкознанию (структурализм в него не включается) чужд подход к языкам как своеобразным анонимным структурам, изучаемым вне всякой связи с тем человеческим коллективом, который является его носителем и от общественной структуры которого и исторических условий существования этот язык не отделим»[3].

Здесь скрыто какое-то явное недоразумение. Можно привести буквально сотни различных описательных грамматик, изданных в СССР, в которых язык описывается именно как анонимная структура. Об истории народа в них нет даже речи. Это совершенно естественно. Есть такие аспекты языка, когда язык можно рассматривать вне истории говорящего на нем народа. Многие лингвисты давно сделали вывод, что синхронную систему языка и функции ее элементов можно изучить не обращаясь к истории народа, о чем свидетельствуют многие тысячи описаний самых различных языков мира. Не марксист тот, кто полностью отрицает какую бы то ни было связь с историей народа, но таких людей нет даже среди самых последовательных структуралистов. Лингвист, усматривающий эту связь в любом явлении языка, попросту является вульгаризатором.

Не трудно заметить, что все охарактеризованные попытки определить основные признаки марксистского языкознания не являются удачными. Не являются удачными они хотя бы потому, что авторы их, пытаясь определить основные особенности марксистского языкознания, исходили не из опыта изучения языков, а устанавливали их априорно.

Для того чтобы получить ответ на вопрос, что такое марксистское языкознание, необходимо выделить самую главную особенность, которая определяла бы все его остальные особенности. Марксизм не отделим от материалистического мировоззрения. Материалистическое мировоззрение определяет в марксизме все. Следовательно, материалистический подход к явлениям языка составляет самую главную и основную особенность марксистского языкознания.

«Материалистическое мировоззрение, – говорит Энгельс, – означает просто понимание природы такой, какова она есть, без всяких посторонних прибавлений»[4].

Применительно к языку это определение может звучать:

«Материалистически понимать язык – это значит понимать его таким, каков он есть без всяких посторонних прибавлений».

Иногда пытаются истолковать это важное высказывание таким образом, будто Энгельс призывал исследователей ограничиться непосредственным наблюдением предмета, не прибавляя к нему ничего другого.

Существует довольно наивное мнение, будто бы непосредственное наблюдение уже само по себе может обеспечить правильное, материалистическое понимание явлений языка. Но это, к сожалению, ложное понимание. Непосредственное наблюдение не является гарантией того, что исследователь не станет на ложный путь и не будет совершать никаких ошибок. Все авторы различных идеалистических теорий в языкознании в большинстве случаев начинали именно с непосредственного наблюдения.

Уже сам прогресс науки говорит о том, что подлинная наука далеко уходит за рамки непосредственного наблюдения, открывая в предмете все новые и новые его свойства, которые часто человеку не даны в непосредственном наблюдении. Энгельс, характеризуя материалистическое мировоззрение, указывает на то, что это просто понимание природы такой, какова она есть без всяких идеалистических добавлений, искажающих ее действительную сущность. Очень хорошо сказал по этому поводу в свое время Г. Гегель:

«Познание истины видят в том, что объект познавался таким, каков он есть как объект, свободный от примеси субъективной рефлексии»[5].

Первое и совершенно безусловное требование материалистического подхода к явлениям языка – трактовка явления, его понимание должны быть адекватны его действительной природе, его действительной сущности. Однако, как это ни парадоксально, отсюда начинаются все трудности. Понимать язык таким, каков он есть, без всяких посторонних добавлений, необычайно трудно. История мирового языкознания наглядно показывает, что язык либо пытаются уподобить чему-то другому, на что он не похож, либо приписать ему то, чего в нем нет, или не замечать того, что в нем есть.

Может быть, все это происходит от того, что в языкознании еще не выработаны особые материалистические методы изучения языков. Но такое утверждение также было бы заблуждением. Методы изучения языков давно выработаны.

Основной недостаток нашего языкознания 40 – 50-х годов в том, что марксистский диалектический метод рассматривался в отрыве от всех других методов. Из поля зрения выпадало все богатство выработанных наукой мыслительных и познавательных приемов, создавалось ложное представление, противопоставляющее «единственно научный» диалектический метод частным методам, которые таким образом лишались этого положительного определения.

Вся сумма выработанных лингвистической наукой частных методов изучения языков сохраняется, но применение этих частных методов должно регулироваться определенными подходами, которые и составляют сущность марксистского диалектического метода. Один из таких методов – необходимость постоянной проверки полученных теоретических выводов и формул. Нельзя сказать, чтобы этот принцип в различных лингвистических школах достаточно широко осуществлялся. Основные положения марровского учения о языке в свое время считались незыблемыми. С не меньшим рвением структуралисты осуществляли на практике теоретические установки доктрины де Соссюра, нисколько не заботясь о том, действительно ли они правильны. Точно так же зорко охраняют некоторые современные лингвисты (Панфилов В.З., Будагов Р.А. и др.) провозглашенные в своих работах принципы.

Марксистская теория языка, как и всякая научная теория, находится в процессе постоянного развития и совершенствования. Ей присущи такие элементы научного исследования, как поиск, эксперимент, проверка теоретических выводов и положений. Особенно показательной в этом отношении является лингвистическая дискуссия 1950 г., в ходе которой была показана теоретическая несостоятельность марризма и ошибочность его теоретических положений. С течением времени была показана односторонность некоторых выводов, например, утверждение о том, будто бы в процессе языкового скрещения всегда побеждает какой-нибудь один язык, хотя существуют различные типы языкового скрещения и языковой интерференции, очень расплывчатое определение народного языка, господствующего над диалектами, упрощенное понимание развития языков от языков родовых к языкам племен.

Прежде чем делать какой-либо серьезный теоретический вывод, необходимо исследовать объект всесторонне, во всем многообразии его конкретных свойств и связей.

«Чтобы действительно знать предмет, – пишет В.И. Ленин, – надо охватить, изучить все его стороны, все связи и „опосредствования“. Мы никогда не достигнем этого полностью, но требование всесторонности предостережет нас от ошибок и от омертвения»[6].

Отсутствие всесторонней изученности предмета приводит к плохому знанию данного предмета, а плохое знание предмета является основной причиной всякого рода ошибок и теоретических заблуждений.

Ошибочность всех положений учения Н.Я. Марра была обусловлена прежде всего тем, что он очень плохо знал главный объект своего исследования – язык. Конечно, развитие языка во многом зависит от особенностей развития общества, от смены общественно-экономических формаций. Но язык имеет свою специфику. Язык как средство общения не может быть классовым, он не может развиваться путем взрывов, язык имеет также свои специфические законы изменения и развития. Отрицать все эти специфические особенности языка – значит впадать в вульгарный социологизм, что и случилось с Марром.

Развитие марксистской теории языка невозможно без повседневного, тщательного и всестороннего изучения самого объекта лингвистической науки – языка. Эту золотую истину, к сожалению, забывают многие лингвисты. Все недостатки и ошибки различных лингвистических теорий в большинстве случаев объясняются недостаточной изученностью объекта, или неправильным пониманием его природы. Чем лучше изучен язык, тем более совершенна и более действенна лингвистическая теория… Если предмет всесторонне не изучен, то исследователь рискует сделать односторонний вывод, а всякий односторонний вывод дает недостаточно точное представление о предмете, которое нельзя назвать абсолютно верным.

Существует среди многих лингвистов широко распространенное мнение, что язык относится к числу общественных явлений. Без общества нет языка. Поэтому язык и законы его развития можно понять в том случае, если он изучается в неразрывной связи с историей общества, с историей народа, которому принадлежит изучаемый язык. Совершенно очевидно, что это методическое требование сформулировано односторонне, поскольку оно не отражает всестороннего исследования свойств самого объекта. Безусловно, в языке может быть многое связано с историей говорящего на нем народа. Однако есть немало явлений, которые вряд ли кому-либо удастся связать с какой-либо историей народа. К таким явлениям относятся: особенности дистрибуции фонем, различные способы облегчения произношения, ассимиляция, умлаут, упрощение групп согласных, усечение конца слов, устранение скопления долгих гласных, устранение зияния, образование форм по аналогии и т.д. Следовательно, подлинно материалистическое методическое требование должно быть сформулировано иначе:

«В языке нужно связывать с историей народа только то, что с ней действительно связано и не связывать с ней того, что с ней не связано и не может быть связано».

При решении проблемы связи языка с историей говорящего на нем народа многие ученые совершенно безнадежно смешивают две разных проблемы: 1) вопрос об общественной обусловленности языка и 2) вопрос о связи явления языка с каким-либо конкретным общественным фактором. Языковой факт может быть общественно обусловлен, попросту говоря, он создан людьми, но в то же время этот же факт может не быть связан с каким-либо конкретным общественным фактором.

Хорошо известно, что одним из основных девизов структурной лингвистики является непротиворечивое, совершенно объективное и экономное описание фактов. Казалось бы, это настолько обычное и тривиальное требование, которое предъявляется к любому научному исследованию. Однако непротиворечивое описание фактов нельзя рассматривать как общий принцип марксистской теории познания. Дело в том, что под непротиворечивостью описания здесь понимают логическую непротиворечивость, соблюдение правил проведения определенных процедур и т.п. В определенных узких аспектах исследования соблюдение логической непротиворечивости описания вполне допустимо.

Однако марксистская теория требует, чтобы исследователь раскрывал также противоречия в изучаемом предмете, поскольку наряду с формально-логическими противоречиями существуют объективные противоречия, которые возникают закономерно, помимо воли и желания людей и называются диалектическими противоречиями. Диалектические противоречия нельзя отбросить, так как они характеризуют сущность изучаемого предмета или явления. Диалектические противоречия возникают в процессе познания объективно, независимо от воли и сознания людей. Этой методологической стороне исследования классики марксизма придавали огромное значение.

«В собственном смысле диалектика, – говорил Ленин, – есть изучение противоречия в самой сущности предметов»[7].

Произведенное Ф. де Соссюром разделение языка и речи некоторые лингвисты рассматривают как одно из крупнейших достижений современного языкознания, положившее начало его совершенно новой ориентации.

«Язык, – говорил Соссюр, – это клад, практикою речи отлагаемый во всех, кто принадлежит к одному общественному коллективу, это – грамматическая система, потенциально существующая в каждом мозгу или, лучше сказать, в мозгах целой совокупности индивидов, ибо язык не существует полностью ни в одном из них, он существует в полной мере лишь в массе… Наоборот, речь есть индивидуальный акт воли и понимания. Речь сумма всего, что говорят люди, и включает: а) индивидуальные комбинации, зависящие от воли говорящих, б) акты говорения, равным образом производимые, необходимые для выполнения этих комбинаций… Следовательно, в речи ничего нет коллективного: проявления ее – индивидуальны и мгновенны; здесь нет ничего, кроме суммы частных случаев… Разделяя язык и речь, мы тем самым отделяем: 1) социальное от индивидуального; 2) существенное от побочного и более или менее случайного»[8].

Нельзя сказать, что произведенное Соссюром разграничение языка и речи не содержит ничего противоречивого. С одной стороны, по определению Соссюра, язык является частью речевой деятельности, с другой – подчеркивается, что речь представляет собой только индивидуальное – в ней якобы нет ничего коллективного. Совершенно ясно, что если язык ингредиент речи, то в самой речи должен также содержаться элемент социального, общественного релевантного.

Если в речи нет ничего коллективного, то каким образом может стать социальным язык? При анализе этих противоречий неизбежно следует признать, что язык вплетен в речь, присутствует в каждом речевом акте. Если язык – система, то не может быть несистемной и речь. В противном случае люди не могли бы общаться. Тезис Соссюра о самостоятельном бытии языка и речи с точки зрения марксистского языкознания неправилен.

Было бы интересно выяснить, что вынудило Соссюра прийти к выводу о необходимости разделения языка и речи, тем более, что на этот вопрос нигде не дается достаточно членораздельного ответа. Соссюр и его сторонники обвиняли младограмматиков в атомистическом подходе к явлениям языка, которые рассматривались младограмматиками вне системы. Однако когда соссюрианцы столкнулись с конкретными фактами языка, то оказалось, что их не так-то легко привести в стройную систему. В связи с этим было бы полезно привести одно интересное высказывание Ш. Балли:

«В языке все взаимосвязано, однако было бы грубой ошибкой, если бы этот общий взгляд привел к представлению о языке как о симметричной и гармоничной конструкции. Стоит начать разбирать механизм, как тебя охватывает страх перед царящим в нем беспорядком, и ты спрашиваешь себя, каким образом могут столь перепутанные между собой системы колес производить согласованные движения»[9].

Интересно также в этом плане высказывание американского структуралиста В. Хёртля:

«Со времени Мейе и Соссюра принято считать язык системой. Но когда приступишь к рассмотрению отдельных форм в отдельных предложениях и ситуациях, постулируемая теорией системность предстает в виде серий необычайно противоречивых фактов»[10].

Выход из этого противоречия Хёртль видит в изучении иного, подлинно гармоничного мира, мира потенциальных знаков и денотатов. Истинную системность нужно искать в мыслительном конструкте, который мы называем языком[11]. Нам кажется, что Хёртль как нельзя лучше объяснил появление соссюровской дихотомии «язык и речь». Если языковая действительность не обнаруживает гармоничной системности, то лучше очистить ее от всей этой противоречивой скверны и представить подлинный объект науки в виде схемы предельно абстрагированных отношений между элементами языка. Такая схема будет обладать всеми достоинствами подлинной системы. Она будет стройна, непротиворечива и все элементы ее будут взаимно между собой связаны.

Таким образом, Соссюр перенес понятие системы в мыслительную сферу, в область чистых абстракций и конструктов, назвав эту абстрактную схему языком в отличие от речи. Отсюда понятно, почему, по мнению Соссюра, язык системен, а речь не системна. Язык системен, потому что Соссюр, оторвав его от действительности, превратил в абстрактную стройную и непротиворечивую схему, отвечающую всем требованиям строгой системности. Если конкретный речевой материал нельзя загнать в стройную систему, то, следовательно, речь несистемна. Объектом подлинной лингвистики, по Соссюру, может быть только язык, но не речь.

Но что же в таком случае представляет языковая система в действительности? Язык безусловно представляет систему, но эта система относится к категории естественных систем. Основная особенность этой системы состоит в том, что она создается стихийно. В языковой системе нет никакого предварительного плана. В ее создании участвует много планов, перекрещивание которых ведет к созданию избыточности, что создает впечатление отсутствия рациональной логичности. Несколько языковых средств могут выполнять по существу одну и ту же функцию, и один языковой элемент может иметь несколько функций. Естественная система может состоять из отдельных сфер, плохо между собой связанных, а иногда и совершенно не связанных. Отдельные участки в языке могут изолироваться. Естественная языковая система может включать в себя разные языковые типы. В языке могут действовать разные и нередко противоречивые тенденции. Тенденция к созданию системы глобального охвата в языке противостоит тенденции к атомарности. Каждый отдельный тип высказывания стремится превратиться в речевую формулу, содержащую наряду с элементами общей системы различные частные отклонения, не укладывающиеся в рамки общей системы. Если бы каждое изменение в языке вызывало перестройку всей языковой системы, то язык на некоторое время перестал бы выполнять роль средства общения. Каждому лингвисту, занимающемуся историей языка, достаточно хорошо известно, что коренная перестройка системы языка требует довольно большого количества времени.

Если язык функционирует беспрерывно как средство общения, то это означает, что существует немалое количество изменений в языке, которые не отражаются на системе языка в целом. Конечно, в языке могут быть изменения, которые впоследствии вызывают изменения в системе языка. Но если изменение такого рода и происходит, то оно не может привести языковую систему в состояние непригодности. Во-первых, в естественной системе языка находится достаточное количество параллельных средств, способных заменить выпавшее звено системы и, во-вторых, изменение языковой системы происходит настолько медленно, что это не отражается заметным образом на функционировании языка как средства общения.

Отсутствие строгой системной выдержанности и микросистемная структура языковой системы не создают никаких препятствий для общения. Язык не нуждается в создании абсолютно логически выдержанной и математически правильной системы. Эти особенности языковой системы определены самими условиями существования языка и представляют ее огромные преимущества. Только благодаря этим свойствам язык оказывается способным существовать на протяжении очень длительных отрезков времени, не утрачивая своих функций. Избыточность средств языковой системы и наличие ограниченных связей отдельных ее элементов обеспечивает возможность их перегруппировки в случае выпадения отдельных элементов языковой системы, без нанесения какого-либо ущерба системе в целом. Все это придает языковой системе необычайную гибкость и маневренность, чего лишены все созданные человеком искусственные системы.

Хорошо, однако, известно, что системность является необходимым условием общения. Без системы человек не может общаться. Возникает вопрос, где следует искать системность в живой человеческой речи, которая, по определению Соссюра, представляет несистемную речь.

Все многообразие человеческой речи в каком-либо конкретном языке может быть сведено к определенному числу стереотипных моделей, имеющих общественную значимость. Эти стереотипные модели довольно хорошо описаны в существующих грамматиках конкретных языков. В звуковой сфере языка этот набор определенных звукотипов, обычно именуемых фонемами, в области грамматического строя это типы изменения имен и спряжение глаголов, представленные в парадигмах. За пределами этих парадигм находится некоторая сумма исключений, знание и употребление которых для каждого человека, говорящего на данном языке, является обязательным. Именно эта система общественно релевантных стереотипов регулирует узус и управляет им. Здесь нет никакой необходимости в отделении языка и речи, так как эта система общественно релевантных стереотипов присутствует в каждом акте живой речи. Общее и частное здесь выступает в неразрывном единстве.

Конечно, путем абстракции можно создать схему отношений между элементами языка, но на ее базе нельзя строить дихотомию языка и речи, поскольку схема абстрактных отношений сама по себе не коммуникативна. В речи содержится другая система, обеспечивающая реальную коммуникацию. К сожалению, эта реальная языковая система структуралистами сводится к речи. Ее существование просто отрицается. Системой является только сетка чистых абстрактных отношений.

Таким образом, отказ от исследований особенностей естественной системы языка и замена его абстрактным конструктом привели Соссюра к неправильному тезису о разделении языка и речи и несистемности речи. Защитники Соссюра могут сказать, что никакой особой ошибки Соссюр в данном случае не совершил. Он просто формализовал язык, превратил его в абстрактную систему чистых отношений. Конечно, формализовать язык можно, но нельзя из этой формализации делать далеко идущие выводы о самостоятельном существовании языка и речи.

Другим основополагающим тезисом Соссюра является необходимость разделения внешней и внутренней лингвистики:

«Из понятия языка мы устраняем все, что чуждо его организму, его системе, одним словом все, что известно под названием „внешней“ лингвистики, хотя эта лингвистика занимается очень важными предметами и о ней главным образом думают, когда приступают к изучению речевой деятельности»[12].

Можно легко понять, что разделение внешней и внутренней лингвистики целиком и полностью вытекает из определения языка как совокупности абстрактных отношений между элементами абстрактной языковой системы. Разделение внешней и внутренней лингвистики можно рассматривать с двух точек зрения.

Некоторые лингвисты думают, что разделение внешней и внутренней лингвистики абсолютно недопустимо, так как это лишает нас возможности изучать язык в тесной связи с историей говорящего на нем народа. Нам представляется, что эта точка зрения неправильна, поскольку она отражает вульгарно-социологическое представление о том, что все в языке связано с историей говорящего на нем народа. Язык – очень сложное явление. В нем есть стороны, которые нельзя правильно понять без увязки с историей народа, но есть также много и такого, что с историей народа совершенно не связано. Особенно это относится к так называемому механизму языка. Многие явления в структуре языка, а также совершающиеся в ней процессы с историей народа не связаны. Однако отделение внешней лингвистики от внутренней нельзя возводить в абсолют, так как бывают случаи, когда мы не сможем понять сущность языковых явлений, не обращаясь к экстралингвистическим факторам.

Некоторые языковеды утверждают, что основной причиной появления новых слов являются растущие потребности общества, которые возникают с каждой новой эпохой, с каждым новым культурно-историческим событием в жизни народа. Язык вообще, лексика в особенности, выполняя свою основную роль средства общения, перестраиваются, дифференцируются и уточняются с тем, чтобы более адекватно отразить, воспроизвести и закрепить новые идеи и понятия в соответствующих словах и выражениях.

Нельзя сказать, что это утверждение неверно. Однако при более материалистическом подходе к фактам появления новых слов обнаруживается, что причиной появления в языке новых слов являются не только потребности общества. Новое слово может возникнуть в результате появления новых ассоциаций или как средство устранения омонимии. Менее экспрессивное слово может быть заменено более экспрессивным. Слишком полисемантичное слово становится неустойчивым и в большей степени подвержено исчезновению. Изменение предмета совсем не обязательно должно повлечь за собою изменение наименования.

Для того чтобы объяснить сущность языковой системы, Соссюр любил сравнивать язык с шахматной игрой:

«Язык есть система, подчиняющаяся собственному порядку. Уяснению этого поможет сравнение с игрой в шахматы. Внутренним в этой игре является все то, что касается системы и правил игры. Если деревянные фигуры заменить фигурами из слоновой кости, такая замена безразлична для системы, но уменьшить или увеличить количество фигур, такая перемена глубоко затронет грамматику игры»[13].

Нельзя сказать, что Соссюр здесь абсолютно неправ. История различных языков наглядно показывает, что замена в предложении одного слова другим словом при сохранении того же значения не изменяет смысла предложения. В древнегреческом языке предложение лошадь бежит могло звучать как ο ιππος τρεκει, а предложение вода течет имело форму το υδωρ ρει. В современном греческом языке эти предложения звучат иначе: το αλογο τρεχει и το νερο ρεει. Произошла как бы замена материала некоторых фигур, однако значение фразы осталось прежним.

Соссюр пришел к выводу, что субстанция и значение языковых единиц несущественны, и свел систему языка к мыслительному конструкту, где все было сведено к сетке отношений. Такой подход к явлениям языка нельзя назвать материалистическим. При элиминировании значения никакого подобия шахматной игры в языке не получается.

Маркс также хорошо понимал, что существуют явления, совершенно индифферентные по отношению к выражающей их субстанции, например меновая стоимость. Одна овца = 40 кг зерна, или 20 м холста, или двум топорам, или трем граммам золота. Однако он никогда не уподоблял язык меновой стоимости, потому что значение и субстанция в языке существенны, что в настоящее время признали сами структуралисты. Десемантизованный язык не может быть средством общения ни в каком случае. Человек может понимать речь только в том случае, если ему известно значение.

Идеалом многих представителей структурной лингвистики является превращение языкознания в точную науку, следствием чего явилось проявление особого внимания к логико-математическим методам исследования, повышенный интерес к логическим и вообще формальным аспектам языковедческого знания и предпочтение дедуктивных методов исследования, применяемых в математике, индуктивным методам, широко используемым в традиционной лингвистике.

Стремление заменить все методы математическими методами также не свидетельствует о хорошем знании предмета исследования. М.В. Мачавариани справедливо замечает:

«Математический аппарат сам по себе обладает достаточной точностью и надежностью, но вся суть в том, что для того, чтобы эти качества эффективно проявлялись, нужно точно определить сферу его применения, найти такую адекватную область, где работа аппарата имела бы смысл, давала конкретные результаты. Вся сложность заключается в том, что методы наиболее абстрактные и отвлеченные, применяются к живым, конкретным фактам языка. Поэтому эти методы стоит применять только в том случае, если в этом живом материале выделить такие стороны, найти такие характеристики, которые, с одной стороны, поддадутся обработке математическим аппаратом, а с другой – выявят сущность самого языка»[14].

Отсюда вытекает, что искусство применения логико-математических методов состоит не в механическом их пересаживании из области математики и логики в область языка, а в исследовании тех сторон языка, которые лучше всего допускают применение этих методов, в выяснении границ их применения.

Методом выделения какой-либо языковой единицы у структуралистов является метод противопоставления. Противопоставление согласных по твердости – мягкости является специфической чертой фонологической системы русского языка, однако согласные ж и ш в нем только твердые, а ч только мягкий (имеется в виду литературный русский язык). И хотя им нет соответствующих противопоставлений, можно ли сомневаться в том, что это – полноценные в русском языке фонемы?

Если в языке нет ничего кроме противопоставлений (оппозиций), то в жизни языка противопоставление должно было бы быть единственным фактором, обусловливающим происходящее в нем изменение в любой его области. В действительности же этого нет: изменения в языке могут порождаться самыми различными причинами, причем прямо противоположными противопоставлению, например, действием аналогии[15].

Для В. Гумбольдта и его последователей характерным является гипостазирование роли языка. Язык изображается как творец действительности, формирующий человеческое сознание. Слова не предполагают предметы как таковые, а упорядочивают многообразие предметов под определенным углом зрения. Язык сам создает окружающий мир. Различие языков есть различие самих взглядов на мир. Все это на первый взгляд выглядит очень соблазнительным. Слова и формы различных языков мира совершенно явно свидетельствуют о том, что окружающий человека мир в каждом языке членится по-разному.

Однако ни Гумбольдт, ни его последователи не могли материалистически понять сложных взаимоотношений между языком и мышлением. Они попросту отождествили язык с мышлением. Если языки различны, то отсюда они сделали вывод, что и мышление носителей разных языков также различно. Они не учли того, что в человеческом мышлении существует масса явлений, в известной степени нейтрализующих особенности отдельных национальных языков, как то: наличие целостных образов предметов, полученных в результате чувственного наблюдения. Понятия могут выражаться не только отдельными словами, но и сочетаниями слов. Использование так называемой комбинаторики позволяет выразить в случае необходимости все специфическое, имеющееся в другом языке.

Переходя к теме о пределах формализации, Р.А. Будагов, ссылаясь на выдающихся лингвистов разных стран, старается напомнить читателю, что развитые языки нашей эпохи являются не только средством коммуникации, средством передачи и чувств людей, живущих в обществе, но и средством выражения тончайших оттенков мыслей. Для иллюстрации этого положения приводятся два предложения: «Он закалывается кинжалом» и «Он убивается бандитом». В первом предложении существительное кинжалом имеет отчетливо выраженное значение (кинжал – орудие действия). Во втором предложении аналогичное по форме творительного падежа существительное бандитом не поддается, однако, инструментальному осмыслению: бандитом вопреки форме падежа, воспринимается как «действующее лицо», а не как «орудие действия».

«Грамматика, взаимодействуя с семантикой, разводит в разные стороны два предложения, в чисто формальном отношении совершенно идентичных»[16].

Во-первых, здесь непонятна фраза: «Грамматика, взаимодействуя с семантикой, разводит в разные стороны два предложения, в чисто формальном отношении совершенно идентичные». Чтобы развести в стороны эти два предложения, необходимо устранить некоторые понятийные взаимозависимости. Субъект действия и орудие действия не только различны, но и понятийно связаны. Оба они осуществляют действие, но только первый непосредственно, а второй опосредствованно. В сознании человека могут быть такие явления, когда представление о непосредственном субъекте действия и представление об орудии действия сливаются и образуют сложное представление, объединяющее и непосредственного производителя действия, и орудие действия. Именно такое слитное представление и лежит в основе предложения «Он убивается бандитом». В противном случае модели предложения такого типа в языке вообще были бы невозможны. Как же можно в таком случае заявлять, что форма творительного падежа бандитом не подвергается инструментальному осмыслению? Все это лишний раз свидетельствует о том, что при трактовке грамматических и семантических явлений не следует полностью абстрагироваться от явлений чисто психологических. Иначе объяснение языковых явлений будет носить ущербный характер.

Французский этнограф и философ Л. Леви-Брюль утверждал, что коллективные представления первобытных людей глубоко отличны от наших идей и понятий. Они не имеют логических черт и свойств[17]. Эта идея Леви-Брюля позднее была некритически усвоена Н.Я. Марром.

Можно допустить существование у первобытного человека магических приемов и всякого рода совершенно нелепых представлений. Однако они не имели решающего значения в его жизненной борьбе за существование. Для того чтобы добыть огонь, убить зверя или наловить рыбы, построить жилище, изготовить орудие и т.п., человек должен был знать и использовать объективные законы окружающего мира. Без правильного, пусть даже научно неосознанного понимания этих законов первобытный человек вообще не мог бы существовать.

Грузинские лингвисты Т.В. Гамкрелидзе и Г.И. Мачавариани обнаружили, что все виды общекартвельского аблаута (кроме чередования е : i) находят параллели в индоевропейской системе чередования гласных. Г.И. Мачавариани предполагает, что эти сходства могли возникнуть в условиях тесного и длительного контакта между племенами, говорящими на картвельских и других индоевропейских диалектах[18]. Эта гипотеза лишена достаточного основания, так как ее автор не учитывает, что при контактировании языков такое явление, как аблаут, обычно не усваивается.

В так называемой философии логического атомизма мир рассматривается как совокупность атомарных фактов. Под атомарными фактами понимается простейшее положение вещей, представляющее собой соединение, конфигурацию простых объектов. Язык также раздроблен. Основным смысловым единицам языка – атомарным высказываниям соответствуют атомарные факты мира. В языке и мышлении существует единая внутренняя структура, соответствующая логической структуре мира.

Если создать логически совершенный язык, очищенный от противоречий, то он способен выполнить роль универсальной модели знания. Посредством простых логических операций из атомарных предложений строятся все остальные предложения. Нельзя сказать, что в этой теории нет зерна истины. Логическая структура языка действительно отражает структуру объективного мира и все же логический язык не может быть универсальной моделью знания. Некоторые наши философы справедливо замечают, что естественный язык не только именует конкретные предметы и путем сочетания имен воспроизводит их отношения, но описывает также различные конкретные и абстрактные свойства предметов, выражает глубокие внутренние зависимости явлений, процессов и т.д. Для отображения сложной, многогранной действительности и многообразной человеческой деятельности язык должен включать слова (понятия) разного типа.

В логике, конечно, можно изобрести «язык», состоящий лишь из имен и логических связок. Но это сугубо искусственное и крайне упрощенное построение, весьма далекое от богатой реальной действительности даже в сфере науки. И далее:

«Опытные данные никогда не используются в виде непосредственно зафиксированных в языке наблюдений. Они активно и критически перерабатываются мышлением, группируются вокруг какого-либо уже выбранного теоретического критерия. Процесс научного познания поэтому представляет собой непрерывную интеграцию опытных данных, их введение в систему внутренне связанных фактов, законов и принципов – теорию… Реальный процесс познания никогда не движется по жесткой схеме формально-логического анализа»[19].

Некоторые лингвисты и философы неоднократно высказывали мнение, что словесный знак выступает в языке как средство обобщения. Л.О. Резников утверждает, что

«знак является необходимым орудием всякого мыслительного абстрагирования, обобщения, идеализации. Знак есть могучее средство обобщения»[20].

Того же взгляда придерживается и В.З. Панфилов:

«Сама возможность абстрагирования и обобщения создается только благодаря тому, что материальная сторона языковых единиц (или элементов других знаковых систем) репрезентирует предметы того или иного ряда, с которым она не имеет какого-либо существенного подобия или сходства»[21].

По существу этот взгляд неверный. Здесь мертвой материи языкового знака приписывается обобщающая сила, когда фактически она является функцией человеческого мозга.

На самом деле словесный знак появляется тогда, когда обобщение уже совершилось в человеческом мозгу, причем это обобщение появляется уже в сфере чувственного познания.

«В нашей литературе, – замечает П.В. Копнин, – укоренилось представление, что в чувственном познании постигается только единичное, а мышление в понятиях отражает только общее. Но если бы чувственное познание ни в какой форме не давало знания общего, то и мышление, основывающееся только на данных чувств, никогда не могло бы познать общего. В действительности же чувственное познание отражает и единичное и общее в их связи»[22].

В современном зарубежном языкознании широко распространен взгляд, что значение есть функция знака и она обладает природой знака. Функция знака – указывать на объект. Эта точка зрения многими нашими лингвистами и философами рассматривается как идеалистическая. По их мнению, значение – это отражение[23].

Нетрудно заметить, что такая трактовка значения и сущности знака содержит определенные логические противоречия. Если мы определяем звуковую оболочку слова как знак в отличие от значения, которое не является знаком, то каким образом звуковая оболочка может выполнить функцию знака, т.е. указывать на какой-нибудь предмет и тем самым замещать его. Ведь без значения не может быть знака. Если значение отражение предмета, то почему оно существует параллельно с другим отражением. Отражение предмета в мозгу человека импликативно не связано с наличием значения. В голове первобытного человека доречевой стадии предметы и явления окружающего мира несомненно отражались, но никаких слов и значений тогда не было.

Далее, могло ли отражение само по себе соединиться с какой-либо звуковой оболочкой? Соединиться оно не могло само по себе, совершенно стихийным образом. Значит, критики этой теории, выступающие в роли материалистов, что-то недоучли. Они забыли простую вещь, что значение слова устанавливается человеком, а не представляет результат естественного отражения. Когда первобытный человек создавал слово береза, то до наименования этого дерева оно было уже в его голове отражено. Он создал по определенному признаку слово береза, и, соотнеся его с понятием береза, превратил это слово в указатель понятия. Курьезно здесь то, что критикуемые фактически стоят на более материалистической точке зрения, чем их критики. Боясь прийти к выводу о возможности мышления без языка, критики во что бы то ни стало хотят представить словесный знак как средство отражения действительности, хотя достаточно хорошо известно, что знак не обладает отражательной функцией.

Некоторые современные защитники Н.Я. Марра – В.И. Абаев, Р.А. Будагов, P.Р. Гельгардт, Ф.П. Филин и др. – утверждают, что хотя Марр и ошибался, но он совершенно правильно ставил проблемы, якобы, в полном соответствии с духом новой революционной эпохи[24]. Однако эти защитники Марра совершенно забывают ту простую истину, что сама правильная постановка проблемы и вопросов невозможна без правильного понимания самого предмета исследования. При плохом знании предмета и сама постановка вопроса может быть неправильной и совершенно необоснованной.

«Структура языка, – замечает Ю.Д. Дешериев, – порождение социального, продукт общества, речевой практики, результат использования органов звукопроизводства в социальных целях, в коммуникативной функции»[25].

Малосведущему читателю эта формулировка может показаться вполне марксистской. На самом деле она крайне узка и ограничена, так как она не учитывает массы факторов, среди которых немаловажную роль играют чисто биологические факторы.

Одно время в советском языкознании шел длительный спор о возможности чисто синхронного подхода к изучению языковых явлений, как это практикуют, например, структуралисты или составители описательных грамматик различных языков. Были лингвисты, которые разделение синхронии и диахронии считали совершенно недопустимым. Представителей другой точки зрения они обвиняли в отступлении от марксизма.

Однако такая критика не имела под собой достаточных оснований, да и сам спор этот был по существу беспредметным, так как изучение языка в синхронном плане использует одну его очень важную онтологическую особенность. Язык, конечно, исторически изменяется и развивается, но это движение совершается на тормозах, поскольку в языке существует довольно сильная тенденция сохраниться в состоянии коммуникативной пригодности. Именно это свойство языка дает возможность исследователю без особого ущерба мысленно отвлечься от фактора исторического развития и изучать язык в плане относительной статики. Таким образом, синхронный подход имеет лингвистическое обоснование.

Рассматривая праязыковые схемы, С.Н. Быковский приходит к выводу, что эти построения несостоятельны и неубедительны. Они противоречат фактам, так как восстанавливаемые теоретические признаки праязыка оказываются по обилию звуков богаче современных, т.е. они более развитые, чем современные языки[26].

По мнению критика, богатство звуков свидетельствует о развитости языка. Чем больше в языке звуков, тем более развит язык. Такое утверждение совершенно очевидно свидетельствует о том, что критик никогда в своей жизни историей языка не занимался. Между развитостью языка и количеством находящихся в нем звуков нет причинной зависимости.

Существуют развитые современные языки, характеризующиеся небольшим количеством фонем, напр. финский. Существуют также языки с необычайно богатой системой фонем, но не относящиеся к числу развитых языков. В истории языков очень часто наблюдается, когда словарный состав языка увеличивается, совершенствуется его синтаксис, но количество содержащихся в нем фонем резко уменьшается.

Р.А. Будагов ставит вопрос: правомерно ли отождествлять внешние законы с законами социальными, а внутренние с законами имманентными? Так называемые внутренние законы языка, по его мнению, тоже социально обусловлены и лингвист-марксист не может их считать имманентными[27]. В дальнейшем выясняется, что под социальной обусловленностью языка Будагов одновременно понимает зависимость возникновения конкретного языкового факта от конкретного социального фактора. Например, устранение конечной позиции глагола, характерной для латинского языка, под влиянием традиции записывать тексты в эпоху старофранцузского языка.

В данном случае правомерность такого понимания социальной обусловленности уже сомнительна, так как огромное количество языковых фактов невозможно связать с действием какого-либо конкретного социального фактора, не говоря уже о том, что многие языковые явления создаются в течение целых эпох.

Такая же неясность наблюдается и в критике утверждения в языке так называемых имманентных законов. Имманентных законов в языке не существует.

«Внутренняя слабость концепций, в основе которых лежит принцип имманентности, абсолютной независимости знаковой системы того или иного рода, состоит в том, что этот принцип находится в явном противоречии с основным понятием семиотики – понятием знака. Сущность знака, его основная функция заключается в том, что он представляет, замещает нечто, находящееся вне этого знака и той знаковой системы, к которой он принадлежит»[28].

Знак действительно замещает нечто, находящееся вне языка. Однако В.З. Панфилов никак не может признать, что язык в то же время создает сферы, в которых начинают действовать имманентные законы. Для всех языков характерно разрушение конца слова, но эту тенденцию совершенно невозможно соотнести с чем-то внешним, существующим за пределами языка. Нельзя ни с чем внешним соотнести законы дистрибуции фонем в языке и т.д.

Плохое знание предмета может также отразиться на критике лингвистических теорий, объявляемых антимарксистскими.

Существует точка зрения, полностью отвергающая знаковость языка. Советский философ Л.О. Резников в свое время писал:

«Знаковая теория языка в сущности своей идеалистическая теория… Она антинаучна и реакционна… Так как содержанием слова является понятие, то признание слова в целом знаком предмета логически неизбежно приводит к утверждению того, что понятие также является отнюдь не отображением, но лишь знаком внешнего предмета, что приводит к чистейшему агностицизму»[29].

Вряд ли критик знаковой теории выступает в данном случае как материалист.

Общение людей вообще невозможно без знаков. Для того чтобы мысль одного человека стала достоянием другого она должна быть при помощи звуковых знаков облечена в чувственно воспринимаемую форму. Без знаков нет общения. Естественно, что каждый словесный знак должен представлять соединение звуковой материи со значением, так как звуковой комплекс, лишенный значения, не может выступать в роли знака. Значение необходимый атрибут знака.

Что же в таком случае приводит в негодование критиков знаковой теории? А приводит их нематериалистическое отождествление значения с понятием. По мнению этих критиков, если значение-понятие соединяется с звуковым комплексом в слове-знаке, то само понятие также превращается в знак. Отсюда следует вывод о непознаваемости действительности, поскольку всякий знак условен.

Когда значение соединяется в слове со звуковым комплексом, то никакой опасности превращения понятия в знак в действительности не происходит. Значение только соотносит звуковой комплекс с предметом, вместе с тем указывая на определенное понятие. Отражает окружающий мир понятия.

Слово его может отражать только через указание на понятие. Поэтому связь понятия со словом-знаком не может сама по себе превратить понятие в знак. Только незнание свойств изучаемого объекта могло породить критику знаковой теории слова.

Наиболее часто встречающийся недостаток критики заключается в отождествлении аспекта исследования и теории познания. Структуралистов иногда обвиняют в том, что в своих работах они исследуют явления языка в отрыве от истории говорящего на этом языке народа. При этом бывает неясно, что подвергается критике: общая теория познания, которой придерживается ученый, или он обвиняется за то, что исследует языковые явления в определенном аспекте, не предусматривающем установление связи этих явлений с историей общества. Но ведь аспект исследования может такую связь и не предусматривать. Если изучаемое явление определяется внутренними закономерностями языковой системы, то такой связи может и вообще не быть. Обвинять в узости аспекта исследования автора подобной работы можно в том случае, когда он начинает отождествлять узкий аспект исследования с общей теорией познания.

Материалистический подход к явлениям природы и общества лежит в основе любой науки. Отсюда можно сделать вывод, что материалистический подход к явлениям природы и общества и наука связаны между собой самым тесным образом. В истории нашей науки выдвигалось немало всякого рода общеметодологических положений, но некоторые из них утратили в настоящее время какое бы то ни было значение и это произошло потому, что подход к явлениям природы и общества, на котором они основывались, оказался нематериалистическим.

Часто задают вопрос, а что такое методология и чем она отличается от методов научного исследования. Методология всегда содержит некоторую сумму теоретических высказываний об общих свойствах изучаемого объекта и об особенностях его исторического развития. Применительно к языкознанию примером общеметодологических положений могут быть: язык – исторически развивающееся явление, язык – явление общественное, язык имеет собственные внутренние законы, хотя и тесно связан с обществом, различные стороны языка развиваются неравномерно, язык – это своеобразная система систем, языку свойственны так называемые диалектические противоречия, между развитием формальной стороны языка и развитием мышления могут быть расхождения, тенденции развития в языке противостоит тенденция к сохранению существующего, язык в известной мере зависит от физиологических особенностей человеческого организма, система языка не может быть абсолютно выдержанной и абсолютно непротиворечивой и правильной системой и т.п.

Общая методология науки сама по себе не может рассматриваться как ключ ко всякого рода научным открытиям, но она обладает свойством направлять и корригировать научные исследования. Эту ее роль можно сравнительно легко понять при рассмотрении приводимых нами ниже примеров.

Структуралисты обычно ставят знак равенства между логической доказательностью и сущностью предмета или явления. Но это положение фактически не согласуется с принципами марксистской философии и марксистского диалектического метода.

Логически правильные утверждения, относящиеся к области самой логики (и математики), в свою очередь поддаются содержательным (вещественным) интерпретациям. Но правильные по своей логической форме связи могут иметь место, разумеется, и в случае умозаключений, построенных на заведомо неверных посылках (соответственно неверными будут и полученные результаты). Могут создаваться и непротиворечивые, т.е. логически правильные теории, не отражающие, однако, объективной действительности. Отсюда следует, что класс логически правильных структур мышления и их элементов, истинных в содержательном смысле, и класс всех истинных научных теорий совпадают, но класс логически правильных суждений, умозаключений и теорий, вообще говоря, шире класса истинных утверждений. Поэтому логическая правильность содержания мышления – необходимый, но недостаточный признак его истинности.

Можно привести немало примеров, когда логическая непротиворечивость теории соединяется вместе с тем с ее несостоятельностью. Нельзя сказать, что теоретическая концепция марризма сама по себе была совершенно не логична. Она содержала постулаты, логически между собою связанные. Если язык надстройка, то он классовый, поскольку всякая надстройка классова, если смена надстройки связана со сменой общественной формации, то и развитие языка отражает смены общественных формаций, если ликвидация надстройки представляет скачок в новое состояние, то и развитию языка свойственны такие же стремительные скачки и т.д. Может быть сделан вывод, что логическое следование какого-либо суждения из других еще не решает вопрос об объективной истине, оно обеспечивает только логическую правильность. Если же мы выводим наши суждения из суждений, истинность которых уже доказана, выводное суждение само становится достоверным. В приведенном случае исходное суждение – язык надстройка – было неверным.

Провозглашение взаимозависимости элементов языковой системы является, как известно, одним из краеугольных камней структурной лингвистики. Однако полностью это положение ничем не доказано. Если в области грамматического строя изменение числа наклонений не производит никаких сдвигов в системе предлогов, то и в звуковой системе уменьшение числа гласных может не произвести никаких изменений в системе аффрикат.

Некоторые советские лингвисты, в особенности Ф.П. Филин, Т.А. Дегтярева, Р.А. Будагов и др.[30], утверждают, что все изменения в языке имеют внешние стимулы. Язык необходимо изучать в неразрывной связи с историей общества.

С точки зрения общей методологии такие утверждения нельзя считать правильными.

«Во-первых, – замечает В.А. Звегинцев, – изучение языка не может быть ограничено только историческим аспектом. Во-вторых, изучая язык и историю народа в тесной связи друг с другом, нельзя забывать о специфике закономерностей развития, свойственных, с одной стороны, языку, а с другой стороны, носителю этого языка – народу»[31].

Следует также иметь в виду, что изменяться язык может не только благодаря действию внешних импульсов. Часто изменения вызываются сугубо внутренними причинами. Интересно было бы знать, в результате каких внешних импульсов устанавливаются в языке определенные закономерности дистрибуции фонем или выравнивание форм по аналогии.

Г.К. Ципф исследовал закономерности, связанные с частотностью различных языковых явлений. Он установил некоторые, довольно любопытные закономерности, например, зависимость частотности употребления слова от его длины: наиболее короткие слова чаще употребляются в речи[32]. От частоты употребления слово может сокращаться. Сходные закономерности наблюдаются и в употреблении фонем: труднопроизносимые и сложные фонемы употребляются значительно реже, чем легкопроизносимые, например, глухие смычные встречаются реже, чем звонкие, долгие гласные – реже, чем краткие (Там же, с. 77). При изменении звуков менее сложные фонемы могут сохраниться. Ни один звук не может иметь стопроцентной частотности (см. с. 85).

Любая фонема станет лишней, если ее будет содержать каждое слово. Каждая фонема должна иметь верхний порог терпимости. Если она перейдет этот порог, то она будет ослабевать (см. с. 111). Где здесь внешние импульсы?

Таким образом, методология науки известным образом направляет развитие науки, но действительные достижения науки в свою очередь обогащают и совершенствуют методологию науки. Иначе и быть не может. Любое общеметодологическое положение должно основываться на знании действительных свойств изучаемого предмета или явления. При отсутствии этого условия само общеметодологическое требование становится порочным и несостоятельным. Рассмотренные выше общеметодологические положения типа «Всякое изменение в языке определяется внешним импульсом», «Слово не является знаком» и т.п. не отражают знаний о действительных свойствах изучаемых предметов и явлений, не являются результатом материалистического подхода к этим предметам и явлениям.

Чем сильнее развита данная наука, чем больше она содержит действительно правильных сведений о результатах свойств изучаемых предметов и явлений и об особенностях их исторического развития, тем более совершенной и действенной оказывается методология науки. Методология науки, конечно, включает в себя все основные положения марксистско-ленинской философии, имеющие общеметодологическое значение, а также и разные общеметодологические суждения о различных свойствах изучаемых предметов и явлениях, которые способствуют осуществлению материалистического подхода при изучении этих предметов и явлений. Было бы неправильно делать вывод, что все эти суждения как бы отрываются от основных положений марксистско-ленинской философии. Наоборот, они тесно с ними связаны, поскольку являются результатом материалистического подхода к явлениям природы общества, а материалистический подход к предметам и явлениям природы и общества – один из краеугольных камней марксистско-ленинской философии.

В каком же отношении находится метод к общей методологии? Метод прежде всего – известная совокупность научно-исследовательских приемов. Например, сравнительно-исторический метод включает в себя целую совокупность приемов, ставящих своей целью изучение истории слов, форм, значений, словосочетаний и предложений. Даже в тех случаях, когда метод в сущности имеет одну и ту же цель и направленность, например, изучение истории конкретного языка при помощи сравнительно-исторического метода, методика исследования применительно к различным сторонам языка и конкретные научно-исследовательские приемы не будут одинаковыми. Формальная реконструкция архетипов требует применения определенного комплекса научно-исследовательских приемов, однако эти приемы нельзя механически применять к изучению синтаксиса. Реконструкция синтаксических архетипов имеет свою специфику. Следует также отметить, что эти приемы оказываются совершенно непригодными для реконструкции архаических значений слов.

Метод в отличие от общей методологии всегда предполагает более узкую форму исследования, например, сравнительно-исторический метод, метод лингвистической географии, структурные методы. Точнее, он всегда связан с определенными аспектами изучения языка.

Сам метод не входит в общую методологию науки, но связан с ней самым тесным образом. Метод, как и методология, тесно связан с наукой и ее достижениями. Примером может служить современное состояние сравнительно-исторического метода. Если младограмматики использовали главным образом приемы, обеспечивающие реконструкцию звуков, слов и их форм, то современный сравнительно-исторический метод широко использует данные ареальной лингвистики, типологии, топонимики и т.п.

Каждый метод предполагает наличие знаний об объекте исследования. Теоретическая база метода должна основываться на познании действительных, а не вымышленных свойств объекта. Если эти свойства искусственно придуманы, метод становится ложным и научно несостоятельным. Основой каждого конкретного лингвистического метода является какой-нибудь специфический и особый аспект языка, изучение которого предполагает создание известной суммы специфических научно-исследовательских приемов и методики их применения на практике. Применение сравнительно-исторического метода в языкознании фактически было бы невозможно, если бы он не базировался на знании того, как ведет себя язык на протяжении длительных исторических периодов, что с ним происходит и что может произойти.

Знание этих свойств изучаемого объекта, облеченное в определенную теорию исторического развития языка вообще, и образует теоретическую основу метода его исследования в историческом плане.

Применение статистических методов в языкознании было бы совершенно бессмысленным и бесполезным, если бы единицы языка не обладали исчислимостью, если бы их развитие или деградация не отражались в числовых характеристиках, если бы численная характеристика не отражала закономерностей их дистрибуции в языке, степени частотностей их употребления.

Наличие в языках мира изоморфизма, сходных типов образования и так называемых универсалий, оправдывает применение типологических методов исследования.

Критерием правильности лингвистического научного метода является материалистический подход к явлениям языка. Если метод является результатом неправильного понимания свойств изучаемого предмета, то такой метод не может быть средством исследования, ведущего к правильному пониманию изучаемых фактов. Несмотря на то что Н.Я. Марр всегда считал, что отличительным признаком его учения является теснейшая увязка фактов языка с историей народа, в действительности это учение проповедовало самый настоящий антиисторизм. Как правильно замечает А.С. Чикобава, здесь имеет место не отход от историзма, а полный разрыв с ним.

Чтобы убедиться в том, что учение Н.Я. Марра действительно антиисторично, необходимо обратить внимание на тот метод, при помощи которого производится увязка явлений языка с историей общества.

Таким методом был пресловутый четырехэлементный анализ, в основе которого лежат положения об изначальности четырех элементов, являющихся общим исходным материалом для всех языков земного шара. Этот анализ Марра был абсолютно негодным средством для восстановления какой бы то ни было истории. Декларативно объявленный историзм как общеметодологический принцип сочетался у Марра с антиисторизмом в научно-исследовательской практике. Фальшивый метод, не учитывающий действительно существующих свойств изучаемого объекта, неминуемо приведет к неудовлетворительным результатам исследования.

Если конкретный лингвистический метод основывается на относительно узком аспекте исследования, он не может служить достаточной точкой опоры для суждения о характере методологии науки в целом. Грубой ошибкой является превращение отдельного метода в методологию. Эта ошибка довольно часто наблюдалась в истории отечественного и зарубежного языкознания.

В истории языкознания было время, когда сравнительно-историческое изучение языков рассматривалось как единственно научное изучение языка. Так было, например, со сравнительно-историческим методом у младограмматиков, не мысливших себе в языкознании иных задач, кроме тех, которые возможно решить с его помощью. Именно в результате такого подхода исследовательская проблематика в области науки о языке чрезвычайно сузилась и фактически свелась к историческому изучению фонетики и морфологии.

Во времена господства «нового учения о языке», наоборот, сравнительно-исторический метод, всячески изгонялся как совершенно чуждая марксизму идеология.

Л. Ельмслев так излагает сущность лингвистических методов:

«…я со всяческой скромностью, но вместе с тем со всей твердостью подчеркнул бы, что считаю и буду считать структуральный подход к языку как схеме взаимных соотношений своей главной задачей в области науки»33].

Вообще для структуралистов характерна тенденция возвести структурные методы исследования языка на уровень общей методологии языкознания, на уровень общей теории познания.

Научно-исследовательский прием имеет еще более узкую сферу применения. Примером научно-исследовательского приема может быть определение архетипов слов и форм путем сравнения слов и форм родственных языков на основании учета их звуковых соответствий. Совершенно очевидно, что конкретные научно-исследовательские приемы также не следует возводить до уровня общей методологии лингвистических исследований.

Вместе с тем научно-исследовательский прием так же, как и метод, тесно связан с наукой и ее достижениями. Антинаучный и неправильный метод исследования может создавать сильные препятствия при осуществлении определенных общеметодологических требований и порождает неправильные научно-исследовательские приемы. Все это лишний раз свидетельствует о том, что материалистический подход к явлениям языка – единственный критерий правильности как общей методологии языкознания, так и им применяемых конкретных методов и научно-исследовательских приемов.

Материалистический подход к явлениям языка предполагает изучение языка таким, каков он есть, без всяких идеалистических добавлений, искажающих его сущность.

Осуществление материалистического подхода к явлениям языка невозможно без наличия определенных условий, из которых важнейшими являются следующие: 1) достаточное знание свойств изучаемого предмета, 2) всестороннее его исследование, 3) постоянная проверка сделанных выводов, 4) наличие методологии, а также системы методов и научно-исследовательских приемов, имеющих под собой материалистическое обоснование.

О социальной природе языка

Вряд ли кто из современных достаточно серьезных лингвистов будет сомневаться в том, что язык – явление сугубо социальное. Язык социален хотя бы потому, что он создан обществом, обслуживает общество и обеспечивает существование самого общества. Без общества нет языка.

Отличительной особенностью советского языкознания всегда считалось признание им языка общественным явлением. Многие советские лингвисты и философы признают язык общественным явлением. Однако это не пустое признание. Оно имеет определенное содержание и определенные установочные положения, сущность которых сводится к следующему: язык создан обществом. Следовательно, он отражает жизнь самого общества. Изменения в языке обусловлены социальными причинами. Внутренние законы языка являются своеобразным преломлением внешних и подчинены последним.

Начало такого подхода к трактовке социальной природы языка несомненно было положено Н.Я. Марром. Признание неразрывной связи языка и общества Марр считал главной особенностью своей теории, отличающей ее от буржуазного идеалистического языкознания:

«Изучение языка как категории социальных явлений, отражающих в своем содержании и в своем оформлении строй, смысл и устройство хозяйственной общественной жизни не индивидуума, а человеческого коллектива»[34].

И далее:

«Лингвистические факты приводят нас к объяснению органических связей между общественным строем и структурой языка»[35].

Не трудно заметить, что в основе такого понимания связи языка и общества лежит вульгарно-социологический тезис о том, что язык отражает в себе абсолютно все, что бы ни происходило в обществе. Нужно сказать, что эта порочная линия проявляется и по сей день в современном языкознании. Правда, сейчас вы не найдете заявлений вроде того, что развитие языка отражает законы развития экономических формаций. Сейчас все это делается в более тонкой и завуалированной форме. Вот, например, что писал Ф.П. Филин:

«Возникнув, язык приобретает определенную самостоятельность, свои особые внутренние законы, что и объясняет наличие на земном шаре множества различных языков, средствами которых может передаваться одно и то же содержание.

Это свойство языка не позволяет прямолинейно сводить его структуру и его изменение к структуре общества и его истории (попытки делать это приводили к вульгарно-материалистическим извращениям). В то же время самостоятельность языка не абсолютна, а относительна, – поскольку все изменения происходят в нем в процессе общения. Толчком к изменениям всегда являются те или иные общественные причины (социально-классовые сдвиги, рост производства и культуры, а также и упадок их, что бывало в истории, перемены в окружающей среде, воздействие других языков и диалектов и многие другие факторы, которые нередко трудно поддаются учету)»[36].

Казалось бы, придраться к этим замечаниям довольно трудно. В языке признаются внутренние законы. Однако положение: «Толчком к изменениям всегда являются те или иные общественные причины» роднит эти высказывания с соответствующими высказываниями Н.Я. Марра. Ф.П. Филин далеко не одинок в своих взглядах.

«Язык, – заявляет Т.А. Дегтярева, – общественное явление. Его социальная сущность проявляется прежде всего в том, что он служит целям общения внутри общества. Язык, являясь порождением общества, отражает в своем развитии жизнь общества, правда не непосредственно, а в особом преломлении в своей системе внутренних закономерностей»[37].

Внутренние законы и здесь признаются, но в них в особо преломленном виде отражается жизнь общества, история общества. Основной вывод таков: если язык создан обществом, он должен отражать жизнь общества.

Имеются явные попытки вообще устранить принципиальное значение внутренних законов языка, поскольку определяющими развитие языка являются внешние причины, а не внутренние законы. Особенно отчетливо это мнение выражено Т.А. Дегтяревой:

«Нельзя понимать внутренние законы языкового развития как законы вне исторической социальной зависимости. Термин внутренний закон может функционировать только условно, то есть в понимании закона конкретной науки, в данном случае языкознания, но не в смысле закона внепричинно-следственных связей многопланового характера, в том числе и экстралингвистических. Массовое изменение какого-либо языкового качества, называемого в советском языкознании последнего времени обычно внутренним законом конкретного языка, всегда обусловлено причиной, лежащей или вне языка, или внутри него. Однако и внутренняя причина при более пристальном рассмотрении предстает как следствие какого-либо внешнелингвистического фактора»[38].

Проблема взаимоотношения внутренних и внешних факторов развития языка также живо интересует Р.А. Будагова. В своей статье «Что такое общественная природа языка?» Будагов отмечает, что

«тезис об общественной природе языка можно найти в любом учебнике по языкознанию, во многих статьях и брошюрах. При ближайшем рассмотрении, однако, оказывается, что этот тезис выдвигается либо как стандартная преамбула, с которой в дальнейшем изложении мало считаются, либо он сводится к отдельным социально окрашенным словам и выражениям»[39].

Однако такое понимание социальной природы языка явно не устраивает Будагова. Общественная социальная природа языка, по его мнению, сводится лишь к «внешним условиям его бытования» и тем самым объявляется проблемой по существу своему нелингвистической.

«Не всегда стремятся показать, в каком отношении социальная обусловленность отдельных пластов языка находится к общей социальной детерминации языка и в какой степени эта последняя затрагивает не только внешние формы бытования языка, но и сущность самого языка, условия его функционирования в обществе» (там же, с. 31, 32).

Весь вопрос в том, как истолковывается общественная природа языка и какие выводы делает исследователь из этого признания (см. с. 34).

«Не образуют ли, – спрашивает Будагов, – общественные функции языка специфику самого языка? …Нет ли в общественных функциях языка специфики самих общественных категорий, не приобретают ли эти последние определенное своеобразие на лингвистическом уровне?»

«Быть может, „общественное начало“ и „языковое начало“ соотносятся не только в плане „внешнего“ и „внутреннего“, но и в ином плане, при котором „внешние“ способы выступают как „внутренние“, а „внутренние“ находят свое „внешнее“ выражение» (с. 37).

«На мой взгляд тезис „внутренние закономерности развития языка, как и все другие закономерности, остаются в конечном счете социальными“ является основным тезисом, без правильного и глубокого понимания которого невозможна сама постановка вопроса об общественной природе языка» (с. 39).

В другой своей книге «Борьба идей и направлений в языкознании нашего времени» Р.А. Будагов снова возвращается к затронутой теме. Ей посвящена отдельная глава. По мнению Будагова, неправомерно внешние законы отождествлять с законами социальными, а внутренние – с законами имманентными. Социальные факторы в самом языке, а следовательно и в теории языка, как общее правило, «действуют» сквозь призму самого языка, его системы[40].

«Социолингвистические исследования только тогда могут быть плодотворными, когда у самих исследователей существует ясное понимание социальной природы языка, ясное понимание языка как глубоко общественного феномена» (там же, с. 120).

Главным недостатком социолингвистических исследований, по мнению Будагова, является то обстоятельство, что многие ученые социально обусловленным считают не сам язык, не его внутренние возможности и ресурсы, а лишь социальные «институты», с которыми так или иначе соприкасается язык (см. с. 135).

Сама проблема социальности языка часто сводится к разрозненным иллюстрациям и отдельным примерам. Как ни интересны подобные иллюстрации, они еще не доказывают, что природа языка социально обусловлена.

По мнению Р.А. Будагова, вопрос должен быть поставлен иначе.

«Весь уровень развития лексики каждого конкретного языка социально обусловлен. Если рассматривать литературный язык, то степень разграничения значений между синонимами, тонкие лексические оттенки между словами разных стилистических „пластов“, возможность выразить новые понятия с помощью новых слов, словообразовательные ресурсы языка и степень их развития, ограниченность во взаимодействии между терминами и „житейскими“ словами, как и многие другие, демонстрируют уровень развития лексики данного языка, – уровень, который сам по себе оказывается социально детерминированным» (с. 134, 135).

Ну, а каков же социальный и исторический фонд грамматики? Будагов стремится на примерах доказать, что этот фонд действительно существует.

Хорошо известно, что в простом предложении латинского языка глагол находится на последнем месте: pater filium amat ʽотец любит сынаʼ. В романских языках сказуемое (глагол) переместилось на второе место в предложении. Существует объяснение этого явления. В связи с распадом глагольной флексии личные местоимения в романских языках становятся постоянными спутниками глагольных форм. По этой причине глагол передвигался с последнего места на второе в предложении. Будагов пытается подвести под это явление социальный фон.

«Старофранцузские тексты, как и средневековые тексты на других европейских языках, обычно произносились, читались, иногда распевались и лишь позднее записывались. При „рассказывании“ текста, когда текст произносился в расчете на слушателей, было вовсе не обязательно каждый раз повторять имена действующих лиц. Рассказчик, однажды назвав по имени своих героев, затем на протяжении сравнительно длительного повествования мог сообщать своим слушателям о том, что сделал он и как поступила она. Личные местоимения и начали перетягивать глаголы… Так общественный фактор в широком смысле (традиция произносить или записывать тексты по-разному в разные исторические эпохи) оказал воздействие на важный процесс в исторической грамматике французского языка – на порядок слов в предложении, в частности на место глагола в структуре простого предложения» (с. 147).

Вряд ли необходимо доказывать неубедительность приведенного примера. Сомнительно, что такие эпизодические случаи устного воспроизведения старофранцузских текстов могли бы повлиять на изменение позиции глагола в языке в целом.

Допустим, что внешние и внутренние факторы в данном случае совпали. Но ведь устранение конечной позиции глагола и превращение новой позиции глагола стало социальным фактом. Для чего же здесь понадобилось привлечение другого социального фактора. Что здесь проясняет одновременное привлечение двух социальных фактов?

Прилагательное во французском языке может быть и в препозиции и в постпозиции. Препозиция и постпозиция прилагательного обычно передают тонкие семантические оттенки.

В постпозиции прилагательное обычно сохраняет свое буквальное значение, а в препозиции – фигуральное. Но в научном стиле имена прилагательные обычно выступают в непереносном значении, ср., например, lа physique nucléaire ʽядерная физикаʼ. Рост удельного веса научной литературы в современном мире является фактором глубоко социальным, этот фактор оказывает свое определенное воздействие и на некоторые грамматические особенности языка (см. с. 152).

Таким образом, Будагов приходит к тому, с чем он фактически борется. Социально обусловленным здесь является внешний фактор, т.е. повышение удельного веса научной литературы, а постпозиция прилагательного здесь уже оказывается как следствие действия определенных внешних факторов.

Р.А. Будагов еще раз пытается особо подчеркнуть, что социальные факторы языка не противостоят факторам имманентным, как обычно считают, а взаимодействуют. Социальная природа языка обусловлена прежде всего самим языком, его функционированием в обществе и его историческим развитием (см. с. 163).

Для чего, спрашивается, понадобилось Будагову доказательство такого тесного взаимодействия внешних и внутренних факторов? Некоторые места из его статьи дают более или менее ясный ответ на этот вопрос.

Будагов стремится доказать, что вся природа языка социально детерминирована и что внешние и внутренние факторы тесно между собой взаимодействуют, но из приведенных им примеров можно сделать вывод, что именно внешние импульсы определяют внутренние. Глагол в романских языках изменил позицию в предложении, потому что старофранцузские тексты первоначально произносились, а не записывались. Движение синтаксиса от сочинительных к сочинительно-подчинительным и подчинительным конструкциям стимулируется развитием литературы, языковые стили также в значительной степени зависят от внешних факторов.

«Весь язык, – неоднократно подчеркивает Р.А. Будагов, – связан с действительностью» (с. 155),

т.е. опять-таки с тем, что лежит вне его.

Социальное – это внешнее. Все внутреннее потому и социально, что оно обусловлено внешним. Только по этой причине оно всегда и взаимодействует с внешним. Такой вывод можно сделать из высказываний Р.А. Будагова. В данном случае Р.А. Будагов, подобно Т.А. Дегтяревой, пытается обосновать обусловленность внутренних языковых факторов внешними факторами.

Иногда дается несколько иная характеристика сущности экстралингвистических факторов:

«Итак, мы видим, – замечает Т.А. Дегтярева, – что все законы языкового развития, в каких бы ярусах языка они ни проходили, то ли в области семантики словарных единиц, то ли в звуковом строе или грамматике, они обусловлены прежде всего экстралингвистическими факторами, т.е. факторами зависимыми от потребностей общества и от конкретных условий существования этого общества»[41].

Из этой формулировки опять-таки вытекает, что все в языке определяется экстралингвистическими факторами и потребностями общества, которое также целиком и полностью относится к экстралингвистическим факторам.

В этом смысле очень близко к Р.А. Будагову примыкает Ю.Д. Дешериев.

«Все явления, – пишет он, – относящиеся к социальным факторам языка, образуют первую линию, которую можно было бы назвать функциональной, или линией развития функциональной структуры языка, общественных функций языка. Все явления, относящиеся к внутренней структуре языка, образуют вторую линию, которую можно было бы назвать внутриструктурной линией, или линией развития внутренней структуры языка. Эти две линии развития языка с самого начала взаимосвязаны, органически взаимопроникают и переплетаются»[42].

Раздельное рассмотрение внешних и внутренних факторов развития языка Ю.Д. Дешериев также считает методологически недопустимым.

«Изолировать социальное от внутреннеструктурного невозможно, напрасно стараются разъединить их искусственно».

И еще:

«Функциональная линия развития языка является определяющей по отношению к внутренней структуре языка»[43].

Того же мнения придерживается Будагов:

«Общественная природа языка определяет не только условия его бытования, но и все его функции, особенности его лексики и фразеологии, грамматики и стилистики»[44].

«Первоначальной основой, – заявляет далее Ю.Д. Дешериев, движущей силой для языковой структуры служило социальное. Структура языка – порождение социального, продукт общества, речевой практики, результат использования органов звукопроизводства в социальных целях, в коммуникативной функции»[45].

В этих утверждениях Ю.Д. Дешериев ничем не отличается от Ф.П. Филина, Т.А. Дегтяревой, Р.А. Будагова. Вместе с тем в его высказываниях имеются положения, довольно резко отличающие их от взглядов Ф.П. Филина, Р.А. Будагова и др. Дешериев, очевидно под влиянием критики работ Марра, признает, что не все в языке является социально обусловленным и тем самым впадает в противоречие с самим собой.

«Во взаимосвязях между различными социализованными отношениями необходимо различать:

а) социально обусловленные изменения в социализованных отношениях, являющихся результатом социального давления или воздействия социального фактора…

б) структурно обусловленные изменения в социализованных отношениях (лягу – лежу, берегу – бережешь – чередование г/ж структурно обусловлено в социализованных отношениях» (см. там же, с. 122).

«Данные языков мира показывают, что нет прямой связи между развитием и осложнением структуры общества, с одной стороны, фонологической, морфологической и синтаксической систем – с другой» (с. 71).

«Несмотря на то что в языке все социально – в том смысле, что язык не может ни возникать, ни развиваться вне общества, – единицы и варианты разных уровней не в одинаковой степени являются социально обусловленными. В них следует различать социально обусловленные изменения социализованных отношений и структурно обусловленные изменения социализованных отношений. Так, возникновение каждого слова социально обусловлено, но возникновение отдельных форм слов, отдельных фонем, вариантов фонем обусловлено не непосредственно социальными потребностями, потребностями развития сознания, а через посредство приспособления структуры языка к внутренним законам его функционирования. Эти формы являются продуктом внутренних процессов, обусловлены внутренним взаимодействием языковых элементов» (с. 165 – 166).

«Такие уровни, как фонологический, морфологический, настолько „эмансипировались“, обособились, что проявляют полное безразличие к содержанию языка в целом, отражающему ту или иную сторону современной социальной жизни. Фонемы [а], [б], [в], [г], [д], [е], [ж] и т.д. ведут себя также безразлично по отношению к современной социальной действительности, как и к общественной жизни» (с. 120).

По мнению Дешериева, в языке различаются социализованные и несоциализованные отношения.

«Социализованные отношения – это те отношения, которые социально существенны, осмыслены, социально значимы» (с. 102).

«Несоциализованные отношения во внутренней структуре языка – это те отношения, которые социально не выделены, не маркированы, незначимы» (с. 94).

Однако боясь обвинений в проповеди имманентного характера языкового развития. Дешериев делает крен в другую сторону:

«Спонтанные изменения или структурно обусловленные изменения, распространяясь на социализованные отношения (и сливаясь с ними), сами становятся социализованными» (с. 133).

Во всех этих суждениях обнаруживаются большие противоречия. Каким образом человек, продукт социального развития, начинает производить нечто несоциализованное, подчиняясь самостоятельным законам развития структуры языка? Ведь сама структура языка мертва и недвижима. Ее приводит в движение человек, в действиях которого все социально. Откуда же в структуре языка появляется несоциализованное, которое в дальнейшем приходится подвергать социализации? На этот вопрос в работе Дешериева нет никакого ответа.

Ту же линию проводит в своих работах и Н.С. Чемоданов. Он исходит из известного положения Маркса:

«…сущность человека не есть абстракт, присущий отдельному индивиду. В своей действительности она есть совокупность всех общественных отношений»[46].

Отсюда автор статьи делает целый ряд выводов:

«Следовательно, с точки зрения Маркса и Энгельса, все проявления языка есть проявление общественной деятельности человека и продукт этой действительности»[47].

«Формы речевой деятельности индивида определяются уровнем общественных отношений и формами общения конкретной исторической эпохи… Словесное обозначение, которое полагал тот или иной предмет, возникало отнюдь не в результате теоретического осознания предмета созерцающим его человеком… Оно возникало не в силу анализирующей, синтезирующей и т.д. деятельности человека, а как отражение и выражение опыта, накопленного в результате повторяющейся материальной деятельности человека при наличии определенной общественной связи»[48].

В языке возникают классовые различия в употреблении слов-понятий.

«Но и общенародное значение слова-понятия, закрепленное в „обыденном сознании“, как показал Энгельс, есть продукт истории и видоизменяется по мере изменения общественных отношений»[49].

Следует, однако, отметить, что Маркс, определяя сущность человека как совокупность общественных отношений, никогда не делал вывода о том, что этот факт определяет и объясняет в языке все. Допустим, что формы речевой деятельности человека (диалект, национальный язык и т.п.) определяются уровнем общественных отношений. Но этот факт опять-таки не в состоянии объяснить всего того, что происходит в языке.

Если словесное обозначение, которое получал тот или иной предмет, возникало отнюдь не в результате теоретического осознания предмета созерцающим его человеком, а как отражение и выражение опыта, то это искажение высказываний Маркса по этому вопросу.

Маркс никогда не сбрасывал со счета роль анализирующей и синтезирующей деятельности человека. Он писал, что

люди «начинают с того, чтобы есть, пить и т.д., т.е. не „стоять“ в каком-нибудь отношении, а активно действовать, овладевать при помощи действия известными предметами внешнего мира и таким образом удовлетворять свои потребности. (Начинают они, таким образом, с производства). Благодаря повторению этого процесса способность этих предметов „удовлетворять потребности“ людей запечатлевается в их мозгу, люди и звери научаются и „теоретически“ отличать внешние предметы, служащие удовлетворению их потребностей от всех других предметов»[50].

Каким же образом, спрашивается, человек научился теоретически отличать внешние предметы, если он, по Чемоданову, в этом отношении был пассивен?

Утверждение Чемоданова, будто бы общественное значение слова – понятие изменяется по мере изменения общественных отношений, опять-таки основывается на искажении смысла некоторых высказываний Энгельса. Энгельс называл этимологическими фокусами толкование таких слов, как религия, басилевс, латинское rex, царь, семантическое содержание которых действительно было другим в более древние эпохи. Но Энгельс не распространял этого положения на нейтральные слова.

В целом трактовка социальной природы языка в статье Н.С. Чемоданова ничем не отличается от высказываний Ф.П. Филина, Т.А. Дегтяревой, Р.А. Будагова, Ю.Д. Дешериева и др.

В связи с определением языка как сугубо социального явления у некоторых советских лингвистов возникла проблема методов изучения языка. Возникла идея о необходимости изучения языка только методами гуманитарных наук. В.И. Абаев недвусмысленно заявляет, что распространение структурализма в языкознании – это дегуманизация науки о языке. Он обвиняет некоторых наших языковедов в том, что они не распознали, что сущность структурализма – не в системном рассмотрении языка, а в дегуманизации языкознания путем его предельной формализации[51].

«Модернистскому тезису об изучении языка в себе и для себя, – заявляет автор, – мы противопоставляем наш тезис „всякое негуманитарное рассмотрение языка основано на игнорировании его специфики, а поэтому является внелингвистическим“»52].

Нетрудно сделать вывод, что многими советскими языковедами социальное понимается как внешнее по отношению к языку. Отсюда делается вывод, что все в языке определяется потребностями мышления и историей общества.

Когда заявляют, что функциональная линия развития языка является определяющей по отношению к внутренней структуре языка, то смешивают два вопроса, требующие специального разъяснения. По мнению этих теоретиков социального, «создавать значит определять». Но это далеко не одно и то же.

Вряд ли кто будет спорить по поводу того, что человек предмет социального развития общества и что человек создает язык. Действительно, все, что есть в языке, создано человеком. Но можно ли сказать, что социальная природа языка все в нем определяет?

Если социальная природа определяет в языке все, то она тем самым превращается в самостоятельную творческую силу, но в действительности это не так. Социальная природа языка сама является зависимой. Прежде всего следует заметить, что язык обслуживает общество абсолютно во всех сферах человеческой деятельности. Следовательно, в языке отражаются не только законы общества, но и законы природы. Смешение этих законов марксизм считает недопустимым.

Если человеческий язык отражает и законы общества и законы природы, то социальная природа языка уже не может определять в языке все. Законы природы отражаются в языке вполне объективно, а не в зависимости от того, как человек хочет их себе представить. Законы природы человек не может отразить каким-то особым социальным способом и получить результаты, не соответствующие действительности. Человек в данном случае зависит от законов природы и они являются определяющими.

Структура языка отражает отношения между предметами и явлениями материального мира, которые существуют независимо от сознания человека и независимо от общественных потребностей человека. Напрашивается вывод, что сама социальная обусловленность структуры находится в зависимости от чего-то другого и не является самодовлеющей.

Не следует также забывать, что человек не только общественное существо, но и биологическая особь, подчиняющаяся законам организации и развития живых организмов. Вряд ли следует называть эти законы законами социальными. Ведь социально то, что создается обществом и зависит от общества. Законы природы, которым подчиняется человек, и особенности человека как живого организма существовали задолго до того момента, когда начали появляться человеческие общества. Способность есть, пить, спать и утомляться не зависит от существования общества и никакими общественными законами не определяется.

В языке очень многое зависит от особенностей чисто биологической организации человека. Биологическая наука давно установила, что чисто биологические возможности человеческого организма далеко не безграничны. Они имеют определенные физиологические ограничения. Самое интересное состоит в том, что эти физиологические ограничения не могут быть устранены, так как это неизбежно привело бы к нарушению жизнедеятельности человеческого организма. Подобные перегрузки неизбежно вызовут определенную реакцию, которая выразится в исчезновении следов полученных впечатлений или забываемости, или в появлении признаков утомления, затрудняющих дальнейшую работу человеческого организма.

Человеческий организм отнюдь не безразличен к тому, как устроен языковой механизм. Он старается определенным образом реагировать на все те явления, возникающие в языковом механизме, которые недостаточно соответствуют определенным физиологическим особенностям организма. Таким образом, возникает постоянно действующая тенденция приспособления языкового механизма к особенностям человеческого организма, практически выражающаяся в тенденциях более частного характера.

Биологическими особенностями человеческого организма объясняется тенденция к экономии языковых средств, проявляющаяся в самых различных языках мира. Человеческий организм противится чрезмерной детализации. Отсюда относительно ограничены системы фонем, падежей, глагольных времен. Результатом действия этой тенденции является стремление к облегчению произношения, проявляющееся в самых различных его видах (ассимиляция, упрощение групп согласных, редукция гласных в безударных слогах и т.п.).

Существуют определенные биологические законы восприятия окружающего мира. Наиболее ярким проявлением этих законов является типизация. Человек никогда не мог бы отразить окружающий мир, если бы его мозг отражал этот мир хаотически. Человеческий мозг определенным образом типизирует действительность, учитывая объективно существующие общие черты различных предметов и явлений. Довольно ярко эта тенденция проявляется в языке (выделение частей речи, возникновение систем словообразования и т.п.). Каждый язык стремится к созданию типового однообразия. Оно сказывается в создании рядов звуков с одинаковой артикуляцией, сведении структурного многообразия слогов к сравнительно немногим типам слогов, создании определенного порядка слов, типа ударения. Сюда же относятся такие явления, как тенденция к выражению разных значений разными формами и тенденция к выражению одинаковых или близких значений одной формой.

Огромное значение в образовании слов языка имеют различные ассоциации, вызывающие образование одних слов по сходству с другими, ср. нем. Schlange ʽзмеяʼ и Schlange ʽочередьʼ, рус. нос ʽчасть человеческого телаʼ и нос корабля. А ведь ассоциации это чисто психическое явление.

Е.Д. Поливанов совершенно прав, когда он говорит, что

«язык есть явление психическое и социальное; точнее, в основе языковой действительности имеются факты физического, психического и социального порядка; отсюда и лингвистика, с одной стороны, является наукой естественноисторической (соприкасаясь здесь с акустикой и физиологией), с другой стороны – одной из дисциплин, изучающих психическую деятельность человека, и, в-третьих, наука социологическая»[53].

Истинно материалистический подход к явлениям языка должен учитывать сложность его природы. Выше уже говорилось о том, что многие лингвисты, стремясь доказать, что язык сугубо социальное явление, тем не менее вольно или невольно связывают социальное с внешним, с историей общества. Однако между социальной потребностью и историей общества имеются очень разительные несоответствия.

В языке существуют процессы, связанные с необходимостью улучшения языкового механизма. Сюда относятся проявления таких тенденций, как тенденция к устранению избыточных свойств выражения, тенденция к устранению форм, утративших функции, тенденция к устранению языковых элементов, имеющих незначительную нагрузку, тенденция к употреблению более экспрессивных форм, устранение чрезмерной полисемии слов, приводящей к тому, что его значение становится нечетким и т.д. Вряд ли кто будет оспаривать тот факт, что стремление улучшить языковой механизм связано с социальными потребностями в общении. Однако все эти процессы невозможно связать с какой-либо конкретной историей общества.

Различение в языке временных планов – плана настоящего, прошедшего и будущего – несомненно вызвано потребностями общения, но возникновение этих различий нельзя привязать ни к какому конкретному факту истории данного общества и тем самым объяснить появление этих различий каким-либо конкретным фактом, поскольку появление этих различий могло быть результатом обобщения огромного человеческого опыта, для которого отдельные исторические факты ровным счетом ничего не значат. Кроме того, многое в языке возникло в такие отдаленные эпохи, о которых историки не располагают никакими конкретными сведениями.

Если все в языке определяется обществом, то отсюда можно сделать совершенно неправильный вывод, что все в языке определяется общественными законами. Это далеко не так. Язык устроен таким образом, что не все его компоненты способны отражать историю общества.

Общеизвестно, что лексика является наиболее чувствительным элементом языка. Все изменения, происходящие в обществе, могут отразиться в лексике языка. Однако и лексика требует дифференцированного подхода. Наряду с такими словами, как престол, трон, охранка, полицейский и т.д. существуют такие слова, как ноготь, язык, лес, река, гора и т.д., которые совершенно индифферентны к тому, каково состояние общества и что происходит в этом обществе. Конечно и слова этого рода в различных языках могут изменяться. Древнегреческое υδωρ ʽводаʼ в современном греческом сменилось на νερο. Некогда существовавшее в коми-зырянском языке слово тыл ʽогоньʼ было заменено словом би ʽогоньʼ. Объяснить эти замены какими-либо общественными причинами невозможно, так как значение этих слов совершенно индифферентно к состоянию самого общества и к тому, что в нем происходит.

Лексика языка отражает массу явлений, предметов, а также их признаков, которые на протяжении многих тысячелетий не подвергаются сколько-нибудь существенным изменениям. Возьмем, к примеру, такие явления, как способы протекания действия. Действие может быть длящимся, закончившимся, мгновенно совершающимся, многократным, связанным с постепенным накоплением качества и т.п.

История языков явно показывает, что на протяжении веков могут меняться различные средства их выражения и то вне какой-либо зависимости от истории общества. Сущность же самих способов протекания действия остается неизменной на протяжении многих тысячелетий. Человек создает не только слова, но и различные способы связи между словами, определенные средства этой связи. Каждый язык нуждается в выражении таких связей, как принадлежность или определенное отношение одного предмета к другому предмету, местонахождение одного предмета внутри другого предмета, движение к другому предмету или движение во внутрь другого предмета или из внутренней части предмета, от поверхности предмета и т.д. Все эти отношения совершенно не зависят от состояния самого человеческого общества и его истории.

И в самом деле, как такое отношение, как местонахождение внутри другого предмета может зависеть от смен общественно-экономических формаций, от революций и вообще от различных происшествий, происходящих в обществе. Невольно вспоминается очень странное заявление Ф.П. Филина:

«Толчком к изменениям всегда являются те или иные общественные причины»[54].

Ю.Д. Дешериев в одной из своих работ пишет:

«…Язык как социальное явление не может существовать и функционировать без человеческого фактора… социализованные отношения в структуре языка, „обязанные человеческому фактору“ своим происхождением и функционированием, являются определяющими природу языка… Поскольку речевая деятельность всегда социально мотивирована, то изменения в структуре и элементах языка социально обусловлены»[55].

Дешериев, однако, забывает при этом поставить вопрос, всегда ли так называемая социальность является достаточной определяющей и разъясняющей силой. Мы, конечно, можем объяснить сильное диалектное дробление языка как результат влияния специфической общественной структуры общества, но во многих случаях социальность превращается в совершенно пустую и ничего не объясняющую фразу, которая ровным счетом ничего не объясняет.

Из истории русского языка известно, что система прошедших времен в русском языке некогда была более богатой и включала следующие времена: аорист, имперфект, перфект и плюсквамперфект. Она была социально обусловлена, поскольку была создана и принята обществом. С течением времени эта система была коренным образом перестроена. Исчезли такие прошедшие времена, как имперфект, плюсквамперфект и аорист. На базе старого перфекта было создано так называемое л-овое универсальное прошедшее время типа писал, ходил, брил и т.п. Оно было также социально обусловлено и принято обществом, но эта социальная обусловленность не в состоянии объяснить, почему на месте старой системы времен стало выступать одно прошедшее время.

Следует также иметь в виду, что звуки человеческого языка, взятые сами по себе, в отрыве от закрепленных за отдельными звуками комплексов значений, не обладают способностью к отражению. Язык, лишенный значений, представляет мертвую языковую материю, которая ни на что не указывает, ничто не обозначает, ни с чем не соотносится и ничего не говорит нам об окружающем нас мире. Поэтому всякого рода изменения звуков и их сочетаний не отражает никаких особенностей человеческого бытия. Это область звуковой техники, имеющая собственные законы. Искать здесь связи между языком и обществом в плане отражения бытия людей, различных социальных, экономических и культурных сдвигов и других общественных изменений – значит заниматься каким-то странным и совершенно бесполезным делом.

Некоторые советские лингвисты очень боятся всякого рода утверждений о наличии в языке так называемых имманентных законов. Вот что пишет по этому поводу Ф.П. Филин:

«Признание полной независимости языка от общества (уподобление его „естественному порождению“, своего рода биологическому феномену, имманентной саморазвивающейся системе и т.п.) представляет собой философский идеализм, научная несостоятельность которого доказана марксизмом-ленинизмом»[56].

«Внутренняя слабость концепций, – замечает В.З. Панфилов, – в основе которых лежит принцип имманентности, абсолютной независимости знаковой системы того или иного рода состоит в том, что этот принцип находится в явном противоречии с основным понятием семиотики – понятием знака. Сущность знака, его основная функция заключается в том, что он представляет, замещает нечто, находящееся вне этого знака и той знаковой системы, которая была бы замкнута на саму себя и компоненты которой ни с чем не соотносились бы вне ее»[57].

Основанием этой аргументации является утверждение о невозможности существования в языке имманентных законов, поскольку компоненты языка соотносятся с тем, что находится вне его. Но в действительности такой импликации нет, поскольку в языке есть сферы, совершенно индифферентные к тому, что происходит в обществе. Имманентные законы как раз и проявляются в этих сферах.

Фонетические изменения подчинены особым имманентным законам, управляющим изменениями звуков, многие изменения в морфологической структуре языков обязаны возникновению ассоциаций, подчиняющихся определенным законам человеческой психики. И вместе с тем мы на каждом шагу сталкиваемся с тем фактом, как различные слова указывают на определенные явления и предметы окружающего нас мира. Одно здесь не исключает другого. Суеверная боязнь имманентности, наблюдаемая в среде некоторых наших лингвистов, просто свидетельствует о непонимании того, что в действительности происходит в языке.

Стремление непременно связать социальность языка со способностью языка отражать все то, что происходит в обществе, явно навеяно вульгарно-социологическими идеями Марра и упорно продолжает существовать в настоящее время.

Из стремления превратить социальное в самостоятельную определяющую силу вытекает и другой существенный порок теории социальности. Совершенно не учитывается роль индивида. Дешериев даже заявляет:

«Сущность социальности в языке заключается, во-первых, в том, что ни одно предложение, ни одно словосочетание, ни одно слово, ни одна морфема не могут быть созданы одним человеком для самого себя, а могут быть созданы двумя и более членами коллектива в процессе их совместной трудовой и речевой деятельности»[58].

Такое заявление не соответствует действительности. Каждое слово и каждая форма создаются вначале каким-нибудь отдельным индивидом. Это происходит оттого, что создание определенного слова или формы требует проявления инициативы, которая в силу целого ряда психологических причин не может быть проявлена всеми членами данного общества. Марио Пей справедливо замечает:

«…мы можем предполагать, что общее принятие (common acceptance) символа осуществляется скорее через процесс возникновения индивидуальной инновации и ее постепенного распространения, а не как акт массового творчества»[59].

Отсюда следует, что социологизованная масса людей сама непосредственно никогда не создает языка. Каждое новшество в языке, в его фонетическом строе, в морфологической и синтаксической его структуре создается отдельными индивидами. Общество только в дальнейшем распространяет и делает вновь созданное общим достоянием всего народа. В этом состоит вся его определяющая сила. Однако при изучении природы социального совершенно недопустимо смешивать те импульсы, которыми руководствовался индивид при создании новшества и социальными потребностями массы народа.

Было бы наивно думать, что индивид при создании инновации всегда выполняет определенный социальный заказ. Так могут думать только вульгарные социологи. Индивид чаще всего руководствуется своими личными, индивидуальными интересами, совершенно не заботясь о том, будет ли созданное им новшество в дальнейшем подхвачено всем народом. Когда-то русское слово кричу звучало как крикjу. Кто-то вместо крикjу произнес кричу, потому что это легче произнести. Затем все это механически распространилось. Здесь скорее первоначально выступал в роли определяющей силы индивид, а не общество. Пренебрежение ролью индивида опять-таки идет от Марра, который писал, что

«язык это категория социальных явлений, отражающих в своем оформлении строй, смысл и устройство хозяйственной общественной жизни не индивидуума, а человеческого коллектива»[60].

Если материалистически подходить к проблеме, что определяет структуры языка, то следовало бы сказать, что это определение слагается из действий многих факторов. В образовании структуры языка одновременно участвуют факторы индивидуальные, социальные и биологические. Учитывая эти соображения можно легко сделать вывод, что социальная природа языка не является такой всемогущей силой, которая определяла бы в языке абсолютно все. А между тем некоторые наши лингвисты и философы хотят представить ее именно в этой роли. Значение социальной функции языка совершенно определенно гипостазируется.

Стремление к гипостазированию социальной функции языка имеет определенные причины. Прежде всего оно подчинено определенной методологической установке, сущность которой сводится к следующему: главным стимулом изменения языка являются внешние причины; внутренние законы представляют специфическое преломление законов развития общества.

Гипостазирование часто выступает как средство противопоставления неомарристского течения структурализму. В.И. Абаев обвинял структуралистов в отказе от исторической точки зрения, явившейся величайшим завоеванием науки первой половины XIX в.[61]. Таким образом, структурализм определяется как антимарксистское течение в языкознании, а гипостазирование социальной природы языка как выражение подлинного марксизма.

Возникает вполне законный вопрос, есть ли необходимость в таком гипостазировании. Классики марксизма явно не одобряли гипостазирование как метод изучения общественных явлений. Показательным в этом отношении является письмо Энгельса Йозефу Блоху от 21 [– 23] сентября 1890 г.:

«Я определяю Ваше первое основное положение так: согласно материалистическому пониманию истории в историческом процессе определяющим моментом в конечном счете является производство и воспроизводство действительной жизни. Ни я, ни Маркс большего никогда не утверждали. Если же кто-нибудь искажает это положение в том смысле, что экономический момент является будто единственно определяющим моментом, то он превращает это утверждение в ничего не говорящую, абстрактную, бессмысленную фразу»[62].

Проблема языкового знака и значения

Среди необычайно большого количества высказываний по поводу языкового знака можно выделить три основные точки зрения.

В истории советского языкознания существовало мнение, которое отрицало какую бы то ни было знаковость слова. Знаковая теория слова вообще рассматривалась как идеалистическая. Особенно ярко эта точка зрения выражена в ранних работах Л.О. Резникова:

«В области языкознания агностицизм находит свое выражение главным образом в знаковой теории языка. Диалектико-материалистическое учение о языке, основанное на принципах марксистско-ленинской теории отражения, требует решительной критики этой разновидности агностицизма»[63].

«Знаковая теория, – пишет он далее, – в той ее форме, которую мы здесь рассматриваем (т.е. трактующая язык как систему произвольных знаков), есть в сущности своей идеалистическая теория. Она глубоко антинаучна. Она служит средством проникновения в область лингвистики вреднейших агностических взглядов. Поэтому ее необходимо раскритиковать и отвергнуть»[64].

В чем же состоит вред этой теории? Л.О. Резников далее поясняет:

«Положение, что язык есть непосредственная действительность мысли, и утверждение, что язык является только системой знаков, с точки зрения последовательного материалиста неприемлемы. Знаковая теория языка основывается либо на выключении значения из состава слова и сведения слова только к звучанию, либо на отрицании отражения предмета в значении слова. В обоих случаях получается разрыв между языком и предметной действительностью, неизбежно ведущей к агностицизму…

Прежде всего следует указать, что признание слова только знаком предмета или явления неминуемо ведет к иероглифической теории познания или еще дальше – к кантианству и феноменализму (или уже заранее предполагает их в качестве своих философских предпосылок). Так как в состав слова входит его значение, в значении слова содержится понятие, а понятие является отражением предмета, то совершенно недопустимо рассматривать слово в целом как знак предмета. Этот последний взгляд логически неизбежно приводит к утверждению того, что понятие также является отнюдь не образом, но лишь знаком внешнего предмета, т.е. приводит к чистейшему агностицизму.

Гениальное ленинское обоснование теории отражения и критика кантианства и теории иероглифов идейно вооружают нас для разоблачения подобных агностических взглядов в области лингвистики» (там же).

По мнению Резникова, слово нельзя признать и знаком понятия. Признание слова знаком понятия имеет своей предпосылкой признание слова явлением чисто фонетическим, не включающим в себя с необходимостью никакой семантики (понятийного смысла) (см. там же).

«В действительности же всякое слово всегда содержит в себе, как свой необходимый момент, внутренний смысл, значение, понятие. Без него слово – это не слово, а пустое бессмысленное звукосочетание. Игнорирование в слове его значения означает вместе с тем игнорирование общего понятия как объективного отражения действительности» (с. 30).

Исследователь приходит к выводу, что слово необходимо рассматривать как единство звучания и значения – понятия. А так как значение является отображением действительности, то ясно, что слово ни в коем случае нельзя рассматривать ни как знак предмета, ни как знак понятия. Слово в действительности является обозначенным понятием, т.е. обозначенным отражением действительности. Далее Резников пытается охарактеризовать каждую из двух сторон слова, т.е. звучание и значение. По его мнению, следует отвергнуть отождествление слова с предметом (см. с. 30).

«…Значением слова является не предмет, а его отражение в человеческом сознании. Значением слова является понятие» (с. 32).

Были и другие попытки критики знаковой теории.

Р.А. Будагов в целом отрицает данную теорию:

«…Любой национальный язык – это не только определенная система обозначений, но и результат своеобразного отражения всей деятельности людей, говорящих на данном национальном языке… Концепция знаковой природы языка необычайно обедняет природу национальных языков, а следовательно, и лингвистику, науку об этих языках»[65].

Пытаясь объяснить, почему знаковая концепция национальных языков резко обедняет возможности самих этих языков, он ссылается на высказывания Э. Бенвениста о том, что семиотика совершенно не интересуется отношением языка к действительности, к реальному миру, в котором живут люди[66].

«Изучать систему языка ради самой этой системы, одновременно не интересуясь, как с ее помощью ориентируются люди в окружающем их мире – это действительно отказаться от самого главного в лингвистике… Если значение слова – это неотъемлемая часть слова, входящая в него органически, если без значения нет и самого слова, то, следовательно, слово не может быть простым знаком»[67].

«Серп и Молот в нашей стране – это знак союза рабочих и крестьян. Но сам этот союз осуществляется до знака и независимо от знака. Следовательно, знак не включает значения, он односторонен, тогда как слово органически включает значение, оно двусторонне. Зеленый цвет на дороге может служить показателем разрешения движения. Но знаком является не разрешение движения, а только зеленый цвет как показатель этого разрешения» (там же, с. 53).

«Ученые должны подходить к понятию знака с учетом постоянно действующих отношений: Знак → значение → вещь (явление)… В науке о языке сам знак может быть только в системе указанных отношений» (с. 52).

На конкретном примере Будагов пытается показать, как следует понимать взаимоотношение знака, значения и вещи (явления).

«После изобретения пороха в XVI веке французское существительное poudre, которое раньше имело значение пыль, приобрело дополнительное значение пороха. Позднее эта полисемия была устранена. Poudre стало служить для наименования пороха, a poussiére для наименования пыли. Разыскания в сфере знак → значение → вещь позволяют установить причину смены значений. С конца XVII в. слово poudre в значении пыли вообще стало вы ходить из употребления. Сходным образом понятие порох и пыль разграничены в испанском и португальском языках. Итальянский язык не знает этой дифференциации. То же самое имеет место и в румынском языке» (с. 53, 54).

Из всех этих рассуждений Будагов делает вывод:

«…если видеть в языке прежде всего знаки (язык – знаковая система), то осмыслить, в частности, как складывались в европейских языках названия для понятий пыль, порошок, порох невозможно» (с. 55).

«Природа языка сложнее и многоаспектнее природы любой знаковой системы, даже самой сложной» (с. 61).

Вся эта аргументация довольно странная, поскольку здесь неправомерно смешиваются две темы – природа языкового знака как средства коммуникации и проблема отношений: знак → значение → вещь (явление). Практика показывает, что понимание знака, как знака предмета, не мешает лингвистам производить глубокие изыскания в области истории слова, так как это совершенно особая область языкознания. Семантическая история слова может быть очень сложной и тем не менее оно не перестает быть знаком. Центральная проблема – природа самого значения и его отношения к звуковому комплексу в статье не рассматривается, поскольку, по мнению Будагова, знаки сами по себе являются не двусторонними, а односторонними единицами (имеют только форму) (см. с. 47, а также сн. 6).

По мнению Ю.Д. Дешериева,

«споры об односторонней и двусторонней сущности знака до сих пор не дали эффективных результатов. Обе концепции оказались неприменимыми в должной мере к основным единицам языка. Суждение об односторонней сущности знака выводит последний за пределы языка… Любая языковая единица должна обладать наряду с материальной природой и значением…»[68].

Форма многозначна. Обе концепции не учитывают особенностей плана содержания применительно к полисемии, омонимии, к слову-предложению, к различным функциональным нагрузкам слова (экспрессивная, эстетическая и другие функции)[69].

«То, что принято называть языковым знаком, не является, ни односторонней, ни двусторонней, ни трехсторонней (как полагал А.А. Потебня) сущностью. Тот феномен, который принято называть языковым знаком, как лингвистическая единица представляет собой в теоретическом и в широком социально-лингвистическом и философском плане не знак, а исторически сформировавшуюся лингвистическую субстанцию»[70].

Эта критика также не затрагивает и не решает центральную проблему знаковости языка – проблему значения.

С течением времени знаковая теория начинает приобретать известное признание. Знаком начинают называть звуковую оболочку слова. Характерно в этом отношении рассуждение Е.М. Галкиной-Федорук:

«…звуковой комплекс является выражением общенародного понятия о каком-либо предмете действительности. Поэтому знаком, т.е. „обозначаемым“, можно назвать звуковой комплекс слова, а не понятие, заключенное в слове. Поэтому следует категорически исключить возможность видеть и в „значении“ слова „знак“. Слово своим звуковым составом выражает понятие, которое отражает явление действительности, и вместе с тем называет его, тем самым формируя понятие. Следовательно, слово – не копия предметов, но и не знак их»[71].

Того же мнения стал придерживаться и Л.О. Резников, который раньше вообще отвергал знаковую теорию слова:

«То, что репрезентируется знаком, – не есть сам знак, иначе процесс репрезентации потерял бы всякий смысл. Звучание слова является материальным и выполняет по отношению к предмету функцию знака.

Значение в свою очередь отображает предмет не непосредственно, а опосредованно – через звучание, так как обобщенное понятийное содержание действительности возможно только через вторую сигнальную систему, т.е. особую систему физиологических связей, возникающую при произношении и воспроизведении звуковых комплексов, имеющих обобщенное значение (выступающие как сигналы сигналов)»[72].

Последовательным поборником этой точки зрения является также В.З. Панфилов:

«…Языковым знаком следует считать не языковую единицу в целом, а лишь ее материальную сторону, т.е. языковой знак представляет собой не языковую единицу в целом, а лишь ее материальную сторону, т.е. языковой знак представляет собой не двустороннюю, а одностороннюю сущность»[73].

Для доказательства этого положения В.З. Панфилов приводит следующую аргументацию:

«…идеальное, будучи продуктом мозга как формы высокоразвитой материи вместе с тем является результатом отражения вне и независимо от человека существующей действительности и в этом смысле также вторично по отношению к ней. Это положение имеет силу и в отношении той формы идеального, которую представляет собой идеальная сторона языковых единиц. Вторичность этой формы идеального как продукта мозга состоит также и в том, что она есть результат отражения действительности и, следовательно, не может не быть подобной этой действительности. Положение же о произвольности идеальной стороны языковых единиц предполагает, что она, не будучи подобна объективной действительности, независима от нее и, следовательно, не является вторичной по отношению к ней, т.е. в его основе лежит идеалистическое решение о соотношении материального и идеального. Итак, идеальная сторона языковой единицы, будучи образом тех предметов объективной действительности, с которыми она соотносится, в отличие от ее материальной стороны не является произвольной и, следовательно, знаковой по своей природе. Этой природой обладает лишь материальная сторона языковой единицы…

Знак есть обозначающее, объективная действительность – обозначаемое; значение знака есть отражение, объективная действительность – отражаемое»[74].

К мнению В.З. Панфилова присоединяется В.М. Солнцев. Он считает, что признание значения отражаемой категории, однородной с понятием, и тем самым понимание значения как факта сознания, препятствует включению значения в состав знака и служит основанием для признания знака односторонней сущностью[75].

«Концепция одностороннего знака исходит из того, что знак сам по себе есть только указатель, только означающее, а значение знака, его означение и есть то, на что данный знак указывает, и оно не входит в состав знака»[76].

Солнцев даже не ставит вопроса, что же придает материальному телу знака способность на что-то указывать. Знак же как материальный предмет всегда находится вне человека… Если же включить понимание таким образом значения в знак, то следует признать, что знак указывает на самого себя, или что одна часть знака указывает на другую, а это абсурдно[77].

Между тем значение не может быть оторвано от знака и указывает оно не на своего материального носителя, а на нечто другое.

Того же мнения придерживается П.В. Кониин:

«По отношению к обозначаемому предмету значение выступает отражением, субъективным образом объективно-существующего предмета»[78].

Т.П. Ломтев также определяет значение как отражение:

«Языковое значение представляет собой особое явление и по отношению к объективной действительности. Между знаком и значением существует определенное отношение. Это отношение выражения. Знак есть выражающее: он материален; значение есть выражение: оно идеально. Между знаком и значением, с одной стороны и объективной действительностью с другой, существует другое отношение. Это – отношение обозначения для знака и отношение отражения для значения знака. Знак есть обозначающее, объективная действительность – обозначаемое; значение знака есть отражение, объективная действительность – отражаемое. Слово представляет собою не знак, а единство знака, как выражающего средства, и значения, как выражаемого содержания, которое в то же время является отражением объективной действительности. Слово связано с объективной действительностью: отношением обозначения и отношением отражения»[79].

Сходные высказывания можно найти и в работах Ю.С. Степанова. – Значение слова он считает одной из форм отражения действительности[80].

Можно ли такую трактовку лингвистического знака назвать подлинно материалистической? Нельзя, потому что она противоречива. Изъять полностью значение из характеристики знака, сказать, что оно к знаку не относится, значит полностью устранить сущность самого знака. Звук, лишенный какого-либо значения, вообще не является знаком. Поэтому значение представляет неотъемлемую часть знака. При иной трактовке сущности знака устраняется само понятие знака.

Действительно ли значение выступает в знаке как отражение? Внешне может легко показаться, что это действительно отражение. Например, слово береза связано с определенным понятием. Хорошо известно, что всякое понятие является отражением действительности. Следовательно, значение выступает в данном случае как отражение. Но на самом деле это не так. Функцией отражения обладают в полной мере только представление и понятие. Понятие возникает в голове человека раньше звукового комплекса. Когда человек старается подобрать для нового понятия звуковой комплекс, оно уже существует у него в голове. Предположим, человек познакомился с новым видом дерева, отличающегося от других деревьев белой корой. Он начинает сравнивать это новое понятие, чтобы найти какой-то признак, уже имеющий в его языке определенный звуковой комплекс. Он выбирает признак «белый» и ассоциирует его с новым понятием. Таким образом, новое понятие получает звуковой комплекс, который в обществе конвенционально закрепляется за этим понятием и приобретает способность возбуждать данное понятие в голове слушающего. Значение здесь выполняет указательную функцию. Оно только соотносит звуковой комплекс с понятием. Некоторые наши лингвисты и философы почему-то рассматривают это соотношение как отражение.

Поэтому в данной связи совершенно непонятным представляется возражение В.З. Панфилова:

«Трактовка значения языковой единицы как ее отношения к денотату приводит по существу к устранению из языковой сферы идеального как результата отражательной деятельности человеческого мышления, поскольку реальными компонентами знаковой ситуации в этом случае остаются лишь денотат и материальная сторона языковой единицы»[81].

На самом деле никакого устранения из языковой сферы идеального здесь нет, поскольку при произношении звукового комплекса в голове слушателя возбуждается понятие, т.е. идеальное. Следует также всегда иметь в виду, что отражение в понятии совершается естественно, тогда как отнесенность какого-либо звукового комплекса к предмету или явлению производится в акте номинации искусственно самим человеком.

Нетрудно понять, что все наши лингвисты и философы, называющие знаком только материальную часть знака, фактически продолжают линию раннего Л.О. Резникова, отрицающего какую бы то ни было знаковость слова.

Монолатеральная теория знака, сводящая знаковость к материальной оболочке знака, фактически тоже элиминирует знак, поскольку всякий знак может функционировать как знак только в том случае, если он имеет значение. Материальная часть знака без значения это не знак.

Представители другой точки зрения рассматривают слово как знак в целом. Значение при этом не отделяется от носителя знака, а рассматривается как необходимый атрибут знака, без чего он перестает быть знаком.

Подавляющее большинство буржуазных философов, психологов и лингвистов, – пишет Л.О. Резников, – рассматривают слово в целом как знак, символ, иероглиф, а язык – как систему знаков и символов. Такого взгляда придерживаются Кассирер, Рассел, Делакруа, Соссюр, Вандриес, Карнап, Бюлер, Карнуа, Дьюи, Урбан, Сепир, Ельмслев, Чейз, Блюмфильд и др.[82] Считается, что это воззрение идет еще от Аристотеля, который утверждал, что

«слова, выраженные звуками, суть символы представлений в душе»[83].

«Для существования языка, – говорил Локк, – нужно, чтобы способность человека производить членораздельные звуки соединялась со способностью пользоваться этими звуками как знаками внутренних представлений и замещать ими идеи своей души»[84].

В дальнейшем такое понимание стало традиционным. Например, Соссюр пишет:

«Язык – это система знаков, в которой единственно существенным является соединение смысла и звукового образа»[85].

«Самое общее определение, которое можно дать языку, это назвать его системой знаков»[86].

«Слова являются символами значит знаками, указывающими, внушающими, напоминающими о понятиях»[87].

«Языковые явления имеют истоком знаковый характер»[88].

Этого же взгляда придерживаются и некоторые советские авторы.

«Слово есть знак»[89].

«Вся действительность слова растворяется в функции быть знаком»[90].

«В языке действительность не отражается, а обозначается. Слово – знак действительности»[91].

«Слово не является отображением предмета… Слово не отображает, а обозначает предмет»[92].

Сторонники концепции, рассматривающие знак как одностороннюю сущность, подвергают подобные взгляды резкой критике, называя их идеалистическими. Вот что пишет по этому поводу В.З. Панфилов:

«Трактовка значения языковой единицы как ее отношения к денотату приводит по существу к устранению из языковой сферы идеального как результата отражательной деятельности человеческого мышления, поскольку реальными компонентами знаковой ситуации в этом случае остается лишь денотат и материальная сторона языковой единицы. Тем самым из знаковой ситуации исключается и человек как субъект познавательной деятельности, а это в конечном счете приводит к тому, что теряется различие между языковым знаком как компонентом познавательной деятельности человека, направленной на существующую вне него действительность, и самой этой действительности, первичной по отношению к языковому знаку. Таким образом, определение значения как отношения знака к денотату приводит к выводам идеалистического характера»[93].

Вся эта критика основывается на том, что значение, по мнению авторов этой критики, представляет отражение действительности. Если мы превращаем значение в неотторжимый атрибут знака, мы тем самым превращаем значение в знак, вследствие чего в знак превращается и слово в целом. Если мы мыслим только словами, то, по мнению некоторых лингвистов, мы мыслим знаками. Окружающий нас мир становится непознаваемым. Отсюда все обвинения в агностицизме.

Как указывалось выше, квалификацию значения как атрибута знака В.З. Панфилов называет идеалистической. А.С. Мельничук в своей рецензии на книгу В.З. Панфилова «Философские проблемы языкознания» не соглашается с такой оценкой.

«Представляется, однако, – замечает А.С. Мельничук, – что рассматриваемое мнение такой отрицательной оценки не заслуживает. В.З. Панфилов сомневается в правомерности включения отношения в состав языковой единицы, поскольку, очевидно, что отношение всегда касается обоих членов отношений, т.е. в данном случае и языковой единицы и обозначаемой ею сущности. Но рассмотрение знакового отношения вместе с самим знаком, вступающим в эти отношения, вовсе не отрицает и не исключает участия в этом отношении другого его члена – обозначенного знаком объекта или его отражения в сознании говорящих. Следует только учитывать, что здесь речь идет о таком, встречающемся и в других случаях антисимметрическом отношении, при котором само наличие знака обусловлено наличием означаемого объекта или его отражения, между тем как наличие объекта ни в коей мере не зависит от наличия соотносимого с ним знака. Наличием знака обусловлено только одно свойство объекта – быть обозначенным. Понятно поэтому, что знаковое отношение является свойством, намного более характерным для знака, чем для обозначаемого объекта. Именно в знаковом отношении заключается основная функция знака, составляющая ее главную сущность.

Для наименования этой основной функции знака нет более точного и более удобного термина, чем общеупотребительный термин „значение“…

Знаковое отношение как основная функция языкового знака, т.е. его значение, возникает и существует только в обществе носителей соответствующего языка, получая конкретное проявление в сознании и речевой деятельности отдельных индивидуумов. Вне общественного сознания значение как отношение знака к означаемому не существует, подобно тому как не существует и сам практически функционирующий языковой знак…

Это отношение имеет сугубо идеальный характер и является результатом многовековой стихийной деятельности человеческого сознания.

Понимание значения как отношения языкового знака к обозначаемым объектам или их отражениям в сознании исключает философское отождествление значения с психологическими образами (конкретными или обобщенными обозначаемых объектов). При таком понимании за психическими отражениями объектов действительности сохраняется относительная независимость от языковых знаков и более непосредственная связь с самими отражаемыми и познаваемыми объектами. Роль языковых знаков сводится в таком случае только к закреплению в общественном сознании границ между различными классами отражений действительности, обеспечивающему возможность оперирования этими классами в процессе мышления и к объективированию этих отражений с целью обмена мыслями в процессах языкового общения между людьми… Признание знакового отношения к обозначаемым объектам действительности и их отражениям в сознании говорящих основной функцией знака, понимаемой как его значение и образующей идеальную сторону его сущности, вместе с признанием относительной независимости психических отражений обозначаемых объектов от языковых знаков предлагается в данном случае в качестве философской основы диалектико-материалистического понимания природы языкового знака»[94].

Чтобы установить какое из этих двух пониманий природы языкового знака является правильным, необходимо еще раз более подробно рассмотреть, какими характерными особенностями обладает знак и что представляет собой значение.

Прежде чем говорить о сущности значения, необходимо вспомнить, что вообще называют знаком. Как известно, под знаком понимают

«материальный чувственно-воспринимательный предмет (явление, событие, действие), выступающий в познании и общении людей друг с другом в качестве представителя некоторого предмета или предметов, свойства или отношения предметов и используемый для приобретения, хранения, преобразования и передачи сообщений (сведений, информации, знаний) или компонентов сообщений какого-либо рода»[95].

Словесный знак должен быть материальным.

«…в слове и в языке необходимо должен быть материальный момент. В противном случае язык не мог бы выполнять своих функций, и прежде всего свою коммуникативную функцию, так как один человек может сообщить что-либо другому лишь посредством того или иного материального процесса, воздействующего на органы чувств воспринимающего субъекта. Человек воспринимает внешний мир через ощущения, которые есть результат превращения энергии внешних раздражений в факт сознания. Поэтому мысли человека, чтобы быть переданными, должны получить материально чувственное выражение»[96].

Знак должен быть обязательно соединен с значением. Значение не должно быть отрываемо от тела знака.

«…есть доводы в пользу того, что проблема значения отнюдь не может быть выделена из проблемы знака, поскольку последняя не может быть отграничена от проблемы значения. Ведь понятие знака, не имеющего значения или же „отделенного“ от своего значения, сразу же теряет смысл: знак без значения не есть знак, и можно лишь весьма приблизительно характеризовать его в этом случае как „материал знака“, „основу знака“, „фигуру знака“ и т.д. Ведь материал знака, не обладающий значением, утрачивает всякую знаковую характеристику. Знак есть органическое единство значения и носителя, т.е. вещественной основы значения. Сам же по себе носитель значения – это что угодно, только не знак: он представляет собой сочетание звуков, черточек на бумаге, световых вспышек и т.д. Знак не может существовать без значения; только в значении коренится то, что делает знак знаком.

Соответственно значение вне знака не может существовать самостоятельно, обращается в нечто… Значение не тождественно знаку в целом, поскольку знак есть своего рода „союз“ значения и его носителя, некоторого экспонента знака и его основы»[97].

Совершенно неправомерными представляются нам попытки некоторых филологов и лингвистов считать знаком только материальную оболочку слова, так как в отрыве от значения материальный носитель оказывается неспособным осуществлять свою основную функцию указания на что-либо, т.е. перестает быть знаком.

Что касается главной функции знака, то даже сторонники монолатеральной концепции знака считают такой функцией указание.

«Материальная сторона билатеральных языковых единиц характеризуется всеми… признаками знака; она, являясь материальным чувственно воспринимаемым предметом, указывает, отсылает к другому предмету, не обладая каким-либо сходством с данным предметом»[98].

Если В.З. Панфилов считает, что материальная сторона знака указывает сама по себе, то по мнению В.М. Солнцева, свойством указывать на что-либо обладает значение:

«Наличие значения является обязательным свойством материальных предметов (в языке – звуков), используемых как знаки. Однако само это значение в знак не входит и является тем, на что знак указывает»[99].

Панфилов почему-то забывает о том, что знаковая материя или носитель знака сам по себе ни на что указывать не может. В.М. Солнцев, признавая за значением функцию указания на что-либо, тем не менее не включает, подобно В.З. Панфилову, значение в состав знака.

«Познавательный знак, – замечает П.В. Чесноков, – это любой чувственно-материальный факт, который в силу условной связи в коре головного мозга воспринимающего существа указывает на другой факт (материальный или идеальный), вызывая отражение этого факта в виде образа или мысли»[100].

«Важнейшей особенностью отношения знака и того, что знак обозначает, является условный характер самого этого отношения. Условный характер связи вытекает из отсутствия природной, причинной связи между знаком и тем, что он обозначает, а также из отсутствия детерминации между обозначаемым и знаком. Любой предмет может быть знаком любого другого предмета, факта, действия, явления и т.п. Мы можем договориться, что данный предмет, например, спичечный коробок, символизирует, т.е. обозначает паровоз, пароход, самолет, небоскреб, крокодила, яблоко или любой другой предмет. Тем самым коробок наделяется нами свойством быть знаком. Это свойство не есть его природное материальное свойство. Это свойство приписано ему людьми. Поскольку коробок начинает использоваться, т.е. функционировать как знак, свойство быть знаком можно назвать функциональным свойством предмета, используемого как знак. Однако это свойство отлично от других функциональных свойств предмета, в данном случае коробка. Способность при трении головки спички о поверхность вызывать огонь есть функциональное свойство, обусловленное физическим устройством коробка. Однако ни одно физическое, материальное свойство коробка не имеет ни малейшего отношения к его свойству быть знаком. Вместо коробка в той же функции может быть использован любой другой предмет, например, чернильница. Функциональное свойство быть знаком есть мысленно приписанное предмету свойство. Предмет условно используется как знак. Отсюда и сам термин „условный знак“. Отсюда и сама характеристика связи между знаком и предметом замещения как „условной“… Условная связь между звуком и значением складывается стихийно исторически при становлении языка в процессе совместной практической деятельности людей. Связь эта становится исторически обусловленной, объективной в том смысле, что каждое новое поколение воспринимает ее как нечто объективно данное. Но она не становится от этого безусловной, мотивированной, причинной»[101].

Итак, основными признаками знака являются: материальность, обязательное наличие значения, функция указания на что-либо, обусловленная наличием значения, условный характер связи между знаком и предметом или понятием, которые знак замещает.

Сторонники концепции монолатерального характера знака единодушно утверждают, что значение – это отражение действительности. Однако отражением действительности также является восприятие и понятие. Для чего же в речи должно фигурировать несколько видов отражений? Чем же отличаются друг от друга такие два отражения, как понятие и значение?

Существуют попытки их различения. Так, например, Е.М. Галкина-Федорук между понятием и значением проводит такое различие:

«…понятие есть логическая категория, а значение – языковая»[102].

Однако такое определение не устраняет их различия и не объясняет, почему в речи одновременно выступают два отражения действительности. Галкина-Федорук определяет значение слова следующим образом:

«Лексическое значение в слове это установленная говорящим коллективом связь звукового комплекса с теми или иными явлениями действительности (например, звуковой комплекс из шести звуков „рябина“ связан в русском языке с понятием дерева особого вида»[103].

Различие между понятием и значением довольно существенно. Отражение предмета в голове человека совершается естественно. В результате обработки данных рецепторов возникает образ предмета.

Между звуковым комплексом и каким-либо предметом окружающего мира первоначально никакой связи нет. Здесь нет того, что должно было бы назвать отражением. Связь здесь устанавливается самим человеком. Человек обычно находит в предмете какой-либо признак, уже имеющий в его языке звуковой комплекс, и превращает этот признак в заместителя предмета в целом. Рус. нога этимологически связано с лит. nagas и латыш. nags ʽноготьʼ. Отсюда нельзя сделать вывод, что нога представляет отражение ногтя.

Когда такая чисто условная связь произведена, звуковой комплекс приобретает указательную функцию. Значение в отличие от понятия всегда приобретается, а не возникает естественным путем.

Условная и искусственно установленная связь не может ни в каких случаях рассматриваться как отражение. Если говорят, что значение есть отражение, это фактически неправильно. На самом деле значение – это условная связь звукового комплекса с понятием, установленная человеком.

Правильное понимание сущности значения мы находим у В.И. Мальцева:

«…значение не есть отражение объективной реальности в какой бы то ни было форме, а является связью, отношением между словом (звуковым комплексом) и различного рода духовными формами, отражающими внешний мир»[104].

«…значение не является внутренним свойством словесного знака, его стороной или частью. Как бы мы ни анализировали комплекс словесных звуков, мы не обнаружим в нем чего-либо, что можно назвать значением. Значение приобретается предметом или явлением, выступающим в роли знака в связи с его отношением к чему-то, что не является знаком.

Еще раз подчеркнем, – значение не проявляется в отношении, а именно приобретается в этом отношении»[105].

«Отношение слова к предмету состоит в том, что оно замещает его как средство информации о нем, иначе говоря, является знаком предмета»[106].

Не менее важным вопросом является вопрос о местонахождении значения. Находится ли значение в самом носителе знака или вне его. По мнению И.С. Нарского:

«…значение отличается от знака, и, мало того, оно не может находиться „внутри“ материала знака, т.е. носителя значения. Это видно из следующего. Для актуального бытия значения необходима не только его знаковая основа (носитель), но и наличие того, кто (или что) воспринимает знак, а затем его интерпретирует (интерпретатор) именно как нечто, обладающее определенным значением. В этом случае, если интерпретатор является сознающим субъектом, ментальное значение находится, очевидно, в его голове, тогда как материалом знака будет в этом случае не только находящийся также в голове чувственный или речевой образ (например, образ слова „зеленый свет“), но и сам внешний предмет или процесс (например, некоторая конкретная вспышка зеленого света, которую данный субъект только что увидел, и т.п.). Кроме того, нередка ситуация, когда тот или иной субъект не понимает значения данного знака, что это знак, имеющий какое-то значение. Значит, значение обладает относительной самостоятельностью. …Соответственно, материал знака в его специфической для знака структуре… существует самостоятельно, будучи в то же время „готовым“ к тому, чтобы функционировать в связи с актуальным значением, т.е. чтобы самому стать актуальным составным элементом языка. Значит, материал знака, когда он уже включен в данный знак, также обладает относительной самостоятельностью значения. Таким образом, значение не отделимо от знака, но в то же время оно не тождественно знаку в целом»[107].

П.В. Чесноков рассматривает языковое значение не как мысль (не как отражение предмета), а как отношение особого рода. При нашем подходе мысли, соответствующие словам, не включаются в слова, а рассматриваются как находящиеся вне их, но в то же время неразрывно связанные с ними. При этом он ссылается на известное высказывание К. Маркса:

«Название какой-либо вещи не имеет ничего общего с ее природой».

Если бы мысль входила в название вещи, т.е. в слово, то последнее заключало бы в себе нечто общее с природой обозначаемой вещи, ибо мысль является отражением вещи, а содержание отражения совпадает по меньшей мере с частью отражаемой вещи[108].

Сложность трактовки сущности значения осложняется тем, что существует довольно много концепций значения. Н.Г. Комлев считает, что значение есть:

1) называемый предмет;

2) представление о предмете (или идеальный предмет);

3) понятие;

4) отношение а) между знаком и предметом; б) между знаком и представлением о предмете (или идеальным предметом); в) между знаком и понятием; г) между знаком и деятельностью людей; д) между знаками;

5) функция слова знака;

6) инвариант информации;

7) отражение (отображение) действительности[109].

Некоторые лингвисты предполагают, что звуковой комплекс связывается непосредственно с предметом. Однако с таким мнением далеко не все согласны. В.И. Мальцев считает, что существует мнение, что языковой знак приобретает значение в отношении с внешним объектом.

Такое мнение представляется нам не подтвержденным убедительными доводами. Между словесным знаком и предметом как двумя физическими явлениями нет никакой самостоятельной связи. Эта связь устанавливается бессознательно или сознательно людьми в их социальной практике, при этом установление такого отношения опосредовано обобщающей деятельностью мышления: именование словом – звучанием предмета основывается на понятии этого предмета, ибо именуется, как правило, не отдельный предмет, а класс предметов, существенные признаки которого закреплены в понятии. Мы называем, например, «собакой» не только отдельную особь или представителей одной породы этих животных, но и всех пород от огромного сен-бернара до маленькой комнатной собачки.

«…словесный знак соотносится непосредственно с понятиями и другими формами отражения мыслью реальности, а отношение его к предмету носит опосредствованный характер»[110].

В свете изложенного можно рассмотреть правомерность некоторых аспектов изучения значения. Есть такие аспекты, которые не могут привести к правильному пониманию значения слова, например аспект – значение = отношение между знаком и деятельностью. По бихевиористической теории, слову-знаку соответствует модель человеческого поведения, представляющая собственно значение. Слово в речевом акте навязывает адресату определенную модель поведения.

Если слово практически и связано с какой-то моделью поведения, то изучение его в этом плане не дает возможности уяснить, что такое знак и значение. Кроме того, эта теория отвергается многими исследователями, например, Г. Клаусом.

«Не может быть и речи, что человек якобы может быть „управляем“ внешними раздражителями. Мозг и высшие организмы – это кибернетические системы с внутренней моделью внешнего мира. Их поведение отнюдь не является только функцией внешнего раздражения»[111].

Разновидностью бихевиоризма является операционализм. По мнению операционалистов, значение термина следует искать в том, что человек думает, когда говорит, а не в том, что он говорит[112].

По мнению И.С. Нарского:

«Значение – это то, что устойчиво сохраняется при преобразованиях информации, в некоторой аналогии с тем, что стоимость – это то, что инвариантно при эквивалентном обмене различных потребительских стоимостей»[113].

Разработка слова в этом аспекте опять-таки не дает ответа на вопрос, что такое знак и значение. Значение часто рассматривается в двух аспектах: значение = отношение между знаком и понятием и значение = отношение между знаком и представлением.

Нам представляется неправомерной абсолютизация того и другого аспекта. Значение может, конечно, быть отношением между знаком и понятием. Однако человек мыслит не всегда понятиями. Человек может мыслить также восприятиями и обобщенными образами.

В.И. Мальцев, по-видимому, прав, когда утверждает, что словесный знак соотносится непосредственно с понятием и другими формами отражения мыслью реальности[114].

Старое представление о том, что каждому названию соответствует предмет, к которому это название относится, не точно. Большинство слов языка каким-то образом проецируется на неязыковую действительность и служит не самим себе, а в разной степени точно отражает эту неязыковую действительность. В самом деле, какие предметы имеются в виду, когда мы употребляем слова теория, январь, ничто, ах, из-за?[115]

В заключение нам хотелось бы подчеркнуть еще раз, что квалификация значения как указания, не элиминирует наличия в голове человека понятия как отражения действительности. Если человек в процессе номинации создает указание на это понятие, то здесь нет ничего такого, что бы вело к идеализму или агностицизму. Указание на нечто, объективно существующее, не есть средство идеализации последнего. Наоборот, наделение знака отражательной функцией представляет чистейший идеализм и искажение действительности.

Концепция двусторонности знака вернее отражает истину, поскольку без значения не может быть знака. Отрыв звуковой оболочки от значения является серьезной методической ошибкой. Что же касается самого значения словесного знака, то значение не отражение, как ошибочно заявляют некоторые лингвисты и философы. В действительности только понятие представляет отражение. Сущность значения сводится к указанию, возникающему на базе чисто условной связи между звуковым комплексом и предметом или явлением, устанавливаемой человеком.

Проблема типов мышления

Проблема взаимоотношения языка и мышления, несмотря на значительное количество работ, посвященных этой теме, до сих пор остается дискуссионной. В языкознании и психологии существует несколько точек зрения по этому вопросу.

Наиболее многочисленная группа лингвистов и психологов, к которой примыкают также многие наши философы, считает, что мышление совершается только на базе языка. В качестве главного аргумента они выдвигают утверждение, что абстрактное человеческое мышление, или, как они иногда называют, подлинное мышление может существовать только на базе языка. Приведем некоторые наиболее типичные высказывания.

«Мысли людей могут возникать и существовать только на базе языкового материала в форме отдельных слов и их сочетаний. „Чистых“ мыслей, обособленных от языка, не существует»[116].

«Мышление, протекая в неразрывной связи с материальными физиологическими процессами головного мозга, вместе с тем может происходить и происходит только на основе и при помощи языка»[117].

«Язык и мышление находятся в неразрывном единстве: нет языка без мысли и, наоборот, мысли без языка»[118].

«Мышление и язык, – замечает А.Г. Спиркин, – находятся не в механическом взаимодействии, а в непрерывной органической связи. Их нельзя отделить друг от друга, не разрушая того и другого. Не только язык не существует вне мышления, но и мысли, идеи не существуют оторванно от языка… Процесс мышления не предшествует и не может предшествовать во времени процессу словесного выражения мышления. Мышление совершается не до облачения его в форму языка, а на основе языка. Мышление и формирование мысли в словах – это не два каких-то последовательных во времени процесса: сначала процесс выражения мышления, – а одновременный, единый процесс словесного мышления и осмысленной речи…

Иногда появляются объяснения, почему мышление может существовать на базе слов. Абстрактное мышление без слов невозможно… Слово с самого начала выполняет по существу незаменимую роль в обобщающей работе мышления. Именно с помощью слова человек оказался в состоянии перейти от познания отдельных предметов и явлений к их обобщенному отражению в форме понятий… Обобщение не может возникнуть без слов. Человек оказался способным отвлекать от предметов те или иные свойства лишь с появлением слова»[119].

«Без воплощения мысли в звуковой оболочке слова, – пишет В.И. Старовойтов, – без неизбежного участия внешней его стороны в процессе отражения мышлением объективного мира никаких мыслей, понятий об этом мире у человека фактически не может существовать. Объясняется это тем, что мысль в таком случае лишается возможности отвлекаться, абстрагироваться; она лишается способности обобщения конкретного в своеобразный душевный сплав – понятие»[120].

«Концептуальное мышление, оперирующее общими понятиями, вообще было бы невозможно без помощи языка»[121].

«Мышление понятиями, – замечает Е.М. Галкина-Федорук, – протекает в словесном оформлении. Всякое понятие реализуется, выявляется в слове или в словосочетании. Без слов понятия существовать не могут»[122].

«…без чувственно-материальных языковых средств, – по мнению П.В. Чеснокова, – появление абстракций невозможно»[123].

Отсюда неизбежно должен следовать вывод, что звуковой комплекс является создателем понятия. До возникновения звуковой оболочки никаких понятий быть не могло. Вряд ли такая точка зрения звучит достаточно убедительно. Само абстрактное понятие совершенно лишается истории. Оно появляется как чудо в связи с появлением слова.

Тогда появляется другой взгляд, объясняющий, как все это произошло. Оказывается, абстрактное постепенно накапливалось и уже потом произошел внезапный скачок, окончательно завершивший образование абстрактного понятия.

«Когда накапливается достаточное количество материала в форме восприятий и представлений, – пишет И.Д. Андреев, – чувственное познание скачкообразно перерастает в абстрактное мышление в форме понятий, суждений и умозаключений»[124].

«Мы считаем, – заявляет Л.О. Резников, – что этот скачок состоит в том, что отвлекаемые стороны, признаки мысленно отделяются, отрываются от всех прочих сторон, признаков, входящих в состав чувственных образов воспринимаемых предметов, соединяются со словесной формой, образуя значение слова и превращаются тем самым в особое нечувствительное содержание человеческой мысли – содержание понятия. Все это составляет единый акт: отвлекаемые признаки, отрываясь, соединяются (со словесной формой) и, соединяясь, отрываются (от прочих признаков); отрыв отвлекаемых признаков только и возможен благодаря соединению первых со словесной формой. Соединение со словесной формой это только конечный акт образования абстрактного понятия. До этого оно формировалось постепенно».

«…потребности, вытекающие так или иначе из условий материальной жизни, из их практической деятельности, обусловили необходимость перехода от мышления в представлениях к мышлению в понятиях, от элементарного наглядно-образного мышления к мышлению понятийному. Диктуемая практическими нуждами необходимость отвлечения и обобщения, выходящего за рамки возможного в наглядных представлениях, явилась источником образования понятий… Переход от представлений к понятиям предполагает наличие ряда предпосылок, условий. Эти предпосылки относятся, прежде всего, к содержанию мысли. Первым условием (общей предпосылкой) этого перехода является наличие в самой окружающей действительности существенно общего в предметах и явлениях, того объективно общего, сходного, которое могло бы отвлекаться и согласно которому предметы и явления могли бы обобщаться, группироваться в определенные классы. Вторым условием (специфической причиной) является наличие социально детерминированной потребности в отражении этого существенно общего путем такого способа отвлечения и обобщения, который возможен лишь посредством образования понятия. В процессе перехода от представления к понятию содержание понятия, его „материал“, подготовляется, складывается, конституируется по указанным выше причинам, принадлежащим, собственно, к неязыковой сфере».

«Таким образом, слово содействует рождению понятия и завершает процесс его образования. Слово является орудием образования понятия, но не его источником. Обобщающая роль слова производна, а не первична. Если бы понятия не отражали единства, общности, существующих в самих вещах, в материальном мире, то они не могли бы составлять значений слов»[125].

Того же взгляда придерживается П.В. Чесноков.

«Причиной исторического перехода от чисто чувственного отражения действительности к мышлению являются как чисто физические изменения в организме высших животных (прежде всего совершенствование и усложнение функций мозга), так и те изменения, которые произошли в объективных условиях жизни живых существ – непосредственных предков человека, а именно переход к общественному образу жизни и систематической трудовой деятельности, составившей материальную основу всего существования формирующегося общественного коллектива. Трудовой процесс, с одной стороны, требовал познания не внешних случайных и переходящих свойств предметов, а их внутренних признаков, являющихся более или менее устойчивыми и постоянными, составляющих сущность вещей и процессов, а также внутренних необходимых связей между предметами и явлениями, при которых возникновение одного предмета или явления неизбежно влечет за собой возникновение и другого. Без познания таких признаков и связей (хотя бы наиболее простых и доступных из них) трудовая деятельность невозможна. С другой стороны, сам материальный трудовой процесс давал возможность для такого познания, так как способствовал проявлению скрытых свойств предметов и явлений, которые при простом, поверхностном созерцании недоступны»[126].

По мнению вербалистов[127], только звуковой комплекс завершает процесс полного образования понятия.

В работах некоторых философов и лингвистов звуковому комплексу начинает приписываться функция фиксирования понятия.

«Язык, по мнению А.Г. Спиркина, дал возможность человеку фиксировать общее в предметах и явлениях, их связях и отношениях, расчленить их, соотнести и синтезировать в понятиях и представить как относительно устойчивые»[128].

«Наш далекий предок, – замечает Г.А. Геворкян, – часто наблюдал…, что если долго тереть одним куском дерева по другому, они нагреваются. В результате миллиардного повторения аналогичных операций из поколения в поколение человек получил доказательство того, что есть нечто общее между всеми операциями „трения“, что именно это общее и является причиной, вызывающей другое явление – „теплоту“».

Г.А. Геворкян далее спрашивает:

«Но как же закрепить в уме и выразить это общее, эту причинную связь внешне различных явлений? Эту „внечувственную, лишенную образа и формы“ закономерность невозможно фиксировать в чувственно-наглядной форме. Такой субъективной внечувственной формой, в которую облекается и в которой выражается познанная закономерность является слово»[129].

Основную причину возникновения знакового отношения Л.О. Резников видит в недостаточности естественных образов восприятия и представления для репрезентации общего, существенного, необходимого для выражения внутренних связей и отношений. Поэтому систематическое пользование знаками началось лишь с развития мышления понятиями, ибо последнее не может ни формироваться, ни сохраняться и сообщаться иначе, как путем фиксации их в знаках[130].

Эту точку зрения развивал также в свое время Сеченов.

«Без речи, – утверждает Сеченов, – элементы внечувственного мышления, лишенные образа и формы, не имели бы возможности фиксироваться в сознании; она придает им объективность, род реальности, конечно фиктивной, и составляет поэтому основное условие мышления внечувственными объектами»[131].

Во всех этих рассуждениях много нестройного и неорганизованного. Во-первых, в какой области звуковой комплекс должен фиксировать понятие. Несомненно в языке, так как язык весь состоит из знаков. Но сторонники вышеуказанных точек зрения утверждают, что и в сознании понятие также без закрепления не могло бы существовать и рассыпалось бы как неплотное облако. Здесь опять выступает порочная теория неправильного понимания материального субстрата понятия. Материальным субстратом понятия является вещь (иногда отношение). Понятие может исчезнуть только тогда, когда исчезает сама вещь.

Некоторые лингвисты утверждают, что чувственному отражению действительности совершенно чуждо обобщение.

«С помощью чувственного представления, утверждает А.Д. Наседкин, не могут быть отражены такие классы предметов, как клюв вообще, дом, стол, человек вообще. Посредством языковых средств преодолеваются узкие горизонты живого созерцания и на основе языка формируется абстрактно-обобщающий способ отражения мира… Без языка и речи последовательная смена чувственных образов оставалась бы неуправляемой со стороны человека. Смена представлений в этом случае определялась бы только изменением ситуации. Процесс отражения был бы настолько прикован к конкретной ситуации и ограничен ею, что никакое обдумывание и размышление было бы невозможно»[132].

«Любое стремление включить в мышление наглядные образы, – заявляет П.В. Чесноков, – есть стирание грани между чувственным и рациональным отражением действительности. …Для полного освобождения отражения от чувственности нужно, чтобы психофизиологический факт, возбуждающий его, по своей чувственной природе ничего общего не имел с данным отражением, чтобы его связь с отражением была чисто условной (условнорефлекторной, говоря словами И.П. Павлова). Лишь благодаря такой связи отражение общего высвобождается из плена чувственной индивидуальности, и этим разрушается противоречие между обобщающим характером отражения и единичной формой наглядного образа, в рамках которой начинается обобщение»[133].

«Чтобы отразить общее в чистом виде, нужно освободиться от всякой чувственности в отражении („вышелушить“ – это общее из наглядного образа), к тому же наиболее общие признаки недоступны простому чувственному созерцанию и не содержатся в наглядном образе (животное вообще, растение вообще)»[134].

Представление об общем, абсолютно освобожденном от всего чувственного, абсолютно не реалистично и отражает механистический взгляд на вещи. Наши общие понятия только тогда лишаются всего чувственного, когда мы о них ровным счетом ничего не знаем. Во всех других случаях произношения слова, служащего названием вещи, вызывает, хотя и редуцированный, но какой-то чувственный образ данной вещи.

Можно привести много авторитетных высказываний, показывающих, что дело обстоит совсем не так, как изображают его А.Д. Наседкин, П.В. Чесноков и др.

«…нормальный человек, – говорит И.П. Павлов, – хотя он пользуется вторыми сигналами, которые дали ему возможность изобрести науку, усовершенствоваться и т.д., будет пользоваться второй сигнальной системой только до тех пор, пока она постоянно и правильно соотносится с первой сигнальной системой, т.е. с ближайшим проводником действительности»[135].

«Во всякое понятийное обобщение, – замечает С.Л. Рубинштейн, – как правило, включена чувственная генерализация. Чувственные элементы, включенные в отвлеченное мышление, то и дело выступают в виде чувств, схем, интуитивных решений, отвлеченных проблем и т.д.»[136]

«Чувственное и абстрактное взаимосвязаны. Никакое отвлеченное познание невозможно в отрыве от чувственного. Это не только в том смысле, что любое теоретическое мышление исходит в конечном счете из эмпирических данных и приходит даже к самому отвлеченному содержанию в результате более или менее глубокого анализа чувственных данных, но и в том, более главном смысле, что то или иное, пусть очень редуцированное чувственное содержание, всегда заключено и внутри отвлеченного мышления, образуя как бы его подоплеку» (там же, с. 70, 71).

По мнению Л.С. Рубинштейна,

«наглядные элементы включаются в мыслительный процесс в виде более или менее генерализированного содержания восприятия, в виде обобщенных образных представлений и в виде схем, которые как бы антицитируют и предвосхищают словесную еще не развернутую схему мыслей» (с. 61).

«В гносеологической литературе широко представлена та точка зрения, что чувственному познанию доступны только явления, а не сущность, только случайное, а не необходимое, только единичное, а не общее, только субъективное, а не объективное. В какой мере это действительно так?

Прежде всего: поскольку объектом ощущения и восприятия является объективная реальность, ясно, что в самом их объекте заключено и единичное, и общее, и случайное, и необходимое, и явление, и сущность (т.е. существенное в явлениях). Ясна, далее невозможность такого метафорического обособления друг от друга явления и сущности, единичного и общего, случайного и необходимого, которое предполагается отнесением к ощущению и восприятию только явления (в отрыве от общего), только случайного (в отрыве от необходимого)» (с. 103).

Идея о том, что в чувственном нет общего имеет своим источником широко распространенное среди некоторых философов и лингвистов убеждение, что чувственное не способно вообще создать общее. По мнению В.З. Панфилова:

«…мы не можем себе представить дом или собаку вообще и т.п. И это понятно, так как мы могли бы это сделать только в том случае, если бы были возможны обобщенные ощущения, являющиеся элементами представления»[137].

В действительности здесь чувственное обобщение создается, но только не тем путем, как предполагает Панфилов. Трудно представить, что созерцание пяти елей способно создать чувственную амальгаму обобщенного чувственного, но тем не менее амальгама здесь все-таки получается. На основании чувственного содержания человек получает знание о предмете. Он знает, например, что такое пальма, какой у нее ствол, какие листья, какого цвета кора и т.д.

Он может даже чувственно представить себе пальму. Ее образ будет слагаться из частей когда-то виденных им в жизни пальм или в роли ее чувственного заменителя может выступать совсем недавно виденная им пальма.

Лучшим доказательством того, что дело происходит именно так, является деятельность художника. Художник может сесть за стол и нарисовать пальму, хотя в данном месте пальмы вообще могут не расти.

Кроме того, следует иметь в виду некоторые другие, весьма существенные факты. Абстрактное мышление протекает на базе материала чувственного познания и является органическим продолжением и развитием чувственного познания.

«Исходным материалом для образования понятий являются воспринимаемые и наглядно представляемые чувственные образы окружающей предметной действительности. Образование понятий происходит путем отвлечения каких-либо сторон этих чувственных образов и осознания их как особых, самостоятельных отражений мысли»[138].

Если из этих фактов делать логические выводы, то понятие как-то должно быть преемственно связано с его предшественниками или формами чувственного познания мира, т.е. ощущением, восприятием, представлением, а также с чувственным образом предмета. Эта преемственность должна состоять в том, что в понятии в какой-то мере должно сохраняться что-то чувственное, хотя и в меньшей мере. Это доказывается хотя бы тем, что при произношении слова всегда выступает какой-то чувственный образ, сопровождающий понятие. При произношении слова «лошадь» в сознании говорящего и в особенности в сознании слушающего возникает чувственный образ лошади – общие очертания ее тела, уши, копыта, хвост и т.д. Понятий, лишенных всего чувственного, в действительности не существует.

С.Л. Рубинштейн справедливо замечает,

«что различие между ощущением и мышлением заключается не в том, что в первом вообще отсутствует обобщение (генерализация), что всякое обобщение дело только мышления. Обобщение есть и в ощущении и мышлении, но характер этого обобщения различен»[139].

Кроме того, не всякий звуковой комплекс может обозначать во всех случаях предельно абстрагированные предметы.

Приведем небольшой отрывок из «Капитанской дочки» А.С. Пушкина:

«Никто не встретил меня. Я пошел в сени и отворил дверь в переднюю. Старый инвалид, сидя на столе, нашивал синюю заплату на локоть зеленого мундира»[140].

Сам процесс мышления не представляет однородного целого. Мы часто не мыслим понятиями.

«Логическая отнесенность, – замечает Л.А. Абрамян, – не всегда равносильна отнесенности к научному понятию. С понятиями в строгом смысле соотносятся термины, составляющие особую часть лексики. Обыденные же слова, или, точнее говоря, слова, используемые в ненаучном контексте, соотносятся с идеальными образами, менее определенными, чем логическое понятие, но в то же время более обобщенными, чем чувственное представление»[141].

Кроме того, даже чувственные формы познания по степени абстрагированности не находятся на одном уровне.

«Можно допустить, – говорит Д.П. Горский, – что уровень абстракции у представлений может быть неодинаковым… Представления бывают разные: с одной стороны, их образы могут быть близки к ситуации, в которой воспринимается предмет, с другой стороны, – более отвлеченные и обобщенные»[142].

Многие представители этой точки зрения признают мышление у животных, но это мышление всегда привязано к определенной ситуации.

«Мышление животных, – замечает П.Ф. Протасеня, – протекает на почве первой нервной системы, т.е. не носит словесного характера. Оно рождается лишь под непосредственным влиянием внешних материальных объектов и процессов, оказывающих влияние на органы чувств животных»[143].

«Различие между человеком и животным, – пишет А.Г. Спиркин, – состоит в том, что животное мыслит о том, что оно видит, слышит и ощущает»[144].

«Так, чтобы познать, – заявляет П.В. Чесноков, – что дверца горящей печи жжется, домашнее животное должно несколько раз прикоснуться к горячей печной дверце. В результате нескольких чувственных отражений связи дверцы и жжения вырабатывается обобщенный чувственный образ этой связи (образ обжигающей дверцы), который может воскрешаться в памяти лишь при определенной ситуации (животное видит печную дверцу или ощущает запах раскаленного металла, из которого она сделана)»[145].

Выходит, что в мозгу животного имеется определенный обобщенный чувственный образ, который воскресает в памяти животного только в определенной ситуации. Вне же этой ситуации он вообще не появляется, как бы исчезает. Но ведь проявиться при определенной ситуации он может только в том случае, если он хранится в памяти животного даже в случае отсутствия соответствующей ситуации. Об этом говорят многочисленные факты. Например, собака может узнать своего хозяина только потому, что у ней имеется в голове обобщенный образ своего хозяина.

Утверждение о том, что вне ситуации обобщенные образы в голове животного якобы отсутствуют, понадобилось здесь для того, чтобы все это подогнать под формулу «Никаких понятий без слов быть не может».

Знание предмета, представление о его характерных свойствах уже в сознании животных оторвано от конкретной ситуации.

«Узнавание предметов, – указывал И.М. Сеченов, – очевидно, служит животному руководителем целесообразных действий – без него оно не отделило бы щепки от съедобного, смешивало бы дерево с врагом и вообще не могло бы ориентироваться между окружающими предметами ни одной минуты»[146].

Многие вербалисты распространяют мнение, что звуковой комплекс является единственным средством абстрагирования. Без него абстрактное мышление невозможно.

Можно показать без особого труда, что такое мнение основано на недоразумениях. Способность к абстрагированию возникла у человека задолго до появления речи. Поэтому неправильно утверждать, что только наличие слов является главной причиной абстрактного мышления.

Абстракция в известной мере связана с обобщением. Живому организму свойственна врожденная генерализация раздражителей. По мнению И.П. Павлова, в коре головного мозга может иметься группированное представительство явлений внешнего мира. Этой форме обобщенного отражения явлений Павлов придавал очень большое значение и рассматривал ее как прообраз понятий, возникающий без слова[147].

В философии обычно принято делить процесс познания на идущие по восходящей линии ступени, именуемые формами познания. Такими формами являются ощущение, восприятие, представление и понятие. Предпосылки возникновения в мозгу человека инвариантного образа предмета были заложены уже в первой стадии познания объективного мира, т.е. в ощущении. Уже в процессе ощущения наряду с восприятием различными органами чувств отдельных свойств воздействующего на них предмета происходит синтез, способствующий его целостному восприятию. Живой организм имеет дело не только с отдельными свойствами, но и с целостными предметами, познание которых в их целостности составляет не менее важную жизненную задачу, поэтому познание общих свойств предметов превращается в особо важный и необходимый этап познания. Но если ощущение создает только известные предпосылки для целостного отображения предмета, то отличительным свойством такой ступени чувственного отражения действительности, как восприятие, является целостность отображения предмета. Благодаря целостности в восприятии в сферу непосредственного знания входят такие существенные стороны предмета, которые были скрыты в ощущении. Восприятие является результатом практической деятельности человека и содержит известные элементы обобщения. Восприятие зависит от имеющихся у человека знаний, потребностей, интересов, навыков. Считается обычно, что восприятие может дать сведение только о том, что непосредственно воздействует на животное или человека, т.е. знание конкретной ситуации. Здесь еще не происходит отрыва от конкретного предмета.

Следующей более высокой ступенью познания объективного мира являются представления.

В восприятии имеется некоторая инертность – впечатление может длиться некоторое время после того, как внешний агент уже перестал действовать. Развитие психической деятельности в связи с усложнением условий существования живых организмов шло по линии закрепления и усиления этой инерции, в результате чего образ стал сохраняться и, что более важно, воспроизводиться в отсутствие предмета. Произошел таким образом отрыв образа от конкретной ситуации от времени. Образ стал существовать и воспроизводиться независимо от наличия или отсутствия в каждый данный момент предмета, вызвавшего этот образ[148].

Такой отрыв образа от конкретной ситуации имеет определенные причины.

«Простейшее представление, представление единичного предмета, как правило, не есть результат разового воздействия на чувства. Оно образуется в результате многократного воздействия на чувства и многократного образования ощущений и восприятий от данного предмета. Уже одно это обстоятельство приводит к тому, что при образовании представления единичного предмета производится простейшее элементарное абстрагирование; так как один и тот же предмет каждый раз воспринимается в различной обстановке, в окружении различных других предметов, то в представлении в первую очередь не закрепляются условия, обстоятельства его воздействия на чувства. В чувственно наглядном образе не закрепляются также те свойства и стороны данного предмета, которые не присутствуют в каждом его восприятии. В представлении, как правило, закрепляются те свойства и стороны предмета, те его отношения с другими предметами, которые в нем ярко выделяются, „бросаются в глаза“ и играют определенную роль в жизнедеятельности использующего предмет индивида»[149].

Все это свидетельствует о том, что абстрагирование от конкретной ситуации возникает значительно раньше появления звукового комплекса. Кроме того, существуют различные типы абстракции, не одинаковые по происхождению. Говоря об абстракции, многие имеют в виду активную абстракцию, представляющую результат целенаправленной умственной деятельности субъекта.

И.Д. Андреев так, например, определяет сущность абстрагирования:

«Каждый предмет имеет бесконечное множество свойств, сторон, связей. Человек не может познать все свойства сразу, а выбирает из них те, которые его интересуют, отвлекаясь от всех остальных. Этот процесс видения одних свойств и отвлечение от остальных и называется абстрагированием»[150].

В философской и лингвистической литературе широко распространено мнение, будто бы человек при создании абстракции сознательно отвлекается от лишних деталей, отбирая только наиболее существенное.

«Отвлекаясь от всего несущественного, случайного, индивидуального, – замечает Андреев, – мышление при помощи общего глубже и полнее познает отдельное, конкретное, ибо общее отражает природу вернее, глубже, точнее именно потому, что оно отражает главное в явлении, указывает на более существенное в нем. В этом и состоит могучая сила абстрактного мышления»[151].

По мнению Горского,

«понятие отличается от представления тем, что предмет ему соответствующий мыслится лишь с точки зрения вполне определенных выделенных свойств, в нем зафиксированных. Эти свойства являются специфическими для предмета. Мы при этом отвлекаемся от иных свойств предмета и от конкретной ситуации, в которой он воспринимался»[152].

Обычное понимание абстракции относится фактически к типу волюнтативной абстракции, обычной для научных исследований. Классическим примером абстракции этого типа может быть «Капитал» К. Маркса, где Маркс начинает исследования капиталистического способа производства с анализа товара, абстрагируясь вначале от всех усложняющих этот анализ явлений.

Но существует абстракция естественная, не зависящая от воли человека. При отражении предметов и явлений окружающего мира в голове человека головной мозг превращает поступающую извне информацию в образ. Образ вещи не сама вещь, а ее отражение. Он не совпадает непосредственно со своим предметом. Обобщение и абстрагирование от бесконечного числа свойств вещи и фиксировании его только наиболее устойчивых и постоянных черт превращает образ в некий идеальный объект, инвариант класса предметов, не существующий фактически в реальной действительности. Следовательно образ вещи сам по себе представляет результат абстракции. Но было бы ошибочно думать, что эта абстракция представляет результат чисто волюнтивного абстрагирования.

Абстрагированный образ вещи возникает вследствие несовершенства человеческой памяти. Знание о предмете было редуцированным по той простой причине, что человеческая память не в состоянии сохранить все мельчайшие подробности. Оно содержало только общее. Нет ничего удивительного в том, что инвариантный образ предмета был бледным и редуцированным. Таким образом, главным фактором создания этого типа абстракции было несовершенство человеческой памяти.

Следует также отметить, что каждый объект действительности обладает бесконечным числом свойств и может вступать в бесконечное число отношений. Но эта бесконечность не является актуальной. Объект никогда не вступает во все возможные для него отношения сразу. Для этого было бы необходимо актуально осуществить все возможные существования этого объекта одновременно, что, естественно, никогда не выполнимо. Это, между прочим, противоречит факту развития и изменения объекта. Осуществление для объекта сразу актуально всех возможных условий его существования означало бы, что в объекте осуществляются одновременно все его состояния – прошлые, настоящие и будущие, т.е. объект должен бы существовать, не развиваясь и не изменяясь. Невозможность актуализировать всю бесконечную совокупность свойств объекта означает, что в каждом конкретном случае объект выступает, выявляя только часть своих свойств. Можно было бы сказать, что объекты действительности как бы абстрагируют сами себя[153].

Методически совершенно неправомерно решать вопрос о роли абстракции в мышлении словами, опираясь только на какой-то один тип абстракции. Не менее важным вопросом является также выяснение того, какие типы абстракций участвуют в образовании понятия.

Определение понятия в лингвистической и философской литературе настолько неоднозначно и противоречиво, что можно утверждать, что окончательно оно до сих пор не установлено. Понятие можно рассматривать с двух точек зрения – содержательной и функциональной. Понятие, рассматриваемое с точки зрения его содержания, может быть определено как известная сумма знания о каком-либо предмете или явлении. Разумеется, что у разных людей эта сумма знаний будет неодинаковой. Сказать что-либо определенное о типах абстракции, участвовавших в образовании и накоплении этой суммы знаний фактически невозможно, так как здесь могли иметь место разные типы мышления и разные типы абстракций.

Рассмотрим теперь как ведет себя слово в речи. Слово в речи имеет три основные функции – номинативно-дифференциальную, экспликативную и репрезентативную. Основная задача номинативно-дифференцирующей функции состоит в произношении звукового комплекса с той целью, чтобы слушающий опознал обозначенный данным звуковым комплексом предмет или его признак (качественный или процессуальный). Совершенно ясно, что для осуществления этой цели нет никакой необходимости воспроизводить всю сумму сведений о данном предмете, которая может быть в сознании слушающего. Весь расчет в данном случае ориентируется на то, чтобы слушающий опознал предмет по какому-то минимуму дифференциальных признаков. Объем сведений о предмете, заключающийся в минимуме дифференциальных признаков, может быть очень невелик. Для того чтобы иметь достаточное представление о корабле, достаточно знать хотя бы самые его общие контуры и ассоциировать с морем.

Иными словами, качественно это тот же обобщенный образ предмета, который существовал у людей доязыкового периода. Фактически это представление. Представления имеются, по-видимому, у высших животных.

«Без наличия… образа и без его пространственной проекции во внешней среде было бы немыслимо приспособление животного на расстоянии, когда жизненно важный объект не находится в непосредственном контакте с ним, будь этот объект пищевое вещество или грозящий жизни животного враг»[154].

Отличительной особенностью всех вербалистов является извращенное понимание сущности материального и идеального применительно к языку. Л.Б. Баженов и Б.В. Бирюков так определяют сущность материализма:

«Методологическим отправным пунктом должен на наш взгляд явиться основной тезис материализма, отрицающий субстанциональность идеального, не допускающий никаких идеальных бытий как самостоятельных сущностей – тезис о единстве языка и мышления»[155].

Марксистско-ленинская теория отражения действительно базируется на принципе признания внешнего мира и его отражения в голове человека.

«…вне нас существуют вещи. Наши восприятия и представления – образы их»[156].

«Материализм в полном согласии с естествознанием берет за первичное данное материю, считая вторичным сознание, мышление, ощущение…»[157].

Идеальное, психическое не представляет собой самостоятельной субстанции.

Где же в таком случае материальный субстрат у понятий, выраженных словом? Если утверждение о возможности мышления без слов, по мнению вербалистов, является насквозь идеалистичным, то, очевидно, звуковые комплексы и являются материальным субстратом понятий, поскольку они представляют звуковую материю. Нетрудно понять, что отражениями такой материи они быть не могут, поскольку звуковой комплекс не имеет ничего общего с природой того предмета, который он обозначает. Материальным субстратом представлений и понятий являются предметы окружающего мира, а не звуковые комплексы, само отражение осуществляется в мозгу человека.

«Психическое, как свойство мозга, находит свое выражение в рефлекторной функции. Рефлекс, как механизм отражения, и есть та физиологическая формация мозга, в результате которой возникает субъективный образ объективного мира. Внешние предметы, воздействуя на мозг, вызывают физиологический процесс, сущность которого заключается в образовании условных рефлексов или временных нервных связей, представляющих собой механизм отражения объективной реальности тех объектов, которые обусловили процесс раздражения в нервной ткани»[158].

Если некоторые лингвисты и психологи утверждают, что мышление возможно без слов, то где здесь идеализм? Ведь они при этом не отрицают того, что понятие является отражением вещей.

Правильное понимание сущности материализма мы находим у С.Л. Рубинштейна, который писал:

«Конкретным выражением материалистического монизма в вопросе о гносеологическом отношении образа к вещи является положение: образ вещи – это идеальное, т.е. отраженная в субъекте, в его мозгу, форма отраженного существования вещи»[159].

Вербалисты материальную опору понятий ищут в звуковых оболочках слов, тогда как слова являются лишь техническим средством коммуникации. Материальный субстрат у понятий совсем другой.

Значит, в высказываниях многих наших философов и лингвистов мы имеем дело не с подлинным материализмом, а с каким-то в высшей степени странным извращением его. Мышления без слов быть не может, потому что мысли, лишенные материальной опоры в слове, становятся самостоятельно существующими идеальными сущностями. Но что делать, если даже в этом случае они являются отражением объективно существующих вещей и их отношений. Все равно, скажут вербалисты, утверждение о существовании мышления без слов является идеалистическим.

Вербалисты утверждают, что их взгляды полностью соответствуют взглядам классиков марксизма, которые будто бы также не допускают возможности мышления без языка.

«На „духе“, – говорит Маркс, – с самого начала лежит проклятие, – быть отягощенным материей, которая выступает здесь в виде движущихся слоев воздуха, звуков – словом, в виде языка. Язык так же древен, как и сознание; язык есть практическое, существующее и для других людей и лишь тем самым существующее также и для меня самого, действительное сознание, и, подобно сознанию, язык возникает лишь из потребности, из настоятельной необходимости общения с другими людьми»[160].

Отсюда некоторые наши лингвисты сделали вывод, что мышление возникает только на базе языка. Но ведь здесь Маркс всюду говорит о сознании (das Bewußtsein) и нигде не употребляет слова мышление (das Denken). Зачем произвольно навязывать Марксу совершенно другое понятие? Ведь сознание и мышление – это далеко не одно и то же.

«Сознание [das Bewußtsein] никогда не может быть чем-либо иным, как осознанным бытием [das bewußte Sein], а бытие людей есть реальный процесс их жизни»[161].

Сознание – это отражение бытия. Сознание есть обобщение и личная практика людей в опосредствованной, обобщенной форме, т.е. в форме понятий.

Все это пока ничего не говорит о том, что мышление может совершаться только на базе языка, поскольку сам источник понятия находится за пределами языка.

Как же в таком случае понять выражение Маркса: «Язык так же древен, как и сознание»?

Это невозможно сделать без соблюдения следующих условий: 1) необходимо объяснить высказывание, исходя из общего контекста работы в целом; 2) необходимо определить главную цель работы, которой подчинены все содержащиеся в ней высказывания. Прежде всего следует заметить, что работа Маркса «Немецкая идеология» представляет полемическое произведение, направленное против младогегельянцев.

«Так как у этих младогегельянцев, – замечает Маркс, – представления, мысли, понятия, вообще продукты сознания, превращенного ими в нечто самостоятельное, считаются настоящими оковами людей – совершенно так же, как у старогегельянцев они объявляются истинными скрепами человеческого общества, – то становится понятным, что младогегельянцам только против этих иллюзий сознания и надлежит вести борьбу… согласно их фантазии, отношения людей, все их действия и все их поведение, их оковы и границы являются продуктами их сознания…»[162].

В противоположность гегельянцам Маркс утверждает:

«Не сознание определяет жизнь, а жизнь определяет сознание»[163].

В отношении к языку у Маркса сопрягаются две стороны в понимании материального: «чувственно осязаемое (звуки языка)» и зависимость сознания от реального бытия людей. В этом сочетании первое подчинено второму. Сознание людей является отражением реальной жизни, но общественным сознанием оно становится при помощи чувственно воспринимаемых слов и форм языка. Значит, вопреки младогегельянцам, оно и в этом случае не выступает как чистое сознание, оторванное от всего материального. Здесь нет даже ни малейшего намека на то, что мышление невозможно без языка. Маркс всегда говорит об общественном сознании и самым тесным образом связанном с ним языке.

Выражение Маркса: «Язык так же древен, как и сознание» необходимо понимать в том смысле, что язык и сознание представляют два необходимых условия существования общества. Язык есть средство, орудие, при помощи которого люди обмениваются мыслями и добиваются взаимного понимания, без которого общественное сознание немыслимо. Общественное сознание не могло бы возникнуть без языка, поскольку опыт познания мира отдельными индивидами может превратиться в коллективный опыт только при посредстве языка.

Отстаивая свои взгляды, вербалисты опираются еще на одно высказывание К. Маркса, содержащееся в его работе «Немецкая идеология»: «Язык есть непосредственная действительность мысли». Отсюда вербалисты делают вывод: «Мышление существует только на базе слова». Но о какой действительности здесь идет речь?

Эта фраза дана у Маркса в таком контексте:

«Для философов одна из наиболее трудных задач – спуститься из мира мысли в действительный мир. Язык есть непосредственная действительность мысли. Так же, как философы обособили мышление в самостоятельную силу, так должны были они обособить и язык в некое самостоятельное, особое царство. В этом тайна философского языка, в котором мысли, в форме слов, обладают своим собственным содержанием. Задача спуститься из мира мыслей в действительный мир превращается в задачу спуститься с высот языка к жизни… Философам достаточно было свести свой язык к обыкновенному языку, от которого он абстрагирован, чтобы узнать в нем извращенный язык действительного мира и понять, что ни мысли, ни язык не образуют сами по себе особого царства, что они – только проявления действительной жизни»[164].

Для того чтобы правильно понять смысл этого высказывания Маркса, необходимо прежде всего уяснить, какой язык Маркс имеет в виду. Маркс обращает свое внимание прежде всего на язык философов. Философы, по выражению Маркса, обособили мышление в самостоятельную силу, определяющую сознание. Совершенно естественно, что и их философский язык, отражающий эти взгляды, также превратился в нечто оторванное от реальной действительности. Поэтому Маркс ставит перед философами задачу спуститься из мира мысли в действительный мир, спуститься с высот философского языка к жизни, «свести свой философский язык к обыкновенному языку, от которого он абстрагирован, чтобы узнать в нем извращенный язык действительного мира», отражающего реальную действительность.

Язык, по Марксу, – непосредственная действительность мысли, отражающей действительный мир, а не выражение мысли, определяющей человеческое сознание. Мысль, выраженная в языке, становится действительной и в другом смысле, т.е. доступной для других членов общества.

Именно в этом заключается истинный смысл приведенного высказывания о языке как о реальной действительности мысли, а не о том, что мышление возможно только на базе языка. Внеязыковые формы мышления также отражают действительность. Подтверждением того, что мышление на базе слов не является единственной формой мышления, может служить одно из высказываний Маркса:

«Даже основной элемент мышления, элемент, в котором выражается жизнь мысли – язык – чувственной природы»[165].

Таким образом, Маркс, считая язык основным элементом мышления, допускает существование и других элементов.

Вербалисты могут сказать, что их точку зрения полностью разделяет физиолог И.П. Павлов. Конечно, у него есть высказывания как бы подтверждающие их точку зрения. Так, Павлов считал понятие новой ступенью отражения, являющейся исключительной принадлежностью человека. «У собаки, – говорил он, – общего понятия нет»[166].

Однако в отличие от вербалистов Павлов признавал наличие разных типов мышления, что совершенно ясно вытекает из некоторых его высказываний:

«Вторые сигналы представляют собой отвлечения от действительности и допускают обобщение, что и составляет наше лишнее, специально человеческое мышление»[167].

Здесь слово лишнее ясно свидетельствует о том, что ученый допускает наличие каких-то других типов мышления, помимо специально человеческих.

И это так.

«Мышление обезьяны, – говорил Павлов, „ручное“, его вы видите глазами, в ее поступках, в действии»[168].

Исследователь совершенно явно признавал наличие так называемого практического мышления. Он даже допускал возможность мышления без слов:

«…в коре может иметь место группированное представление явлений внешнего мира, т.е. форма конкретного мышления, животного мышления без слов»[169].

Так что совершенно напрасно вербалисты ищут в Павлове своего союзника. Ученый понимал все эти явления более реалистично.

Другая группа лингвистов и психологов допускает возможность мышления без языка, признавая одновременно также возможность словесного мышления. Вот что пишут по этому поводу И.М. Соловьев и Ж.И. Шиф:

«Трудно согласиться с тем взглядом, который полностью отделяет мышление от прочей познавательной деятельности человека и противопоставляет его всем другим видам психической деятельности. Успехи психологической науки вынуждают подвергнуть сомнению гипотезу о полной независимости и самостоятельности интеллектуальной деятельности. Следует усомниться в том, что реализация мышления возможна лишь в строго очерченных пределах, включающих совершенно особый психический материал.

Тезис о том, что осмысленность прочих психических процессов всегда и исключительно обязана включением со стороны обособленно стоящего мыслительного аппарата, также вызывает сомнения. Мышление не только и не просто вносится в память, деятельность памяти способна приобретать характер мышления. В отношении представлений мышление рассматривается как нечто извне приходящее и упорядочивающее их течение. Не следует, однако, исключать возможность такой динамики, которая является по своему качеству мышлением. Все более накапливаются доказательства в пользу понимания мышления как своеобразного динамического процесса, который может осуществляться различным психическим материалом, происходить в любой „психической среде“, во всякой „области психики“».

Правилен, по нашему мнению, взгляд, рассматривающий мышление как познавательную деятельность, усматривающий в мышлении высшую ее форму. Мышление характеризуется не изоляцией от других компонентов познавательной деятельности, но их охватом, своеобразным сочетанием и взаимодействием между ними. Мышление осуществляется не только в сфере абстрактно логического познания, но и в сфере познания чувственного, а в пределах последнего осуществляется материалом образов восприятия, понятия и воображения.

Придавая большое значение абстрактно-логическому мышлению, мы не забываем, что мышление имеет и другие виды, осуществляемые посредством иных форм отражения. При этом всякий анализ мышления обнаруживает, что качественные различия форм отражения действительности, осуществляемого психикой человека, отнюдь не препятствуют их взаимосвязи и кооперации при решении мыслительных задач, а напротив, весьма часто содействуют их успешному разрешению[170].

На точке зрения признания разных видов мышления стоит также психолог С.Л. Рубинштейн:

«Теоретическое мышление, раскрывающее закономерности своего предмета, – замечает С.Л. Рубинштейн, – является высоким уровнем мышления. Но было бы совершенно неправильно сводить мышление в целом исключительно к теоретическому мышлению в абстрактных понятиях. Мы совершаем мыслительные операции, не только решая теоретические проблемы, но и тогда, когда, прибегая к абстрактным теоретическим построениям, мы с более или менее глубоким учетом объективных условий осмысленно решаем любую задачу, оставаясь в рамках наглядной ситуации. Существует не только отвлеченное, но и наглядное мышление, поскольку в некоторых случаях мы разрешаем стоящие перед нами задачи, оперируя в основном наглядными данными»[171].

Существуют такие практические задачи, которые могут быть решены на основании тех данных, которые представлены в наглядном содержании самой проблемной ситуации.

«Для мышления, направленного на разрешение именно таких задач, характерно, что оно совершается в ситуации действия, в непосредственном действенном контакте с объективной действительностью, так что „поле зрения“ мышления совпадает с полем действия; у мышления и действия одна и та же плоскость оперирования; ход мыслительной операции непосредственно включен в действенную ситуацию, в ход практического действия; в нем практическое действие реализует каждый этап решения задачи и подвергается постоянной непосредственной проверке практикой»[172].

По мнению Л.С. Выготского,

«речевое мышление не исчерпывает ни всех форм мысли, ни всех форм речи. Есть большая область мышления, которая не будет иметь непосредственного отношения к речевому мышлению. Сюда следует отнести раньше всего, как указывает Бюлер, инструментальное и техническое мышление и вообще всю область так называемого практического интеллекта, который только в последнее время становится предметом усиленных исследований»[173].

По-видимому, элементарное практическое мышление признавал также Павлов. «Мышление обезьяны, – говорил И.П. Павлов, – „ручное“, его вы видите глазами в ее поступках, в действии»[174].

«Содержанием языка, – замечает А.Г. Руднев, – является жизнь мысли», язык же в свою очередь представляет собой «только основной элемент мышления, но не единственный. Отличие мышления от языка состоит в том, что мышление имеет в качестве своей чувствительной основы не только язык, но и ощущения, восприятия, представления, которые возникают в процессе воздействия природы на органы чувств человека, в процессе практической деятельности людей. Это значит, что язык и мышление не тождественны, что ощущения, восприятия, представления, порожденные воздействием вещей внешнего мира на органы чувств и составляют, по мнению И.П. Павлова, первую сигнальную систему. Они не только представляют собой базу для мыслительного процесса глухонемых, но и используются в той или иной степени всеми людьми»[175].

Большую доказательную силу для обоснования тезиса о появлении мышления до возникновения языка имеет признание наличия мышления у животных. Наличие мышления у животных признавал Ф. Энгельс:

«Нам общи с животными все виды рассудочной деятельности: индукция, следовательно также абстрагирование… анализ… синтез»[176].

Такого же мнения придерживался и И.М. Сеченов:

«У животных помимо прирожденной машинообразной умелости производить известные действия часто замечается умение пользоваться обстоятельствами данной минуты, чего нельзя объяснить иначе как сообразительностью животного, его умением мыслить»[177].

Подобное высказывание можно найти и в работах Л.С. Выготского.

«В опытах Келлера мы имеем совершенно ясное доказательство того, что зачатки интеллекта, т.е. мышление в собственном смысле слова, появляются у животных независимо от различия речи и вовсе не связано с ее успехами. Изобретение обезьян, выражающееся в изготовлении орудий и применении обходных путей при разрешении задач, составляет совершенно несомненно первичную фазу в развитии мышления, но фазу доречевую… Мышление и речь имеют поэтому генетически совершенно различные корни»[178].

«Нужно понимать, – говорит И.П. Павлов, – что в коре может иметь место группированное представительство явлений внешнего мира, т.е. форма конкретного мышления, животного мышления без слов»[179].

«Различие между интеллектом животного и человека, – замечает П.Ф. Протасеня, – состоит не в том, что люди мыслят, а животные нет. Мыслят в известных пределах и животные. Как раз это животное мышление предшествует человеческому целые миллионы лет»[180].

Явное несогласие с теорией о существовании мышления только на базе языка выражает Б.П. Ардентов:

«Против тождества языка и мышления уже говорит тот факт, что в ходе филогенеза человека (его исторического развития как особого вида животных) мышление предшествует языку; язык появляется позже, одновременно с сознанием, высшим этапом развития мышления. Человек alali уже обладал всеми методами формальной логики, имел богатый жизненный опыт, и в момент самого появления мышление куда было богаче по наличию образов, понятий и их связей и т.д., чем язык по своим возможностям выразить их словом уже в силу своей примитивности. И этот приоритет мышления над языком сохраняется и в дальнейшем, до наших дней: в мышлении, в самой практике, происходит непрерывное накопление нового, которое не всегда находит в языке нужные средства для своего выражения».

«„Что мышление – это практическая, человечески чувственная деятельность (Маркс)“ – не тождественна языку, доказывает и то, что в той ее части, которая совершается автоматически, т.е. состоит из привычных, неоднократно повторяемых условных рефлексов, у человека обходится без языка. Например, обычное одевание утром. Ведь мы не говорим себе при этом: „Вот я должен встать, взять в руки пиджак, причем взять именно таким, а не иным образом, просунуть правую руку в правый рукав, а затем левую руку в левый рукав, обдернуть полы, застегнуть и теде“ – мы просто совершаем эти действия. И даже можем при этом разговаривать о предметах, не имеющих к одеванию пиджака никакого касательства»[181].

Ардентов подвергает сомнению распространенное среди многих наших лингвистов и философов мнение, будто бы труд, мышление, человек и язык появились одновременно. Он так характеризует этих философов:

«Отрицая наличие мышления не только у высших животных, но и ближайших животных предков человека (человекообразной обезьяны) они представляют появление человека и языка таким образом, что и труд, и мышление, и человек, и язык возникли одновременно. „Но эта одновременность появления труда, мышления, человека и языка“ совершенно необъяснима; это то, что в философии носит название deus ex machina»[182].

Труд никак не мог появиться одновременно с мышлением. Об этом совершенно определенно говорит Ф. Энгельс:

«Сначала труд, а затем и вместе с ним членораздельная речь явились двумя самыми главными стимулами, под влиянием которых мозг обезьяны постепенно превратился в человеческий мозг, который при всем сходстве с обезьянами далеко превосходит его по величине и совершенству»[183].

Но ведь труд необходимо предполагает мышление, а «всякий труд начинается с изготовления орудий»[184].

Современная психология ясно показывает, что изготовление самого примитивного орудия невозможно без наличия мышления, совершенно сознательного, а не инстинктивного использования опыта, установления целого ряда причинных связей, обобщений и умозаключений.

«Умозаключение, – справедливо замечает П.В. Копнин, – возникает из потребности трудовой деятельности человека, специфическая особенность которой заключается в том, что в сознании человека еще до начала труда имеется предварительно готовый результат его. Прежде чем произвести вещь, он идеально воспроизводит весь производственный процесс от начала до конца. Этот процесс невозможен без умозаключения»[185].

Отсюда следует, что, не умея мыслить, люди не могли трудиться.

Интересны высказывания Ардентова о соотношении языка и мышления.

«Если в мысли непременно все должно быть одето словом, то получается, что мыслить – это говорить про себя, а говорить – это мыслить вслух. Значит, в мысли может возникнуть то, что уже есть в языке; чего нет в языке, то не может появиться в мысли (ведь без слова оно не может существовать в сознании). Таким образом, язык ограничивает мышление, является для него оковами. И тогда вообще непонятно, как в языке могут появляться новые слова, новые формы и т.д., т.е. непонятно как может прогрессировать язык. Мышление в своем движении опережает язык, – иначе вообще был бы невозможен прогресс человечества. В мышлении создался образ, а в языке нет соответствующего слова для его обозначения – еще доказательство возможности существования в мысли чего-то, что не одето словом»[186].

Наименование предмета совершенно немыслимо без предварительного, хотя бы самого элементарного, знания данного предмета. В связи с этим хотелось бы привести замечания Д.Н. Кудрявского:

«Отвлечение слова предполагает многократное повторение однородных восприятий, которые человек научился отождествлять. Общее представление может быть создано только тогда, когда человек уже научился в каждом новом восприятии, например данного дерева, находить общее со всеми прежними восприятиями других деревьев. Общее представление всегда является сознательным или бессознательным выводом из целого ряда однородных восприятий. Все это несомненно указывает на то, что созданию слова предшествует: 1) долгий опыт и 2) классифицирующая работа ума»[187].

С гораздо большей степенью вероятности можно предполагать, что человек пользуется не одним словесным мышлением, а разными типами мышления. Можно выделить следующие типы мышления: наглядное, образное, практическое, лингвокреативное, авербально-понятийное, поисковое и редуцированное.

Наглядное мышление

Наглядное мышление возникло, по-видимому, уже в ранний период существования человека. Оно выражалось в ориентации в конкретной обстановке. Правильная ориентация в окружающей обстановке уже предполагает определенную сумму знаний об окружающем мире. В противном случае оно было бы невозможно. Некоторые исследователи приписывают такой тип мышления животным и уверяют при этом, что вне конкретной обстановки такое мышление вообще не могло проявляться.

«У обезьян, – замечает Е.В. Шорохова, – не образуются общие понятия вне конкретной обстановки… Мышление у животных конкретно образно. Абстракция и обобщение у животных существует только в конкретной их деятельности»[188].

«Различие между человеком и животным, – пишет А.Г. Спиркин, – состоит в том, что животное мыслит о том, что оно видит, слышит и ощущает»[189].

Вряд ли это возможно. Ведь животное обладает памятью. Если бы обобщенные образы вещей не фиксировались в памяти, то и наглядно-ситуативное мышление было бы в таком случае невозможно. Кроме того, все эти заявления совершенно парадоксальны. Ведь животное в конкретной обстановке имеет дело с конкретными единичными предметами. Откуда же у него возникает обобщенный образ этих предметов?

Образное мышление

Это такой тип мышления, когда в качестве основных элементов мышления выступают образы предметов внешнего мира. Мышление этого типа могло быть внеситуативным. Вероятнее всего оно сводилось к воспроизведению в памяти цельных конкретных ситуаций или их фрагментов, а также людей, животных и предметов, находящихся в рамках этих ситуаций. Этот тип мышления основывается исключительно на действии памяти. Все здесь воспринимается в естественной связи.

Мышление, протекающее на основе образов, также логично. П.Ф. Протасеня совершенно справедливо замечает:

«не только человеческое мышление логично, когда оно оперирует понятиями, но логично в известном смысле и мышление высших животных, протекающее на основе образов, отражающих отдельные свойства и признаки предметов, в результате воздействия явлений мира на их органы чувств»[190].

Практическое мышление

Этот тип мышления необычайно распространен. Мышление здесь осуществляется в осмысленных движениях, например, шофер во время езды на машине поворачивает по мере надобности рулевое колесо, женщина вяжет чулок, токарь обтачивает детали, рабочий собирает радиоприемник или динамомашину и т.п. Очень хорошо пояснил особенности этого типа мышления С.Л. Рубинштейн. Он в качестве особого вида выделяет так называемое практическое мышление.

«Под практическим мышлением обычно понимают мышление, совершающееся в ходе практической деятельности и непосредственно направленное на решение практических задач в отличие от мышления, выделенного из практической деятельности, направленной на разрешение отвлеченных теоретических задач, лишь опосредствованно связанных с практикой… Могут быть разные случаи проявления практического мышления; в одних случаях практическое мышление, т.е. мышление, включенное в практическую деятельность, должно по характеру тех задач, которые ему приходится решать, использовать и результаты отвлеченной теоретической деятельности. Это сложная форма практического мышления, в которое теоретическое мышление входит в качестве компонента.

Но возможен и другой случай, при котором для решения задачи в ходе практической деятельности отвлеченное теоретическое мышление и не требуется: встречаются такие элементарные задачи, для разрешения которых нужно только сориентироваться в данной наглядной ситуации. В таких случаях практическое мышление, т.е. мышление, включенное в практическую деятельность и направленное непосредственно на решение частных практических задач, принимает форму наглядно-действенного мышления.

Наглядно-действенное мышление – это элементарная форма практического мышления, направленная на разрешение элементарных практических задач»[191].

Выделенное нами наглядное мышление, по всей видимости, является разновидностью практического мышления.

Лингвокреативное мышление

Идея о возможности лингвокреативного мышления или мышления, создающего язык, как особого типа мышления с ходу отвергается некоторыми философами как нечто совершенно недопустимое.

«Логические и семантические формы существуют в неразрывном единстве, как две стороны единого процесса организации мысли, протекающего в единой сфере языкового мышления»[192].

Здесь опять все привязано к неизменному и незыблемому тезису: «Мышление может совершаться только на базе языка». Между тем многочисленные совершенно конкретные факты из истории различных языков заставляют предполагать наличие такого типа мышления.

В отличие от других типов мышления лингвокреативное мышление имеет двоякую направленность. Оно, с одной стороны, отражает окружающую человека действительность, с другой стороны оно самым тесным образом связано с наличными ресурсами языка.

Было бы неправильно предполагать, что для обозначения новых понятий или каких-либо отношений между понятиями язык прибегает к каким-то новым композициям фонем, к поискам еще не использованных сочетаний. Обычно для этих целей используются уже существующие знаки, подвергающиеся при этом различного рода преобразованиям и переосмыслениям. Языковые понятия очень абстрактны и язык нередко вынужден прибегать к новому истолкованию других языковых понятий.

В реальной обстановке человек очень легко может понять, что действие уже закончилось, если он видит визуально его совершение и прекращение.

Однако выразить идею прекращения действия языковыми средствами часто бывает нелегко. Как, например, логически объяснить наличие приставки в таких формах совершенного вида глаголов, как умер, упал, украл. Очевидно, приставка у- здесь принесена откуда-то по аналогии.

Сравнение этой приставки с генетически родственными приставками в других индоевропейских языках, например с латинским au в aufero ʽуношуʼ, aufugio ʽубегаюʼ, а также в др.-инд. ava ʽпрочьʼ, ʽдолойʼ, указывает, что первоначально эта приставка была связана с исчезновением субъекта или объекта действия и была совершенно естественна в таких глагольных формах, как унес, ушел и т.д. Исчезновение объекта или субъекта действия часто сопровождается прекращением самого действия. По причине такой ассоциации приставка у- превратилась в средство выражения совершенного вида у глаголов, которые сами по себе не предполагают исчезновения субъекта действия, ср. такие формы, как упал, умер, устал, узнал и т.д.

В турецком языке, а также в ряде других тюркских языков, есть будущее время на -ačak, ср. тур. yazacak ʽон напишетʼ, узб. jozačaq ʽон напишетʼ и т.д.

В основе турецкого времени этого типа лежит причастие будущего времени на -ačaq, -eček, ср. тур. gelecek vapur ʽпароход, который придетʼ или ʽпароход, долженствующий придтиʼ и т.д. В то же время это причастие имеет свои источники. Есть имена существительные с аффиксом -ačaq, -eček, в значении которых содержится оттенок возможности, ср. азерб. jанаҹак ʽтопливоʼ, т.е. ʽто, что может горетьʼ, jатаҹак ʽпостельʼ, т.е. ʽто, на что можно лечьʼ и т.д.

Могут быть также отглагольные прилагательные с суффиксом -čaq, -ček, означающие склонность к чему-либо, ср., например, азерб. утанҹак гыз ʽзастенчивая девушкаʼ, т.е. ʽдевушка, склонная к застенчивостиʼ. Аналогичные прилагательные существуют и в других тюркских языках, ср. ног. мақтаншақ ʽхвастливыйʼ, ериншек ʽленивыйʼ, тат. иренчǝк ʽленивыйʼ, узб. мақтанчоқ ʽхвастливыйʼ и т.д.

Вполне вероятна связь суффикса -čaq с аффиксом -čaq прилагательных, обозначающих ослабленное качество, ср. туркм. йылыджак ʽтепловатыйʼ. Наконец, возможна также связь этого аффикса с аффиксом -čaq уменьшительных существительных, ср. алт. балачақ ʽребеночекʼ от бала ʽребенокʼ, хак. тypaҗax ʽдомикʼ от тура дом, ст.-уйг. қолычақ ʽручкаʼ от қол ʽрукаʼ и т.д.

В данном случае большой интерес представляют пути семантического развития. Первоначально значение уменьшительности могло быть переосмыслено как значение ослабленного качества. На основе этого значения могло возникнуть модальное значение, поскольку всякое модальное значение имеет оттенок неполноты, несоответствия с действительностью. И уже потом на базе модального значения развивается значение будущего времени.

Каждый может легко понять, что, если бы не было лингвокреативного мышления, понятие законченности действия было бы непосредственно образовано в виде идеи его завершенности, а понятие будущего действия представлялось бы в виде плоскости, лежащей где-то в перспективе за пределами настоящего.

В процессах лингвокреативного мышления большую роль играют различного рода ассоциации. Они служат причиной образования различных переносных значений, когда на основании известного сходства название одного предмета или явления может быть применено к названию другого предмета или явления, ср. рус. рукав ʽчасть одеждыʼ и рукав ʽразветвление рекиʼ, тат. күз ʽглазʼ и күз ʽушко иголкиʼ, фр. punaise ʽклопʼ и ʽканцелярская кнопкаʼ и т.д.

Различные ассоциативные процессы в языках происходят постоянно и приводят к образованию новых слов, появление которых часто не обусловливается какой-либо надобностью. В древнегреческом существовали слова οικος ʽдомʼ и υλη ʽлесʼ. В новогреческом языке вместо них появились слова σπιτι ʽдомʼ и σασος ʽлесʼ. В появлении этих новых слов не было никакой общественной необходимости.

Лингвокреативное мышление может создавать совершенно нерациональную избыточность. Турецкое bizim evimiz ʽнаш домʼ букв. означает ʽнаш наш домʼ. В русской фразе вышел из города движение из чего-нибудь обозначено в языке дважды. Могут создаваться параллельные способы выражения чего-либо, ср. рыбачить и ловить рыбу, бороться и вести борьбу и т.п. Было бы неправильно думать, что лингвокреативное мышление зеркально и совершенно адекватно отражает окружающий мир.

Глагольное действие может иметь много характеристик. Оно может быть курсивным или длящимся, может прерываться и вновь повторяться через некоторый промежуток времени, совершаться мгновенно или протекать с незначительной интенсивностью, происходить в данный момент, предшествовать какому-нибудь другому действию или вообще не иметь отношения к какому-нибудь определенному моменту речи.

Любопытно, что ни один язык мира в своей морфологической системе не выражает всех возможных характеристик одновременно. В разных языках согласно принципу избирательности в грамматическом строе получают выражение какие-то определенные черты, характеризующие действие.

Вся оригинальность и сложность этого типа мышления состоит в том, что категории при создании языка как бы создаются вновь, несмотря на наличие в сознании их двойников, и по своему семантическому объему могут не совпадать с ними. Лингвокреативное мышление в каждом конкретном языке может по-особому членить континуум окружающего мира.

Авербально-понятииное мышление

Выше уже говорилось о том, что лингвокреативное мышление может создавать слова-понятия или формы, содержание которых может далеко не охватывать объема понятия, существующего в действительности.

Тем не менее у каждого говорящего на том или ином конкретном языке всегда имеется понятие чего-то целостного, рамки которого значительно шире того, что изображается в данном языке. Например, есть языки, где глагольный вид или совершенно не выражается, или выражается крайне нерегулярно и непоследовательно. Между тем носитель данного языка очень хорошо представляет, что означает действие законченное и действие незаконченное. Отсюда можно сделать вывод, что у людей существует какое-то авербальное мышление. Недостатки лингвокреативного мышления могут компенсироваться авербально-понятийным мышлением.

Понятие, изоморфное соответствующему объекту действительности, создается, по-видимому, еще в доречевой стадии. Такие понятия имеют большой объем по той простой причине, что его созданию не мешал материал какого-либо конкретного языка.

Таким образом, становится правомерным вопрос о разграничении авербальных и языковых понятий.

Поисковое мышление

Этот, еще мало исследованный, тип мышления обнаруживается у людей, играющих в шахматы, у ученых, работающих над разрешением какой-либо сложной научной проблемы, изобретателей, следователей и т.п.

Вполне очевидно, что процесс мышления здесь имеет определенные отличия от обычного типа мышления. Не исключена возможность наличия каких-то подсознательных скрытых процессов мышления. Не последнюю роль в этом типе мышления, по-видимому, играет авербальное мышление.

Возможность редуцированного мышления

«Понятиями, – замечает П.А. Сотникян, – мы мыслим лишь в научной области, в обыденной же жизни мы мыслим типичными образами»[193].

«При мышлении у нас образ вещи может сворачиваться и разворачиваться. Когда я в более или менее сложной форме мыслю обычную для меня мысль, то образ этой вещи бывает в свернутом виде, однако вполне достаточном для мышления; например, когда я говорю „мой отец помог мне получить среднее образование“, то образ моего отца мыслится совершенно сокращенно, так что лишь какой-либо штрих из его внешнего облика, например, его характерный взор, оказывается достаточным для мышления… Мы мыслим свернутыми образами, когда мысль для нас привычна… В обыденном мышлении мы не нуждаемся в развернутом образе, так как и свернутые образы или сгустки оказываются достаточными для мышления, или неточного привычного различения одной вещи от другой… Развернутый образ выступает у нас, когда мы нуждаемся в каком-либо доказательстве при объяснении»[194].

«Если же наше мышление не нуждается в таких объяснениях и доказательствах, то наши образы могут не всплывать в развернутом виде, они могут сократиться до минимального сгустка, вполне достаточного для понимания сказанного»[195].

«…содержание также может сокращаться, но тут сокращение будет состоять лишь в том, что вместо развернутого содержания появится сгусток этого содержания, или даже в сознании выступает не весь сгусток, а лишь часть его, да плюс к тому это выступающее в сознании содержание может не раскрываться, а оставаться как бы в скобках, оставляя в сознании то, что здесь мы имеем дело с чем-то определенным, отличным от других вещей»[196].

Существует два типа внутренней речи – развернутая и редуцированная. Развернутая – это говорение про себя. Приглушенные движения произносительных органов здесь возможны, но они носят следовый, рефлекторный характер и совершаются по инерции, не имея особых функций. Появление во внутренней речи образных и звуковых представлений может их прерывать. Степень интенсивности этих движений неодинакова. Она варьируется в зависимости от легкости или трудности содержания внутренней речи. Но существует и другая, так называемая сокращенная форма внутренней речи. Вот некоторые ее характеристики.

С синтаксической стороны эта форма речи крайне отрывочна, фрагментарна и сокращена по сравнению с внутренней речью. Для нее характерно упрощение синтаксиса, минимум синтаксической расчлененности, высказывание мысли в сгущенном виде, значительно меньшее количество слов. Эта речь производит впечатление чрезвычайной фрагментарности и недоразвитости. Во внутренней речи этого типа содержатся не столько слова, сколько трудноуловимые намеки на них, выражаемые в каких-то элементах артикулирования. Слова здесь представляют конденсированное выражение смысловых групп. Говорят, что в данном случае даже нет слов в их грамматическом значении, а лишь некоторые элементы артикулирования, которые являются носителями общего смысла[197].

Возможен такой путь мышления, когда человек обращает внимание главным образом на связи между понятиями, достаточно не раскрывая их содержание.

«Типичный образ, – отмечает П.А. Сотникян, – указывает на соответствующего реального носителя идеи.

Обыкновенным объектом мысли в научной области является то общее содержание, которое выделяется из типичного образа. В актах мышления, где внимание сосредоточивается на увязке отдельных положений, такой объект мысли не приводится в отношение к реальным его носителям; это последнее имеет место лишь тогда, когда внимание специально сосредоточивается на этом моменте или когда мысль непосредственно обращается к реальному носителю идеи»[198].

Такой тип мышления можно легко представить. Предположим, какой-то человек, слушающий радио, услышал два сообщения: В субботу наблюдалось извержение вулкана Стромболи. Сегодня в Нью-Йорке перед зданием ООН прошла демонстрация. Допустим, что слушающий никогда не видел вулкана Стромбали, ни Нью-Йорка, ни здания ООН, не знает, что представляет собой демонстрация. Совершенно очевидно, что у этого человека не возникнет никаких отчетливых образов реальных объектов. Он улавливает только логическую связь между предметами мысли, о которых у него имеется самое неопределенное представление.

В реальной действительности мышление человека представляет совокупность различных типов мышления, постоянно сменяющих друг друга и взаимно переплетающихся.

Мышление без слов так же возможно, как и мышление на базе слов. Словесное мышление – это только один из типов мышления.

Проблема идиоэтнического и универсального в языке

Проблема идиоэтнического и универсального в языке, будучи частью проблемы взаимоотношения языка и мышления, неоднократно привлекала к себе внимание языковедов. Наиболее ярко это стремление выразилось в попытках создания так называемой универсальной грамматики. Лингвисты, вынашивающие эту идею, были убеждены, что грамматика представляет прикладную логику и поэтому можно установить принципы, лежащие в основе грамматики существующих языков. Универсальный компонент в языках мира сводился таким образом к логическому содержанию грамматических форм.

Некоторые лингвисты утверждали, что единообразие языковых процессов проявляется не в отдельных словах, звуках и флексиях, а в отношениях между словами, т.е. в синтаксисе[199].

Интересна в этом отношении идея о существовании так называемых понятийных категорий. Вопрос о существовании в сознании людей понятийных категорий впервые был более или менее отчетливо поставлен Отто Есперсеном.

«Приходится признать, – писал Есперсен, – что наряду с синтаксическими категориями, или кроме них, или за этими категориями, зависящими от структуры каждого языка, в том виде, в каком он существует, имеются еще внеязыковые категории, не зависящие от более или менее случайных фактов существующих языков. Эти категории являются универсальными, поскольку они применимы ко всем языкам, хотя они редко выражаются в этих языках ясным и недвусмысленным образом. Примером такой понятийной категории может служить пол. Пол существует в реальном мире, но не всегда выражается в языке»[200].

И.И. Мещанинов относит к понятийным категориям субъект и предикат, атрибут, прямой и косвенный объект, предметность и атрибутивность[201]. По мнению А.В. Бондарко,

«в семантическом содержании вида и способов действия… находят отражение такие признаки, которые не являются специфическими только для славянских языков. Таковы признаки длительности, процессности, повторяемости или неповторяемости; ср. также такие признаки в области способов действия, как результативность, начинательность, ограничение длительности»[202].

Следует также отметить, что советские философы усматривают наличие универсального компонента в логическом мышлении.

Особенности идиоэтнического компонента в языках мира можно легче всего понять, подвергая критическому анализу современные неогумбольдтианские теории в языкознании.

Возможность выражения человеческого мышления при помощи различных языков, часто сильно различающихся по своему словарному составу и грамматическому строю, послужило основанием для теорий, согласно которым язык рассматривается как творец действительности, создающий у каждого народа свое особое видение мира.

В пределах самого языкознания это направление было начато В. Гумбольдтом. Такая постановка вопроса представлена в следующем его высказывании:

«Так как ко всякому объективному восприятию неизбежно примешивается субъективное, то каждую человеческую индивидуальность независимо от языка можно считать носителем особого мировоззрения. Само его образование осуществляется через посредство языка, поскольку слово в противоположность душе превращается в объект всегда с примесью собственного значения и таким образом привносит свое своеобразие. Но в этом своеобразии, так же как и в речевых звуках, в пределах одного языка наблюдается всепроникающая тождественность, а так как к тому же на язык одного народа воздействует однородное субъективное начало, то в каждом языке оказывается заложенным свое мировоззрение. Если звук стоит между предметом и человеком, то весь язык в целом находится между человеком и воздействующей на него внутренним и внешним образом природы. Человек окружает себя миром звуков, чтобы воспринять и усвоить мир предметов… Это положение ни в коем случае не выходит за пределы очевидной истины. Так как восприятие и деятельность человека зависят от его представлений, то его отношение к предметам целиком обусловлено его языком. Тем же самым актом, посредством которого он создает язык, человек отдает себя в его власть: каждый язык описывает вокруг народа, которому он принадлежит, круг, из пределов которого можно выйти только в том случае, если вступаешь в другой круг»[203].

Американские исследователи, изучавшие культуру и язык первых обитателей американского континента – многочисленных индейских племен – пришли к тем же выводам.

«Формы культуры, обычаи, этические и религиозные представления, с одной стороны, и структура языков – с другой, имели у американских индейцев чрезвычайно своеобразный характер и резко отличались от всего того, с чем до знакомства с ними приходилось сталкиваться в этих областях ученым. Это обстоятельство и подсказало американским ученым мысль о прямой связи между формами языка, культурой и мышлением»[204].

Неогумбольдтианство в основном представлено школой Л. Вейсбергера в Западной Германии и школой Б. Л. Уорфа в США. Л. Вейсбергер является наиболее видным из современных неогумбольдтианцев. Так же, как и Гумбольдт, Вейсбергер объявляет язык мысленным «промежуточным миром» (Zwischenwelt), который есть результат взаимодействия мира вещей и мира сознания. По Вейсбергеру, язык является тем, что охватывает все явления, связывая их в единое целое. Никакая общность жизни не чужда языку. Язык сам создает окружающий мир. Язык есть образ, картина мира, мировоззрение народа (Weltbild). Различие языков есть различие самих взглядов на мир, и, естественно, что для людей различных национальностей мир выглядит различно. Слова не предполагают отдельные предметы как таковые, а упорядочивают многообразие предметов под определенным углом зрения. Все зависит от мировоззрения, от точки зрения на мир. Язык (немецкий, английский) – это процесс вербализации мира, осуществляемый языковым коллективом (немецким, английским). Язык классифицирует и упорядочивает материал, добытый в результате воздействия внешнего мира на наши органы чувств, которые дают лишь искаженное, неадекватное представление о мире. Языковые приемы образуют языковой образ мира, понятийную сторону языка.

Основоположниками американского неогумбольдтианства являются Э. Сепир и Б. Уорф. Это направление обычно носит название «Гипотеза лингвистической относительности Сепира – Уорфа». Сам Б. Уорф находился под сильным влиянием Сепира. Сущность взглядов Э. Сепира содержится в следующем его высказывании, которое Б. Уорф всегда имел в виду в своей научной деятельности.

«Люди живут не только в объективном мире вещей и не только в мире общественной деятельности, как это обычно полагают; они в значительной мере находятся под влиянием того конкретного языка, который является средством общения для данного общества. Было бы ошибочным полагать, что мы можем полностью осознать действительность, не прибегая к помощи языка, или что язык является побочным средством разрешения некоторых частных проблем общения и мышления. На самом же деле „реальный мир“ в значительной мере бессознательно строится на основе языковых норм данной группы… Мы видим, слышим и воспринимаем так или иначе те или другие явления главным образом благодаря тому, что языковые нормы нашего общества предполагают данную форму выражения»[205].

Те же взгляды развивал Б. Уорф.

«Мы расчленяем природу в направлении, подсказанном нашим родным языком. Мы выделяем в мире явлений те или иные категории и типы совсем не потому, что они (эти категории и типы) самоочевидны; напротив, мир предстает перед нами как калейдоскопический поток впечатлений, который должен быть организован нашим сознанием, а это значит в основном – языковой системой, хранящейся в нашем сознании. Мы расчленяем мир, организуем его в понятия и распределяем значения так, а не иначе в основном потому, что мы участники соглашения, предписывающего подобную систематизацию. Это соглашение имеет силу для определенного речевого коллектива и закреплено в системе моделей нашего языка»[206].

Лингвистические теории неогумбольдтианцев, в частности лингвистическая теория Л. Вайсбергера, многие советские языковеды и философы подвергали критике. Было бы небезынтересно рассмотреть основные положения, на которых основывается эта критика.

«Для Вейсбергера, – пишет М.М. Гухман, – определение языка только как средства передачи мыслей, выражения мыслей неприемлемо, так как оно сосредоточивает внимание „лишь на употреблении языка, а не на его сущности“.

Это утверждение, несомненно, справедливо, если понимать формулировку „язык служит для передачи мыслей, для выражения мыслей“ как равнозначную положению „язык – это внешняя оболочка мысли, в которую облекается готовое содержание“. Такая формулировка, действительно, неверно передает соотношение языка и мышления. Не только онтологически, но и филогенетически язык выступает как форма существования человеческого сознания (ср. известные высказывания И.П. Павлова о роли языка в формировании второй сигнальной системы)…

…У Вейсбергера идея об активной роли языка в осознании действительности гипостазируется и преломляется в форме неокантианской теории познания. Практически процесс познания подменяется процессом вербализации мира… Вейсбергер… в действительности оперирует только категориями языка. Язык для него – это сетка, которую человек набрасывает на внешний мир в процессе познания, но в то же время это промежуточный мир.., характеризуемый особыми приемами подхода к действительности.., который только и доступен нашему познанию…

…Вейсбергер широко использует традиционные штампы „лингвистического агностицизма“ XX в. …Поскольку „духовный промежуточный мир“, создаваемый в процессе осознания бытия человека и есть язык, а „духовные объекты“ практически тождественны единицам языкового содержания, „критика языка“ у Вейсбергера, как у представителей общей семантики, ведет к отрицанию возможности познать мир реальных вещей. Человек познает только иллюзорный мир, построенный языком…

…Зависимость всей человеческой духовной и материальной жизни от языка получает у Вейсбергера наименование „человеческого закона языка“, который выступает в трех формах: „закон языкового коллектива“, „закон родного языка“ и „закон существования, обусловленного языком“. Эти законы суть проявления высшей и неразгаданной человеком духовной силы, которая стоит над человеком и которой он неизбежно подчиняется.

Тем самым язык, фактически выступает у Вейсбергера в роли божественного духа, демиурга человеческой истории… Представление о мире „миропонимание“ зависит от языка… В способе расчленения действительности… видит Вейсбергер влияние языка… Созданные в процессе номинации единицы языка, определяют, по Вейсбергеру, направление и содержание познания…

…Вслед за Кассирером Вейсбергер полагает, что языковое познание является одной из разновидностей символического познания… Вейсбергер утверждает, что всякое содержание может быть выражено только в одной форме. На этом основании отрицается существование как многозначности слов, так и синонимии. Такое метафизическое понимание соотношения формы и содержания служит одним из аргументов его теории о разном „миропонимании“ разных языков… Родной язык определяется Вейсбергером как процесс „вербализации мира“, осуществляемый языковым коллективом… Основой языковых коллективов является чисто духовное начало, поскольку язык – это объективизированный дух… В действительности же выделение и оформление языка включается в процесс выделения и формирования общественных единиц и зависит от экономических, политических и территориальных условий…

…Отождествление языка и мышления неизбежно приводит Вейсбергера, как и представителей американской лингвистики, к утверждению, что уровень познания мира зависит не от уровня общественного развития…

…Сложный комплекс вопросов о национальном своеобразии каждого языка, о зависимости этого своеобразия от всего исторического развития данного народа, специально вопрос о взаимосвязи языка и национальной культуры решался как Гумбольдтом, так и его многочисленными последователями не только упрощенно, но и в самой основе неверно.

Ошибочность заключалась прежде всего в том, что национальное своеобразие рассматривалось не как результат длительного процесса, а как изначальное и постоянное свойство языка и культуры данного народа („национальный дух“, „внутренняя форма“ Гумбольдта, „сила духовного формирования“ Вейсбергера), и что это национальное своеобразие превращалось практически в некую мистическую силу, предопределявшую независимо от общественных условий всю дальнейшую судьбу культуры и языка данного народа»[207].

К тому же Вейсбергер неправильно понимает соотношение национального своеобразия языков и единства «постигающего мышления».

«Так как процесс мышления, – писал К. Маркс, – сам вырастает из известных условий, сам является естественным процессом, то действительно постигающее мышление может быть лишь одним и тем же, отличаясь только по степени, в зависимости от зрелости, следовательно, также и от развития органа мышления»[208].

«Поэтому, несмотря на все национальное своеобразие разных языков, в том числе и таких близкородственных, как немецкий и английский или исландский и датский, обусловленное их конкретной историей и, в конечном счете, историей народов, говорящих на этих языках, содержание познающего мышления может быть одинаково адекватно выражено как на указанных языках, так и на множестве других языков, находящихся на определенном уровне развития»[209].

Л.С. Ермолаева, критикуя концепцию Л. Вейсбергера, во многом солидаризируется с М.М. Гухман, хотя в ее статье содержатся некоторые собственные критические замечания.

«Определяя сущность языка, его назначение, Вейсбергер явно недооценивает коммуникативной функции языка. Мнение, будто язык создан для общения, заявляет Вейсбергер, также наивно, как утверждение, будто бы дерево предназначено для топлива. Между тем именно коммуникативная функция является важнейшей функцией языка. Именно язык как средство общения является неотъемлемым условием формирования и существования человеческого общества…

…Выдвигая на первый план роль языка в формировании сознания, Вейсбергер не учитывает, что человеческое сознание возникло и развивается только как общественный продукт, а поэтому важнейшей функцией языка на всех этапах развития общества является его роль как средства общения, без которого было бы невозможно ни производство материальных благ, ни развитие сознания…

…Из правильного утверждения, что понятия выражаются в языке и не могут существовать без языковой оболочки, Вейсбергер делает неправильный вывод о том, что только понятие составляет значимую сторону лингвистического знака. Во-первых, Вейсбергер недооценивает других функций слова (и прежде всего номинативной), не учитывает многообразие типов лексических значений, сложности смысловой структуры слова. Подобно Вундту Вейсбергер отождествляет язык и мышление…

…Единство обеих сторон лингвистического знака Вейсбергер понимает схематично, упрощенно, не учитывая всей сложности соотношения формы и значения, он утверждает их полный параллелизм: одна и та же форма не может выражать более одного „понятия“, всякое „понятие“ может быть выражено лишь одной формой…

…Понятийный мир языка, по Вейсбергеру, зависит от „языка поля“. Всякое „языковое поле“ представляет собой „кусочек миропонимания языка“, некую априорную систему понятий, идей, не связанную ни с объективной действительностью, ни с языковой материей. Расчленение таких „языковых полей“ различно в разных языках, зависит от духа языка и образует его специфику, его характерные особенности…

…Порочность вейсбергеровской теории „семантического поля“ состоит не только в связанных с нею выводах относительно обусловленности мышления структурой языка, но и в одностороннем подходе к изучению значения слова. Исследование смысловой структуры слова, объема его значений подменяется „понятийным“ анализом языка»[210].

П.В. Чесноков отмечает, что

неогумбольдтианцы, «подобно Канту, признают существование объективного мира, не зависящего от сознания человека и воздействующего на его чувственную (наглядно-образную сферу), но результатом этого воздействия признается не стройная целостная картина отраженного мира, а хаотический набор опытных данных о механической совокупности разрозненных явлений. Эти эмпирические факты, по мнению неогумбольдтианцев, благодаря творческой активности языка упорядочиваются, распределяются по классам, вступают друг с другом в пространственные, временные, причинно-следственные отношения. Так конструируется мир как связное целое.

Целостная картина мира, по этой теории, творится человеческим сознанием при помощи языка, не будучи более или менее точным отражением объективного мира…

…В основе субъективно-идеалистического взгляда неогумбольдтианцев на язык как на духовную силу, организующую в процессе познания хаос объективной реальности в целостную систему, взгляда, ведущего к противопоставлению, а затем и к разрыву объективного мира и его идеального изображения, лежит игнорирование диалектики отдельного и общего, обусловившего ярко выраженный номиналистический подход к вещам объективного мира. При таком подходе вещи, взятые сами по себе, признаются сугубо индивидуальными образованиями, не содержащими в себе ничего, что объединяло бы их с другими вещами…

…Диалектический материализм, – замечает П.В. Чесноков, – действительно признает обобщенный характер единиц языка, однако он решительно отвергает номиналистическую концепцию, отрицающую существование общего в объективной действительности, и рассматривает общее в языке как отражение общего в предметах самого объективного мира…

…Философия неогумбольдтианства есть субъективно-идеалистическая философия позитивизма и основывается она на метафизическом преувеличении активности языка и, следовательно, активности абстрактного мышления в процессе познания…

…Разумеется, полное отрицание активной роли языка и мышления в познавательной деятельности людей нельзя признать научным решением рассматриваемой проблемы. Оно привело бы к вульгарно-материалистическому (механистическому) пониманию познания как зеркально-мертвого отображения (копирование) действительности сознанием человека, между тем как познавательный процесс является творческим по своему существу. Он связан с активным преобразованием исходных объективных данных, состоящим в аналитико-абстрагирующей и синтетико-обобщающей деятельности человеческого сознания…»[211]

«…в самом простом обобщении, в элементарнейшей общей идее („стол“ вообще) есть известный кусочек фантазии»[212],

– говорит В.И. Ленин. Раскрывая сущность абстрагирующего характера мыслительной деятельности, Л. Фейербах пишет:

«Абстрагировать – значит полагать сущность природы, значит сущность человека полагать вне человека»[213].

«В самом деле, общий признак множества вещей, образующий их сущность большей или меньшей глубины, сам по себе отдельно от конкретных вещей в природе не существует, в то время как в языке и мышлении, благодаря особой форме отражения, он приобретает самостоятельное существование подобно материальным предметам („смелость“, „гуманизм“, „протяженность“, „масса“ и т.д.). Это оказывается возможным потому, что в самих вещах одни признаки противопоставлены другим вещам в целом, несмотря на их связь и единство. В объективном мире каждый предмет имеет множество определений, благодаря которым он одновременно входит в большое количество различных классов. Но, говоря и мысля, например, что этот человек смел, мы отражаем только одно определение и, следовательно, включение человека только в класс смелых, отвлекаясь от всех остальных определений (умен, молод и т.д.) и его вхождения во все остальные классы.

Это возможно благодаря объективной противоположности самих определений.

Активная переработка объективной информации сознанием состоит не в мысленном порождении тех признаков, которых нет у вещей, не в приписывании вещам несвойственных им определений, не в произвольном отнесении предметов к каким угодно классам (как считают те, кто неоправданно преувеличивают активность языка и абстрактного мышления в процессе познания), а в отвлечении у вещей реально существующих у них признаков, в отчленении одних реальных определений от других, в отграничении объективного вхождения предметов в одни классы от их объективной включенности в другие классы…

…Семантические расхождения между языками, – по мнению П.В. Чеснокова, – обусловлены тем, что в разных языках отражаются различные стороны, признаки (свойства, связи, отношения) одних и тех же предметов. А поскольку объединение предметов в классы осуществляется на основе их признаков, разные языки неодинаково классифицируют вещи и явления объективного мира, по-разному делят этот мир на сферы. В одних и тех же предметах могут быть выделены различные части в зависимости от их признаков, выступающих в качестве основания расчленения. Поэтому семантическое различие языков связано не только с различным распределением предметов по классам, но и с различным делением целых на части…

…Количественное несовпадение слов в… языках связано с определенным семантическим расхождением, но это расхождение порождено не субъективным расхождением языков (внутренней творческой силой языков), как полагают неогумбольдтианцы, а реальным многообразием признаков в самих предметах, благодаря которому одни и те же предметы в самой объективной действительности одновременно входят в большое количество различных классов…

…И поскольку человек не может схватить – отразить – отобразить природы всей полностью, ее „непосредственной цельности“, а ее отражает по частям, охватывая то одни, то другие стороны, связи и отношения, реально создаются условия для отражения в одних языках одних признаков вещей и, следовательно, вхождение предметов в одни классы, а в других языках – других признаков вещей и их вхождение в другие классы…

…Л. Вайсбергер рассматривает случаи, которые, по его утверждению, свидетельствуют о произвольности классификации вещей, осуществляемых с помощью языковых единиц. Ярким примером таких случаев, с его точки зрения, может служить немецкое слово Unkraut „сорняк“, „сорная трава“. В разряд сорняков люди включают лютик, осот и многие другие растения. Между тем в самих этих растениях якобы нет никаких свойств, которые позволили бы их объединить в одну группу. Следовательно, констатирует Л. Вейсбергер, Unkraut не существует в природе, а имеет место только в суждении человека…

…Л. Вейсбергер, – замечает П.В. Чесноков, – явно смешивает две вещи: субъективное существование в сознании человека (и, следовательно, в языке) и связанность с человеком, с человеческим обществом, с практической деятельностью человека и его практическими интересами. В сорняках самих по себе, разумеется, нет внутреннего свойства, которое вне всяких связей и отношений делало бы их сорняками, но некоторые их свойства по отношению к сельскохозяйственной практике человека являются не только бесполезными, но даже вредными. И указанные свойства, и сельскохозяйственная практика людей, и отношение свойств растений к сельскохозяйственной практике – все это существует объективно, а не только в суждении человека.

Субъективное причисление предметов к тому или иному классу ничего не изменит в самих предметах и поэтому не может быть средством упорядочения предметов и организации мира… семантическое расхождение между языком может быть вызвано различной реальной расчлененностью целого на части, которая позволяет разным языкам отражать различные части одного и того же целого»[214].

Это различие в членении окружающего мира может выражаться: 1) в семантических расхождениях между языками, основанных на противоположности целого и его частей, 2) в различиях лексических объемов слов.

«При несовпадении лексических объемов слов двух или большего количества языков различие обнаруживается лишь в распределении значения между звуковыми комплексами слов, а не в самих значениях…

…Ошибочные общетеоретические и философские выводы неогумбольдтианцев относительно роли языка в человеческом обществе порождены не ложностью исходных фактических данных, а методикой их рассмотрения и исследования, которая порочна и в своей сущности… представители неогумбольдтианства оперируют лишь элементами закрепленных в системе языка семантических полей, изолируя их не только от речевого процесса, но и от других участков системы. Поскольку именно в элементах семантических полей, закрепленных в системе знака, и воплотились семантические различия между языками, постольку делается вывод о различном видении мира у разных народов…

…Неоправданно преувеличенное выдвижение анализа на передний план, ведущее к изоляции единиц языка не только от речевого процесса, но и от языковой системы, мешает увидеть, что даже в рамках самой системы языка единицы одних участков могут возмещать отсутствующие, но необходимые для содержания единицы других участков. Как правило наблюдается замена недостающих грамматических средств лексическими средствами…

…Грамматические значения, разумеется, необходимы для языка, без них невозможно соединение лексических значений в предложениях и словосочетаниях, но для глубины познания явлений объективного мира, для концентрации внимания на них необходимо их отражение в лексическом значении или сочетании лексических значений… Грамматические значения выполняют строевую роль в семантической структуре языковых построений, и в этом состоит их основное значение…

…В общем и целом выразительные возможности системы любого языка весьма ограничены, но это не является препятствием для бесконечно развивающейся познавательной деятельности людей и быстро прогрессирующей практики, потому что познание, стимулируемое задачами, которые ставит перед человеком практика, и получающими благодаря успехам практики новые возможности проникновения в природу вещей, осуществляются и на базе закрепленной системы языка, и на базе бесконечно многообразной, гибкой и подвижной речи, лишь использующей средства языковой системы и создающей из ее единиц, благодаря безграничной возможности комбинирования, любое нужное количество новых единиц для удовлетворения потребностей познания и практической деятельности… Основная ошибка неогумбольдтианцев состоит как раз в том, что они не замечают этой исключительно важной истины… Содержание семантической сферы, закрепленной системы языка фиксирует лишь некоторые итоги познавательной деятельности народа, говорящего на данном языке, причем эти итоги в какой-то части, особенно в области грамматической семантики, могут относиться к довольно отдаленному прошлому, хотя лексика успевает зафиксировать и недавние результаты познавательной деятельности…

…Благодаря речи уравниваются познавательные возможности людей, пользующихся разными языками, поскольку речь снимает все ограничения в выражении мыслей, обусловленные набором семантических единиц, содержащихся в системе языка, содержащихся в системе любого языка в данное время»[215].

П.В. Чесноков обвиняет неогумбольдтианцев в смешении особенностей строя мыслей, заключенных в предложении, и грамматической формы предложения.

«Предикативное отношение и раскрывающийся через него процесс предикации, т.е. соотношение мысли с действительностью, порождаются не особенностями строя предложения в индоевропейских языках, а диалектикой процесса познания, отражения объективной действительности в мыслительной сфере.

Вторичность мышления по отношению к бытию, опосредствованный характер отражения бытия в мысли и, следовательно, опосредствованный характер отношения мышления к бытию определяют двучленность мысли, заключенной в предложении, и своеобразие отношения между ее частями. Эта мысль образует наименьший мыслительный акт, наименьший самостоятельный отрезок мыслительного процесса. Такую мысль мы называем логемой.

Являясь опосредствованным отражением действительности, логема не может относить свое содержание непосредственно к предмету. Поэтому в ней выделяется часть, которая не просто отражает предмет, а выступает в качестве его „представителя“ в мысли, его идеального „двойника“. Этой части противопоставляется другая часть, которая содержит то, что мы относим к предмету, раскрывая одну из его сторон. Вторая часть должна всегда противопоставляться первой так, как если бы она противостояла самому предмету. Благодаря этому первая часть и мыслится как „представитель“ предмета, как его „двойник“. Это значит, что мыслится и соответствие самому предмету и существование последнего. Так как вторая часть противопоставляется первой, словно самому предмету, то мыслится и наличие отнесенности второй части к предмету, а следовательно, наличие отнесенности содержания логемы в целом к действительности.

Именно в силу рассмотренных особенностей мышления и возникают процесс предикации и, следовательно, предикативное отношение, а не под влиянием строя того или иного языка. Поскольку предикация и предикативное отношение являются неотъемлемой принадлежностью любого мыслительного акта, они должны иметь место в содержании предложений любого языка… Логический строй мысли один для всех людей, ибо он вытекает из природы человеческого познания, обусловлен потребностями познавательной деятельности человека и в конечном счете потребностями практики… Формальные видоизменения, происходящие в мыслительной сфере под влиянием специфических структурных свойств конкретных языков, носят национальный характер и не являются необходимыми для познавательной деятельности людей»[216].

«Логические и семантические формы, по мнению П.В. Чеснокова, существуют в неразрывном единстве, как две стороны одного процесса организации мысли, протекающие в одной сфере языкового мышления»[217].

Нельзя не согласиться с утверждением, В. Е. Звегинцева, что

«ознакомление с работами Б. Уорфа показывает, что он, говоря о языке, в действительности имеет в виду только одну из его сторон, а именно семантическую. Его фактически интересует только совокупность „значений“, представленная в языке. И эту совокупность „значений“ фиксированных в языке, он совершенно неправомерно отождествляет с языком в целом…

…Когда Б. Уорф говорит о наличии в языках разных мировоззрений, реализующихся в несовпадающих системах „значений“, он совершенно не задается вопросом, откуда они берутся… Для того чтобы выявить причины становления различий в языках, необходимо иметь ясное и правильное представление о взаимоотношении трех основных величин, играющих основную роль при разрешении тех проблем, к которым относится гипотеза Сепира – Уорфа. Речь идет о взаимоотношении языка и действительности… С самого начала здесь чрезвычайно важно констатировать, что язык, включаясь составным элементом в единую цепь отношений, существующих между человеческим сознанием и объективной действительностью, является производным и от сознания (и его деятельности, т.е. мышления), и от объективной действительности. Язык отражает и состояние развития сознания, и направление его деятельности, и материальные условия (т.е. совокупность всех форм объективной действительности), в которых осуществляется эта деятельность»[218].

«Логически развивая тезис о лингвистически детерминированных нормах мышления и поведения, мы должны прийти к неизбежному выводу о том, что люди, пользующиеся неодинаковыми языками, должны вести себя различным образом в совершенно тождественных ситуациях.

Однако все данные человеческого опыта и психологии отнюдь не подтверждают того, что в своей массе люди разных языков ведут себя по-разному в одинаковых ситуациях… Но даже если, следуя Б. Уорфу, ограничиться одним языковым материалом и, оставаясь в его пределах, рассмотреть данный тезис, то и в этом случае возникают весьма существенные возражения против него. Исходным при этом будет общепринятое положение, в соответствии с которым на любом языке может быть выражено в большей или меньшей степени абсолютно все. Ясно, что здесь имеются в виду и описательные формы выражения, когда те или иные понятия, явления или события передаются в языке комбинациями его элементов. Даже слова, связанные с реалиями, не имеющими своих эквивалентов в материальных условиях жизни других народов, оказывается возможным передать описательно средствами других языков…

…Люди, разумеется, могут жить в несколько видоизменяющихся физических условиях, но, сколько бы они ни видоизменялись, различия составляют незначительную долю в сравнении с тем, что у людей нашего земного мира является общим. Именно поэтому в их языках фиксируется огромное количество общих понятий, хотя и разными языковыми способами. Б. Уорф разбирает в своих работах главным образом категории субстанции, времени, пространства, т.е. как раз те, которые являются общими для всех людей. В аспекте психологическом и логическом они, несомненно, также являются общечеловеческими. Поэтому когда языки фиксируют в своих элементах понятия субстанции, времени и пространства, они наполняют эти элементы общим и единым содержанием – как в соотношении с явлениями действительности, так и в соотношении с формирующимися на их основе логическими понятиями. Отсюда следует, что как бы ни видоизменялись способы их языкового выражения, эти категории остаются во всех случаях неизменными. Все сводится, таким образом, только к тому, что, включаясь в систему языка и тем самым в виде языковых „значений“ превращаясь к лингвистические элементы, эти категории с различной полнотой запечатлеваются в языке, получают различное членение и по-разному перераспределяются между элементами данного языка. В разных языковых формах люди мыслят об одном и том же»[219].

Критике взглядов неогумбольдтианцев довольно большое внимание уделял в своих работах В.З. Панфилов.

«Ни существенные типологические различия языков, проявляющиеся в структуре слова и предложения, а также характер грамматических категорий, ни действительно имеющие место различия в сфере значений, закрепленных за языковыми единицами различных языков, не оказывают такого решающего влияния на мышление их носителей, которое бы приводило к созданию особых типов мышления, различий в самом логическом строе, в законах их мышления… Если бы язык (или другие знаковые системы) жестко, однозначно определял характер мышления и познания действительности, невозможно было бы ни развитие мышления, ни развитие познания. В этом случае невозможно было бы также объяснить источник причины развития и самого языка»[220].

«Содержание сознания носителей того или иного языка отнюдь не сводится к подбору значений, зафиксированных в языковых единицах и грамматических категориях. Посредством ограниченного в каждом языке подбора языковых единиц носитель соответствующего языка выражает в речи и такое мыслительное содержание, которое непосредственно не закреплено за какой-либо отдельной языковой единицей (ср. противоположное утверждение Л. Вейсбергера о том, что существует лишь то понятие, которое закреплено за отдельной языковой единицей)»[221].

«Мы расчленяем природу в направлении, подсказанным нашим родным языком»,

– писал в одной из своих работ Б. Уорф[222].

«…в связи с высказыванием Б. Уорфа, – замечает В.З. Панфилов, – следует сразу же заметить, что сегментацию, расчленение мира в процессе абстрактного познания неправомерно ставить в полную зависимость от языка хотя бы уже потому, что расчленение действительности осуществляется на уровне чувственного познания не только у людей, но и у животных, не обладающих языком, что проявляется в так называемом опредмечивании ощущений, в такой характерной особенности восприятия, как его целостность – та или иная совокупность ощущений объединяется в одном образе восприятия как результат воздействия различных свойств какого-либо отдельного предмета. Эта характерная особенность восприятия в психологии определяется следующим образом: …объект восприятия, будучи комплексным раздражителем, обладающим разными признаками и состоящим из разных частей, воспринимается все же как единое целое. Компоненты этого целого могут действовать или одновременно, или последовательно (одновременные и последовательные раздражения)…

Во всех этих случаях комплексный раздражитель выступает все же как единое целое»[223].

Из этой правильной мысли В.З. Панфилов, к сожалению, не сделал никаких дальнейших выводов. Он признает, что

«язык действительно оказывает известное влияние на мышление и познавательную деятельность человека. Во-первых, язык обеспечивает саму возможность специфически человеческого, т.е. абстрактного, обобщенного мышления и познания. Во-вторых, в языке в той или иной мере фиксируются результаты предшествующих этапов познания действительности (в значениях слов, в его грамматических категориях и т.п.). Очевидно, что предшествующий уровень познания действительности, в определенной степени зафиксированный в языке, не может не оказывать известного влияния на последующие этапы познавательной деятельности человека, на сам подход познающего субъекта к объектам действительности, в частности в связи с категоризацией мира в языке. Поэтому можно говорить о своего рода языковой апперцепции, проявляющейся в той активной роли, которую язык играет в познании… Вне опоры на прошлый опыт восприятие чего бы то ни было как определенного предмета или явления действительности было бы невозможно… Диалектический характер абстрактного, обобщенного познания действительности, заключается, в частности, в том, что в процессе адекватного отражения действительности человеческое мышление на каких-то этапах познания должно абстрагироваться от всей сложности познаваемых объектов, рассматривать их только в некоторых свойствах, непрерывные процессы и явления рассматривать как дискретные и т.п., т.е. как бы конструировать некоторые идеальные объекты, абсолютизируя отдельные объективно существующие свойства объектов…

…Таким образом, в языке, в языковых средствах фиксируются моменты субъективности процесса человеческого познания»[224].

Г.А. Брутяном был выдвинут принцип лингвистической дополнительности, который формулируется им следующим образом:

«В процессе познания в связи с активной ролью языка и в силу его специфических особенностей возникает языковая картина мира. Она в целом и главном совпадает с логическим отражением в сознании людей. Но при этом сохраняются периферийные участки в языковой картине мира, которые остаются за пределами логического отражения, и в качестве словесных образов вещей и лингвистических моделей отношения между ними варьируются от языка к языку в зависимости от специфических особенностей последних. Через вербальные образы и языковые модели происходит дополнительное видение мира; эти модели выступают как побочный источник познания, осмысления реальности и дополняют нашу общую картину знания, корректируют ее. Словесный образ сочетается с понятийным, лингвистическое моделирование мира – с логическим его отображением, создавая предпосылки воспроизведения более полной и всесторонней картины окружающей действительности в сознании людей»[225].

По мнению Панфилова,

«принцип лингвистической дополнительности Брутяна представляется весьма спорным… В основе его лежит тезис о независимости языка от мышления или, по крайней мере, языка от логического мышления, а также тезис об имманентном характере языка, а этот последний является основным и в гипотезе Сепира – Уорфа, а также в основных направлениях структурализма…

…Хотя язык и представляет собой относительно самостоятельное явление, основным фактором, определяющим формирование языковых значений, является отражение объективной действительности в процессе познавательной деятельности человеческого мышления, имеющего логический характер»[226].

В этой критике представителей неогумбольдтианского направления в языкознании, конечно, немало безусловно верных положений, но все-таки приходится отметить, что в ней нет определенной и гармоничной системы взглядов, опираясь на которую здесь все можно было бы поставить на свое место.

Критики нередко сами впадают в противоречия и оставляют массу нерешенных вопросов. Как неогумбольдтианцы, так и их критики, в одинаковой мере признают, что человеческое мышление происходит на базе языка. Критики неогумбольдтианцев также признают, что окружающий человека мир в разных языках членится по-разному. Если это так, то носители разных языков должны и думать по-разному. Однако, как объясняют критики, люди членят мир по-разному, а думают совершенно одинаково, хотя человеческое мышление совершается на базе языка.

Этот парадокс требует какого-то более убедительного разрешения. Или люди представляют себе мир так, как он расчленен в их языке и думают таким же образом, или логическое должно каким-то образом отделиться от языкового. Если то и другое неразрывно соединено, то представить общелогический характер человеческого мышления будет довольно трудно, если не невозможно.

Остается также необъяснимым с физиологической точки зрения, почему люди, говорящие на разных языках, членят окружающий мир по-разному.

Далее критики утверждают, что все идиоэтническое в языках мира с логической точки зрения оказывается маловажным и не существенным. Вот что пишет по этому поводу П.В. Чесноков:

«К логическому строю относятся не все формы мыслительной деятельности, а только те, которые вытекают из особенностей процесса познания и являются необходимым для него… Формальные видоизменения, происходящие в мыслительной сфере под влиянием специфических структурных свойств конкретных языков, носят национальный характер и не являются необходимыми для познавательной деятельности людей»[227].

Но особенно ярко эта идея выражена у Г.А. Брутяна.

«В процессе познания, – замечает Г.А. Брутян, – в связи с активной ролью языка и в силу его специфических особенностей возникает языковая картина мира. Она в целом и главном совпадает с логическим отражением в сознании людей. Но при этом сохраняются периферийные участки в языковой картине мира, которые остаются за пределами логического отражения» (см. сн. 72).

Такие рассуждения ничего не разъясняют, а только запутывают дело. Если решающее значение имеет только логическое и познавательное, то как в различных языках мира выделить логически существенное от несущественного? Если в данном языке существуют придаточные предложения, вводимые союзами, а в другом языке их нет, то что же здесь является логическим и экстралогическим или побочным. В одних языках есть ярко выраженная система глагольных видов, а в других языках выражается только способ протекания действия или акционсарт, то как, опять-таки, определить, что здесь является логически важным и что может быть названо экстралогическим и побочным?

Можно привести немало примеров, что различные частные особенности языков мира имеют определенное логическое основание и очень часто выражают явления весьма существенные. Категория глагольного вида в русском языке очень существенная, поскольку в реальной действительности действие может быть или длящимся, или законченным. Наличие особого наклонения оптатива в некоторых языках мира также существенно, поскольку человек в своей речи довольно часто высказывает определенное желание. Наличие в некоторых языках мира перфекта также существенно, поскольку человек в своей жизненной практике довольно часто сталкивается с действием, завершившемся в прошлом и оставившим после себя определенный результат.

Все эти нечеткие положения критики теории неогумбольдтианцев заставляют высказаться более определенно о проблеме универсального и идиоэтнического в языках мира.

Элементы универсального в языках мира

В языках мира существуют одновременно элементы универсального и идиоэтнического. Если мы утверждаем, что в языках мира существуют элементы универсального, то необходимо выяснить, чем они обусловлены.

Выясняется, что в сознании разных народов, находящихся на одинаковой ступени развития, нет резких различий в количестве понятий. У Б.В. Беляева есть очень интересное высказывание:

«…каждый народ может иметь в своем мышлении все без исключения понятия, которые имеются у других народов. Нет таких понятий, которые могли бы быть усвоены одним народом и не могли бы быть усвоены другим народом. Если же мы здесь говорим о том, что для разных народов характерны различия в некоторых понятиях, то под этими понятиями нужно понимать лишь те понятия, которые выражаются одним словом на том или другом языке. Например во французском языке имеется слово cuir, которое выражает определенное понятие. У русского же народа точно такого же понятия, выраженного одним словом, нет. Но отсюда нельзя сделать вывода о том, что русский человек никогда не сможет иметь такого понятия. Но как только такое понятие образуется в мышлении русского человека, оно сейчас же, конечно, приобретает и языковую оболочку, только в качестве последней придется брать не одно слово (за отсутствием такового), а несколько слов, именно „приготовлять что-либо с помощью огня“. Точно так же и наоборот: русское слово и соответствующее ему понятие сутки не имеет во фр. языке однословного эквивалента, но это вовсе не значит, что французы так и не могут иметь в своем мышлении понятия суток. Французы могут иметь и имеют понятие сутки, но словесно оно выражается у них не одним словом, а словосочетанием vingt quatre heures (двадцать четыре часа). Следовательно, надо понимать, что речь идет не вообще о всех возможных понятиях, а только о некоторых, которые скрываются за некоторыми отдельными словами. Само собой разумеется, что общечеловеческие понятия одни и те же у всех народов земного шара, независимо от того, выражены ли они одним или несколькими словами»[228].

Это замечание безусловно верное. Понятия действительно могут существовать на базе нескольких слов. Слово атолл в Советском энциклопедическом словаре объясняется следующим образом: «Коралловые сооружения, имеющие форму сплошного или разорванного кольца, окружающего мелководную лагуну»[229]. Крепость. «Укрепленный пункт (город), подготовленный к круговой обороне и длительной борьбе в условиях осады»[230].

Предположим теперь, что в русском языке не было бы слов атолл и крепость. Наличия этих описаний было бы вполне достаточно для образования в сознании человека отдельных понятий.

Поэтому путем описания в любом языке может быть создано любое понятие, хотя оно до сих пор не было выражено отдельным словом или специальной формой. Значение ненецкого слова мора может быть передано описательно ʽвесенний, незатвердевший рог оленяʼ, хантыйское слово вонсь передается как ʽмассовый подъем рыбы вверх по рекеʼ, коми-зырянская глагольная форма личкыштлiс может быть объяснена описательно как ʽбыстро надавил, некоторое время подержал и снова отпустилʼ. Все это говорит о том, что в человеческом сознании помимо понятий, выраженных отдельными словами и их формами, существуют понятия, образующиеся на словосочетаниях.

Возникает вполне законный вопрос, чем же объясняется тот непреложный факт, что у людей, находящихся на одинаковых ступенях развития, количество понятий в основном является одинаковым. Одинаковые понятия у людей создаются на ступени чувственного восприятия действительности.

Для многих современных лингвистов, психологов и философов характерна явная недооценка первой сигнальной системы. Органы чувств дают нам более богатую информацию о мире по сравнению с тем, что дает нам язык. Ведь каждое понятие возникает из восприятия, а восприятие есть результат познания человеком предмета или явления в целостности, во всей совокупности конкретных свойств. Здесь не может быть каких-либо сокращений и упущений.

Представление о человеке в сознании любого народа включает несомненно такие детали, как естественное разделение человеческой руки на части (кисть руки и то, что следует за ней). Не будет большой беды, если в данном языке естественное деление руки будет выражено разными словами, ср. нем. Hand, Arm, а в другом оно выражено не будет, ср. рус. рука. Естественное деление руки было усвоено и немцем и русским на ступени восприятия. Поэтому невыраженность в языке фактически не означает какой-либо пустоты в сознании. Наше сознание поэтому состоит не только из понятий, выраженных отдельными словами, их формами и отдельными словосочетаниями, но оно включает целостные образы предметов, совершенно независимо от того, как они членятся в конкретных языках.

Немец разделяет два слова – Finger ʽпалец на рукеʼ и Zähe ʽпалец на ногеʼ, Knochen ʽкость животныхʼ и Gräte ʽкость рыбыʼ, Wald ʽлесʼ и Holz ʽлесоматериалʼ. В языке коми существует общее название озера ты и вад для озера, берега которого представляют плавающий дерн.

Усвоение этих понятий для русского не представляет никакого труда. Русский хорошо знает, что пальцы на руках и пальцы на ногах имеют известные различия, он знает это благодаря своему опыту, хотя в языке особые наименования для пальцев на руках и для пальцев на ногах могут отсутствовать. Русский также знает, что кости животных и кости рыб далеко не одинаковы по строению, форме и размеру. По своему опыту он хорошо знает, что это такое. Растущий лес и лесоматериалы для русского, так же как и для немца – это далеко не одно и то же. Русский среднеевропейской части СССР не создал в своем языке специального слова для названия озера с топкими берегами, но в своей жизненной практике он знает, что такие озера существуют.

При произнесении слова в сознании человека возникает некая сумма отличительных признаков, отличающая названный предмет от других предметов. Можно предположить, что эта сумма признаков у разных народов, по-видимому, одинакова. Произношение татарского слова урман ʽлесʼ, коми-зыр. вöр, марийского чодра, финского metsä и испанского selva ʽлесʼ может вызвать в головах носителей этих языков примерно одинаковые отличительные признаки.

Приходится признать наличие в человеческом сознании понятийных категорий. Некоторые наши языковеды высказывали сомнения относительно возможности существования понятийных категорий, поскольку они являются как бы внеязыковыми категориями, а человеческое мышление, по мнению этих языковедов, осуществляется только на базе языка. В действительности здесь нет никакой опасности. Понятийная категория представляет результат человеческого опыта, что может быть подтверждено вполне наглядными примерами. В китайском и японском языках множественное число предметов чаще всего никакими языковыми средствами не выражается. Исключение могут представлять только личные местоимения и некоторые одушевленные имена существительные. Однако отсюда нельзя делать вывод, что у японцев и китайцев нет никакого понятия о множественности неодушевленных предметов. Это понятие им дано в опыте. Точно так же неправомерно было бы делать вывод, что в сознании людей, языки которых не различают грамматической категории вида, совершенно отсутствует понятие действия, достигшего предела и действия, не достигшего предела. Это понятие также дано в опыте.

Некоторые наши философы и языковеды утверждают, что общечеловеческий характер мышления объясняется тем, что логическое мышление у всех народов одинаково.

«Логический строй мысли, – замечает П.В. Чесноков, – один для всех людей, ибо он вытекает из природы человеческого познания, обусловлен потребностями познавательной деятельности человека и в конечном счете потребностями практики. Поэтому никакие особенности строя языков не могут изменить его»[231].

Подобное суждение высказывает также в своих работах В.З. Панфилов[232].

Действительно, в каждом предложении, выраженном на любом языке, должна быть определенная логика. Возьмем в качестве примера такое суждение, как Птица сидит на дереве. Если транспонировать это смысловое задание в сферы различных языков и проследить, какими средствами оно может быть выражено, то мы не получим той единой схемы, которую допускает его логическая трактовка.

В некоторых языках необходимо будет выразить языковыми средствами, будет ли эта птица для говорящего определенной или неопределенной, т.е. употребить соответствующий артикль. В одних языках определенный артикль будет препозитивным, а в других постпозитивным. В языке, имеющем именные классы, слово птица должно получить определенный показатель класса. В тех языках, где деление имен на классы отсутствует, слово птица, естественно, не получит никакого классного показателя. Раскрываемый в слове признак, в данном случае определенное состояние, в различных языках мира обычно выражается глаголом. Глагольная форма может иметь специальное личное окончание, указывающее, что действие или состояние осуществляется субъектом 3-го лица. Некоторые языки мира могут обходиться без личных окончаний, поскольку личные местоимения могут с успехом осуществлять эти функции. Есть языки, где роль личных окончаний выполняют личные префиксы. Неодинаково и местоположение глагола во фразе. Например, в кельтских языках глагол чаще всего располагается в начале предложения. Наоборот, во многих языках агглютинативного строя он стремится занять конечное положение.

В иных языках, где существуют особые типы спряжения для переходных и непереходных глаголов, спряжение глагола сидеть естественно будет отличаться от переходных глаголов типа читать или рубить. В некоторых языках, например, абхазо-адыгских, локальная характеристика признака может быть включена в состав глагольной формы путем присоединения к основе глагола особого префикса, соответствующего по значению русскому предлогу на. В некоторых языках проводится различие между действием, совершающимся вообще, безотносительно времени, и действием или состоянием, совершающимся в данный момент. По этой причине глагол сидеть в данном случае будет употреблен в форме настоящего времени данного момента. Локальная характеристика состояния на дереве также может быть выражена в разных языках разными способами. В русском и вообще во многих индоевропейских языках для обозначения местонахождения какого-либо предмета на поверхности другого предмета обычно употребляются предлоги. В агглютинативных языках вместо предлогов, как правило, употребляются послелоги. Некоторые языки, как, например, прибалтийско-финские, различают две серии падежей – внешнеместные и внутренне-местные. По этой причине местонахождение на чем-либо выражается особым падежом суперессивом. В абхазо-адыгских языках, как говорилось выше, показатель местонахождения может быть выражен специальным глагольным префиксом.

Совершенно явно создается впечатление, что значение индифферентно к способам его выражения. Человеческая речь тесно связана со способами познания действительности. Сущность познания заключается в раскрытии различных свойств изучаемого предмета или явления и установлении его связей с другими предметами и явлениями. Поэтому логический строй мысли у всех народов мира один и тот же. Однако универсальное в языках мира, как было показано нами выше, не сводится только к логическому строю мысли, единому для всех людей.

Идиоэтническое в языках мира

Отличая общие элементы в языках мира, необходимо признать в них наличие также идиоэтнического. Континуум окружающего мира в разных языках мира членится по-разному. Это выражается в том, что объем значений слов в разных языках мира не одинаков.

Русский называет одним словом живой растущий лес и лесоматериалы, но в других языках в этих целях употребляются другие слова, ср. немецк. Wald растущий лес и Holz лесоматериалы. Бату по-татарски означает ʽтонутьʼ и ʽзаходить о солнцеʼ. Русский глагол тонуть не имеет значения заходить. Татарское күк означает ʽсиний, сизый, сивый, голубойʼ. Русское синий не имеет такого количества значений. Ненецкое еся означает ʽжелезоʼ, ʽметаллʼ, ʽденьгиʼ. Русское железо таких значений не имеет. Русское свет означает не только ʽсветʼ, но и ʽмирʼ, ʽвселеннаяʼ. Турецкое слово ağiz ʽротʼ означает также ʽгорлоʼ, ʽвходʼ, ʽдуло винтовкиʼ, ʽжерлоʼ (орудия), ʽговорʼ, ʽдиалектʼ, ʽманеру разговораʼ. Испанское ojo ʽглазʼ означает также ʽаркаʼ, ʽпролет мостаʼ, ʽигольное ушкоʼ. Английский язык различает clock ʽ(стенные, настольные, башенные) часыʼ и watch ʽручные часыʼ, а французский – horloge ʽ(башенные) часыʼ, pendule ʽ(висячие, настольные) часыʼ и montre ʽ(карманные) часыʼ, немецкий язык имеет одно слово Uhr ʽчасыʼ. В мансийском языке нет специальных слов для выражения таких понятий, как птица, зверь и насекомое. Все они выражаются одним словом уй ʽнечто живоеʼ, ʽживностьʼ, например, сали-уй ʽволкʼ, мань-уй ʽмошкараʼ, уй-рись ʽптичкаʼ (рись – уменьшительный суффикс). Неогумбольдтианцы правы, когда они утверждают, что членение окружающего мира в разных языках оказывается выраженным различно.

Однако все эти различия не являются выражением какого-то особого национального духа, якобы присущего каждому народу в отдельности. В этих явлениях нет никакой особой национальной идеологии. Национальный дух здесь просто порождение национализма или результат недоразумения.

В образовании слов различных языков мира огромное значение имеют различные ассоциации. В разных языках мира одно и то же понятие может ассоциироваться с разными его признаками, уже получившими наименование в языке. Показательным примером может служить название окна в разных языках. Русское окно этимологически связано со словом око ʽглазʼ, серб. прозор ʽокноʼ этимологически связано с русским глаголом взирать, т.е. смотреть, тогда как испанское ventana связано с лат. ventus ʽветерʼ, нов.-гр. παραθυρο ʽокноʼ буквально означает ʽто, что находится около двериʼ.

Признаки, выбранные в качестве основы наименования в каждом языке, могут быть разными. Др.-греч. αγορα ʽрынокʼ связан с глаголом αγειρω ʽсобиратьʼ, т.е. ʽместо, где собирается народʼ, англ. market ʽрынокʼ происходит от латинского mercatus ʽторгʼ, ʽрынокʼ, который в свою очередь связан с лат. mercor, означающим ʽпокупатьʼ. И древний грек имел, и современный англичанин имеет полное представление о всех атрибутах рынка: рынок – это место, где собирается народ, где что-то продают или покупают. Различие состоит лишь в самой технике номинации. Техника номинации не дает возможности судить о степени развитости мышления того или иного народа.

Причину такого разнообразия нужно искать в особенностях физиологической организации человека. Как уже говорилось выше, в основе создания слов лежит ассоциация. Трудно представить, что новое слово создавалось всем коллективом говорящих на данном языке одновременно. Марио Пэй замечает по этому поводу следующее:

«Мы можем предполагать, что общее принятие символа осуществляется скорее через процесс возникновения индивидуальной инновации и ее постепенного распространения, а не как акт массового творчества»[233].

Всякая ассоциация требует известной инициативы и должна иметь определенную направленность. Совершенно естественно, что у разных индивидов, принадлежащих к одному языковому коллективу, а также у индивидов, говорящих на разных языках, расположенных в разных точках земного шара, не может быть одинаковых ассоциаций, когда они пытаются создавать новые слова и формы, хотя возможность случайных конвергенций при этом не исключена.

Этим также объясняется неодинаковое членение в разных языках континуума окружающего нас мира. Какой-то носитель ненецкого языка выделил слово ямд, означающее ʽветка хвойного дереваʼ, а русский остался к такому выделению совершенно безразличным. Немец разделяет два слова Finger ʽпалец на рукеʼ и Zähe – ʽпалец на ногеʼ, Knochen ʽкость животныхʼ и Gräte ʽкость рыбыʼ, хотя русский, не испытывая каких-либо особых затруднений, довольствуется при этом двумя словами – палец и кость.

Следует особо подчеркнуть, что такое неодинаковое членение существует только в процессе лингвокреативного мышления.

Возможность лингвокреативного мышления отвергается нашими философами.

«Различая логические и семантические формы мышления, – замечает П.В. Чесноков, – борясь против их отождествления, не следует впадать в противоположную крайность и доходить до их метафорического разрыва, до их отнесения к разным формам мыслительной деятельности – языковой и надъязыковой, что было присуще психологическому направлению в языкознании (А.А. Потебня и др.) и в последнее время частично проявлялось в концепции двух сфер преломления действительности при ее отражении – сферы мышления и сферы языка (ссылка на книгу Общее языкознание, 1970, с. 80 – 81). Логические и семантические формы существуют в неразрывном единстве, как две стороны единого процесса организации мысли, протекающего в одной сфере языкового мышления»[234].

Однако лингвокреативное мышление все же существует. Критики этого положения совершенно забывают, что человеческое мышление не только отражает окружающую действительность, но и участвует в создании языка.

Отличительная особенность создания языка состоит в том, что практически язык никогда не создается на пустом месте. Он создается всегда при наличии некоторого количества слов и форм оставшегося от предыдущего состояния. Этот остаток обладает двумя характерными особенностями: с одной стороны, он играет роль материальной базы для создания в языке нового, с другой стороны, он в известной степени ограничивает сам процесс лингвосозидательного мышления, ставя его в определенные условия. Сказанное выше может быть пояснено конкретными примерами.

Чтобы язык мог функционировать, необходимо наличие звуковых комплексов. Люди, создающие язык, пытаются какое-либо понятие связать с звуковым комплексом. Для этого необходимо найти в самом понятии какой-либо признак и ассоциировать его с каким-либо другим понятием, которое уже в данном языке связано с определенным звуковым комплексом. Человек обычно использует этот признак для звукового выражения нового понятия.

Какой-то древний индоевропеец познакомился с новым для него видом дерева, имеющим кору белого цвета. Он связывает это новое для него понятие с прилагательным белый, которое в индоевропейском праязыке звучало как bherǝg. Это слово и послужило как название дерева, известное в индоевропейских языках под понятием рус. береза, лит. beržas, нем. Birke и т.д. Не будь этого прилагательного в индоевропейском праязыке, береза могла иметь какое-то совершенно другое звучание.

Русское слово сердце этимологически связано с др.-гр. καρδια, лит. širdis, др.-ирл. kride, арм. sirt, которые восходят к индоевропейскому корню *kerd или *kṛd, означающему ʽсерединаʼ.

Наличный языковой материал может в известной степени накладывать известное ограничение при создании новых слов и грамматических формул.

В русском языке невозможно создание настоящего времени типа английского Present Continious Tense, например: J am working ʽя работаю в данный моментʼ. Этому мешает, во-первых, отсутствие в русском языке форм настоящего времени глагола «быть». Во-вторых, употребление причастия настоящего времени в предикативной позиции для русского языка не типично.

Исчезновение категории рода в русском языке, если полностью не исключено, то во всяком случае сильно затруднено. Причиной того может служить факт, что роды в русском языке служат для образования форм синтаксической связи – согласования в роде. Кроме того, стабильная система синтетических падежей не дает предпосылок для исчезновения родов, хотя последние в настоящее время не имеют под собой никакой логической основы, за исключением родов, основанных на половых различиях.

В русском языке не мог бы возникнуть особый падеж партитив, как это имеет место в финском и якутском языках. Обычно партитив исторически возникает из аблатива, который в русском языке отсутствует. Единственной базой для его возникновения мог бы быть родительный падеж, который, между прочим, может иметь такое значение, ср. купил хлеба, попил воды и т.д. Однако непартитивные значения у родительного падежа в системе русского языка занимают слишком большое место. Поэтому для создания особой формы партитива в русском языке нет достаточных условий.

Если человек создает посредством языка, как утверждают неогумбольдтианцы, какой-то особый мир, совершенно отличный от всего того, что его окружает, то такой взгляд, конечно, явно противоречит ленинской теории отражения.

Однако совершенно исключить всякое творческое начало в глоттогонической деятельности человека также было бы неправильно. Необходимо всегда иметь в виду известное качественное различие между мышлением и языком. Создание языка, как средства общения, всегда связано с известной необходимостью препарирования окружающей действительности. Это не значит, что наше мышление, сознание перестает быть результатом отражения окружающего мира. Самое замечательное здесь состоит в том, что свойство отражения окружающей действительности в мышлении человека не устраняется и в то же время препарация действительности в целях создания средства общения, т.е. языка, постоянно осуществляется.

В чем заключается эта препарация? Язык обладает тем характерным свойством, что он линейный, тогда как окружающие нас предметы и явления, обычно предстают в единой и совокупной целостности различных их свойств. Создание языка требует объективизации отдельных свойств предметов и их отношений, превращения их как бы в отдельно существующие предметы. По этой причине в каждом языке количество слов намного превосходит количество самостоятельно существующих явлений действительности. Такие понятия, как теплота или твердость, справедливость, высота, близость, даль и т.п., отдельно не существуют. Безусловно все это является элементом творчества, но это творчество не идет в разрез с отражательной способностью нашего мышления.

Следует также иметь в виду, что создание языковой системы ведет к известному упрощению, а в ряде случаев даже к искажению действительности.

«Окружающая нас действительность текуча, в ней отсутствуют строгие разграничительные линии. Поэтому процесс познания действительности связан с выделением каких-то отдельных предметов с их наименованием, с их отождествлением между собой, с превращением непрерывного в дискретное, текучего в жесткое»[235].

Таким образом, имеется необычайно большое количество факторов, создающих многообразие языков мира.

Существует тенденция квалифицировать все специфические особенности конкретных языков как экстралогичные, несущественные для познавательной деятельности людей.

Так, например, П.В. Чесноков приходит к выводу, что

«формальные видоизменения, происходящие в мыслительной сфере под влиянием специфических свойств конкретных языков, носят национальный характер и не являются необходимыми для познавательной деятельности людей»[236].

Еще более отчетливо этот тезис выражен у Г.А. Брутяна.

«Языки, – замечает Г.А. Брутян, – по-своему преобразуют итоги мыслительной деятельности, создают необычные представления, которые содержат экстралогические информации, дополняющие в том или ином смысле результат логического познания»[237].

Утверждение, будто бы специфические особенности национальных языков являются экстралогическими, не являются необходимыми для познавательной деятельности человека, в корне неверно.

Процесс создания конкретных языковых структур – процесс стихийный. В нем нет четкого логически продуманного плана, позволяющего рационально отслаивать необходимое для познания и второстепенное, экстралогическое. В этом стихийном процессе в языке может быть в одинаковой степени отражено как логически необходимое, так и второстепенное.

Национальные различия языков, которые объявляются логиками для логического строя мышления совершенно неважными и иррелевантными, на самом деле крайне важны. Говорящий на одном языке для того, чтобы постичь логическое содержание мысли человека, говорящего на другом языке, должен прежде всего преодолеть идиоэтнический барьер другого чужого языка. Если он отбрасывает эти идиоэтнические особенности при разговоре на другом языке, он сам рискует быть непонятым.

Это положение можно проиллюстрировать многими примерами. Cserélni по-венгерски означает менять. Но этот глагол совершенно неупотребителен в тех случаях, когда вам необходимо разменять деньги. В этих случаях употребляется глагол beváltani. Подмена его глаголом cserélni вызывает непонимание смысла речи слушателем. Если вы, говоря по-английски, употребите вместо слова pillow подушка слово cushion подушка, то это также может вызвать непонимание. Если вы скажете по-татарски бер иске кеше килде ʽпришел один старый человекʼ, то у татарина эта фраза может вызвать смех или непонимание, поскольку иске ʽстарыйʼ применяется только по отношению к неодушевленным предметам. Если говорится о старом человеке, то следует сказать карт кеше.

Не следует забывать, что все особенности национальных языков, как структурные, так и лексические, являются результатами познания человеком окружающего мира. Почему же, по мнению П.В. Чеснокова и некоторых других философов, они являются экстралогическими. Правомерно ли к сфере логического относить только логический строй мысли людей? Неучет национальных особенностей значений ведет также к нарушению логического смысла. Для правильного понимания общих логем явно недостаточно.

Отсюда можно сделать вывод, что в любом языке общий логический смысл всегда окружен своеобразным идиоэтническим ореолом. Он преодолевается или путем его усвоения (при активном владении речью) или происходит сложный процесс переразложения значений применительно к своему языку (при массовом восприятии речи).

Следует также отметить, что в различных языках мира существуют категории коммуникативно активные и категории коммуникативно неактивные, коммуникативно пассивные. В этом сравнительно нетрудно убедиться. Финн может чисто логически очень хорошо понять сущность русских глагольных видов. И тем не менее на первых порах при изучении русского языка он будет испытывать огромные затруднения при употреблении русских глаголов с приставками. Это значит, что категория глагольного вида в сознании финна коммуникативно не напряжена и в известной мере является категорией пассивной. Учащимся русской школы можно объяснить все правила употребления определенного и неопределенного артикля в немецком языке. Учащиеся могут совершенно сознательно усвоить эти правила. Однако на первых порах ни один диктант не обойдется без довольно большого количества ошибок. Это опять-таки свидетельствует о том, что категория определенности и неопределенности в сознании русских учащихся коммуникативно ненапряжена, не имеет первостепенной коммуникативной значимости.

Употребление глаголов объектного спряжения в венгерском языке может быть облечено в очень простое правило: формы объектного спряжения употребляются в тех случаях, когда в роли объекта глагольного действия выступает определенное имя существительное или какой-либо его замещающий определенный объект. Однако русский на первых порах будет делать ошибки, поскольку выражение определенности в русском языке не является коммуникативно активным.

Особенность языкового типа может оказывать определенное влияние на характер приемов номинации. В некоторых языках Европы, например, в германских, славянских, новогреческом, армянском и др., довольно распространен такой прием номинации, как словосложение. Словосложение довольно развито и в китайском языке. В то же время во французском, а так же в таких языках, как испанский, португальский и каталонский, сложные слова не образуются.

Необходимо отметить, что сложившаяся в языке лексическая система сама начинает накладывать известные ограничения на творческую деятельность людей, создающих новые слова. Номинация становится зависимой от сложившейся лексической системы.

Все сказанное свидетельствует о том, что язык является чрезвычайно сложным явлением. В языке проявляется не только общечеловеческое логическое мышление, как утверждают многие наши лингвисты и философы. В нем, в очень сложном переплетении, представлены и общечеловеческие логические и идиоэтнические элементы и чисто понятийное мышление. Ни неогумбольдтианцы, ни их критики, в достаточной мере не учитывают всей этой сложности.

Проблема стадий в развитии языков мира

Сама идея о том, что языки мира проходят в своем развитии какие-то этапы, что языки первобытных людей в значительной мере отличались от языков современных людей, возникла задолго до появления так называемого «нового учения» о языке Н.Я. Марра.

Способность человека мыслить и отражать окружающий мир относится к числу исторически изменяющихся и развивающихся явлений. Мышление, как известно, тесно связано с языком. По этой причине проблема соответствия особенностей языка уровню развития мышления давно интересовала исследователей.

Начальный период изучения этой проблемы характеризуется представлением о первобытном мышлении как явлении крайне неопределенном, которое можно лишь частично воссоздать, исследуя структуру языков современных народов, находящихся на низком уровне культурного развития. Предполагалось, что жизнь этих народов в известной мере напоминает жизнь наших далеких предков и, следовательно, языки этих народов должны содержать типические черты, свойственные языкам первобытных людей. Многие исследователи указывали, что языкам примитивных народов несвойственны отвлеченные понятия, например, в языке тасманийцев, имеются отдельные названия для любого особенного вида растений или животных, но нет слова, которое бы обозначало животное или дерево вообще[238].

В то же время в языках примитивных народов необычайно развита лексика, связанная с выражением различных деталей, объектов действительности.

«Австралийцы имеют отдельные названия почти для каждой мельчайшей детали человеческого тела: так, например, вместо слова „рука“ у них существует много отдельных слов, обозначающих верхнюю часть руки, ее переднюю часть, правую руку, левую руку и т.д.»[239]

Описывая один из туземных языков архипелага Бисмарка, Р. Паркинсон замечает:

«Черное обозначается по различным предметам, имеющим черный цвет. Так, например, слово kotkot ворона служит для обозначения понятия „черный“: все что является черным, в особенности предметы блестящего черного цвета, называются именно так. Likutan или lukutan тоже обозначает черный, но скорее в смысле темный; tuwaro обозначает черный цвет обугленного ореха мучного дерева; luluba – это черная грязь болот в зарослях мангровых деревьев, dep – это черная краска, получаемая от сожжения смолы канареечного дерева; utur – это цвет обугленных листьев бетеля, смешанных с маслом. Все эти слова употребляются соответственно случаю для обозначения черного цвета; столько же разных слов имеется для других цветов: для белого, зеленого, красного, синего и т.д.»[240]

В языке папуасов с острова Киваи обнаруживается

«большое количество глагольных приставок, простых и сложных, назначением которых является выражать и указывать, сколько в данный момент действует субъектов и на какое количество»[241].

В кламатском языке (один из языков североамериканских индейцев) в указательных местоимениях с необычайной тщательностью выражаются самые различные пространственные отношения[242].

В бушменском множественное число отличается от единственного с помощью целого ряда суффиксов, что указывает на отсутствие достаточно определенно выработанного различения грамматических чисел[243].

Склонность к звукосимволике также часто приводится, как одна из особенностей языков примитивных народов. В языке эве, по свидетельству Д. Вестермана, есть весьма своеобразный вид наречий со специализированным значением. Многие глаголы, в первую очередь те, которые описывают впечатления, воспринимаемые органами чувств, могут иметь при себе целый ряд таких наречий, которые наиболее точно подчеркивают действие, состояние или свойство, выраженное глаголом. Эти наречия являются как бы «звуковыми картинами», «вокальными имитациями чувственных впечатлений». Так, глагол зо «ходить» может сопровождаться следующими наречиями, которые употребляются только с этим глаголом и описывают разного рода походку: зо бехе бехе ходить, волоча ноги (как это делают слабые люди), зо биа биа – для описания походки долговязого человека, выбрасывающего ноги вперед, зо була була опрометчиво двигаться вперед, ничего не видя перед собой, зо кака ступать важно, прямо, не шевеля корпусом, зо пиа пиа ходить маленькими шажками и т.д.[244]

Существует убеждение, что языки первобытных людей обладали довольно простой грамматической структурой. Наличие подобной структуры в некоторых современных языках рассматривается как реликт первобытного архаического состояния. А. Фитерман утверждал, что тагальский язык сохранил архаические особенности, которые выражаются в следующем: там имеется всего 17 звуков, причем состав гласных ограничивается звуками: a, e, i, u; склонение выражается положением слова во фразе, а также частицами и приставками; мн. числа нет, его заменяет числительное или слово шаида (много), глагол и имя не различаются[245]. Р. Кодрингтон утверждает, что на островах Фиджи и Соломоновых существуют собирательные имена, обозначающие десятки весьма произвольно подобранных вещей: ни числа, ни названия предметов они не выражают в словах[246]. Характеризуя языки банту, Л.А. Погодин отмечает их своеобразное строение, связанное с законом проведения одного типа местоимения через все предложение.

Эта необходимость приставлять к каждому слову фразы слоги ta, ba, le и т.п., чтобы отметить логическую связь этих слов, иначе говоря, принадлежность их к одной и той же фразе, указывает на неспособность мысли оторваться от конкретных представлений[247]. По свидетельству К. Штейнена, основа глагола в южноамериканском языке бахаири необычайно осложнена присоединяющимися к ней различными элементами.

«Органическое расчленение слов прекращается, и предложение превращается в грубейшую мозаику из одних обломков; у бахаири предложения сливаются в одно слово»[248].

Аналогичную структуру имеют языки североамериканских индейцев.

«Основная особенность их заключается в стремлении связывать все элементы предложения в одно целое так, чтобы в результате получилось одно слово».

По мнению некоторых исследователей, эти черты представляют реликты того периода в развитии языков, когда люди говорили не словами, а словами-предложениями, означавшими целый комплекс слов[249].

Этнографы и отчасти языковеды, исследовавшие быт, культуру и языки народов, отсталых в культурном и экономическом отношениях, положили начало изучению сложной проблемы взаимоотношения языка и мышления. Были собраны интересные материалы, касающиеся особенностей языков этих народов.

Положительным в исканиях подобного рода следует считать материалистическое положение о том, что различные состояния, характеризующие развитие мышления и языка людей исторически могут меняться.

Вместе с тем методика исследования проблемы взаимоотношения языка и мышления, обнаруживаемая в описании языков народов, стоящих на низкой ступени развития, часто оказывается порочной. Исследователи в этот период часто отождествляют язык с мышлением. Народу носителю языка, отличающегося простотой грамматической структуры, приписывалось примитивное мышление. Проблема возможности переосмысления форм, кажущихся архаичными, даже не ставилась. Характерным для всех этих работ был антиисторический подход к языку, который обычно выражался в том, что наличное в данный момент выдавалось за первоначальное. Изучение истории различных языков с достаточной убедительностью показывает, что простота грамматической структуры может быть вторичной (ср. такие языки, как английский, скандинавские языки, новоиндийские и т.п.). Скудость консонантизма или вокализма может также быть вторичным явлением; например, в финском языке очень невелика система согласных, что отнюдь не является первоначальным.

Кроме того, совершенно забывался закон неравномерности изменения различных уровней языка. Язык может быть «прост» в одном отношении, но сложен в другом. Следует также иметь в виду, что проведение аналогий между мышлением современных людей, стоящих на низкой ступени культурного развития, и мышлением первобытных людей может быть только сугубо относительным, поскольку мышление всех современных людей имеет длительную историю развития. На это в свое время обратил внимание Й. Колер, который отмечал, что языки австралийских дикарей, первобытные в психологическом отношении, представляют продукты долгого употребления, если даже нет данных, позволяющих судить об их развитии[250].

Второй период в изучении проблемы взаимоотношения языка и мышления характеризуется стремлением представить первобытное мышление как особую стадию в развитии человеческого мышления, для которой свойственны специфические, только ей присущие черты. Наиболее колоритной фигурой этого периода является французский этнограф Л. Леви-Брюль, оказавший большое влияние на многих исследователей, в области языкознания.

Взгляды Л. Леви-Брюля изложены в его трех основных работах – «Мыслительные функции в низших обществах» (Les fonctions mentales dans les societés inferieurs. Paris, 1910), «Первобытное мышление» (La mentalité primitive. Paris, 1912) и «Первобытная душа» (Lʼâme primitive. Paris, 1927). В русском переводе его книги La mentalité primitive («Первобытное мышление», 1930) были использованы также некоторые материалы, содержащиеся в первой работе. В этой книге Леви-Брюль резко полемизирует со сторонниками так называемого аналитического направления, провозглашающего тождество человеческого духа, с логической точки зрения совершенно одинакового всегда и повсюду[251].

Следуя взглядам О. Конта, Леви-Брюль утверждал, что в умственной жизни человека все, что не сводится к простой реакции организма на получаемые раздражения, имеет социальную природу.

«Следовательно, определенный тип общества, имеющий собственные учреждения и нравы, неизбежно будет иметь и свое собственное мышление» (там же, с. 15).

Первобытные люди, по утверждению Леви-Брюля, ничего не воспринимали так, как мы. Точно так же, как социальная среда, в которой они живут, отличается от нашей, и именно потому, что она отлична от нашей, восприятие внешнего мира первобытными людьми отлично от нашего восприятия (см. с. 25). В первобытном мире господствуют коллективные представления.

«Коллективные представления первобытных людей глубоко отличны от наших идей и понятий; они также и не равносильны им. Они не имеют логических черт и свойств. Каков бы ни был предмет, появляющийся в их представлении, он обязательно содержит в себе мистические свойства, которые от него неотделимы, и познание первобытного человека действительно не отделяет их, когда оно воспринимает тот или иной предмет» (с. 21, 25).

Особое значение Леви-Брюль придает характерному якобы для первобытных людей закону партиципации.

«Когда член низшего общества, австралиец, например, или гуйчол, думает об олене и пере или облаке, то родовой образ, который ему представляется, предполагает и содержит в себе нечто иное, чем аналогичный образ, появляющийся при тех же обстоятельствах в сознании европейца» (с. 86).

«Первобытный человек живет и действует среди существ и предметов, которые все, кроме свойств, которые за ними признаем и мы, обладают еще и мистическими способностями; к их чувственной реальности примешивается еще и некая иная» (с. 40).

Отсюда Леви-Брюль делает вывод о мистическом характере психической деятельности первобытных людей:

«Мышление первобытных людей является в своей основе мистическим… они с полным безразличием относятся к противопоказаниям опыта» (с. 26, 39).

Заметим, что теория Леви-Брюля не до конца последовательна и обнаруживает противоречия. Так, Леви-Брюль признавал, что

«весь психологический процесс восприятия происходит у них (у первобытных людей. – Б.С.) так же, как у нас. Однако продукт этого восприятия у первобытного человека немедленно обволакивается определенным сложным состоянием сознания, в котором господствуют коллективные представления» (с. 25).

«Рассматриваемый индивидуально в той мере, в какой он мыслит и действует независимо, если это возможно, от коллективных представлений, первобытный человек будет чувствовать, рассуждать и вести себя чаще всего так, как мы это от него ожидаем; мышление первобытных людей может быть названо пралогическим: оно не антилогично, оно также и не алогично» (с. 49, 50).

Однако Леви-Брюль неправомерно преувеличивает роль мистического элемента в сознании первобытного человека.

Формулируя общий принцип: различным типам мышления должны были бы соответствовать и различные по своей структуре языки, Леви-Брюль указывает, однако, на целый ряд сложнейших обстоятельств, которые затрудняют исследование языков в этом плане; к числу их следует отнести прежде всего миграции и возможность поглощения одних групп людей другими, что вызывает смещение языков (см. с. 95).

Все же соответствие между пралогическим мышлением и структурой языка Леви-Брюлю обосновать не удалось. Прямыми продолжателями идей Леви-Брюля можно считать Н.Я. Марра и И.И. Мещанинова.

Знакомство с работами Н.Я. Марра показывает, что теория стадиального развития языков готовилась постепенно. Уже в своей первой работе «Природа и особенности грузинского языка», напечатанной в грузинской газете «Иберия», Марр довольно отчетливо высказал мысль об отсутствии изолированности между отдельными языковыми семьями. Мысль о стадиях языкового развития впервые появляется в работе Марра «Яфетический Кавказ и третий этнический элемент в создании средиземноморской культуры».

«Существующие типы языков есть создание не первотворчества, даже не перевоплощения или самостоятельного видоизменения прототипных задатков речи, а воплощение плодов творческой работы человечества на каждом отдельном этаже развития, на котором скрещение играло исключительно важную роль. Первичный аморфный синтетический строй языка…, второй агглютинативный строй… и, третий, флективный строй… это не три параллельных, а три хронологически последующих друг за другом типа»[252].

Никакого открытия здесь Марр в действительности не сделал, так как идея последовательной смены морфологических типов высказывалась задолго до него многими лингвистами (Гумбольдтом, Бетлингком, Шлейхером и др.). Об этом писал и И.И. Мещанинов в статье «Проблема стадиальности в развитии языка»:

«Историческая школа языкознания еще в XIX веке установила преемственный ход развития языковых структур от аморфных к агглютинативным, затем флективным и, наконец, аналитическим»[253].

В дальнейшем, как мы увидим, Марр стал называть эти типы языков стадиями, но уже в 1920 г. он утверждал, что

«в префиксах и суффиксах агглютинативного периода наметились термины родового строя, названия членов семьи. Морфология речи… отразила морфологию общественного строя… Яфетические языки, как они есть, носят в себе с исключительной наглядностью отложения всех трех периодов, т.е. аморфно-синтетического, агглютинативного и флективного»[254].

Термин «стадия» Марр впервые употребил в кратком сообщении на заседании Отделения историко-филологических наук Академии наук СССР 21 ноября 1923 г.

«Утверждаю, что индоевропейской семьи языков расово отличной не существует. Индоевропейские языки Средиземноморья никогда и ниоткуда не являлись ни с каким особым языковым материалом, который шел бы из какой-либо расовой особой семьи языков или тем менее восходил к какому-либо расово особому праязыку… единый праязык есть сослужившая свою службу научная фикция. Индоевропейские языки составляют особую семью, но не расовую, а как порождение особой степени, более сложной, скрещения, вызванной переворотом в общественности в зависимости от новых форм производства, связанных, по-видимому, с открытием металлов и широким их использованием в хозяйстве… индоевропейская семья языков типологически есть создание новых хозяйственно-общественных условий, по материалам же, а пережиточно и по многим конструктивным частям, это дальнейшее состояние тех же яфетических языков… на определенной стадии их развития, в общем новая по строю формация»[255].

Это бессодержательное заявление, не подтверждаемое никакими фактическими доводами; ученики Н.Я. Марра назвали манифестом нового учения о языке.

Синтетический, агглютинативный и флективный типы языков и яфетические и индоевропейские языки Марр назвал стадиями. Такая схема явно не удовлетворяла его самого, и причина этого лежала, по-видимому, не в ее противоречивости (это его редко смущало): Марр не знал, куда отнести такие семьи языков, как семитическая, угрофинская и др. Для спасения положения Марр объявил и их стадиями, возникшими на основе развития тех же яфетических языков. В результате необычайно расширилось понятие «яфетической стадии», что и привело Марра к выводу о прохождении этой стадии всеми языками мира.

Комментируя Марра, И.И. Мещанинов пишет:

«Учение о яфетических языках… имеет объектом своего исследования яфетическую стадию общечеловеческой речи, наличную в доисторическом населении всех материков. Яфетические языки у Н.Я. Марра оказались источником образования всех других семей»[256].

«Индоевропейская семья языков, – пишет он в статье „О происхождении языка“, – есть новое образование в путях сугубого и более кратного скрещения тех же яфетических племен, владевших уже сложившимися языками, законченными видами человеческой речи, с нарождением в них части индоевропейских особенностей. Но до этой эпохи от яфетических языков успели отойти и получить самостоятельное развитие ряд других семей, именно синтетическая дальневосточная, к членам которой мы только что вынуждаемся конкретно подойти для анализа, агглютинативная, т.е. урало-алтайская и угро-финская, мост к которой нам перекинул чувашский, хамитическая и семитическая[257]… Из тех же яфетических языков, – пишет он в другой статье, – на различных стадиях развития, более древних, вышли, семитические и еще раньше турецкие с угрофинскими»[258].

Чем же объяснить тот факт, что несмотря на приблизительно одинаковый по своему характеру стадиальный процесс развития способов производства, яфетические языки начали развиваться с различными уклонами, как, например, мегрельский, финский, индоевропейский и т.д.?

Ответ мы находим в цитированной статье И.И. Мещанинова:

«Языки Азии, Африки и Европы, т.е. хамитические, семитические и индоевропейские, оказались ответвлениями общего ствола языковой речи вообще вместе с яфетическими языками, но лишь на различных стадиях развития речи или в различных оформлениях процессов скрещения, причем яфетические языки выявляются как древнейшие из них»[259].

Здесь мы уже видим, что яфетическая стадия языков оказывается только ступенью в развитии языков мира.

Наиболее ярко это понимание выразилось в схеме родословного древа, помещенной в статье «О происхождении языка»[260].

К числу стадий Н.Я. Марром отнесен здесь также линейный ручной язык, являющийся основанием этого родословного древа, затем следует стадия образования племен. После этого следуют яфетические языки, составляющие основной ствол родословного древа, который в свою очередь содержит агглютинативную и синтетическую стадию. От этого общего ствола «яфетических языков» в разные стороны расходятся языковые ветви: дальневосточные языки, урало-алтайские, семитические и хамитские, а яфетические языки через промежуточную стадию пережиточных яфетических языков превращаются в стадию флективных языков, которая представлена индоевропейскими языками.

Эта путаная статья свидетельствует о том, что у Н.Я. Марра не было четкого представления о стадиях, поскольку в понятие стадии включены такие совершенно разнородные образования, как: 1) характер речи (кинетическая речь), 2) состояние носителей языка (стадия образования племен), 3) морфологический тип языков (синтетические, агглютинативные и флективные языки) и, наконец, 4) различные языковые семьи.

В более поздней работе Н.Я. Марра «Почему так трудно стать лингвистом-теоретиком?» стадиальная схема повторяется в несколько видоизмененном виде. В этой схеме языки по степени их развития делятся на четыре периода: 1) языки системы первичного периода, куда входят моносиллабические и полисемантические, в частности китайский язык; 2) языки системы вторичного периода (угрофинские, турецкие, монгольские); 3) языки системы третичного периода (хамитские) и некоторые яфетические языки системы четвертичного периода (семитические и индоевропейские)[261].

Однако эта схема в дальнейшем перестала удовлетворять Марра, так как она констатировала только последовательную смену морфологических типов без непосредственной увязки их с общественно-экономическими формациями.

Стремясь найти выход из создавшегося положения, Марр пытался увязать эти морфологические типы прямо с общественно-экономическими формациями, которые он понимал по-своему, не считаясь с ленинским учением об общественно-экономических формациях.

«Системы мышления – это три системы построения звуковой речи, по совокупности вытекающие из различных систем хозяйства и им отвечающих социальных структур: 1) первобытного коммунизма, со строем речи синтетическим, с полисемантизмом слов, без различия основного и функционального значения, 2) общественной структуры, основанной на выделении различных видов хозяйства с общественным разделением труда… 3) сословного или классового общества с техническим разделением труда»[262].

Полное развитие этой мысли мы находим в работе И.И. Мещанинова «К вопросу о стадиальности в письме и в языке» (1931). Всю историю развития речи И.И. Мещанинов делит на следующие периоды: 1) период движения автоматическими телодвижениями (эолит); 2) низшая ступень кинетической речи (нижний палеолит); 3) аморфная стадия речи (стадия мелкого охотника, средний палеолит); 4) переход к морфосинтетической стадии (верхний палеолит); 5) аморфно-синтетическая стадия; 6) стадия агглютинативная (родовые общины); 7) флективная стадия[263].

Причинная связь всех этих явлений абсолютно непонятна. Когда связь существует, например, между аморфной стадией речи и стадией мелкого охотника? Какая историческая необходимость вызывает изменение выражения связи между словами при изменении образа жизни и т.д.? На все эти вопросы Н.Я. Марр и его последователи не считали нужным давать какой-либо ответ, так как сам факт подгонки языковых явлений к схеме периодизации человеческой истории, к общественно-экономическим формациям был, по их мнению, достаточно внушительным доказательством и не требовал детализации и разъяснения.

Поставив проблему стадиального развития языков и запутавшись в противоречиях, марристы начинают расчленять проблему, используя все средства для ее разрешения. Отбросив термин «семья» как расово-биологический, Марр заменяет его новым термином «система». Вместе с тем было введено понятие комплекса координат, как отличительного признака системы.

«Языки характеризуются присущими им комплексами координатов. По наличию определенного комплекса производится группировка языков, именуемая системою (яфетические системы, семитическая система, индоевропейская система)»[264].

«Наименование наличных группировок термином семья перестает отвечать содержанию группировки, которая объединяется не родственными семейными связями, не происхождением от праязыка, а лишь сходством комплексов координатов» (там же, с. 114).

Сумма характеризующих признаков (комплекс координатов) дает возможность провести классификацию между наличными языками с распределением их по выделяемым системам (см. с. 112, 113). И.И. Мещанинов считает, что такую классификацию проводят и те лингвисты, которые стоят на почве родства языков. Он считает, что эти лингвисты также устанавливают сходство признаков у ряда их и объединяют языки под общим понятием языковой семьи. Яфетидология, равным образом, начала работу по тому же пути и выделила яфетическую семью языков (там же). Однако эти языки, по мнению Мещанинова,

«выдвинули ряд признаков, роднящих грузинский с семитическими. К тому же, и в среде самих яфетических языков оказались представители, резко друг с другом расходящиеся по типологическим признакам. Это привело к необходимости подробнее остановиться на самих характеризующих признаках (координаторах)» (там же).

Координаты формируются, развиваются и выражаются, к тому же, далеко не всегда одновременно.

«Таким образом, – замечает Мещанинов, – сами эти признаки содержат в себе жизненное начало. Следовательно, и каждый язык, ими характеризуемый, может в процессе жизни изменяться в своей структуре, т.е. переходить из одного состояния в другое.., поэтому наименование различных группировок термином „семья“ перестает отвечать содержанию группировки, которое объединяется не родственными семейными связями, не происхождением от праязыка, а лишь сходством комплексов координатов. В связи с этим яфетидология отказалась от термина „семья“, устанавливая для таких группировок взамен его, другой термин – „система“» (с. 113, 114).

«Каждая система вовсе не произвольна в своем возникновении. Она зависит от наличия тех или иных характеризующихся признаков, от их взаимного сочетания.

Этому сочетанию признаков язык обязан не сам по себе, а тем условиям, в которых живет человечество данного времени… языковые группировки, по яфетической терминологии системы, генетически связаны друг с другом, представляют отдельные проявления общего течения жизни развивающейся человеческой речи… Определенные периоды жизни человечества сами характеризуются своими признаками, выдвинутыми потребностями общественного строя и обусловленными укладом жизни, насущными житейскими потребностями и определенным типом хозяйства… Яфетидология присваивает таким крайне длительным периодам наименование стадий» (с. 114, 115).

Так, например, для аморфно-синтетического типа будут характерны следующие координаты: 1) аморфность, 2) моносиллабизм (односложность), 3) синтетизм, 4) отсутствующая или плохая дифференциация частей речи, 5) полисемантизм.

Если в ранних работах понятие стадии было более статично и умозрительно, причем скрещение выступало как основная причина возникновения нового стадиального типа, то в этом периоде развития теории стадий наблюдается сильная тенденция внести в понимание стадии внутреннюю динамику.

Каким образом осуществляется переход в развитии языков от одной стадии к другой? Механику этого процесса Мещанинов характеризует следующим образом:

«Признав преемственность в движении языковых структур, признав движение в характеризующих их признаках, яфетидология идет по пути намечения определенных стадиальных делений, в которых сложившаяся сумма признаков должна отвечать установившемуся строю общественных объединений, господствующему типу хозяйства и им соответствующим мировоззрениям. Пока сумма признаков находится в равновесии, а следовательно, мировоззрение, общественная и хозяйственная структура друг другу не противоречит, сохраняется внутреннее развитие стадии.

Когда же это равновесие нарушено, то стадия перерождается и с вновь получающим устойчивость новым сочетанием признаков переходит в другую последующую стадию, перенося с собой из предыдущего состояния то, что остается еще жизненным, и сохраняя в виде пережитков многое из того, что отмирает» (с. 140 – 141).

Такое понимание развития языка представляет не что иное, как вульгарно-материалистическое отождествление законов развития общества с законами развития языка.

«Появляется новое определение стадии: под стадией понимается им (Марром. – Б.С.) отрезок от одной коренной перестройки к другой. Между этим начальным и конечным пунктами идет процесс внутреннего развития с обострением внутренних противоречий до момента взрыва цельности языковой структуры»[265].

В связи с этим новым пониманием количество стадий в различных языках необычайно увеличивается. Переход древневерхненемецкого в средневерхненемецкий, англо-саксонского в английский, древнеперсидского в среднеперсидский, вульгарной латыни в романские языки – все это начинает рассматриваться как отдельные стадии языкового развития.

Основные противоречия стадиальной схемы и здесь не устраняются. Во-первых, совершенно не разграничиваются основные признаки, отличающие стадии от систем. Во-вторых, совершенно необъяснимым остается также тот факт, что, несмотря на признаки связи «стадиальности» в развитии языка с развитием общественно-экономических формаций стадиальные смены в разных языках оказываются различными по своему характеру. Никакой корреляции между стадиальным развитием материальной жизни общества и структурами различных языков марристам обнаружить не удалось. Не удается также с достаточной точностью определить общность стадиальной направленности языкового развития.

«Основной вопрос дальнейших яфетидологических изысканий, – писал И.И. Мещанинов, – заключается в уточнении стадиальных делений, в выяснении их характеризующих признаков»[266].

Несмотря на все старания, стадии по-прежнему оставались неуловимыми, так как критерии выделения стадий по формальным признакам оказывались несостоятельными. Выход стали искать в перемещении акцента в триаде: развитие производства – мышление – язык. Если раньше Марр и его ученики уделяли внимание преимущественно установлению корреляций между развитием производства и структурными особенностями языков, упоминая о причастности мышления лишь мимоходом в отдельных случаях, то сейчас якорь спасения начинают видеть в установлении стадий в развитии мышления.

Поняв, что формальные признаки оказались мало доказательными, сам Марр углубился в стадиальную классификацию мышления. Теория стадий вступила, таким образом, в новый период своего развития, где решающими считались стадии, устанавливаемые в развитии мышления, под которые стали подгоняться формальные признаки языка. Этим последним признакам приписывалось все более и более второстепенное значение.

Выдвигалось новое положение:

«принадлежность различных систем морфологии к различным периодам языкотворчества опирается, разумеется не непосредственно на тот или иной тип техники, хозяйственной и социальной структуры, а при посредстве мышления»[267].

«Изменения мышления, – писал И.И. Мещанинов, – зависящие от развития материального производства и материального общения людей с их развивающейся идеологией, отражаются в языковом строе, передавая также и отношения человека к изменяемой природе… Тем самым стадиальное языковое деление обусловлено периодизацией мышления и через него связано с социальной основой общественного развития»[268].

«Новое учение о языке в первую голову ставит вопрос об этих стадиальных сменах техники мышления»[269].

Выдвижение на первый план проблемы стадиальности в развитии мышления заставило марристов отойти от изучения формы и обратить больше внимания на семантику.

«Яфетическая теория, – пишет Н.Я. Марр, – бремя доказательства перелагает на семантику»[270].

«Установление такой природы семантики в палеонтологии речи вынудило переставить центр тяжести с учения о формах на учение о словах, вообще на слова, как на прямых, при учете переживаний, носителей идеологии различных стадиальных эпох общественности, тем более, что, во-первых, сами формы разъяснялись в своем идеологическом использовании как те же хозяйственно и общественно обоснуемые в своих значениях слова, и, во-вторых, в структуре своего морфологического построения языки выявились отражающими структуру социальных форм»[271].

Разрешение проблемы стадиального развития мышления выразилось у Марра в создании учения о трех стадиях развития мышления – тотемической, космической и технической. Тотемическая стадия в развитии мышления, по Марру, соответствует тому периоду, когда люди собственно еще не мыслили, а только мифологически воспринимали различные производительные силы. Это был период так называемого дологического мышления. Ведь почти те же самые идеи мы находим у Леви-Брюля.

Тотемическая стадия, которую Марр приурочивал к периоду первобытного коммунизма, сменилась у него космической стадией, когда человек начал осознавать существование трех космических стихий: неба верхнего, среднего и преисподнего. К этому периоду Марр относит и начало звуковой речи. Космическую стадию он характеризовал наличием так называемого макрокосмического мышления, когда человек еще не осознавал своего собственного я и отождествлял себя со всей вселенной.

Не представляет особого труда убедиться в том, что и этот тезис вытащен из заржавленного арсенала ранней яфетидологии. Вот что писал Н.Я. Марр в 1922 г. в статье «Яфетиды»:

«В яфетических языках наблюдаются отложения словотворчества из эпох восприятия мира в образах космических и микрокосмических явлений, когда небо, земля и вода представлялись одним предметом, по всей видимости живым существом, существом, находившимся в трех плоскостях – верхней, земной и преисподней, а члены его тела представлялись повторением такого же космического восприятия физического строения человека»[272].

Только на стадии технологической человек, по Марру, стал впервые осознавать сущность окружающих предметов.

Теория стадий в развитии мышления сложилась у Марра окончательно после 1926 г. в связи с изобретением им четырехэлементного анализа. Этот анализ служил Н.Я. Марру главным доказательством его теории глоттогонического процесса и стадиального развития языков.

Период после смерти Марра был до некоторой степени новой вехой в развитии теории стадий. Пресловутые четыре элемента были совершенно недоказательны. Всевозможные системы координат оказались невыявленными, точные корреляции между развитием производства, мышлением и языковой структурой упорно не устанавливались.

И.И. Мещанинов, чувствуя, что периодизация норм сознания оказывается непосильным для него делом, решил снова вернуться к уже пройденному этапу развития «нового учения». Он вновь обращается к сменам грамматических форм. Однако неудавшийся опыт с морфологической классификацией послужил для него уроком. Все его внимание концентрируется теперь на синтаксисе, так как корреляции между стадиями развития и морфологической структурой языков установить не удалось.

Обращение к синтаксису нашло широкий отклик среди других последователей нового учения о языке. Можно без преувеличения сказать, что весь период после смерти Н.Я. Марра был периодом усиленных поисков стадий в области развития синтаксиса. В своей работе «Общее языкознание», появившейся в 1940 г., И.И. Мещанинов дает новую стадиальную схему. В основу стадиальной классификации здесь положена уже не сумма расплывчатых ведущих признаков, а характер структуры предложения. Расхождения в построении предложений являются, по мнению Мещанинова, не чем иным, как разными ступенями в развитии языка, постоянно сменяющими друг друга и выступающими как звенья единого глоттогонического процесса.

Эта схема, в известной мере уже намеченная в Новом учении о языке, в 1936 г. представляется теперь в следующем виде: 1) слово-предложение, 2) инкорпорированные комплексы, 3) становление вербального предложения, 4) посессивный (притяжательный), 5) эргативный строй предложения, 6) аффективный и локативный строй предложения, 7) номинативный строй предложения. Она до некоторой степени аналогична по своему построению известной марровской схеме преемственности морфологических типов: как там флективный тип морфологии, так здесь номинативный строй предложения индоевропейских языков оказывается вершиной развития.

Однако основной вопрос и в этой работе остается не решенным. Какая же ступень производства создает соответствующую структуру предложения? На этот вопрос И.И. Мещанинов не дает никакого ответа.

Помимо всего этого, в основу выделения стадий здесь кладется всего лишь один признак – структура предложения. Сужение признаков, характеризующих стадию, было началом кризиса стадиальной теории.

Тем не менее марровский тезис о тесной связи стадиального изменения с изменением материальных условий жизни продолжает оставаться на вооружении.

«Вместо постепенного эволюционного движения, – пишет в одной из своих статей Мещанинов, – Марр устанавливает ступенчатый переход, именуемый им стадиальным. Для таких переходов требуется изменение материальных условий жизни, общественного бытия, отразителем которого является общественное сознание и его непосредственная действительность – язык»[273].

Довольно странно выглядит в этой статье И.И. Мещанинова следующее заявление:

«Языкознание должно обогатиться свидетельством материальной жизни человеческого общества в ее материальных и духовных выявлениях, в том числе в их отражениях на археологических памятниках, а тем самым получить объяснение в своем ходе развития в значительной степени более ясное, чем это достигается одним формальным анализом изучаемых языков»[274].

Какое отношение имеет ленточная или шнуровая керамика, те или иные формы топоров к происхождению времен, наклонений, падежей и типов склонения, к изменению отдельных звуков и т.п.? История материальной культуры может иметь известное значение для выяснения путей миграции отдельных племен и народов, в некоторых случаях она позволяет строить догадки об этнической принадлежности населения какого-либо района и то при учете всей суммы других данных.

Но памятники материальной культуры никогда не в состоянии объяснить историю происхождения форм, характер фонетических изменений и т.п. Упование на материальную культуру свидетельствует только еще раз о глубоком непонимании специфики языка как Н.Я. Марром, так и И.И. Мещаниновым и другими его учениками.

В 1945 г. вышла в свет книга И.И. Мещанинова «Члены предложения и части речи», представляющая интерес во многих отношениях. Прежде всего она интересна тем, что автор ее продолжает следовать новому направлению в деятельности исследований Марра, начатому уже ранее его работами «Новое учение о языке» и «Общее языкознание».

Неудержимый галоп на яфетических конях по Евразии и Африке, который характеризовал все работы Марра, сменился стремлением к созданию сравнительного синтаксиса различных языков. Прогрессирующий отрыв от изучения формы, начатый еще Марром, здесь заметно усиливается. Главным оказывается содержание языковой формы, но не сама форма.

«Единый процесс прослеживается не только в тождестве формальной стороны. Напротив, оказывается весьма разнообразным в своем внешнем выявлении. Одно и то же задание, даваемое содержанием высказывания, получает различные пути своего выражения и в морфологии и в синтаксисе. Движение языковой формы от одного состояния к другому может идти одинаковыми переходами, хотя бы и при различном внешнем оформлении и т.д. Таким образом, единый процесс языкового развития получает свое весьма убедительное проявление также и в тех многообразных расхождениях, а не только в схождениях, которые обусловлены различным состоянием речевого строя»[275].

Стремление выпутаться из явной стадиальной неразберихи, состоящей в констатации необозримого количества качественных скачков и стадиальных переходов, заставляет искать все новые и новые средства для описания марровской теории стадий. В 1948 г. появилась статья В.И. Абаева, содержащая более уточненную теорию стадий. Семантику слова Абаев понимает в двух аспектах:

«…с одной стороны, семантика как общеобязательный минимум смысловых функций, определяющая современное коммуникативное использование слова, – это – малая семантика, которую можно назвать также семантикой „сигнальной“ или „технической“; с другой стороны, семантика как сумма тех сопутствующих познавательных и эмоциональных представлений, в которых отражается сложная внутренняя жизнь слова в его прошлом и настоящем, это „большая семантика“ или „идеосемантика“»[276].

Учение об идеосемантике, по мнению Абаева, приводит нас к языковым стадиям. Из дальнейших его рассуждений мы узнаем, что не все элементы в языке показательны для его стадиальной характеристики.

«Две функции языка, идеологическая и техническая, которые мы различаем, порождают два типа закономерностей в его развитии, из которых только один, связанный с идеологической функцией речи непосредственно и осязаемо обусловлен развитием материального базиса, общественных отношений и мышления, тогда как закономерности языка как техники обусловлены базисом и мышлением лишь отдаленным и опосредствованным образом. Доминирующая коммуникативная функция речи, не считающаяся с общественными и идеологическими перегородками, требует нейтрализации целых речевых категорий, и они нейтрализуются или „технизируются“»[277].

Таким образом, Абаев фактически выразил отход от поисков стадий в области техники языка и необходимость перенесения их в область идеосемантики. Однако особого распространения эта новая теория стадий не получила. И.И. Мещанинов продолжал работать над дальнейшим усовершенствованием марровского понимания стадиальности.

«Под стадиальностью понимается качественно новое в языке, но не каждое качественно новое состояние будет стадией. Например, качественно новым может оказаться содержание слова…, новым будет служебное слово, обратившееся в падежное окончание или в аффикс падежного спряжения… Такие единично взятые факты могут оказаться следствием стадиальных переходов или служить основанием для них, но для этого требуется наличие более глубоких свойств, существенно меняющих весь языковой строй. Под стадией понимаются не единичные явления качественных и языковых изменений, а переход целой языковой системы в другую»[278].

Сравнительные сопоставления при синтаксической типологизации как бы выхватывают отдельные моменты схождения, что заставляет Мещанинова признать, что это само по себе не является достаточным для построения исторической схемы движения человеческой речи по чередующимся грамматическим системам.

«Подобного рода сравнительный анализ очень далек от стадиального, задачей которого является прослеживание смены грамматических конструкций в их исторической последовательности» (там же, 176).

Искомые стадиальные признаки никак не удается уравнять друг с другом, так как в различных языках они имеют различный характер. Так, например, ведущие свойства эргативности, общие для всех языков данного строя, получают различное внешнее выражение. Абхазский язык передает эргативное построение не падежом подлежащего, а оформлением глагольных показателей. Лезгинский язык, наоборот, при безличном построении глагола переносит выражение смысловых оттенков субъекта всецело на падежные окончания подлежащего. Даргинский язык полностью передает эргативные особенности как в оформлении глагола, так и в падежах подлежащего. Ненецкий язык, выделяя глагол своим субъектно-объектным построением, все же не смыкается с языками, использующими эргативную конструкцию. Следовательно, анализ с учетом только конструктивных свойств предложения оказывается явно недостаточным.

«Для одних языков та или иная схема из числа отмеченных выше явлений является господствующей, в других она выступает в ограниченных случаях, сосуществуя, но уже вклиниваясь в другую, опять-таки ведущую систему» (с. 179).

Полная невозможность втиснуть этот разнобой в какие-либо определенные стадиальные рамки заставляет И.И. Мещанинова искать новый выход для спасения не находящей достаточной точки опоры теорий стадий.

Этот выход он ищет в полном абстрагировании от формальных особенностей языка.

«Не все существующие в сознании представления о свойствах субъекта и действия получают свое грамматическое выражение. Поэтому если чукчи и коряки используют только два падежа для оформления подлежащего, то отсюда вовсе не следует, что они не представляют себе отличий между аффектом, обладанием и действием, т.е. тех отличий, которые в яфетических языках получили свое выражение в грамматических представлениях… И если одни из них не передают особою грамматическою формою осознаваемых различий между аффектом, обладанием и активным действием, то все же осознаваемые различия остаются у них категориями понятий, хотя бы и без выделения особым грамматическим построением… Везде различие сводится только к формальной стороне. Вкладывание же в нее содержания не дает таких же расхождений, какие наблюдаются в грамматических формах» (с. 182).

«…восприятие сохранившегося строя предложения могло измениться. Эргативные языки и номинативные, в их ныне используемых конструкциях, уже различаются главным образом формой. Но… аварское дир чу буго передает то же самое содержание, как и русское я имею лошадь, хотя подлежащее в аварском языке стоит в родительном падеже… Другое дело – исторический процесс образования этих форм… При генетическом анализе мы все же можем спуститься к определенному стадиальному состоянию. Так, например, посессивный строй спряжения переходного глагола образовался в связи с определенным восприятием отношений действующего лица к совершаемому им действию. Если не было бы особого понимания принадлежности действия действующему лицу, то не было бы и посессивного строя» (с. 182, 183).

Подобные рассуждения свидетельствовали о наступлении глубокого кризиса всей стадиальной теории. С одной стороны, совершенно бездоказательно утверждается, что структурные особенности указывали в древности на различное восприятие различных отношений, в то же время оказывалось, что в настоящее время все воспринимается абсолютно одинаково. Язык, согласно учению Мещанинова и его последователей, развивался по стадиям, но в настоящее время произошла какая-то нивелировка стадий. Вот какой вывод неизбежно вытекал из всех рассуждений Мещанинова.

Чувствуя это кричащее противоречие, И.И. Мещанинов тут же оговаривался:

«Таким образом, проблема стадиальности, казалось бы, переносится в область исторического процесса развития норм сознания, в частности к тому или иному пониманию отношений между действием, предметом действия и действующим лицом. Но именно тут мы можем встать на опасный для языковеда путь перенесения проблемы стадиальности всецело в область мышления и тем самым порвать связь между ним и языком, что в конечном итоге и сделала школа де Соссюра.

Если стадиальность относится нами к числу языковых явлений, то и отстранение ее от языкового материала невозможно. В противном случае вовсе снимается вопрос о стадиальности в языке» (с. 183).

Спасительным якорем И.И. Мещанинов хотел сделать положение о неразрывной связи формы и содержания.

«Изменение содержания может вызвать к жизни новую форму, но видоизмененное содержание может вкладываться и в старую.

Форма может сохраняться и при измененном ее смысловом значении… Поступательному ходу семантических смен подчиняется вовсе не одна только лексика. Таким же, и при том весьма радикальным переменам, подвергается также вся структура предложения. Ныне действующие ее формы могли в прошлом выступать с совершенно иным назначением… Весь строй предложения уже получает новое содержание, новое качество, хотя бы и при сохранении того же морфологического оформления. Строй предложения переходит на другую ступень. Получается стадиальный переход» (с. 184, 185).

Все эти судорожные поиски стадиальных переходов везде и всюду и даже без непосредственной увязки со сменой форм производства подтверждали наличие глубокого кризиса теории. И.И. Мещанинов доходил чуть ли не до признания возможности каких-то идеологических стадий при целостности языковой структуры.

«До сих пор речь шла о сдвигах в морфологических и синтаксических конструкциях, и по ним намечались возможные случаи конструктивных перестроек, которые в большей или меньшей степени удается подводить под схему стадиальных переходов. Возможно, что такого же рода стадиальные сдвиги следует усматривать и в тех идеологических изменениях в языке, которые не получили непосредственного отражения на формальной стороне грамматических построений» (там же).

После многочисленных указаний на чрезвычайную сложность взаимоотношения в языке формы и содержания, Мещанинов пытался дать крайне расплывчатое и туманное определение стадии.

«Спасительный переход – это коренной сдвиг в структуре языка, идущий сложным путем диалектического развития речи» (с. 187).

Вполне понятно, что доклад И.И. Мещанинова «Проблема стадиальности в развитии языка» многими последователями Марра был воспринят как кризис теории стадий. В этом отношении особый интерес представляет частично опубликованное выступление А.А. Холодовича[279].

Отмечая, что в отличие от Марра, искавшего стадии главным образом в лексике, Мещанинов обратил главное внимание на поиски стадий в области грамматического строя, Холодович видит в этом недостаток: Как бы правильно ни было намечено стадиальное развитие, оно все же предстает нам в одном своем аспекте: в аспекте смены предложения с одной структурой субъектно-объектных отношений предложением с другой структурой субъектно-объектных отношений.

Все остальное, о чем к тому же в подробностях ничего не было известно, элиминировалось… В стороне были оставлены такие существенные отношения, как атрибутивные, обстоятельственные, проблема частей речи и частей предложения, наконец, формальный строй речи, т.е. грамматическая техника. Получалась явно неполная картина: субъектно-объектный строй предложения отождествлялся со строем языка в целом. Появление книги Мещанинова «Члены предложения и части речи» Холодович рассматривает как известный шаг в новом направлении. Здесь представлены уже все основные существенные категории. Это был, – считал Холодович, – весьма важный опыт дать систематику этих категорий с тем, чтобы в дальнейшем, очевидно, предложить теорию их взаимоотношения, взаимосвязи, как членов единой структуры на каждой стадии развития.

По мнению Холодовича, для преодоления кризиса понятия стадии необходим синтез двух фаз, наметившихся в работах Мещанинова.

Здесь Холодович как бы предлагает вновь вернуться к более полному комплексу стадиальных координат.

Однако И.И. Мещанинов по этому пути не пошел. Его настолько захватила мысль о стадиальном развитии мышления, что нахождение комплекса языковых координат начинает казаться ему не так уж существенным.

«Развивая мысль Н.Я. Марра в его понимании единства языка и мышления, легко расширить границы привлекаемого материала включением не только формальных схождений, но и формальных расхождений. Решающим выступает общность содержания, общность того понятия, которое передается различными языками. При сходстве норм сознания на определенном этапе развития общественной среды и в языке создаются под их воздействием выраженные системы понятийных категорий, образующие группировки слов по их формальным и семантическим признакам, их же объединение в предложении в синтаксические группы (именуемые иногда синтагмами), зависимые значения одних слов от других (выражение атрибутивности и т.д.). Эти категории выступающих в языковом материале понятий, получая грамматическую форму, становятся грамматическими понятиями. Формальное их выражение по языкам может быть совершенно различным, в виде многообразия внешних форм для передачи объединяющего их единства… Понятия, вложенные в языковую форму, отнюдь не требуют единого общего формального их выражения не только в лексике, в тождестве основ словарного состава языка, но и в различных видах грамматических построений и грамматических форм. Один и тот же предмет может в различных языках получать разное наименование. Одни и те же синтаксические отношения между членами предложения могут в одних языках передаваться синтаксическими приемами, резко отличающимися от синтаксических средств, используемых в тех же целях другими языками и т.д.»[280]

Перенесение стадиальности в область понятийных категорий выражает полную неудачу найти какие-либо определенные критерии для выделения стадий в системе материальных средств языка. Субъект и предикат действительно отражаются во всех языках мира, но сами по себе эти понятия настолько не контрастны и устойчивы, что проследить их существенные качественные изменения даже на протяжении нескольких тысяч лет совершенно невозможно. Однако Мещанинов не хочет отступать от теории стадий.

«Меняющиеся нормы мировоззрения получают свое отражение и в языке, следовательно, и в развивающихся понятийных категориях, выступающих в языковом материале…»[281]

Количественное накопление норм, противоречащих действительному строю, может привести к коренной ломке всей языковой структуры.

Возникает новый заколдованный круг. Стадиально, по мнению Мещанинова, изменяются понятийные категории, в то же время сама языковая структура также претерпевает стадиальные изменения, но так как изменения понятийных категорий могут быть выражены какими угодно материальными средствами, то невольно напрашивается вывод о том, что стадиальность изменения понятийных категорий и стадиальность языковой структуры, если исходить из аргументации И.И. Мещанинова, идут по каким-то двум линиям.

Развитие мышления фактически свелось к историческому изменению весьма немногочисленных понятийных категорий. В самих же языках выявилось бесчисленное количество стадий, не объединяемых абсолютно никаким принципом. Стадиями стали называться изменения в структуре различных языков, преподносимые из-за полного отказа от исторической точки зрения в крайне беспорядочном и бессистемном виде. С этим соединилось крайне неопределенное и расплывчатое представление об изменении норм сознания. Вот тот основной вывод, который напрашивается из анализа всей аргументации последних работ И.И. Мещанинова.

Каковы же итоги этого многолетнего периода поисков стадий языкового развития, производившихся Н.Я. Марром и его последователями? Итоги эти довольно плачевные. Поиск стадий – это довольно неорганизованное метание из стороны в сторону и стремление выпутаться из с каждым разом вновь возникающих противоречий, в конечном счете не приведшее к какому-либо положительному результату.

В чем заключаются причины этих неудачных поисков? Основная причина краха теории стадий и единства глоттогонического процесса заключается в неправильном понимании соотношения между развитием производства и изменением мышления и языка. В основу теории стадий была положена триада: «развитие производства – мышление – язык». Зная, что развитие производства имеет определенные закономерности, выражающиеся в последовательной смене общественно-экономических формаций, и учитывая неразрывную связь между языком и мышлением, марристы просто решили, что мышление в своем развитии тоже проходит какие-то последовательные стадии, которые непременно должны отразиться и в языке, поскольку язык теснейшим образом связан с мышлением.

При этом марристы совершенно не учли, что развитие мышления не сводимо к законам развития общественно-экономических формаций. Мышление, будучи отражением предметов и явлений окружающего мира и закономерных связей между ними, не претерпевает резких качественных сдвигов при смене общественно-экономических формаций. Несмотря на тесную связь мышления и языка, та и другая сферы обладают своеобразной спецификой развития, которую не могли понять ни Н.Я. Марр, ни его последователи.

Причиной краха стадиальной теории является также и то, что в основе ее лежит марровский тезис о надстроечном характере языка. Из этого положения делался определенный логический вывод о качественном (стадиальном) изменении языка после смены общественно-экономической формации.

Основоположники теории стадий постоянно оперировали такими понятиями, как стадия, нормы мышления, мышление и т.д., о которых они сами имели весьма смутное и неопределенное представление. Критики стадиальной теории Марра справедливо указывали, что

«Н.Я. Марр пользовался термином „стадия“ сбивчиво и противоречиво, вкладывая в него очень разнообразное, пестрое, внутренне несогласованное содержание: он говорил о разных стадиях мышления, в то же время стадиями оказывались разные системы языков; понятие стадии языка также отождествлялось со строем языка»[282].

Все создатели различных схем стадиального развития языков мира не сумели преодолеть различных осложняющих обстоятельств, сущность которых сводится к следующему:

1. Одно и то же мыслительное содержание в разных языках мира может быть выражено различными средствами.

2. Между характером средств выражения связей между словами и характером эпохи (степень экономического и культурного развития общества) нет необходимой корреляции.

3. Значение языковой формы может неоднократно меняться при сохранении самой формы.

4. Общее количество морфологических и синтаксических типов, а также способов грамматического выражения в языках мира ограничено. На протяжении истории языков может наблюдаться неоднократное чередование и повторение одинаковых типов. Поэтому очень трудно определить, является ли данный морфологический или синтаксический тип языка первичным или вторичным.

5. Система одного языка может подвергаться влиянию другого языка в различных условиях контактирования языков, например, эргативная конструкция в некоторых кавказских языках могла возникнуть под влиянием языков-субстратов, под влиянием индоевропейских языков в некоторых финно-угорских языках появились новые особенности и т.д. Все это также во многих случаях затрудняет выявление первичных особенностей.

6. Изменение языкового строя не всегда связано с требованиями развивающегося мышления. Нередко оно связано с чисто психологическими особенностями, например, с тенденцией выражать одинаковые значения одной формой или, наоборот, разные значения различными формами, тенденция к устранению слишком длинных слов или суффиксов, устранению плеоназма и т.д. Поэтому не каждое языковое изменение непосредственно связано с изменением мышления.

7. Изменение строя языка может быть результатом появления каких-то новых ассоциаций, которые сплошь и рядом имеют случайный характер.

8. Выбор средств языкового выражения в разных языках мира также часто случаен. Это обстоятельство необычайно затрудняет установление достаточно четких языковых стадиальных признаков.

9. Не все то, что имеется в человеческом сознании, может непосредственно выражаться в языке. Поэтому отсутствие какого-либо слова или формы в языке вовсе не обозначает отсутствия соответствующего понятия в сознании людей.

10. При исследовании проблемы отражения развития мышления в грамматическом строе языка следует учитывать также то важное обстоятельство, что процесс речевого общения обслуживается довольно узким и ограниченным кругом грамматических категорий, в той или иной мере повторяющихся в различных языках мира. Обычно в этот круг входят такие категории, как число, лицо, падеж, вид, время, залог, модальность и т.п.

С технической точки зрения процесс речевого общения представляет выражение довольно элементарных отношений, как, например, выражение элементарных пространственных и субъектно-объектных отношений, соотнесение действия с его субъектом, отнесение глагольного действия к определенной временной плоскости или временному плану, указание на качественные особенности действия и т.п. Эти отношения и выражающие их грамматические категории являются довольно простыми по своему содержанию, которое на протяжении тысячелетий меняется очень медленно. Они возникли в сознании человечества очень давно и подчас довольно трудно и даже невозможно определить те качественные сдвиги в их значении в современных языках.

11. Развитие человеческого мышления имеет свою специфику. Более архаический тип мышления, например, мышление практическое или производственное, по мере своего развития не исчезает, а дополняется различными новыми, более сложными типами мышления. Смена различных языковых типов и языковых структур также представляет собой довольно сложное явление. Архаические особенности языковой структуры, конечно, со временем утрачиваются, но многое здесь и циклически повторяется.

12. Многие особенности грамматического строя архаических языков являются совершенно недоступными по причине их полного исчезновения. Реконструируемые нами праязыки или языки-основы современных групп родственных языков являются языками относительно «неглубокого залегания». Их предполагаемый возраст в среднем не превышает восьми, десяти тысяч лет.

Следует отметить, что ни в одной из существующих работ, посвященных проблеме стадиальности развития языков, эти трудности не преодолены.

Несмотря на основательную критику теории стадии в последискуссионный период, все же оставались отдельные лингвисты, которые считали неправильным устранение самой идеи о стадиальном развитии языков мира. Можно было предполагать, что в недалеком будущем попытки обосновать эту теорию возобновятся и они действительно возобновились.

Заметное оживление в разработке проблемы стадиальности начинается в начале 80-х годов с появлением двух работ Г.А. Климова. Эти работы представляют собой новый этап в разработке проблемы стадиальности. Так, Климов считает

явно недостаточными «конкретные манифестации эргативности в виде явлений, обусловленных исключительно структурным контекстом (например, своеобразным характером отношения глагольной основы к именной), уже такие концепты, как субъект и объект, переходное и непереходное действие, на передачу которых она в значительной степени ориентирована, заставляют вернуться к мысли о том, что в конечном счете она может составлять одно из проявлений органической связи, существующей между языком и мышлением.

Если согласиться с этим допущением, то такие, сопоставимые с эргативностью явления, как номинативность, активность и другие, также должны отражать специфическое „глубинное“ содержание, под углом зрения которого, каждое из них передает отношение к действительности… Успешная разработка этой проблематики невозможна без строгого разграничения трех разных степеней сложности, но одинаково фундаментальных для теории эргативности понятий: эргативная конструкция предложения, эргативная структура (типология) предложения, эргативный строй»[283].

Климов при изучении проблемы эргативности подходит к ней комплексно.

«В отличие от предшествующих исследований, трактовавших эргативность преимущественно в рамках проблематики синтаксической типологии, в настоящей работе она рассматривается как целостная характеристика языкового типа, проявляющаяся не только на его синтаксическом, но и на морфологическом и лексическом уровнях. В соответствии с подобным подходом здесь строго отграничиваются такие нечетко обособлявшиеся в прошлом понятия, как эргативная конструкция (модель) предложения, с одной стороны, эргативная типология предложения, с другой, и эргативный строй языка в целом, с третьей (аналогичными целостными языковыми системами представляются и исторически смежные с эргативным активный и номинативный строй)» (там же, с. 259).

Автор рекомендует исходить из первичности лексического и вторичности грамматического. Господствующие здесь закономерности организации лексической структуры и, в частности, принцип лексикализации глагольных слов по транзитивности ~ интранзитивности и обусловливают функционирование всех импликаций эргативности.

«Доминирующая роль в структурном механизме эргативного строя принадлежит лексическим импликациям эргативности, которые и обусловливают специфику как синтаксических, так и морфологических систем рассматриваемых языков…

…Эргативный строй языка реализуется в широкой совокупности разноуровневых (лексических, синтаксических, морфологических и, по-видимому, фонологических) коррелятов, системное взаимодействие которых становится очевидным прежде всего в аспекте синхронии. Эту совокупность явлений целесообразно расчленить на импликации эргативного строя с одной стороны, и его фреквенталии – с другой. Под первыми здесь понимаются явления, составляющие самую сущность эргативных языков, а под вторыми – явления, хотя и более или менее характерные для последних, однако не получающие в них структурной мотивации (и поэтому встречающиеся в представителях других языковых типов)… К числу лексических явлений, реализующих эргативный строй, в настоящее время можно отнести только принцип лексикализации глагольных слов по признаку переходности ~ непереходности передаваемого действия. Этот принцип строго проводится во всех последовательно эргативных языках» (с. 68, 69).

«Транзитивность ~ интранзитивность является одной из тех коррелирующих категорий, в которых здесь выражаются принципы системной организации лексики».

Основная особенность морфологической структуры глагола в эргативных языках находится в зависимости от профилирующего здесь лексического разграничения транзитивных и интранзитивных глаголов.

«Транзитивные глаголы организуют эргативную конструкцию предложения, интранзитивные – абсолютную» (с. 69).

«В словообразовательном аспекте названный принцип лексикализации глаголов реализуется двумя основными способами: а) специальной деривационной аффиксацией или при помощи каузативирующих аффиксов, б) использованием этимологически разных основ… В ряде эргативных языков особые лексические группы образуют также аффективные и посессивные глаголы» (с. 70, 71).

«Основную специфику типологии предложения в языках эргативного строя образует корреляция его эргативной и абсолютной конструкции. Эргативная типология предложения определяется на глубинно-синтаксическом уровне. Это – типология, в рамках которой субъект переходного действия трактуется иначе, чем субъект непереходного, а объект первого так же, как субъект второго. Опираясь на эту дефиницию, эргативная конструкция определяется как модель транзитивного предложения эргативной типологии, а абсолютная – как модель его интранзитивного предложения» (с. 260).

Климов приводит морфологические явления, имплицируемые эргативной типологией предложения:

«Здесь можно назвать различие морфологической структуры транзитивного и интранзитивного глагола по составу личных аффиксов, отсутствие в транзитивном глаголе морфологической категории залога, противопоставление в парадигме спряжения специфических позиционных падежей – эргативного и абсолютного. Транзитивный глагол в составе эргативной конструкции управляет падежными формами подлежащего и прямого дополнения. При развитости глагольной морфологии он обнаруживает систему „прономинального управления“ этими глаголами. Последнее может быть объектным (имеется в виду управление прямым дополнением) и субъектно-объектное (с управлением как прямым дополнением, так и подлежащим)… Личное спряжение в эргативных языках носит либо чисто префиксальный, либо префиксально-суффиксальный характер. Его чисто суффиксальный характер составляет редчайшее исключение… В словоформах транзитивного глагола-сказуемого, реализующего эргативность в своей морфологической структуре, взаимно обособляются два вида личных аффиксов – эргативный и абсолютный…

Однако такое разграничение аффиксов обоих родов в большинстве языков эргативного строя, по-видимому, не проводится… Характерной чертой аранжировки личных аффиксов глагола в эргативных языках является выдвижение объектного показателя в позиции перед субъектом Характерной чертой транзитивного глагола языков эргативного строя является отсутствие в нем оппозиции форм действительного и страдательного залогов» (с. 97 – 100, 102, 104).

«Генитив и датив представлены в эргативных языках очень редко» (с. 111).

«Наряду с рассмотренными импликациями эргативности в языках эргативного строя присутствует весьма значительная по своему удельному весу совокупность разноуровневых явлений, синхронно не мотивированных эргативностью, но степень вероятности функционирования которых оказывается довольно высокой… Это так называемые фреквенталии эргативности. К ним относятся: 1) на лексическом уровне это будут классы аффективных и посессивных глаголов, диффузных или лабильных глаголов, лексемное разграничение инклюзивной и эксклюзивной формы личности, а иногда и притяжательного местоимения 1-го лица мн. числа» (с. 117, 118).

«Широко распространенной чертой глагольной морфологии эргативных языков является числовое согласование транзитивного глагола с прямым дополнением и интранзитивного глагола с подлежащим. …В целом ряде эргативных языков наблюдается супплетивизм глагольных основ ед. и мн. числа» (с. 131, 132).

«Эргативным языкам часто свойственна именная категория органической (неотчуждаемой) и неорганической (отчуждаемой) принадлежности» (с. 136).

Однако эта позиция в разных эргативных языках осуществляется недостаточно последовательно.

«Значительное число фреквенталий эргативности не составляет особенностей эргативного строя» (с. 141).

Г.А. Климов пытается доказать, что наиболее общая закономерность диахронического функционирования эргативного строя может быть сформулирована как тенденция к постоянной утрате импликаций и фреквенталий эргативности на всех уровнях языка.

«…Деградации старого качества сопутствует формирование элементов качественно новой языковой структуры – структуры номинативного строя» (с. 143).

В области лексики последовательно сокращается удельный вес диффузных и статических страдательных глаголов (см. с. 144), прослеживается тенденция к нейтрализации лексического противопоставления инклюзивного и эксклюзивного местоимений 1-го лица мн. ч. (см. с. 155).

В области синтаксиса выдержанная эргативная конструкция предложения становится невыдержанной.

«…аффективная конструкция предложения на более раннем этапе обнаруживает тенденцию к выравниванию с эргативной, затем она сливается с номинативной» (с. 157).

Сокращается сфера функционирования эргативной типологии предложения, происходит отмирание инкорпоративной связи между сказуемым и прямым дополнением (см. с. 164). Происходит постепенная нейтрализация морфологического противопоставления транзитивного и интранзитивного глагола, постепенно складываются предпосылки для форсирования грамматической категории залога (см. с. 175), наблюдается редукция категории аспекта (см. с. 180), эргативный падеж постепенно теряет характерное для него функциональное содержание и приобретает в языке статус варианта номинатива, формируется оппозиция именительного и винительного падежей (см. с. 190).

Обращаясь к вопросу о генезисе номинативного строя (глава пятая) и анализируя различные точки зрения, Климов приходит к выводу, что перечисленные факты дают основание констатировать независимость эргативной конструкции предложения от уровня развития мышления (см. с. 241).

Наиболее эффективным в плане решения генетического аспекта проблемы эргативности представляется сравнительно-типологический анализ целостных систем эргативного и активного строя (см. с. 213).

Структура языков активного строя специально ориентирована на передачу не субъектно-объектных отношений, которые находят здесь имплицитное выражение, а отношений, существующих между активным и неактивным актантами (см. с. 216).

Сравнение особенностей активного строя с особенностями эргативного строя приводит Климова к выводу о наличии преемственных отношений, которые могут существовать между активным и эргативным строем как целыми системами (см. с. 227).

«…ведущий механизм преобразования активной конструкции предложения в эргативную следует усматривать в плане ее содержания и что он должен сводиться к реинтерпретации формально уже существующего построения» (см. с. 230).

Эргативный строй рассматривается как некая фаза преобразования активного строя в номинативный.

Книга Климова «Типология языков активного строя» написана в том же плане, что и работа «Очерк общей теории эргативности». Автор стремится описать активный строй языков как целостный тип, мотивированный специфической глубинной структурой:

«Активный строй можно коротко определить как такой тип языка, структурные компоненты которого ориентированы на передачу не субъектно-объектных отношений, а отношений, существующих между активными и инактивными участниками пропозиции»[284].

Современные представители активного строя засвидетельствованы пока лишь на американском континенте.

«Активный строй представляется целостной системой признаков – координат языка, заявляющих о себе на его лексическом, синтаксическом и морфологическом уровнях» (с. 53).

«В формально-типологических параметрах активных языков могут быть расхождения. Отношения активности в одних языках могут передаваться в глаголе, в других – как в глаголе, так и в связанных с ним именных компонентах предложения, в третьих – исключительно в именах… Совокупность признаков координат его поверхностной структуры обнаруживает значительно меньшую приспособленность к передаче субъектно-объектных отношений, чем это имеет место в рамках эргативного и особенно номинативного строя» (с. 56, 57).

«В языках активного строя имеется противопоставление активной и инактивной конструкции предложения. Существует также аффективная конструкция предложения, передающая непроизвольное действие или состояние. Одной из важнейших лексических импликаций активного строя следует признать бинарное распределение всех имен существительных на класс активных, с одной стороны, и класс инактивных, с другой, отражающие по своему составу различие реальных денотатов по признаку наличия или отсутствия у них жизненной активности, жизненного цикла. Так, в языке хайда к активному классу имен относятся обозначения людей, животных и растений. Напротив, к инактивному классу относятся названия всей остальной совокупности предметов…

…Констатируемое лексическое противопоставление в структуре самих имен здесь не получает специального формального выражения, что придает соответствующим группировкам статус скрытых классов. Вместе с тем оно достаточно рельефным образом отражается на особенностях как синтаксической, так и морфологической структуры активных языков…

…В языках активного строя вместо оппозиции транзитивных и интранзитивных глаголов проводится противопоставление активных и стативных. Активные глаголы или так называемые глаголы действия передают различные действия, движения, события, производимые денотатами активного класса. Противопоставленные им стативные глаголы обозначают состояние, свойство или качество, преимущественно соотносящееся с денотатами субстантивов инактивного класса» (см. с. 83 – 85).

«…сами имена существительные и глаголы лишены соответствующих показателей и их принадлежность к определенной лексической группировке выявляется лишь в контексте» (с. 91).

Для языков активного строя характерно противопоставление сингулярных и плюральных глагольных лексем. При своей по существу идентичной семантике члены каждой такой супплетивной пары передают соотнесенность действия с единичностью или множественностью вовлеченных в нее референтов (см. с. 99).

Функционирование такой оппозиции связано с отсутствием или крайне слабым развитием в активных языках морфологической категории числа. Сама идея числа здесь связывается с «одушевленными» референтами (см. с. 101). В языках активного строя отсутствует класс посессивных глаголов. Связочный глагол отсутствует. Прилагательные в языках активного строя также отсутствуют (см. с. 102, 103). Характерно для языков активного строя противопоставление инклюзивного и эксклюзивного местоимения 1-го л. мн. числа (см. с. 109). В активных языках неизвестен глагольный инфинитив. Отсутствует возвратное местоимение сам, свой (см. с. 111, 112).

«Совокупность синтаксических импликаций активного строя обнаруживает самую непосредственную зависимость от принципов системной организации, реализованных в его лексической структуре» (с. 114).

Характерна для этих языков структурная доминация глагольного сказуемого над всеми словами, что отражается и на порядке слов, который можно отобразить схемами SOV и OVS (см. с. 115).

«Практически общей чертой языков активного строя является инкорпоративная связь сказуемого с подлежащим» (с. 125).

«Бросается в глаза неравномерная развитость морфологической системы – глагол характеризуется значительно более богатым набором категорий, чем имя существительное» (с. 131).

В глаголе различаются две серии глагольных аффиксов (активного и инактивного рядов). Для имени существительного характерна категория притяжательности, дифференцирующая формы органической (отчуждаемой) и неорганической (неотчуждаемой) принадлежности. Личные глагольные аффиксы инактивного ряда формально тождественны с именными личными аффиксами органической принадлежности (см. там же).

«Исключительной особенностью активного глагола следует считать функционирование в нем диатезы незалогового характера – версии, противопоставляющей его центробежную и нецентробежную формы… Личный аффикс активной серии обозначает субъект действия, выраженного активным глаголом, а личный аффикс инактивной – объект действия (разумеется не только так называемый прямой объект), передающегося активным глаголом, и субъект действия, или точнее – состояния, выраженного стативным глаголом… Личные аффиксы активного ряда всегда соотнесены с подлежащим. Аффиксы инактивного ряда в стативном глаголе соотносятся с подлежащим, в активном – с ближайшим дополнением» (с. 132, 133, 138).

Восприняв от своих предшественников идею о стадиальном развитии языков мира, Климов при доказательстве этой гипотезы пошел по другому пути.

Прежде всего это выразилось в резком уменьшении числа возможных стадий. Объектом исследования у Климова фактически являются три стадии – стадия активного строя, стадия эргативного строя и стадия номинативного строя.

Для увеличения степени доказательства Климов центром своего внимания сделал эргативную стадию. Эргативная стадия и раньше считалась наиболее четко оформленной. В период «нового учения» о языке некоторые лингвисты специально занимались проблемой эргативности и ее отражением в различных языках (С.Д. Кацнельсон, М.М. Гухман, А.В. Десницкая).

Кроме того, языки, в которых происходит распад эргативной конструкции явно обнаруживают появление черт номинативного строя.

Марр и его последователи при изучении проблемы стадиальности не могли обнаружить стадий с изоморфными чертами. Климов привлекает языки активного строя, обнаруживающие сходные типологические черты с языками эргативного строя. Таким образом, увеличивается вероятность исторического перехода одной стадии в другую. Климов отказался от попыток прямого соотнесения языковых стадий в развитии мышления. Стадии у него соотносятся с определенными глубинными структурами.

Последователи Марра почти отказались от установления так называемого комплекса координат стадии по причине чрезвычайной трудности их выявления. Климов фактически вновь возвращается к этому понятию, но подводит под него уже другую базу.

Приписывая стадии ряд отличительных признаков на морфологическом и синтаксическом уровнях, он утверждает, что эти признаки связаны импликативной связью: «Одно необходимо предполагает другое и его обусловливает». Однако и эти нововведения не спасают эту теорию от противоречий.

Так, например, характеризуя эргативный строй, Г.А. Климов утверждает, что доминирующая роль в структурном механизме эргативного строя принадлежит лексическим импликациям эргативности. Характерным для эргативного строя, по утверждению Климова, можно считать принцип лексикализации глагольных основ по признаку переходности-непереходности передаваемого действия[285]. Но ведь разделение глаголов на переходные и непереходные существует в любом языке, в частности, в русском, тем не менее эргативный строй предложения во многих языках мира не образуется.

Как уже говорилось, всякая импликативная связь основывается на принципе «одно обусловливает другое». Когда Климов дает характеристику импликаций эргативного строя, то довольно трудно убедиться в том, как одно обусловливает другое. Например, как обусловливает эргативный падеж связь транзитивного глагола с прямым дополнением, а интранзитивного глагола с подлежащим? Почему эргативным языкам свойствен супплетивизм глагольных основ? В какой связи с эргативным падежом находится свойственная эргативным языкам категория отчуждаемой и неотчуждаемой принадлежности?

Не более ясными оказываются и импликации активного строя. Для языков активного строя характерно противопоставление сингулярных и плюральных глагольных основ. Члены каждой такой супплетивной пары передают соотнесенность действия с единичностью или множественностью вовлеченных в нее референтов. Остается все-таки неясным, почему эти пары обязательно должны быть супплетивными. Соотнесенность действия с единичностью или множественностью вовлеченных в нее референтов может выражаться и в других языках.

Как связать с наличием активного строя наличие в языках этого строя таких явлений, как отсутствие прилагательных или инфинитива? Если глагол в языках активного строя характеризуется более богатым набором категорий, чем существительное, то опять как это обусловлено наличием активных или неактивных участников действия. Исключительной особенностью активного глагола следует считать, по утверждению Г.А. Климова, функционирование в нем диатезы незалогового характера.

Остается опять-таки непонятным, как эта версия связана с активным строем языка. Почему личные глагольные аффиксы инактивного ряда формально тождественны с именными личными аффиксами органической принадлежности?

Нетрудно заметить, что изложение характерных особенностей эргативного и активного строя языков в работах Климова подчинено определенной системе. Оно до некоторой степени напоминает пирамиду. В основе этой пирамиды лежит глубинная структура, составляющая семантическую детерминанту его строевых элементов. Строевые элементы связываются между собой импликативной связью. Показательными, но не обязательными, по мнению Климова, являются типичные для каждого строя фреквенталий.

Однако логически непротиворечиво связать между собой звенья созданной системы не удалось. Многие импликации причинно не увязываются. Кроме того, постулируемая глубинная структура, как и всякая глубинная структура, остается вещью в себе и совершенно неясно, как она может определять лексическую детерминацию. Сомнительно также утверждение Климова, что лексическая особенность может определять весь строй языка в целом. По словам Климова, активный строй языка преобразуется в эргативный. Это преобразование можно представить таким образом: активная и инактивная конструкции активного строя преобразуются в эргативную и абсолютную конструкцию эргативного строя. Но тут возникает новое и при том очень большое противоречие. Может ли падеж, выражающий активный субъект, исторически преобразоваться в эргативный? Утверждать, что эргативный падеж – это падеж только активного субъекта, было бы бессмысленно. Субъект в абсолютной конструкции может быть очень активным, ср. фразы: Человек стремительно бежит или Женщина работает очень быстро. В языках эргативного строя эргативный падеж в предложениях этого типа отсутствует.

В языках активного строя, по-видимому, действительно выделение активных имен существительных происходит по принципу выделения имен существительных, способных совершать активные действия, хотя морфологически это ничем не выражается. Связать все это с особенностями эргативного строя очень трудно. Неувязка здесь полная. Доказанным превращение активного строя в эргативный считать нельзя.

Эргативная конструкция в языках мира действительно существует, но ее происхождение можно объяснить иначе. По мнению Г.А. Климова, основной причиной появления эргативной конструкции предложения является принцип лексикализации глагольных основ по принципу переходности и непереходности передаваемого действия. Однако в действительности такой импликативной связи нет. Понятийные категории переходности и непереходности действия существуют во всех языках мира, однако абсолютное большинство языков земного шара не имеет эргативной конструкции. Это значит, что причина образования эргативной конструкции какая-то другая. По всей вероятности, эргативная конструкция предложения представляет чисто формальную разновидность номинативной конструкции предложения, возникшую в особых условиях.

Основным условием образования эргативной конструкции является наличие языка, обнаруживающего склонность к образованию инкорпорирующих комплексов.

Не случайно эргативная конструкция возникает прежде всего в языках этого типа. Если в языках номинативного строя чаще всего оформляется особый винительный падеж, то в языках, склонных к образованию инкорпорирующих комплексов, показатель винительного падежа может быть выражен дистантно, путем включения показателей объекта действия в форму переходного глагола. Начальная ступень образования эргативной конструкции очень хорошо представлена в абхазском языке. В абхазском языке нет склонения вообще. В нем нет и эргативного падежа. Тем не менее при наличии переходного глагола можно определить, какое имя существительное выступает в роли объекта действия, поскольку в составе глагольной формы имеется специальный показатель, который как бы повторяет наличествующий в предложении объект действия, выраженный именем существительным, ср. абхаз. s -ab atʼšǝ i -i-goyt ʽМой отец лошадь беретʼ. Буквально это означает: ʽМой отец лошадь ее он беретʼ. Все это очень напоминает явление репризы местоимения в современных балканских языках. Совершенно очевидно, что в абхазском языке немаркированность в предложении именного объекта действия компенсируется его индикатором, находящимся в составе глагольной формы.

Однако при таком построении падеж субъекта действия и падеж объекта действия все же остаются формально невыраженными, поскольку дистантный способ маркировки падежа объекта действия производит меньший эффект по сравнению со способом создания специального винительного падежа. Это коммуникативное неудобство послужило причиной создания в других кавказских языках, также имевших индикаторы объекта в форме глагола, особого падежа субъекта действия, или эргатива, ср. кабард. ЩIалым письмо итхащ ʽпарень написал письмоʼ. Таким образом, омонимия двух падежей была устранена. Она могла бы быть устранена и путем создания специального винительного падежа, но для этого способа не было условий, поскольку особый показатель винительного падежа при наличии индикаторов объекта в глаголе оказался бы явным плеоназмом. Именно этим и объясняется отсутствие в языках с эргативной конструкцией винительного падежа. В языках этого типа не было также условий для возникновения страдательного залога, так как падеж пассивной конструкции мог бы совпасть по форме с падежом субъекта действия при непереходных глаголах и с падежом объекта действия при непереходных глаголах.

Можно предполагать, что этот путь образования эргативной конструкции является общим для всех языков мира, обладающих склонностью к образованию инкорпорирующих комплексов. Универсальной причиной образования эргативной конструкции предложения является тенденция к разграничению падежа субъекта действия и падежа объекта действия.

Таким образом, в генезисе эргативной конструкции нет никакой стадиальной мистики, в эргативной конструкции нет ничего внутренне специфического, что отличало бы ее коренным образом от номинативной конструкции. Эргативная конструкция предложения – формальная разновидность номинативной конструкции. Только этим можно объяснить на первый взгляд трудно объяснимое явление, почему эргативная конструкция может возникнуть в разные исторические эпохи и в разных языках земного шара.

Если этот взгляд правильно отображает происхождение и сущность эргативной конструкции, то тем самым отпадает какая-либо необходимость искать ее начало в активном строе предложения. Наличие некоторых коррелятов эргативного и активного строя нужно рассматривать как случайную конвергенцию.

Стадиальное развитие языков допускает также Ю.Д. Дешериев, но в отличие от Г.А. Климова это стадиальное развитие рассматривается в другом аспекте. По Дешериеву, все языки в своем развитии проходят три стадии: 1) стадию одноуровневой структуры, 2) стадию двухуровневой структуры и 3) стадию многоуровневой структуры.

Ю.Д. Дешериев считает, что одноуровневую структуру правильнее было бы назвать структурой без внутреннего членения на уровни или же просто моноструктурой, отражающей стадную речь и стадное создание стадного человека.

«В то время лишь социализированные звуки и звуковые комплексы могли отражать только чувственно воспринимаемые действия и предметы… В этих условиях стадиальная речь могла представлять звуки и звуковые комплексы, подвергшиеся социализации в процессе применения их в качестве средств сообщения. Каждый звуковой комплекс употреблялся изолированно, отдельно от других звуков или звуковых комплексов. Такой звук (звуковой комплекс) представлял собой социализованную соотнесенность звучания с чувственно воспринимаемым предметом или действием, его можно было бы назвать лингвистической субстанцией… В начальный период возникновения человеческой речи звуковой комплекс… не мог распадаться на фонемы и морфемы. Он должен был иметь минимальную „семантическую структуру“ – социализованную соотнесенность с предметом мысли выражая целостное сообщение… В то время не могло быть и речи о субъекте, объекте, предикате»[286].

На смену одноуровневой структуре языка (речи) приходит двухуровневая структура, связанная с образованием лексического и синтаксического уровней на базе моноструктуры. Принципиально новым, по мнению Ю.Д. Дешериева, в двухуровневой структуре было: а) социализация взаимоотношений между, сначала, двумя (и более) сочетаемыми звуковыми комплексами; б) образование функции каждого специализованного звукового комплекса в речевой деятельности (см. с. 46).

Двухуровневая структура по мере дальнейшего развития общества постепенно превратилась в многоуровневую структуру.

«Многоуровневая структура включает в себя лексико-семантический, синтаксический, морфонологический и стилистический уровни» (с. 51).

Идейные истоки этой новой схемы стадиального развития найти не трудно. Здесь прежде всего было использовано высказывание А.А. Потебни:

«…как зерно растения не есть ни лист, ни цвет, ни плод, ни все это взятое вместе, так слово вначале лишено еще всяких формальных определений и не есть ни существительное, ни прилагательное, ни глагол… слово вначале… может быть только указанием на чувственный образ, в котором нет ни действия, ни качества, ни предмета, взятых отдельно, но все это в нераздельном единстве»[287].

Таким образом, характеристика начального периода речи у Потебни почти полностью совпадает с характеристикой периода одноуровневой структуры у Дешериева. Несомненно Дешериев использовал также гипотезу Мещанинова о так называемом первоначальном слове-предложении, которая сама по себе не является самостоятельной.

Новое у Дешериева состоит в том, что он еще более усилил неопределенность звукового комплекса одноуровневой структуры. В нем не было ни слова, ни фонем, ни морфем. Очевидно он ничем не отличался от простого животного выкрика. Что же касается стадий двухуровневой, а также многоуровневой структуры, то здесь было использовано известное положение Мещанинова о том, что части речи возникли на базе членов предложения. Не случайно на стадии двухуровневой структуры выделяются лексический и синтаксический уровни.

Стадиальная схема, предложенная Дешериевым, также не свободна от серьезных противоречий.

Вряд ли правомерно отождествление животного звукового сигнала с первыми зачатками речи. Звуковой сигнал имеет определенную установку – предупреждать об опасности. Он дает только самое общее указание, и этого вполне достаточно. Современные звуковые сигналы – сирены, свистки и звонки используют тот же принцип. Достаточен ли такой сигнал для сообщения о чем-либо? Это очень сомнительно. Кроме того, вариативность нечленораздельного комплекса крайне низка. Один и тот же выкрик не мог относиться ко многим предметам.

Почему первобытная речь могла осуществляться только в конкретной ситуации? Почему чувственный образ и связанный с ним звуковой комплекс абсолютно ничего не оставляли в понятийной сфере?

Предположение Мещанинова об образовании частей речи на базе членов предложения несостоятельно.

Отсюда можно сделать вывод, что проблема стадий развития языков мира и в последискуссионный период сколько-нибудь удовлетворительно не решена и вообще сомнительна какая-либо целесообразность поисков в этом направлении.

Отрицая теорию стадиального развития языков в целом, мы тем не менее не можем отрицать факт развития человеческого языка. Любое развитие подчиняется определенным непреложным законам. Для любого развития характерно изменение качества, усложнение свойств самого развивающегося предмета. Отсюда следует, что качество развивающегося предмета на более поздних этапах его развития будет не похоже на его качество, которым характеризовались более ранние этапы развития.

Однако к этим непреложным фактам необходимо подойти с материалистической точки зрения. Прежде всего, необходимо отказаться от попыток четко разграниченных стадий в развитии мышления и языка. Такая попытка сама по себе насквозь утопична, так как никаких четких границ между стадиями развития мышления и языка установить никогда не удастся. Если подходить к этому вопросу совершенно трезво, то в развитии мышления можно выделить два его типических состояния – мышление первобытного человека и мышление современного человека.

Мышление первобытного человека

О состоянии мышления первобытного человека можно судить только сугубо гипотетически. Конечно это было очень примитивное мышление, но вполне логическое. Круг понятий, по-видимому, был не велик. По сравнению с мышлением современного человека оно было менее абстрактным, точнее говоря ему была чужда степень более высокой абстракции. Связи между понятиями отражали главным образом естественные связи.

Каких-либо устойчивых морфологических коррелят у этого типа мышления не было, так как сами средства выражения в морфологии и синтаксисе всегда более или менее случайны.

Однако наблюдения показывают, что некоторые языковые особенности все же тяготеют к более древним эпохам.

В некоторых языках существуют так называемые именные классы. Например, в языке суахили класс, характеризующийся префиксом -m, означает названия людей, класс с префиксом -ki – названия вещей, класс с префиксом -n характеризует название животных, класс с префиксом -ji – название плодов и т.д. Неким подобием классов языка суахили являются роды в индоевропейских языках. Любопытно отметить, что ни классы имени в африканских языках, ни роды в индоевропейских языках, не представляют собой развивающиеся категории. В ряде современных языков роды совершенно исчезли. Это свидетельствует о том, что классные деления имен существительных были порождены древними особенностями человеческого мышления, когда большее внимание обращалось на специфические свойства предметов. Можно также предполагать, что в условиях жизни первобытного охотника классное деление имело определенную практическую значимость.

Современное, более абстрактное мышление людей, по-видимому, в нем уже не нуждается, так как иными стали принципы классификации предметов, классы перестали быть значимыми в жизненной практике людей.

В глубокой древности от основ личных местоимений в уральских языках формы местных падежей не образовывались, потому, что древние люди не могли абстрагировать пространственные отношения от атрибутов человеческого тела. Выражение во мне, в тебе передавалось как в моей внутренности, в твоей внутренности. В языке эта особенность нашла выражение в виде так называемых послелогов с притяжательными суффиксами, которые иногда неправильно называют послеложно-личными местоимениями. Например: коми-зыр. вылам ʽна мнеʼ, вылад ʽна тебеʼ, венг. veled ʽс тобойʼ, hozzám ʽко мне; луг.-мар. воктенем ʽвозле меняʼ и т.д.

В связи с развитием абстрактного мышления древний способ заменялся новым. Сначала были созданы гибридные образования. Например, в ненецком языке послелоги с притяжательными суффиксами могут сочетаться с личными местоимениями: мань нядан (и) ʽот меняʼ, пыдар няданд ʽот тебяʼ и т.д.; ср. аналогичное явление в марийском языке: луг.-марийск. мый денем ʽсо мнойʼ, тый денем ʽс тобойʼ и т.д. В мордовских языках также происходила своеобразная гибридизация старого и нового способов. Здесь возможно образование форм местных падежей от личных местоимений, и к этим формам дополнительно присоединяется притяжательный суффикс: эрзя-морд. тонь-сэ-ть ʽв тебеʼ, сонь-сэ-нзэ ʽв немʼ и т.д. В прибалтийско-финских языках этот процесс зашел еще дальше. Например: эст. minus или mus ʽво мнеʼ, temas или tas ʽв немʼ, hänez ʽв немʼ и т.д.

Вряд ли можно сомневаться в том, что сам факт невозможности образования местных падежей от основ личных местоимений отражает некий древний этап развития мышления, когда оно было менее абстрактным, было связано с большей наглядностью и конкретностью. По мере дальнейшего развития уральских языков это явление не повторяется, а видоизменяется и утрачивается, что, по нашему мнению, свидетельствует о его архаичности.

Характерным для некоторых финно-угорских и тюркских языков является наличие так называемых мимем или особых наречий, звукосимволически передающих различные особенности глагольного действия, например, в марийском: вуж-вуж – о шуме ветра, вур-вур – о шуме колес, вий-й-й – о писке комара, гож – о звуках при погрузке песка, кочыр-р – о скрипе саней, лики-луки – о чем-то, имеющем изгибы, пуч – о движении неуклюжего человека и т.д.; в удмуртском: дымбыр-дымбыр – выражение шума и стука падающего твердого предмета, жынгыр-жынгыр – подражание колокольчику; в чувашском: йал – о неожиданном энергичном воспламенении, йарр – о падении звезды, танкар-танкар – подражание журчанию воды, в татарском шатыр-шатор – подражание звуку хрустящей травы, татырр – подражание шуму мелких камней, высыпанных на землю, лопор-лопор – подражание шелесту сухих листьев и т.д. Это явление нельзя назвать перспективным в своем развитии, поскольку новые мимемы не появляются.

Перечисленные явления нельзя считать отличительными признаками стадии первобытного мышления. Здесь указывается только на те явления, которые могли возникнуть в эпоху первобытного мышления. Но из этого далеко не следует, что они непременно должны были возникнуть в каждом языке.

О соответствии языковых структур особенностям человеческого мышления можно говорить лишь как о результатах проявления известных тенденций, осуществление которых отнюдь не носит характера непреложных законов.

Типическое состояние, которое мы называем состоянием менее абстрактного мышления, сменяется состоянием более абстрактного мышления, которое, естественно находит отражение и в структуре языков. Ни о каких точных границах, отделяющих одно состояние развития мышления от другого и тем более об установлении четких промежуточных стадий говорить не приходится.

О связи явлений языка с историей общества

Необходимость обязательной увязки языка с историей общества давно провозглашается у нас во многих лингвистических работах как отличительный признак марксистского языкознания. Если полезно связывать явления языка с историей общества в целях их более глубокого и правильного понимания, то не менее полезно проследить историю возникновения самого методологического требования. Общий методологический принцип о необходимости этой увязки ведет свое происхождение от неправильного истолкования одного высказывания Маркса, содержащегося в его труде «Немецкая идеология».

Маркс отмечает,

«что ни мысли, ни язык не образуют сами по себе особого царства, что они – только проявления действительной жизни»[288].

Этим Маркс хотел сказать, что если сознание вторично по отношению к бытию и отражает объективную действительность, то, следовательно, и в языке через мышление также отражается мир вещей и явлений, познанных человеком.

Марр интерпретировал мысль Маркса о связи языка с действительностью по-своему. Если язык зависит от материального мира, следовательно, он представляет явление надстроечное, хотя в работах Маркса язык нигде не характеризуется как надстройка. Из тезиса «язык – надстройка» Марр делал далеко идущие выводы. Если язык надстройка, то его развитие целиком и полностью определяется развитием экономических формаций. Язык является классовым по своей природе, поскольку всякая надстройка классова. Если мышление выражается при помощи языка, то, стало быть, и мышление человека является классовым. Развитие языка совершается путем скачков и взрывов, поскольку смена одной надстройки другой также представляет скачок.

Во время знаменитой дискуссии 1950 г. антимарксистская сущность многих марристских увязок явлений языка с историей общества была разоблачена. Однако сам общеметодологический принцип о необходимости этой увязки сохранился. Известный тезис о том, что язык и законы его развития можно понять лишь в том случае, если он изучается в неразрывной связи с историей народа и сейчас провозглашается как основной тезис марксистского языкознания.

О.С. Ахманова в одной из своих статей заявляет, что

«советскому языкознанию (структурализм в него не включается. – Б.С.) чужд подход к языкам как своеобразным анонимным структурам, изучаемым вне всякой связи с тем человеческим коллективом, который является их носителем и от общественной структуры которого и исторических условий существования этот язык неотделим»[289].

По нашему глубокому убеждению, все вышеприведенные высказывания являются ярким свидетельством того положения, когда методологический принцип формируется гораздо раньше познания характерных особенностей изучаемого объекта. Здесь явно отождествляются такие гуманитарные науки, как языкознание, история, философия, литературоведение, искусствоведение, история литературного языка и т.п.

Действительно, если мы будем изучать литературные произведения или определенные философские направления вне истории, без учета своеобразия различных исторических эпох, без изучения различных влияний, веяний и т.п., то мы ровным счетом ничего в них не поймем. Мы ничего не поймем в сущности Октябрьской революции, если будем рассматривать это явление без исторического фона, без влияния движущих сил революции и изучения тех исторических условий и факторов, которые ее породили.

Язык – исключительно сложное явление. Среди явлений, служащих объектом различных наук, трудно найти объект, который хотя бы в отдаленной степени напоминал человеческий язык. Язык можно изучать с самых различных точек зрения и в самых различных аспектах с помощью различных наук.

Существует азбучная истина: язык – средство общения. Без общения нет человеческого общества. Следовательно, язык – ярко выраженное общественное явление. На этом основании некоторые языковеды делают неправильный вывод, что язык или только, или преимущественно должен изучаться методами гуманитарных наук. На самом деле вопрос о том, чем должна заниматься данная наука и какие методы она должна использовать, определяется не столько функциями объекта, сколько его особенностями и свойствами – иначе говоря, его природой. В языке самым причудливым образом переплетаются законы чисто естественные, биологические, с законами общественными и специфическими законами лингвомеханики, законами образования языковых структур и типов. Наиболее правильным ответом на вопрос, связан ли язык с историей общества, будет: «И связан и не связан».

Наглядным доказательством возможности связи различных сторон языка с историей общества могут служить результаты влияний других языков. Наличие в азербайджанском языке придыхательных согласных, очевидно, представляет результат влияния на него каких-то кавказских языков. В восточных анатолийских говорах турецкого языка отмечено наличие так называемых абруптивов, что также характеризует многие кавказские языки. Под влиянием марийского языка в чувашском первоначальная тюркская система согласных претерпела очень сильные изменения. В мишарском диалекте татарского языка, а также в турецком в результате иноязычного влияния исчезло некогда существовавшее в этих языках заднеязычное к. Иноязычное влияние может проявляться и в произношении, например, произношение финских шведов значительно ближе к финскому, чем произношение шведов, проживающих в Швеции. Произношение так называемых коми-ижемцев, проживающих на Нижней Печоре, ближе к русскому и не имеет ярко выраженного акцента, проявляющегося у коми, живущих на Вычегде. Здесь, несомненно, сказалось влияние русского языка.

Влияние других языков может отразиться и на характере ударения. В латышском языке первоначальное ударение было разноместным. По-видимости, ударение на первом слоге было усвоено латышами от угро-финского народа – ливов. Последние в прежнее время занимали значительную часть территории современной Латвии. В чувашском языке ударение никогда не падает на последний слог, если он содержит редуцированный гласный. Если в трехсложном слове два последних слога содержат редуцированный гласный, то ударение передвигается на первый слог. Этими особенностями также характеризуется ударение и в марийском языке. Влияние внешней среды может также вызвать заметные сдвиги и в грамматическом строе языков. В области падежной системы оно может проявляться в изменении количества падежей, или состава падежной системы, в особенности в значении падежей, моделях их построения, особенностях их исторического развития и т.д.

Якутский отличается от других тюркских языков многопадежностью. В то время как абсолютное большинство тюркских языков имеет шесть падежей, в якутском их девять.

Некоторые специфические особенности якутской падежной системы имеют параллели в падежной системе эвенкийского и эвенкского языков, принадлежащих к тунгусо-маньчжурской группе. В якутском языке нет специальной формы родительного падежа, нет этого падежа и в эвенском и эвенкийском языках. В языках румынском и албанском, находящихся в одном географическом ареале Балканского полуострова, наблюдается формальное совпадение дательного и родительного падежей.

Иноязычное влияние может приостановить процесс распада падежной системы. Во многих современных индоевропейских языках древняя система синтетических падежей исчезла. Отношения между словами стали выражаться аналитическим путем при помощи предлогов. Подверглась разрушению система древних падежей, унаследованная от индоевропейского праязыка и в армянском языке. Однако здесь она не разрушилась полностью и армянский язык не стал аналитическим. Аналогичное явление наблюдается также в истории осетинского языка и некоторых языков Индии, в которых, несмотря на разрушение старых падежных окончаний, образовалась новая система синтетических падежей. Можно предполагать, что полному разрушению старой падежной системы в армянском и осетинском языках препятствовали окружающие их горские языки Кавказа с их довольно развитыми падежными системами. Что касается некоторых арийских языков Индии, то там могло сказаться влияние дравидских языков, в которых не наблюдалось интенсивного разрушения падежной системы.

Иноязычные окончания множественного числа могут легко усваиваться вместе с заимствованными словами, ср., например, заимствование форм арабского мн. числа в тюркских и иранских языках, таджикское руфақа ʽтоварищиʼ от рафиқ ʽтоварищʼ, турецкое şarait ʽусловияʼ от şart ʽусловиеʼ. Албанское bej ʽпомещикʼ имеет мн. число bejlerë, ʽпомещикиʼ, где окончание -lerë соответствует окончанию мн. числа -lar в турецком языке. В эстонском языке в результате влияния индоевропейских языков исчезла система притяжательных суффиксов. По-видимому, под влиянием русского языка не стало ее в верховом диалекте чувашского языка. В чувашском, в отличие от других тюркских языков, притяжательные суффиксы помещаются перед окончанием мн. числа. Это могло возникнуть под влиянием марийского языка, где порядок расположения притяжательных суффиксов такой же.

Такой разряд слов, как прилагательные, также подвержен иноязычному влиянию. Показатель сравнительной степени -raq проник из тюркских языков в марийский и таджикский. Под влиянием индоевропейских языков в финском и эстонском прилагательные согласуются в падеже и числе с определяемыми ими именами существительными.

Из других языков могут заимствоваться числительные. 80 и 90 во французском языке имеют ту же схему образования, что и соответствующие числительные в кельтских языках. В настоящее время в коми-зырянском и в особенности в коми-пермяцком языках наблюдается разрушение собственной исконной системы числительных. Усиливается частотность употребления числительных, заимствованных из русского языка.

Глагольная система также подвержена различным иноязычным влияниям. Иноязычное влияние способно, например, преобразовать систему многих глагольных окончаний. Так, в языке тюркоязычной народности – саларов, проживающих на территории Китая, отсутствует спряжение по лицам и числам. То же самое произошло в языке маньчжуров, здесь, несомненно, сказалось влияние китайского языка, в котором глагол лишен этих характеристик. Перфект в финском языке употребляется довольно часто. Можно предположить, что употребление перфекта в финском в значительной степени поддерживается влиянием шведского языка, поскольку шведский является вторым государственным языком Финляндии. Наоборот, в карельском и вепсском языках перфект употребляется очень редко. В данном случае сказалось влияние русского языка, в котором нет перфекта. Формы настоящего определенного и прошедшего определенного с вспомогательным глаголом «хорафтан» (лежать, спать) распространены в ряде крайних северных таджикских говоров, являются кальками соответствующих узбекских форм, включающих в свой состав глагол ётмоқ (лежать)[290].

Почти все модели сложных глаголов в марийском языке, состоящие из деепричастия, соединенного с вспомогательным глаголом, заимствованы из чувашского языка, где имеются их совершенно точные типологические соответствия.

Обращает на себя внимание поразительное сходство моделей сложных глаголов в бенгальском языке с моделями сложных глаголов в дравидских языках. В тамильском языке обнаруживаются те же глаголы модификаторы с той же функцией.

Наличие двух типов спряжения глаголов в осетинском языке, зависящих от того, является ли данный глагол переходным или непереходным, возникло под влиянием кавказских языков, поскольку то же самое явление наблюдается в адыгских языках. Влияние другого языка может отразиться и в значениях глагольных времен. Так, например, второе прошедшее в чувашском языке, помимо значения перфекта и прошедшего неочевидного времени, что наблюдается и в других тюркских языках, может иметь еще и значение прошедшего длительного. В родственных тюркских языках второе прошедшее этим значением обычно не обладает. Источник этого значения следует искать в марийском языке, где прошедшее второе также может иметь значение прошедшего длительного.

Любопытные следы иноязычного влияния могут быть обнаружены в области выражения таких языковых категорий, как вид и наклонение. В удмуртском языке под влиянием русского начинают появляться видовые пары глаголов. Под влиянием турецкого в болгарском языке на базе перфекта возникло пересказочное наклонение. Не без влияния других языков в новогреческом возникло условное наклонение, которого в древнегреческом не было. Для передачи чужого рассказа с оттенком сомнения в реальности действия в латышском языке употребляется особое пересказочное наклонение. Подобное наклонение имеется и в соседнем эстонском языке.

В финно-угорских языках древнейшей поры не было глагольных приставок. В эстонском и венгерском приставки возникли под влиянием индоевропейских языков. Заимствуются из одного языка в другой даже усилительные частицы. Очень подвержен различным внешним влияниям синтаксис. Синтаксис древних финно-угорских языков был похож на синтаксис тюркских. В нем выдерживался типичный для агглютинативных языков порядок слов – определение плюс определяемое, глагол занимал конечное место в предложении, очень слабо были развиты придаточные предложения, их функции выполняли причастные конструкции и абсолютные деепричастные обороты, слабо были выражены подчинительные союзы и т.п. В результате влияния различных индоевропейских языков, такие языки, как финский, коми-зырянский, венгерский, эстонский, саамский и мордовский, приобрели типологические черты этой группы. Свободным стал порядок слов, появились придаточные предложения европейского типа, вводимые союзами и относительными местоимениями.

Самой восприимчивой сферой для всякого рода иноязычных и внешних влияний является лексика. Случаи заимствования слов или калькирования отмечены в самых различных языках. Словарный состав каждого языка отражает все изменения, совершающиеся в жизни данного народа, особенности его быта, хозяйственного уклада, исторической жизни, социального расслоения и т.д.

Необходимость знания истории народа оказывается чрезвычайно полезной для диалектолога. Территориальное распределение диалектных различий представляет как бы отпечаток, след пройденного народом исторического пути. Полное понимание современного диалектного многообразия языка, территориального распространения диалектных различий невозможно без учета исторических фактов.

Движение населения, выражающееся в переселении на новые места, может способствовать смешению диалектов или усилению их дробности. Данные атласов русского языка, относящиеся к европейской части СССР, показывают, что определенность очертаний ареалов и размещение изоглосс наблюдается лишь на центральных территориях европейской части СССР, сменяясь в восточном и южном направлениях пестротой размещения знаков на диалектологических картах, что указывает на отсутствие определенности в распространении диалектных явлений.

Переселение населения в области, значительно отдаленные от основного этнического массива, создает условия изоляции, что приводит к созданию резко отличающихся диалектов и даже языков. Переселение древних норвежцев на остров Исландия способствовало возникновению особого исландского языка, представляющего законсервированную с некоторыми инновациями форму древне-норвежского языка; этот же фактор привел к образованию языка африкаанс.

Нигде так ясно не обнаруживается обусловленность употребления слов внешними факторами, как в различных языковых стилях.

«На долю стилистики речи, – замечает В.В. Виноградов, – выпадает задача разобраться в тончайших различиях семантического характера между жанрами и общественно обусловленными видами устной и письменной речи»[291].

«История стилей художественной литературы находится в самой тесной связи с его разнообразными историческими изменяющимися стилистическими вариациями»[292].

Такая область лингвистической науки, как изучение истории образования литературных языков, не может абстрагироваться от культурно-исторического контекста. Только привлечение фактов истории может дать ключ к правильному пониманию того, в какую эпоху и почему возник данный литературный язык, какие социальные силы, общественные взгляды, школы и направления стимулировали или, наоборот, задерживали его поступательное развитие, каким образом они на него влияли, какие писатели оказывали на него свое воздействие. Увеличение общественных функций языка и темпы его развития целиком и полностью определяются внешними причинами. Действием внешних факторов определяется также абсолютный прогресс в языке.

Состояние населения также может оказывать влияние на язык. Например, сильный приток сельского населения в города в нашей стране оказал известное влияние даже на литературный язык. Исследователи истории русского языка отмечают, что в 50 – 60-е годы наблюдается некоторое нарушение норм в речевом использовании нелитературных слов и оборотов и, в частности, элементов просторечия.

Население более пожилого возраста обычно легче сохраняет особенности диалекта, тогда как молодежь, побывавшая на стороне, всегда вносит различные инновации. На языковое состояние может оказать влияние такой фактор, как многонациональный характер государства. Во всех многонациональных государствах, почти как правило, выделяется какой-нибудь один язык, выступающий в роли главного средства общения. Примером может служить русский язык в СССР, индонезийский в Индонезии и т.д.

Интенсивная колонизация различных стран мира в значительной мере способствовала распространению таких языков, как английский и испанский. Массовое проникновение иноязычного населения на территорию, занятую другими народами, может привести к утрате языков аборигенов, ср., например, исчезновение галлов во Франции, кельтиберов – в Испании, фракийцев и даков – в Болгарии и Румынии, обских угров – в Коми АССР, скифов – на Украине и т.д.

Особенности социальной организации общества также могут отражаться в языке. Характерный для эпохи феодализма распад страны на множество мелких ячеек (каждый феод и монастырь с прилегающими к нему деревнями представлял государство в миниатюре) необычайно способствовал появлению мелких территориальных говоров. Наоборот, эпоха капитализма связана с появлением крупных литературных языков общегосударственного значения.

На язык оказывают влияние и явления надстроечного порядка. Наиболее ярким примером может служить развитие языков народов СССР и типичные для этого явления процессы: расширение общественных функций языка, развитие стилей, выработка определенных языковых норм, рост словарного состава и т.д. Все это в конечном счете – результат влияния определенной надстройки, следствие ленинской национальной политики.

Действенным фактором, способствующим распространению языков, может иногда служить религия. Она может оказать косвенное влияние также на развитие языков, поскольку усвоение той или иной религии часто связано с усвоением культуры народа, распространяющего религию. Принятие различными народами ислама одновременно сопровождалось распространением арабского языка, употребление латинского языка поддерживается католической церковью.

Выше было показано, что огромное количество результатов влияния внешних факторов на язык приходится на результаты влияния других языков.

Некоторые наши лингвисты справедливо указывают на недостатки многих работ 20 – 40-х годов, посвященных проблеме связи языка и общества. Взгляды авторов этих работ напоминали взгляды Дидро, который связывал человеческий мозг с воском, на котором вещи оставляют свой отпечаток. Язык, по мнению некоторых наших социологов 20 – 40-х годов, да и некоторых языковедов более позднего времени, только воспринимает влияние общества и ничего больше.

В действительности система языка определенным образом реагирует на каждое давление извне. Она чаще всего очень легко воспринимает то, что является для нее необходимым и в какой-то мере восполняет имеющиеся в ней недостатки, она может что-то принять лишь частично, преобразовав его применительно к своим возможностям. Но бывают и такие случаи, когда система реагирует отрицательно, поскольку это новое находится в резком противоречии с ее специфическими особенностями. Приведем несколько конкретных примеров. В некоторых языках народов СССР, например, в мордовском, чувашском, карельском, гагаузском и каракалпакском, согласные перед гласными переднего ряда смягчаются. Не исключено, что это явление возникло под влиянием русского языка, и в это нетрудно поверить.

С лингвистической точки зрения всякая ассимиляция более удобна, поскольку она облегчает произношение. Поэтому сама манера смягчения может быть легко воспринимаема.

Синтаксический строй древних финно-угорских языков очень напоминал синтаксический строй тюркских языков. В древних финно-угорских языках не было придаточных предложений, почти не было союзов, широко были распространены причастные, деепричастные и абсолютные обороты.

Под влиянием индоевропейских языков, в таких языках, как прибалтийско-финские, венгерский, саамский, коми и мордовский, возникли придаточные предложения индоевропейского типа, вводимые союзами, резко сократилось количество причастных и деепричастных оборотов. И это понять не трудно. Придаточные предложения индоевропейского типа, вводимые союзами, более удобны с лингвотехнической точки зрения, их структура более прозрачна и технически более совершенна.

Почти во всех современных финно-угорских языках можно найти аналоги русского будущего времени совершенного и несовершенного вида типа «я напишу» и «я буду писать». Можно утверждать, что эти языки создали видовые различия в сфере будущего времени, поскольку они имеют инфинитивы и вспомогательные глаголы. Однако создать последовательную систему видовых различий в сфере прошедшего времени этим языкам не удалось по причине отсутствия строительного материала.

Испытывая влияние со стороны русского языка, тюркские языки, однако, не в состоянии усвоить и внедрить в свою систему такие явления русского языка, как аблаут, например, везу : воз, несу : ноша, категорию грамматического рода и т.д., поскольку эти явления находятся в резком противоречии с особенностями структуры тюркских языков.

Выше говорилось о том, что человеческий язык связан с историей общества и в то же время не связан. Возникает вопрос в каких же случаях он не связан. Для этой цели необходимо выяснить, обладают ли элементы языка способностью отражать историю человеческого общества и какой характер имеет это отражение.

Что касается звукового состава языка, то сам по себе он никаких изменений в истории общества не отражает. Об этом в свое время очень хорошо сказал Ф. Энгельс:

«Едва ли удастся кому-нибудь, не сделавшись посмешищем, объяснить экономически… происхождение верхненемецкого передвижения согласных, превратившего географическое разделение, образованное горной цепью от Судет до Таунуса, в настоящую трещину, проходящую через всю Германию»[293].

Это вполне понятно, так как отражать явления окружающего мира и их закономерные связи способен только человеческий мозг. Результаты его познавательной работы закрепляются в понятиях. Значения слов только указывают на существование этих понятий. Язык, лишенный значений, представляет мертвую языковую материю, которая ни на что не указывает, ничто не обозначает, ни с чем не соотносится и, следовательно, ничего не отражает.

Законы, которыми управляются языковые изменения, не совпадают с законами развития человеческого общества.

Общие качественные особенности фонетической системы того или иного языка никогда не могут быть зеркалом какой-либо эпохи. История не знает таких примеров, когда бы языки, существовавшие в эпоху феодализма, фонетически отличались от языков, существующих в эпоху капитализма, какими-то качественными особенностями своих фонетических систем. Нет таких фонетических систем, которые были бы специфическими для родовых языков, языков племенных и языков народностей и наций. Такие процессы, как, например, образование назализованных гласных, палатализация согласных и т.п., могут происходить в разное время и во все эпохи независимо от состояния общества.

Такие явления, как дифтонгизация старых монофтонгов в истории немецкого языка, падение глухих согласных или оглушение конечных звонких согласных в истории русского языка, озвончение интервокальных глухих смычных и спирантов, наблюдаемое во многих языках, развитие буферного звука b в группах mr и mn в истории французского языка, превращение древних а, е, о в а в индоиранских языках, превращение древнего начального j в Ǯ киргизском языке совершенно индифферентны к состоянию общества, его экономике и т.д. Они так же ничего не говорят о состоянии общества, как характер отдельных звуков в составе того или иного слова ничего не говорит нам о свойствах или качествах предмета, называемого этим словом.

Изменения внешнего облика слов совершенно не зависят от их значений. Древнегреческое слово ηλιος ʽсолнцеʼ в одном из диалектов новогреческого языка превратилось в ilen. Однако при этом не произошло никакого изменения значения. Слово vloz в древненемецком означало ʽкорабльʼ. В современном немецком оно означает ʽплотʼ, но звучание этого слова почти не изменилось, ср. современное Floss.

Абсолютно те же закономерности наблюдаются при звуковых изменениях грамматических формативов. Форматив в звуковом отношении может сильно изменяться, но значение его при этом сохраняется. Окончание местного падежа -da в истории чувашского языка в некоторых случаях изменилось в -ra, ср. чув. хулара ʽв городеʼ из хулада, а в башкирском языке оно в ряде случаев превратилось в -la, ср. башк. Өфөлǝ ʽв Уфеʼ из өфөдǝ. Однако значение местного падежа при этом не изменилось. Форматив может даже совершенно утратиться, и тем не менее нулевая форма продолжает сохранять значение исчезнувшего форматива, ср. эст. rahva hääl ʽголос народаʼ из rahvan hääl. Древний аблатив на -ta в финском языке приобрел значение партитива, ср. työtä ʽработуʼ. Если в ряде случаев это окончание меняет свой облик, ср. финск. kalaa ʽрыбуʼ из kalada < kalaa, то это изменение не имеет абсолютно никакой связи с изменением значения древнего аблатива.

Можно сделать вывод, что звуки языка не отражают никаких изменений в экономическом развитии общества. Они могут отражать только результаты языковых контактов, которые сами по себе носят эпизодический характер.

Словообразовательные формативы также обычно не связаны ни с какой конкретной историей общества.

В тюркских языках есть суффикс прилагательных -čyl, -čil, обозначающий склонность к чему-либо, ср. азерб. иш-чил ʽсклонный к работеʼ от иш ʽработаʼ, кирг. ойчул ʽсклонный к размышлению от ой мысль, туркм. гайгачыл ʽпечальныйʼ от гайгы ʽпечальʼ, кара-калп. сөзшил ʽсловоохотливыйʼ от сөз ʽсловоʼ.

Значение склонности к чему-либо возникло в результате переосмысления первоначального значения неполноты признака. Об этом свидетельствует тождество некоторых суффиксов прилагательных обеих категорий. Ср. казах. акшыл ʽбеловатыйʼ и азерб. ишчил ʽсклонный к работеʼ.

Суф. -lich в немецком языке, ср. männlich ʽмужскойʼ, weiblich ʽженскийʼ и т.д. возник из имени существительного типа готского leiks ʽмясоʼ, ʽтелоʼ, ʽформаʼ.

Словоизменительные формативы выражают отношения между словами. Складывание этих отношений не связано ни с какой конкретной эпохой. Никто не может сказать, в какую конкретную эпоху сложилось выражение пространственных отношений в русском языке. Эти отношения сами по себе не отражают какого-либо конкретного этапа в экономическом развитии общества. Всякие поиски здесь в этом отношении совершенно бесполезны.

Грамматический строй одного языка, как уже говорилось выше, может отражать влияние других языков, но это отражение эпизодическое, а не органическое.

Среди лингвистов, пытающихся так или иначе оправдать Н.Я. Марра, распространено убеждение, что социальная обусловленность языка предполагает его тесную связь с развитием общества. Но такое суждение ошибочно. Что означает применительно к языку термин «социальный»? Социальный – это значит принятый обществом, общественно релевантный, регулярно употребляемый всеми членами общества, пользующимися данным языком. В этом отношении любое слово и любой форматив в языке социальны. Но разве человек, говорящий на данном языке, или лингвист, изучающий этот язык, способен связать какой-либо форматив с конкретной историей общества? Этого он сделать не может.

Многие лингвисты называют фонему социально отработанным звуком. Фонема социальное явление. Но можно ли сказать, что появление в языке фонемы регулируется законами развития человеческого общества. Такое предположение было бы совершенно неверным. В современном языкознании функция фонемы определяется довольно четко:

«Фонема – это мельчайшая единица звуковой системы языка, являющаяся элементом звуковой оболочки языка и способствующая ее расчленению»[294].

«Фонемой является кратчайшая единица языка, способная сама по себе различать слова и их формы»[295].

Если фонема предназначена для различения звуковых оболочек слов и их форм, то это чисто техническая ее функция.

Складывание системы фонем представляет чисто стихийный процесс, не зависящий от истории общества. Не определяется историей общества и дистрибуция фонем. Возможное влияние фонемных систем других языков совершается только эпизодически. Никакого органического отражения здесь нет.

Лексику обычно называют зеркалом истории языка. Действительно, трудно найти в мире язык, который не отразил бы в своем составе характер той или иной исторической эпохи. Однако отсюда никак нельзя сделать вывод, что любое изменение слов и их значений вызывается какими-либо изменениями в истории общества.

В древнегреческом языке было слово υδωρ, означающее ʽводаʼ. В новогреческом оно исчезло и вместо него появилось новое слово νερο с тем же значением. В коми-зырянском языке некогда существовало слово тыл ʽогоньʼ. Позднее его сменило слово би с тем же значением. Никакой необходимости в замене этих слов не было. В латинском языке было слово passer ʽворобейʼ. Позднее оно стало обозначать птицу вообще, ср. рум. pasăre ʽптицаʼ. Слово кожла, которое в литературном марийском языке означает ʽельникʼ, в одном из диалектов марийского языка получило значение леса вообще. В появлении этих новых слов не было никакой исторической обусловленной необходимости.

Абсолютизация принципа непременной увязки явлений языка с историей общества может оказаться методически вредной.

«Считается, – замечает Н.И. Чернышева, – что только история общества определяет историю лексики и что в действительности нет изменения значения, а есть лишь изменение вещей, все это направление полностью снимало вопрос о чисто языковых процессах изменения словарного состава»[296].

В любом языке мы можем найти очень большое количество различных явлений, происхождение которых невозможно объяснить, прибегая к истории говорящего на данном языке народа. В древнегреческом языке аорист и имперфект имели различные личные окончания. В новогреческом языке аорист и имперфект получили унифицированные окончания. Совершенно ясно, что это явление было вызвано только внутренними факторами: а) наличие известной общности структурных элементов аориста и имперфекта (аугмент) и наличие у них одинакового окончания в форме 3-го лица ед. ч. (-е); б) обозначение тем и другим временем прошедшего действия и возможность обозначения аористом в некоторых случаях действия несовершенного вида; в) отпадение конечного n, создававшее неестественные формы типа επαιδνω (1-е лицо ед. числа и 3-е лицо мн. числа), ведущие к нарушению дифференциации, благодаря известному совпадению с 1-м лицом презенса по конечному окончанию.

Эти внутренние факторы вызывали стремление к полной унификации личных окончаний аориста и имперфекта.

В румынском языке форма им. падежа мн. числа caprae от существительного capra ʽкозаʼ стала употребляться также и как форма вин. падежа мн. числа (capre). Основная причина заключается в том, что старолатинская форма вин. падежа мн. числа capras после отпадения s воспринималась как форма ед. числа (capra). В данном случае мы опять имеем дело с внутренними факторами.

В романских языках наблюдается исчезновение латинского оборота accusativus сит infinitivo (вин. падеж с неопределенным наклонением); например, предложение типа credo terram esse rotundam букв. ʽзнаю землю круглую естьʼ стало заменяться (особенно в поздней латыни) другим типом предложения, состоящего из главного и придаточного, вводимого относительным местоимением, например: credo, quod terra est rotunda ʽЗнаю, что земля круглаяʼ. Такое изменение было вызвано наличием целого ряда внутренних факторов: а) утратой инфинитивом многих черт глагольности (исчезновение различных форм), сокращением вариаций по времени и возможностью субстантивации в связи с развитием артикля; б) утратой различий между винительным и именительным падежами по причине отпадения конечного m; в) возможностью параллельных конструкций.

Появление грамматически оформленной категории одушевленности в русском языке (вижу стол, но вижу брата; вижу столы, но вижу братьев) легко объясняется внутренними факторами: а) совпадением форм им. падежа и вин. падежа благодаря фонетическим изменениям[297]; б) наличием свободного порядка слов, затруднявших дифференциацию между падежами подлежащего и прямого дополнения; в) наличие синтаксических отношений формы вин. падежа с формой род. падежа (вижу сестру и не вижу сестры). Все эти внутренние импульсы вызывали так называемый Unterscheidungstrieb, т.е. стремление к дифференциации, в результате чего, как средство осуществления этой дифференциации, была использована форма винительного падежа.

Каждый лингвист, если он действительно стоит на материалистической точке зрения, не может не признавать наличия в языке внутренних законов. Многие процессы и явления в языке не связаны с историей общества и представляют результаты действия различных внутренних законов.

Р.А. Будагов утверждает, что социальные факторы не противостоят факторам имманентным, но глубоко и постоянно взаимодействуют[298].

Действительно, в истории языков бывают случаи, когда внутренние и внешние факторы взаимодействуют.

В пределах первого десятка калининские карелы иногда употребляют карельские числительные, но сложные и составные числительные у них заимствованы из русского языка, например: dvenadcatʼ duš oli pereh ʽДвенадцать душ была семьяʼ[299].

Несомненно, широкое распространение русского языка среди карел является основной причиной вытеснения из карельского истинно карельских составных числительных. Однако и в самом карельском языке были некоторые благоприятные условия для проникновения русских составных числительных. Дело в том, что в исконно карельских числительных от одиннадцати до девятнадцати понятие десяти и следующих за ним единиц было затемнено, ср. кар. ÿкситойста ʽодиннадцатьʼ (букв. ʽодин из второгоʼ), какситойста ʽдвенадцатьʼ (букв. ʽдва из второгоʼ) и т.д.

Выражение «из второго» является эллиптическим и означает из второго десятка. По этой причине эти числительные с затемненной внутренней формой были заменены соответствующими русскими числительными, что открыло путь для заимствования и других сложных числительных, например dvadcat' p'at'.

Под влиянием русского языка в некоторых тюркских языках наблюдаются случаи опущения притяжательных суффиксов: чув. пирěн ял ʽнаша деревняʼ, тат. безнең авыл. Нормально должно было бы быть пирěн ялěмěр, безнең авылыбыз. Необходимо отметить, что влияние русского языка в данном случае нашло благоприятную почву, так как употребление притяжательных местоимений в сочетании с притяжательными суффиксами является в тюркских языках плеоназмом.

Одной из интересных особенностей верхневашского говора удорского диалекта языка коми является наличие совершенного и несовершенного глагольных видов – явления, не встречающегося в чистом виде ни в одном из угро-финских языков, например: нöб вайсьыны ʽнести ношуʼ, но нöб вайны ʽпринести ношуʼ, летчыны, ʽвосходитьʼ, но летны ʽвзойтиʼ[300]. Несомненно, внешним фактором при создании глагольных видов здесь послужили русские говоры (удорский диалект выступом вторгается в территорию севернорусских говоров). Однако этот внешний фактор соединился с благоприятными условиями внутри самой грамматической структуры коми-языка: собственно возвратные глаголы в коми-языке своей формой могут показывать, что действие характеризует постоянное или временное поведение, постоянное или временное занятие (например, отсасьны ʽзаниматься помощьюʼ, куритчыны ʽзаниматься курением постоянноʼ). Эта возможность была использована для создания способа выражения несовершенного вида, откуда видовое противопоставление таких пар глаголов, как вайсьыны ʽнестиʼ и вайны ʽпринестиʼ.

Было бы ошибкой утверждать, как это делает Р.А. Будагов, что внутренний фактор каждый раз взаимодействует с внешним, поскольку существуют многочисленные случаи, когда внешние факторы в изменении никакого участия не принимают. Какой внешний фактор мог участвовать в создании греческой формы род. падежа genus ʽродʼ, которая в своем историческом развитии прошла ряд последовательных ступеней: сначала genesos, далее geneos и, наконец, genus? Вряд ли с помощью каких-либо внешних факторов может быть объяснено явление преломления (Brechung) в истории немецкого языка, которое заключается в том, что при последующих широких гласных окончания (а, е, о) корень также имеет более широкий вариант гласного (е, о, ео), а при последующих узких гласных (i, u) корень имеет гласный более узкий (i, u, iu). Ср. в.-др.-нем. gibis ʽты даешьʼ, gibit ʽон даетʼ, но gebames ʽмы даемʼ, gebant ʽони даютʼ.

Как уже указывалось, одной из наиболее характерных особенностей марристского подхода к явлениям языка является стремление связать все особенности языка с внешними причинами, т.е. с историей общества. На самом деле этот взгляд глубоко ошибочный. Конечно, в языке многое связано с историей общества, но далеко не все. Если бы язык состоял только из слов, то можно было бы допустить, что он отражает историю общества, но и то это было бы не совсем верно. На самом деле язык очень сложное явление. Самое парадоксальное в языке заключается в том, что язык, будучи сугубо социальным явлением, в то же время имеет сферы, где действуют специфические законы, не связанные с историей общества.

Следует всегда иметь в виду, что человек не только продукт развития общества, но он одновременно биологический организм. Поэтому язык не может не испытывать на себе влияния этого биологического организма.

Биологическая наука давно установила, что биологические возможности человеческого организма далеко не безграничны. Они имеют определенные биологические ограничения. Самое интересное состоит в том, что эти физиологические ограничения не могут быть устранены, так как это неизбежно привело бы к нарушению жизнедеятельности человеческого организма. Подобные перегрузки неизбежно вызовут реакцию, которая выразится в исчезновении следов полученных впечатлений или забываемости, или появлении признаков утомления, затрудняющих дальнейшую работу организма.

Следует заметить, что человеческий организм отнюдь не безразличен к тому, как устроен языковой механизм. Он старается определенным образом реагировать на все те явления, возникающие в языковом механизме, которые недостаточно соответствуют определенным физиологическим особенностям организма. Таким образом, возникает постоянно действующая тенденция приспособления языкового механизма к особенностям человеческого организма, практически выражающаяся в тенденциях более частного характера.

Одним из наиболее ярких проявлений защитных функций человеческого организма в языке является принцип экономии физиологических затрат. Проявление в языке принципа экономии физиологических затрат было достаточно хорошо известно лингвистам прошлого. По мнению Г. Курциуса, звуки языка не увеличиваются, а как бы изнашиваются. Этот процесс Курциус называл выветриванием. Более сильные звуки, т.е. трудно произносимые, постоянно переходят в слабые, или более легко произносимые. Используя эту общую закономерность, Курциус в своей капитальной работе «Grundzüge der griechischen Etymologie» пытается установить историческую последовательность звукопереходов в различных индоевропейских языках, решительно возражая против мнения некоторых этимологов, будто бы всякий звук может переходить во всякий. Глухие смычные, утверждает Курциус, требуют гораздо больше произносительных усилий, чем звонкие смычные. Поэтому звонкие смычные могут быть исторически более поздними по сравнению с соответствующими глухими[301]. В звукопереходе m > n m является более ранним. Звук r требует больше произносительных затрат, чем l. Поэтому в переходе r > l l является более поздним[302].

Основную причину звуковых изменений в языке Г. Курциус видел в стремлении к удобству. Удобство, как поясняет Курциус, может быть достигнуто двумя способами: неудобная артикуляция заменяется удобной. При этом обнаруживается общая тенденция изменения звуков – по направлению к передней части полости рта. Таким образом, из k возникает p, но не наоборот; или трудно произносимый звук заменяется более легко произносимым, например, смычные согласные переходят в фрикативные, переход в обратном направлении не наблюдается[303].

Действие принципа экономии в различных сферах языка довольно подробно рассмотрел В. Уитни[304].

Большое значение принципу экономии в языке придавал Бодуэн де Куртенэ. Замену звука или созвучия более трудного звуком или созвучием более легким он называл общим законом языка.

«Языковая жизнь, – писал Бодуэн де Куртенэ, – является непрерывной органической работой, а в органической работе можно заметить стремление к экономии и нерастрачиванию их без нужды, стремление к целесообразности усилий и движений, стремление к пользе и выгоде»[305].

Большое значение действию этого фактора придавал Е.Д. Поливанов:

«И вот, если попытаться одним словом дать ответ относительно того, что является общим во всех этих тенденциях разнообразных (и без конца – в самих различных языках повторяющихся) „типичных“ процессов, то лаконический ответ этот – о первопричине языковых изменений – будет состоять из одного, но вполне неожиданного для нас на первый взгляд слова: „лень“.

Как ни странно, но тот коллективно-психологический фактор, который всюду при анализе механизма языковых явлений будет проглядывать как основная пружина этого механизма, действительно есть то, что, говоря грубо можно назвать словами: „лень человеческая или – что то же – стремление к экономии трудовой энергии“»[306].

На большое значение тенденции к экономии неоднократно указывал А. Мартине.

«Языковая эволюция, – замечает А. Мартине, – вообще определяется постоянным противоречием между присущими человеку потребностями общения и выражения и его стремлением свести к минимуму свою умственную и физическую деятельность. В плане слов и звуков каждый языковой коллектив в каждый момент находит определенное равновесие между потребностями выражения, для удовлетворения которых необходимо все большее число все более специальных и соответственно более редких единиц, и естественной инерцией, направленной на сохранение ограниченного числа более общих и чаще употребляющихся единиц. При этом инерция является постоянным элементом, и мы можем считать, что она не меняется. Напротив, потребности общения и выражения в различные эпохи различны, поэтому характер равновесия с течением времени изменяется.

Расширение курса единиц может привести к большей затрате усилий, чем та, которую коллектив считает в данной ситуации оправданной. Такое расширение является неэкономичным и обязательно будет остановлено. С другой стороны, будет резко пресечено проявление чрезмерной инерции, наносящей ущерб законным интересам коллектива. Языковое поведение регулируется, таким образом, так называемым „принципом наименьшего усилия“; мы предпочитаем, однако, заменить это выражение, предложенное Ципфом, простым словом „экономия“»[307].

Роль закона уменьшения произносительных затрат в развитии и изменении языков очень значительна. Это положение может быть доказано и подтверждено многочисленными примерами. Принцип экономии физиологических затрат ярко проявляется в ослаблении участков напряжения. Если рассматривать звуки языка как отдельные элементы потока речи, то, наряду со слабыми участками, представленными слабоартикулируемыми звуками, в этом потоке существуют участки напряжения, т.е. звуки и их сочетания, произношение которых связано с большей затратой усилий. В самых различных языках мира достаточно хорошо прослеживается тенденция к ослаблению участков напряжения.

В истории многих языков мира наблюдалась тенденция к устранению долгих гласных, поскольку произношение долгих гласных связано с большей затратой физиологических усилий. Например, достаточно хорошо доказано, что индоевропейский праязык различал долгие и краткие гласные. В современных индоевропейских языках эти различия утрачены в новогреческом, армянском, восточнославянских, польском и южнославянских языках. Долгие и краткие гласные существовали также и в тюркском языке-основе. Различие долгих и кратких гласных в настоящее время полностью утрачено во всех тюркских языках, за исключением якутского и туркменского.

В уральском языке-основе, по предположению некоторых лингвистов, различались долгие и краткие гласные. В некоторых уральских языках, например, в марийских, мордовских и пермских, это различие утратилось.

Иногда в качестве средства ослабления участка напряжения, создаваемого долгими гласными, может выступать их сужение. В древнееврейском а, несущее на себе ударение, превращалось в о. В истории английского языка долгое закрытое е превращалось в i. Участок напряжения, создаваемый долгим гласным, может быть ослаблен путем превращения его в краткий дифтонг, ср.-др.-англ. hūs ʽдомʼ, совр. англ. haus, ср. тюркск. праязыковое jōl ʽдорогаʼ, якут. suol.

Дифтонги довольно часто превращаются в монофтонги, например, au может превратиться в о, ei – в i и т.д. Геминаты часто упрощаются, ср. др.-гр. γραμμα ʽписьмоʼ, совр. гр. γραμα, часто упрощаются в истории языков придыхательные смычные, т.е. gh переходит в g, kh – в k и т.д. Группы согласных также довольно часто упрощаются, например, латинск. luna ʽлунаʼ когда-то звучало как louqsna, лат. posco ʽтребуюʼ происходит из porcsco.

Произношение аффрикат требует затраты больших усилий по сравнению с произношением простых согласных. Очевидно, только этим можно объяснить наблюдаемую в различных языках тенденцию к упрощению и устранению аффрикат, а также наличие языков, в которых аффрикаты вообще отсутствуют. Звуки, имеющие дополнительную артикуляцию, обычно не устойчивы. К таким звукам относятся носовые гласные, придыхательные смычные, велярный k, заднеязычный n (ŋ), типичные для семитских языков эмфатические согласные, межзубные спиранты, палатализованные согласные.

Стремлением к облегчению произношения можно также объяснить многочисленные явления палатализации смычных и спирантов, а также случаи превращения смычных в аффрикаты перед гласными переднего ряда, соноризацию глухих смычных и спирантов в интервокальном положении.

Равномерность ударения и связанная с ним одинаковая долгота гласных также связана с повышением количества произносительных затрат. Поэтому образование редуцированных гласных также связано с действием тенденции к экономии.

«С тенденцией к экономии связаны некоторые специфические изменения щелевых гласных в имплозивной позиции или в конце закрытого слога. Наблюдается определенная тенденция к употреблению в имплозивной позиции согласных с ослабленной артикуляцией. Так, например, в португальском языке взрывные согласные типа b, d, g допускают в этой позиции лишь спирантизованные (т.е. артикуляционно ослабленные варианты). Смягченное палатальное l совершенно недопустимо в конце слова и в абсолютном исходе; в этой позиции возможно только велярное l, т.е. опять-таки согласный с менее напряженной артикуляцией»[308].

По-видимому, эти особенности не являются только отличительным свойством португальского консонантизма.

Веляризация l наблюдается в самых различных языках. Довольно часто наблюдается вокализация l и r. Часто вокализуется в имплозивной позиции γ.

От частого употребления в языке слова сокращается его объем и конец слова ослабляется. Язык, повинуясь тенденции к экономии физиологических затрат, перестает в нем нуждаться, что вызывает специфические явления, известные в лингвистике под названием «изменение конца слова». К этим явлениям принадлежат: оглушение конечных звонких согласных, редукция конечных гласных и их отпадение, сужение гласных конечного слога, стяжение дифтонгов в абсолютном конце слова, отпадение аслаутных согласных и т.п.

С тенденцией к облегчению произношения связаны в языке такие явления, как синкопа, эпентеза, устранение зияния, устранение концентрированных произносительных усилий, явления умлаута и сингармонизма.

Словарный состав языка, насчитывающий многие десятки тысяч слов, открывает широкие возможности для реализации в языке огромного количества звуков и их различных оттенков. В действительности каждый язык довольствуется сравнительно небольшим количеством звукотипов или фонем, достаточным для различения звуковых оболочек слов.

Можно априорно утверждать, что на земном шаре нет ни одного языка, в котором бы различалось 150 фонем. При наличии в языке очень длинных слов восприятие их ухудшается. Поэтому все языки мира стремятся не иметь слишком длинных слов. Отталкивание от омонимии представляет широко распространенное явление. Существует также тенденция к выражению одинаковых или близких значений одной формой. Эта тенденция находит проявление в ряде широко распространенных в различных языках мира явлений, которые обычно называют выравниванием форм по аналогии.

Слова типа конь, стол и сын в древнерусском языке имели специфические окончания дательного, винительного и предложного падежей мн. числа – дат. – столомъ, конемъ, сынъмъ, тв. – столы, кони, сынъми, предл. – столъхъ, конихъ, сынъхъ. В современном русском языке они имеют одно общее окончание – столам, столами, столах; коням, конями, конях; сынам, сынами, сынах. Эти общие окончания возникли в результате перенесения по аналогии соответствующих падежных окончаний имен существительных, представляющих старые основы на a, ja типа страна, земля и т.д.

С тенденцией к экономии так или иначе связаны процессы, облегчающие восприятие языковых единиц. Значение, выраженное особой формой, легче воспринимается, чем конгломерат значений, выраженный одной формой. Этим обусловливается в языке тенденция к выражению разных значений разными формами. Полисемантичные формы рано или поздно подвергаются преобразованиям. Имперфект в старом арабском языке мог иметь значение настоящего, будущего и прошедшего времени. Это коммуникативное неудобство потребовало создания дополнительных средств. Так, например, присоединение к формам перфекта частицы qad способствовало более четкому отграничению собственно перфекта, например qad kataba ʽон уже написалʼ. Присоединение префикса -sa к формам имперфекта, например sanaktubu ʽмы напишемʼ или ʽбудем писатьʼ дало возможность более четко выразить будущее время. Наконец, употребление форм перфекта от вспомогательного глагола kana ʽбытьʼ в соединении с формами имперфекта, например, kana jaktubu ʽон писалʼ дало возможность более четко выразить прошедшее длительное.

Необходимость экономить требует, чтобы на произношение и понимание слова затрачивался минимум времени. Отсюда различные сокращения, эллипсисы, усечения и т.п., которыми так богат разговорный язык. Для того чтобы ассоциации, связанные с определением слов, могли осуществляться с меньшим усилием памяти, необходимо, чтобы языковой знак не изменял своей формы или изменял ее незначительно при переходе от одной грамматической формы к другой.

Некоторые лингвисты полностью отрицают какое либо значение тенденции к экономии. Особенно показательным в этом отношении является высказывание Л. Зюттерлина:

«Разве Haus ʽдомʼ более удобно для произношения, чем hus, weit ʽширокийʼ удобнее, чем wit? Алеман и северный немец, говорящие на своих диалектах, все это могут оспаривать. Почему более старое laufen ʽбегатьʼ превращается в диалектах в lavfe, а более старое geiz ʽкозаʼ в Guss или Gaass? По сравнению с переходом wit > weit это еще более неудобно: Это привлечение удобства – ложный путь, вернее тупик, в который теперь уже не стоит попадать»[309].

«Прежние грамматисты, – замечает А. Доза, – утверждали, что латинское p в положении между гласными ослабло и дало b, затем оно дало v, поскольку v требует меньше труда, чем b. Но это ничем не доказано. Несомненно, губное давление у p больше, чем у v, но зато два последних звука связаны с дрожанием голосовых связок, которое отсутствует у p, v, в свою очередь требует более усиленного выдоха по сравнению с p, и по этой причине оно утомляет определенные мускулы»[310].

В специальной статье «Определяет ли принцип экономии развитие и функционирование языка?»[311] Р.А. Будагов пытается доказать, что этот принцип вообще не имеет никакого значения, приводя следующие аргументы: в языках не наблюдается процесса планомерного сокращения многосложных слов, поскольку наряду с сокращением появляются новые многосложные слова (см. с. 19). Возникновение новых дифференциальных признаков на любом уровне языка, в любой его сфере, приводит не к уменьшению, а к увеличению числа категорий форм слов, которыми оперирует язык (см. с. 21). Понятие экономии не может иметь единичного характера, не может свидетельствовать о лучшей или худшей организации системы языка. Предложение, короткое по длине и тем самым казалось бы более сложное и тем самым экономное, чем предложение длинное, но с не осложненной («ненапряженной») семантикой глагола. Короткое слово может выступать семантически и синтаксически «некоротким», многоплановым (см. с. 24, 25). Дифференциация слов способствует увеличению словаря, а не его уменьшению (см. с. 27). Большое число фонем определенного языка успешно справляется со своими коммуникативными функциями, чем меньшее число фонем того же языка. «Экономия и дифференциация – взаимоисключающие друг друга понятия» (с. 27). Если бы «экономия» постоянно «наращивалась» в истории языка, то новые языки были бы экономнее старых языков. Факты, однако, опровергают подобное предположение. Неэкономное, с одной точки зрения, может показаться вполне экономным, с другой точки зрения. Лишнее «неэкономичное» с позиций одного языка обычно предстает как необходимое с позиций другого языка (см. с. 29).

Таким образом, Р.А. Будагов приходит к выводу, что ни развитие, ни функционирование языка не определяется принципом экономии. Следует, однако, заметить, что многочисленные примеры нарушения принципа экономии, которые обычно приводятся критиками, нисколько не опровергают существования самой тенденции к экономии. Отто Есперсен совершенно прав, когда он утверждает, что, например, тенденция к облегчению произношения может проявляться только в некоторых случаях и притом не во всех, поскольку имеются другие тенденции, которые эту тенденцию могут нейтрализовать[312].

А. Мартине рассматривает принцип экономии в языке не как непреложно действующий закон, не знающий никаких исключений, а только как тенденцию, прокладывающую себе путь через сопротивление со стороны других потребностей коммуникации.

Источником тенденции к экономии является человеческий организм. Принцип экономии в языке – одно из частных проявлений инстинкта самосохранения. Это – своеобразная реакция против чрезмерной затраты физиологических усилий, против всякого рода неудобств, осложняющих работу памяти, осуществление некоторых функций головного мозга, связанных с производством и восприятием речи. Отрицание роли принципа экономии в языке равносильно отрицанию всех защитных функций человеческого организма. Тенденция к экономии в языке действует, и языковед, если он осуществляет материалистический подход к явлениям языка, не может ее отрицать.

Существуют языковые явления, связанные с необходимостью совершенствования языкового механизма. Компаративисты давно заметили, что в различных языках обнаруживается тенденция к укреплению односложных слов. Эти слова не только не подчиняются или, вернее, сопротивляются закономерностям разрушения конца слова, но часто не поддаются действию различных фонетических законов.

В германских языках конечное m, так же, как в греческом, превращалось в n и затем отпадало. В односложных словах это n сохранилось, ср. готск. hvan ʽкогдаʼ, англо-сакс. hvon < quom. Конечное m, часто подвергавшееся в латинском языке выпадению, в односложных словах сохранилось, ср. формы quem ʽкогоʼ, rem ʽвещьʼ, spem ʽнадеждуʼ и т.д. Зубные смычные в германских языках в абсолютном исходе слова исчезли, но в односложных словах они сохранились, ср. готск. at ʽприʼ, др.-фриз. et, др.-в.-нем. az ʽприʼ, лат. ad. Утрата конечного гласного в односложных словах нередко компенсируется удлинением корневого гласного, ср. венг. viz (vīz) ʽводаʼ из vete > vezγ > viz > vīz, úr (ūr) ʽгосподинʼ из uru. Слова, содержащие долгие гласные, в якутском языке бывают, почти как правило, односложными. Слишком короткие слова часто мало выразительны. Слова, ставшие короткими, вследствие действия различных фонетических процессов могут легко выпасть из языка. Поэтому язык как бы принимает меры к их укреплению.

В различных языках мира наблюдается тенденция к укреплению слабо артикулируемых согласных.

В большинстве финно-угорских языков билабиальное w финно-угорского праязыка превратилось в лабиодентальное v. Характеризуя развитие сонантов в индоевропейских языках, А. Мейе отмечает, что согласные формы сонантов все более и более переходят в настоящие согласные, неспособные вокализоваться: так w (согласный ṷ) переходит в губно-зубной спирант v в романских, немецком, славянском, санскритском или в g (ǵw) (в начале слова) в бритском, армянском, новоперсидском (в некоторых случаях) и других языках[313]. В то же время наблюдаются массовые случаи утраты слабо артикулируемых согласных как менее выразительных, ср. исчезновение ṷ, w, h, i. Редуцированные гласные, произносимые с меньшим усилием, как правило, неустойчивы и подвержены исчезновению.

Если в языке наблюдается какой-то недостаток фонем, различающих слова и их формативы, то язык также стремится чем-то компенсировать этот недостаток. Так, например, в языках, обладающих ущербной вокалической или консонантной системой, преобладают длинные слова. Особенно показательным в этом отношении является финский язык, имеющий очень скудную консонантную систему. Слова в финском языке более длинные по сравнению с другими финно-угорскими языками, обладающими значительно более развитыми консонантными системами. В гавайском языке имеется всего 12 фонем, из них 5 гласных – а, е, i, о, u, 7 согласных – h, к, l, m, n, p, w. Таким образом, система гавайского консонантизма является более скудной, чем консонантная система финского языка. Длинные слова в гавайском языке встречаются довольно часто.

В языках, имеющих большое количество односложных слов, чаще всего развиваются тоны. Китаисты давно подметили зависимость в китайском языке между небольшим количеством типов слогов и развитием тонов как средство дифференциации слогов (в современном китайском языке имеется 414 разных слогов, а с участием тонов – 1324).

В языке, имеющем односложные слова, почти как правило, развито словосложение. Эта особенность является типичной для некоторых языков Юго-Восточной Азии – китайского, вьетнамского и др. Словосложение, как и тоны, используется как средство компенсации недостаточности дистинктивных возможностей языка.

В различных языках наблюдается тенденция к созданию более четких и выразительных формативов. В древнеанглийском языке было несколько суффиксов мн. числа существительных, которое выражалось суф. -as, -u, -a, -an. Позднее их вытеснил суф. -as как наиболее четкий и фонетически устойчивый по сравнению с другими окончаниями. Окончание род. п. мн. ч. -ов в древнерусском языке было достоянием сравнительно малочисленной группы так называемых основ на -u. С течением времени это окончание как более выразительное становится очень продуктивным и во многих случаях вытесняет окончание род. п. мн. ч. других основ. Оно начинает присоединяться к таким словам, которые раньше его не имели, например, волк – волков, стол – столов.

По сравнению с прошедшим временем маркированность настоящего времени обычно бывает выражена менее ярко. Очень часто настоящее время образуется путем непосредственного присоединения личных окончаний к основе глагола. Некоторые языки устраняют этот недостаток путем создания специального показателя настоящего времени. Настоящее время в венгерском языке не имеет специального показателя. Однако в ряде венгерских глаголов в настоящем времени возник показатель s (sz), например, hi-sz-ünk ʽмы веримʼ от hinni ʽверитьʼ, te-sz-ünk ʽмы делаемʼ от tenni ʽделатьʼи т.д. Недостаточная выраженность показателя настоящего времени в романских языках была причиной внедрения суффиксов, ср. рум. lucrez ʽя работаюʼ, lukrezi ʽты работаешьʼ от lucra работать.

Плеоназм средств выражения обычно устраняется. В тюркском праязыке было довольно значительное количество лативов или направительных падежей: направительный на -ra, направительный на -ča, направительный на -n и т.д. С течением времени значения этих падежей, по-видимому, очень сильно сблизились, и тюркские языки освободились в дальнейшем от этих падежей как от ненужного балласта.

В эпическом санскрите существовало семь различных типов аориста: 1) корневой, 2) тематический, 3) удвоительный, 4) аорист на -s, 5) аорист на -sa, 6) аорист на -is/-iș, 7) аорист на -sis/siș. Позднее эта система распалась[314].

В индоевропейском языке различались две системы личных глагольных окончаний – первичные и вторичные. Первичные личные окончания были характерны для форм настоящего времени действительного и среднего залога, формы c-ового будущего и перфекта изъявительного наклонения среднего залога. Вторичные личные окончания употреблялись во всех формах с так называемым аугментом (имперфект, аорист). Наиболее четко эти две системы представлены в древнеиндийском. Уже в греческом наблюдаются элементы их смешения. В латинском и германских языках прослеживаются только слабые следы первичных личных окончаний. Во многих индоевропейских языках эти серии окончаний вообще не различаются.

Одним из процессов, связанных с тенденцией к улучшению языкового механизма, является стремление к достижению смысловой четкости. Одновременно с развитием многозначности слова усиливается семантическая неточность слова. Языковой коллектив вынужден прибегать к дополнительным средствам уточнения слова в контексте[315]. Постоянно действующая в языке тенденция к повышению коммуникативной четкости языковых единиц приводит в конечном итоге к полному вытеснению из языка одного из омонимов[316].

Язык стремится сохранить состояние его коммуникативной пригодности. Язык не только исторически изменяется. Он одновременно оказывает сопротивление какому бы то ни было изменению, стремится сохранить существующее в данный момент состояние. Говорящий на том или ином языке заинтересован в том, чтобы окружающие его поняли. Всякое внезапное и быстрое изменение языка несет в себе опасность превращения его в недостаточно удобное и пригодное средство общения и, наоборот, стремление сохранить систему привычных и коммуникативно отработанных средств общения предохраняет язык от этой опасности. Поэтому в каждом языке существует тенденция к сохранению существующего состояния до тех пор, пока какая-нибудь сила не преодолевает это естественное сопротивление.

Можно привести также немало других тенденций и свойств языка, не определяемых историей общества. Формы и функции языковых элементов изменяются с различной скоростью. Автономность плана выражения и плана содержания, недостаточность знаковой сигнализации, вызывающая включение смыслового и ситуативного контекста в дистинктивный аппарат языка. Не определяется историей общества дистрибуция фонем в языке. Не определяются историей общества также такие явления, как контаминация глагольных времен, близких по значению, превращение перфекта в простой претеритум, неустойчивость глагольных времен, обозначающих длительное действие, неустойчивость будущего времени, неустойчивость форм медиума и страдательного залога, тенденция к смешению косвенных наклонений, контаминация слов, переосмысление значений форм, объединение разных по происхождению форм по принципу единства их значений, возможность новых способов выражения в результате перемещения ассоциаций, превращение самостоятельных слов в суффиксы и т.п.

От истории общества не зависит такое свойство человеческого мышления, как метафоризация, т.е. способность познавать новые явления через сравнение их со старыми. История слов изобилует такими случаями, когда название какого-либо предмета или явления возникает в результате сравнения.

От истории общества не зависят принципы организации человеческой речи, например, ее линейность. На земле сменилось довольно много различных общественно-экономических формаций, но на всем протяжении их истории язык оставался линейным. Такие атрибуты речи, как наличие дейксиса, обычно проявляющегося в употреблении местоимений, придание речи экспрессии, употребление экспрессивных слов и т.п., также не зависят от истории общества.

Утверждение некоторых лингвистов, что все в языке зависит от истории общества и определяется внешними причинами и внутренние законы развития языка являются только своеобразным выражением внешних причин, явно идет от Марра и отражает нематериалистический подход к явлениям языка.

Об особенностях развития мышления и языковых структур

Хорошо известно, что проблеме развития мышления Н.Я. Марр придавал огромное значение. Причину всех стадиальных изменений в языке он видел в изменениях мышления, обусловленных в свою очередь изменениями в производстве. Марр утверждал, что

«принадлежность различных систем морфологии к различным периодам языкотворчества опирается, разумеется, не непосредственно на тот или иной тип техники, хозяйственной и социальной структуры, а при посредстве мышления. Мышление не стабильно»[317].

«Человечество сотворило свой язык в процессе труда в определенных общественных условиях и пересоздаст его с наступлением действительно новых социальных форм жизни и быта, сообразно новому в этих условиях мышлению»[318].

Тех же взглядов придерживался и И.И. Мещанинов:

«Изменения мышления, зависящие от развития материального производства и материального общения людей с их развивающейся идеологией, отражаются в языковом строе, передавая также и отношения человека к изменяемой им природе… Тем самым стадиальное языковое деление обусловлено периодизацией мышления и через него связано с социальной основой общественного развития»[319].

Некоторые современные защитники марризма отзываются весьма положительно о всех этих попытках решить проблемы развития человеческого мышления. Вот что об этом писал в одной из своих работ В.И. Абаев.

«Было время (видимо, период „нового учения о языке“? – Б.С.), когда и в советском языкознании проблемы языка и мышления, языка и истории стояли в центре внимания. В их решении допускались грубые ошибки и упрощения, но в самой постановке проблемы ошибки не было. В этих проблемах языкознание утверждало себя как одна из ведущих наук гуманитарного цикла»[320].

От этого утверждения веет какой-то наивностью. Абаев думает, что постановка вопроса сама по себе может быть совершенно безыдейной и абстрактной. Ни один ученый никогда не ставит вопроса, не опирающегося на определенную точку зрения.

О том же в сущности говорит и Р.А. Будагов:

«Я отнюдь не призываю возвратиться к тому пониманию стадиальности, которое было характерно для 30 – 40-х годов. Но надо сказать, что стадиальные исследования, изолированные от исследований в области мышления, стали у нас гораздо беднее, чем они были в прошлом… Лишившись фона мышления, типологические разыскания наших дней стали характеризоваться статичностью и некоторой схоластичностью»[321].

На самом деле в исследованиях проблемы развития мышления, относящихся к периоду 30 – 40-х годов, никакого богатства не было. Результаты этих исследований были просто лишены какого бы то ни было познавательного значения, и это обстоятельство имеет определенные причины.

Н.Я. Марр и его последователи вообще не понимали, что такое мышление. Они постоянно его смешивали с идеологией, приписывали ему классовый характер. Марр утверждал:

«…нет языка, который не был бы классовым, и, следовательно, нет мышления, которое не было бы классовым»[322].

Ход развития человеческого языка целиком и полностью отождествляется Марром с развитием мышления, хотя достаточно хорошо известно, что не каждое семантическое изменение связано с изменением в развитии мышления.

Коми-зырянскому шор ʽручейʼ соответствует в удмуртском шур ʽрекаʼ, так же как латинскому rivus ʽручейʼ соответствует испанское rio ʽрекаʼ. Наделение слова, означающего ʽручейʼ, значением ʽрекаʼ – это изменение значения на основании некоторого ассоциативного сходства.

Вопреки утверждениям марристов, изменения в материальной культуре хотя отражаются в материальном составе языка, однако не вызывают коренной ломки его структуры.

Понятие норм мышления у Марра представлялось слишком суженным. В стадиальных сменах И.И. Мещанинова оно фактически свелось к субъектно-объектным отношениям. Характеризуя эти стадиальные схемы, В.В. Виноградов не без основания замечает, что

«анти-марксистское понимание языка как надстройки над базисом, над экономическим строем общества, свойственное новому учению о языке, тут очень сужено – до предела синтаксических отношений, определяющих структуру предложения»[323].

Чтобы судить о нормах мышления в целом, достаточно было лишь какой-нибудь одной языковой особенности.

«Не подлежит в частности сомнению, – замечает Р.А. Будагов, – что на языках номинативного строя люди точнее, полнее и адекватнее выражают свои мысли и чувства, чем на языках активного или эргативного строя»[324].

Неужели различие строя языка, сводящегося к нескольким частным деталям, как то наличие особой формы падежа субъекта и т.д., может создать серьезные препятствия для полного и адекватного выражения мыслей и чувств?

Было бы наивно думать, что Марр и его последователи пришли к идее о стадиальности развития в мышлении на основании тщательного и скрупулезного изучения процессов развития языка и мышления. Марр на самом деле их априорно устанавливал, используя высказывания некоторых западно-европейских ученых. Так, например, идея о существовании тотемического, космического и макрокосмического мышления явно была навеяна высказываниями Л. Леви-Брюля о мистическом характере психологической деятельности первобытных людей. Следуя взглядам О. Конта, Леви-Брюль утверждал, что в умственной жизни человека все, что не сводится к простой реакции организма на получаемые раздражения, имеет социальную природу.

«Следовательно, определенный тип общества, имеющий собственные учреждения и нравы, неизбежно будет иметь собственное мышление»[325].

Многое Н.Я. Марр заимствовал у А.Н. Веселовского, Спенсера и Кассирера.

Марр никогда не был глубоким знатоком марксизма. Некоторые общие положения марксистской теории он истолковывал вульгарно-материалистически. Он отождествлял развитие мышления с развитием семантики слов и придавал особое значение так называемым семантическим законам. В.А. Звегинцев правильно подметил, что

«Н.Я. Марр оперировал в основном четырьмя типами развития значений: 1) поляризация значений, 2) ассоциативные переходы значений, 3) функциональная семантика и 4) стадиальная трансформация значений»[326].

«Процессы семантических изменений обладают большим разнообразием, но здесь они сведены к четырем. Функциональные смысловые сдвиги, поляризация значений и некоторые привлекаемые Марром ассоциативные переходы значений – лишь небольшая часть известных научной лингвистике семантических изменений, вскрытых конкретными исследованиями языкового материала. Они наблюдаются в истории небольшого числа слов. Эти частные семантические процессы Н.Я. Марр абстрагирует от конкретных слов, где они действительно имели место, и бездоказательно провозглашает универсальными „законами“»[327].

Н.Я. Марр и его последователи никогда не имели целостного представления о какой-либо из постулируемых ими стадий и фактически оперировали отдельными придуманными ими фактами. Так, например, чтобы доказать, что использованию лошади как транспортного средства предшествовало употребление для этих целей собак, Марр сопоставляет такие слова, как конь и конура. Слово конь первоначально означало собаку.

По палеонтологии речи первоначально не только небо и земля, но и море как три космических предмета носили одно и то же название: небо означало и небо и землю и море. Для доказательства этого положения Н.Я. Марр сопоставлял нем. Himmel ʽнебоʼ и рус. земля, которые на самом деле ничего не имеют между собой общего.

Основным средством доказательства всех стадиальных изменений у Марра служил пресловутый четырехэлементный анализ, который в действительности ровным счетом ничего не доказывал.

Чтобы осуществить материалистический подход к проблеме развития человеческого мышления, необходимо решительно отказаться от всего того, что сделано в этом отношении Марром и его последователями.

В.И. Абаев писал:

«Неразрывное единство с мышлением и неразрывная связь с историей как раз-то и составляют глубочайшую специфику языка, и, стало быть, те, кто занимается языком без мышления и без истории, занимаются в сущности не языком, а некой фикцией, которой не соответствует никакая объективная реальность»[328].

Однако и чрезмерное внимание к мышлению может превратить его в фикцию, если не решить основных проблем, связанных с мышлением. Об этом красноречиво говорит опыт «нового учения» о языке.

Материалистический подход к проблеме мышления связан с преодолением больших трудностей. Прежде всего необходимо решить вопрос, что такое мышление и каковы его формы. Можем ли мы ограничиваться только словесным мышлением или будем признавать его различные типы. В зависимости от этих двух точек зрения изучение проблемы развития мышления может получить различные направления.

Не менее важное значение может иметь материал, при изучении которого будет решаться проблема развития мышления. Естественно, что языковед будет иметь в своем распоряжении только языковой материал и фактически будет изучать проблему развития словесного мышления. Изучение других типов мышления является скорее задачей биолога. Однако пренебрежение этими типами в языковедческих исследованиях может быть ущербным для понимания самого мышления.

В существующей лингвистической литературе нет капитальных и достаточно исчерпывающих исследований, касающихся развития человеческого мышления и его отражения в языке. Поэтому в данном разделе мы ограничимся только постановкой некоторых проблем, имеющих непосредственное отношение к затронутой теме.

Было ли мышление древнего человека диффузным?

В связи с данной проблемой целесообразно рассмотреть два основных вопроса: 1) было ли значение слова первоначально диффузным и 2) различались ли в первобытных языках части речи?

Н.Я. Марр и его последователи утверждали, что первоначально значения слов человеческого языка были диффузными, т.е. полисемантичными:

«Одно слово всегда в физическом или материальном восприятии возникавшее, являлось выразителем десятков различных понятий… Рука давала представление, говоря проще – означала не только руку и ряд чисел 1, 2, 10, но мощь, власть, право, долг; милость, благодать, богатый, могущественный; сторона; опора, помощь, подобный, подобно, через, до; держать, ловить, получать, давать, поручать, терпеть, побуждать… Объединению в одном слове многих десятков, а с производными – и многих сотен значений в соответствующие первобытные эпохи содействовала недифференцированность миров материального, общественного и духовного, недифференцированное представление о них в восприятии религиозном, почему одним и тем же словом назывались небо и земля, свет, искра, мысль, правда, справедливость, колдовство и т.д.»[329].

Нетрудно заметить, что утверждение о полисемантизме или диффузности значения слов первобытных языков логически выводится из других постулатов Марра, в данном – из предположения о существовании мифологической стадии развития мышления.

«Словом небо, – утверждает Марр, – называлось не только небо и небеса, но все, что связывалось в представлении доисторического человека с небесами, так, с одной стороны, облако, с другой – светила, звезды, равно птицы. Названием каждой птицы, не только основное название птицы, в яфетических языках оказалось слово, означающее небеса или небесенок, но небо употреблялось в значении и высокий, равно голубой, а также гора, голова, верх, острие, начало, конец»[330].

В данном случае абсолютно неясно, демонстрируют ли все эти слова только так называемые этимологические связи или тем самым утверждается, что слово со множеством значений выступает в конкретном речевом акте.

Ни один из существующих в мире этимологических словарей не подтверждает этимологических связей именно такого рода, когда, скажем, пятьдесят совершенно разных по своему значению слов образуются от одного корня. Для производства одного слова необходимы определенные семантические предпосылки, ср. нем. Fliege ʽмухаʼ от fliegen ʽлетатьʼ, рус. сердце и середина (середина тела), греч. πετομαν ʽлетатьʼ и рус. птица и т.д.

Совершенно ясно, что Марр искусственно сближал разные по значению слова, чтобы доказать былое наличие так называемого космического мышления.

Полисемантическое слово не могло выступать в конкретном речевом акте, поскольку в каждом речевом акте слово может выступать только в одном значении. Полисемия исключает в данном случае четкое понимание речи собеседником. Даже чисто животный сигнал не обладает той диффузностью значений, о которой говорил Марр. Свист сторожевого суслика определенно сигнализирует об опасности, а не о чем-либо другом, хотя в этом свисте и не раскрывается в деталях характер грозящей опасности.

Среди лингвистов самых различных специальностей широко распространено мнение, что в глубокой древности части речи в языках четко не различались.

«Палеонтология яфетических языков, – писал Н.Я. Марр, – вскрывает, что вначале существовали лишь имена… Словом, был момент, длинный период, многие эпохи, когда не было особой категории глаголов, были имена, т.е. имена, которые впоследствии стали известны в грамматике под названием имен существительных, раньше также не различавшихся, так как первоначально в реальности были имена-представления, как бы знаменья, дававшие представления, образ предмета, а не понятие, состав и действие или состояние его»[331].

Этой же точки зрения придерживался известный венгерский лингвист А. Клемм, утверждавший, что в уральском праязыке первоначально существовал только именной предикат[332].

Помимо указаний на реликты этого состояния в уральских языках, А. Клемм пытался привести и некоторые чисто психологические обоснования.

«Мышление примитивного человека оперировало предметными понятиями, языковым выражением которых были имена. Понятия качеств, языковым выражением которых было прилагательное и понятие состояний или процессов, языковым выражением которых является глагол, могли возникнуть только в связи с предметными понятиями. Человек с примитивной душой понимал качества и процессы только в связи с соответствующими одушевленными и неодушевленными предметами. Он их не отделял друг от друга»[333].

Первоначальную нерасчлененность частей речи признавал также В.А. Богородицкий. Он писал:

«Эпоха имени-глагола, в которой еще не существовало определенных формальных отличий имени от глагола, является наиболее ранней и, может быть, совпадает с тем временем, когда одно слово-корень представляло собой целое предложение».

Для доказательства своей мысли Богородицкий приводит примеры из индоевропейских языков, показывающих, что имя и глагол могут быть образованы от одного и того же корня, ср. гр. αγ-ω ʽведуʼ и αγ-ος ʽвождьʼ. Он также ссылается на китайский язык, в котором слово может выступать и в роли глагола[334].

«Можно предполагать, – заявляет В. Вундт, – что возникающие словесные обозначения первоначально употреблялись для обозначения как предмета, так и действия и, что, следовательно, возникновение различий между ними есть позднейшее явление»[335].

Для подтверждения этого тезиса часто привлекаются высказывания А.А. Потебни и К. Бругмана.

«Различие между существительным и прилагательным, – писал А.А. Потебня, – не исконно. Прилагательные возникли из существительных, т.е. было время, оставившее в разных индоевропейских языках более или менее явственные следы и данные, когда свойство мыслилось только конкретно, только как вещь»[336].

По мнению К. Бругмана, в индоевропейском праязыке прилагательных не было и они начали возникать в индоевропейских языках в результате адъективизации существительных[337]. В индоевропейских языках первый элемент часто выступает в значении прилагательного, будучи по форме существительным. Свидетельством первоначального неразличения существительных и прилагательных в индоевропейских языках является отсутствие суффиксов, выступающих в роли специальных оформителей прилагательных. Суффиксы существительных и прилагательных в основном тождественны[338].

Показательны также в этом отношении высказывания Л.П. Якубинского:

«Имя прилагательное есть часть речи, обозначающая свойства – признаки предметов. Оно развивается на основе синтаксической категории определения. Естественно, что предпосылки развития определения (прилагательного) создаются лишь по мере того, как говорящие научаются выделять те или иные свойства предметов, сравнивая эти предметы между собой, познавая один предмет через другой… Так как свойства предметов раскрываются через другие предметы, то первоначально названия тех или иных свойств – это не что иное как названия предметов, которые с точки зрения говорящих являются преимущественными носителями этого свойства или признака… Отсюда ясно, что на первоначальном этапе развития определения нет и не может быть речи об особой категории слов, выражающих признаки предметов, – выразителем свойств является та же грамматическая категория имен, названий предметов. Отсюда ясно также, что в своем генезисе все прилагательные являются относительными, семантически производными от какого-то названия предмета, через отношение к которому характеризуются другой или другие предметы»[339].

Эти же взгляды развивал в свое время И.И. Мещанинов:

«Унанганский язык указывает своим строем на предшествующее неразличение обеих категорий, на прежнее состояние слитности имен и глаголов»[340].

По мнению Б. Коллиндера, типологические финитные формы глагола были первоначально именными конструкциями: синтагмами имени, образованными от глагольных основ[341].

«Тесное сплетение категорий имени и глагола, – пишет Н.К. Дмитриев, – проходит сквозь всю башкирскую грамматику. Достаточно указать на то, что спряжение в башкирском языке (как и в других тюркских языках) носит ярко выраженный именной характер: формы лиц глагола характеризуются теми же аффиксами (формантами), которые образуют так называемую форму сказуемости 1-го, 2-го и 3-го лица обоих чисел от любого имени. Таким образом, вместо русского я читаю или я буду читать по-башкирски собственно говорят я читающий – есмь и я имеющий читать – есмь так же, как говорят я читатель – есмь и т.п. …»

«Вторым структурным типом (кроме формы сказуемости), объединяющими имя и глагол, являются в башкирском языке (как и во всех тюркских языках) морфологические образования, известные под названием формы принадлежности. „Форма принадлежности“, как выразительница известной грамматической „категории принадлежности“, одинаково свойственна и именам и глаголам: ср. хотя бы ат-ым ʽмой коньʼ (по-башкирски одно слово!) и барған-ым ʽмое прошлое хождениеʼ, т.е. тот факт, что я ходил (по-башкирски тоже одно слово)»[342].

В. Банг в свое время пришел к выводу, что «чистый глагольный корень» тюркских языков представляет «чистый субстантив, т.е. отглагольное имя»[343].

Убежденным сторонником первоначального неразличения имени и глагола был Э.В. Севортян. Он собрал довольно многочисленные случаи совпадения глагольных и именных основ типа ақ- ʽтечьʼ и aқ- ʽжидкостьʼ, аң ʽпомнитьʼ и аң ʽпонятливостьʼ, дад- ʽпробовать на вкусʼ и дад ʽвкусʼ и т.п. Имеются также случаи схождения производных форм глагола и имени, напр. азерб. ағры- ʽболетьʼ и агры ʽбольʼ, оху- ʽчитатьʼ и оху ʽчтениеʼ и т.д.

«На основании уже учтенных форм, – замечает Э.В. Севортян, – можно прийти к выводу, что все глаголы и имена, семантически связанные между собой и объединяемые значениями названия процесса, результата и т.д., восходят к корням и производным словам, в которых не было не только грамматического, но и лексического разграничения глагола и имени действия, процесса или его признака (или результата) и т.п.»[344]

Гипотезу о первоначальном неразличении в тюркских языках частей речи защищает А.М. Щербак.

«В тюркском праязыке прилагательные не имели особых морфологических показателей и само существование их как самостоятельного лексико-грамматического разряда имен вызывает большие сомнения»[345].

А.М. Щербак также утверждает, что глаголы и имена были недостаточно дифференцированы.

Это положение аргументируется тем, что в древнетюркском языке глагольно-именных основ больше, чем в современных языках, и что по мере приближения к нынешнему состоянию их количество постепенно уменьшается. Анализ же общетюркских односложных основ, реконструируемых на уровне праязыка, показывает заметное увеличение случаев омонимии по сравнению с тем, что выявляется в ходе исследования любых старописьменных текстов, ср. āp ʽпротивоположная сторона; зад; спина и класть что-л., перевешивая на другую сторону; переходить какой-л. предел; превышать что-л.ʼ; ǟн ʽниз, низкий и сходить, спускатьсяʼ[346].

По мнению А.М. Щербака,

«внешнее совпадение именных и глагольных основ не является случайным и, по всей видимости, отражает своеобразие исторического процесса становления и развития частей речи. Факты именной и глагольной омонимии в древних и современных тюркских языках, результаты проведенных в этой области теоретических исследований и, отчасти, соображения теоретического порядка, подкрепленные ссылками на материалы не тюркских языков, позволяют думать, что в тюркском праязыке почти любой первичный корень обозначал и предмет и действие, т.е. был синкретичным»[347].

«При всех возможных различиях прилагательных и существительных в таких языках, как индоевропейские, тюркские и др., прилагательные в этих языках обнаруживают близость к существительному. В ряде языков Юго-Восточной Азии слова, обозначающие качественные признаки, по своим грамматическим свойствам тяготеют не к именам, а к глаголам… Можно предполагать, – замечает далее В.З. Панфилов, что возникающие обозначения первоначально употреблялись для обозначения как предмета, так и действия и, что, следовательно, возникновение различий между именами и глаголами есть позднейшие явления. Проявление такой первоначальной неотдифференцированности имени и глагола в той или иной степени обнаруживается во всех языках»[348].

Основным аргументом, привлекаемым для доказательства этого положения, выступает опять-таки амбивалентность некоторых основ, т.е. их способность быть основами имен и глаголов. Наличие общих именных и глагольных основ отмечается в финно-угорских, тунгусо-маньчжурских, тюркских, палеоазиатских, кавказских и некоторых других языках. Значительное количество общих именных и глагольных основ зафиксировано в эскимосском языке. В нивхском языке количество общих именных и глагольных основ весьма велико. В эскимосском языке любое имя, выступая в функции сказуемого, присоединяет глаголообразующий суффикс и получает соответствующее глагольное управление[349].

Генетическая связь существительных и прилагательных, подтверждаемая материалами многих языков, получает свое объяснение в связи с генезисом и развитием категории качества как категории мышления. В процессе выделения того или иного качественного признака предмета в результате сравнения какой-либо из предметов начинает выступать как его наиболее характерный носитель, т.е. как своего рода эталон, с которым отождествляются по соответствующему качественному признаку другие предметы. Поэтому название этого предмета вместе с тем выступает и как название того качественного признака, эталоном носителем которого он является.

Те прилагательные, которые тяготеют в некоторых языках к глаголу, первоначально были связаны с синкретическим глаголом, или вторым членом первоначальной оппозиции[350]. Как можно видеть из изложенного, сторонников теории о первоначальной диффузности частей речи довольно много. Тем не менее в ней можно усмотреть весьма существенные, на наш взгляд, недостатки. Во-первых, сторонники этой теории недопустимо смешивают между собой две коммуникационные системы. Можно с полным основанием утверждать, что до речи у человека, как и у многих животных, существовали сигнальные системы. Примером таких сигнальных систем может служить предостерегающий о возможной опасности свист наблюдающего за обстановкой суслика, тревожное стрекотание сороки, особый крик диких гусей и т.п. Сигнал сам по себе действительно не расчленен. В нем невозможно выделить, какой-либо элемент, относящийся к определенному имени, его отдельному качеству и т.д. Он выражает в самом общем виде какую-то опасную ситуацию, в достаточной степени неопределенную. Здесь биологически важным является понятие об опасности и необходимость ее предостережения.

И вот некоторые лингвисты делают вывод, что и первые слова человеческой речи были подобны этим сигналам. Здесь также не было никаких частей речи. Вместо них было нечто диффузное и неопределенное. Чем же отличалось такое состояние от эпохи сигналов. Выходит, что оно ничем не отличалось. Это были те же сигналы. Но совершенно очевидно, что коммуникация при помощи языка явилась совершенно новым этапом в истории человеческого общения. Это был какой-то качественно новый этап, не похожий на ему предшествующий.

Сущность предложения во всех языках мира заключается в развертывании признаков предмета. До осознания признаков не могло быть никакой речи.

Речевой акт, даже в условиях первобытной речи, всегда выражал нечто конкретное и в соответствующих условиях совершенно определенное, а не диффузное. Первобытная человеческая речь не могла состоять только из одних имен существительных, так как субстантивация процессуального признака, т.е. создание отглагольного существительного требует довольно высокой степени абстракции.

В нашем языкознании еще со времен господства марровского учения о языке утвердилась довольно странная традиция. Любая особенность языка прямо и непосредственно соотносится с определенным состоянием развития человеческого мышления. Если в языке, скажем, встречаются амбивалентные основы типа азерб. ағры- ʽболетьʼ и ағры ʽбольʼ, то это свидетельствует о том, что в человеческом сознании части речи еще недостаточно разграничены. Однако такого обязательного параллелизма между языком и мышлением могло и не быть. В человеческом сознании предметы и их признаки могли быть выделены достаточно четко, но язык мог использовать одну и ту же основу для выражения и предметов и признаков.

Трудно согласиться с тем, что определенное качество всегда ассоциируется с каким-либо предметом. Оно могло возникнуть в человеческом мозгу совершенно независимо от конкретного предмета, будучи абстрагировано от многих предметов.

Выражение demir yol ʽжелезная дорогаʼ в турецком языке вовсе не свидетельствует о том, что в турецком языке когда-то не было прилагательных. В данном случае от существительного demir было отвлечено в определенных словосочетаниях качество, а сама форма существительного не подверглась при этом никаким изменениям.

Любая человеческая речь, даже самая примитивная, предполагает четкое осознание предмета и его признаков. Вне этого условия сама речь не представляется возможной. Поэтому всякие рассуждения по поводу того, что, будто бы, первоначально в языке не было четкого разделения частей речи, представляются нам совершенно не обоснованными.

Следует также заметить, что сторонники теории первоначальной диффузности частей речи совершают в своих исследованиях ошибки.

Желая показать абсолютное тождество глагольных и именных основ Э.В. Севортян приводит такие примеры, как карык ʽтемнетьʼ и карык ʽзатемненныйʼ, чув. тутăх- ʽржаветьʼ и тутăх- ржавчина[351]. Однако эти аффиксы генетически не тождественны. В одном случае аффикс -ық восходит к аффиксу, обозначающему становление качества, который в конечном счете представляет переосмысление древнего аффикса многократного действия, в другом случае -ық – аффикс древнего перфективного причастия -ық, например карық ʽзатемненныйʼ. Генетически тождественными эти аффиксы быть не могут. На этом же основании совершенно недопустимо сопоставление азерб. акын- ʽприближатьсяʼ и акын ʽблизкийʼ[352]. В первом случае мы имеем дело с аффиксом возвратного залога, который также представляет переосмысление древнего аффикса многократного действия. Во втором случае – аффикс -ын – показатель древнего перфективного причастия.

Веским доказательством того, что в тюркском праязыке имена и глаголы достаточно четко различались, является неодинаковый способ отрицания у имен и глаголов, ср. тур. ol isçi değildir ʽон не рабочийʼ и ol yazmiyor ʽон не пишетʼ.

Части речи как семантико-функциональные разряды слов в тюркском праязыке уже существовали. Никакого первоначального синкретизма частей речи не было.

В тесной связи с гипотезой о первоначальной диффузности речи находится предположение И.И. Мещанинова об образовании частей речи из членов предложения

«Слова не создавались сами по себе без их практического значения в речи»[353].

Совершенно прав, по нашему мнению, А.Н. Савченко, когда он утверждает, что

«синтаксические свойства частей речи определяются их значениями. Предикативная функция глагола, особенности согласования его с подлежащим и способность управлять дополнением являются прямым результатом присущего ему значения действия или состояния. Субъектное или объектное отношение существительного к глаголу является следствием его предметного значения. Обязательное согласование прилагательного с существительным (в тех языках, где прилагательное имеет формы словоизменения) вытекает из его значения признака предмета. Таким образом, при определении части речи нельзя игнорировать ее значение, наоборот, его следует поставить на первое место»[354].

Под первоначальной диффузностью мышления некоторые лингвисты и философы, очевидно, понимают неразвитость мышления первобытного человека. Но это совсем разные вещи. Конечно, первобытный человек многого не знал по сравнению с тем, что могут знать современные люди. Однако даже самое примитивное существование требует знания законов окружающего мира. А это требует известного расчленения континуума окружающего мира. Без этого познание законов окружающего мира невозможно. Если все свойства предметов и явлений выступают в сознании человека в виде существительных, то правильно понять окружающий его мир такой человек не сможет.

В этом отношении мы не можем не согласиться с А.Г. Спиркиным, который писал по этому поводу следующее:

«Вряд ли возможно отсутствие морфологически оформленных частей речи трактовать в том смысле, что в мышлении человека в то время не существовало основных логических категорий: предметности, действия, качества и отношения. Без этих категорий невозможен был бы никакой акт логической мысли и, следовательно, никакое взаимное общение людей. Эти основные опорные смысловые центры любой мысли, какой бы степенью примитивности она не обладала, являются необходимыми условиями более или менее адекватного отражения действительности и сообщения о содержании отражаемого другим людям»[355].

Проблема абстрактности человеческого мышления

Вопрос о меньшей степени абстрактности мышления первобытных людей – вопрос немаловажный. С этим фактом приходится считаться при изучении проблемы развития человеческого мышления. С совершенной очевидностью на основании изучения косвенных фактов можно сказать, что мышление древних людей было менее абстрактным по сравнению с мышлением современных людей. В этом плане само понятие абстрактности требует некоторого пояснения. Способность к абстрагированию была конечно свойственна и людям древних эпох. Без этой способности вообще не могло бы быть языка, поскольку каждое слово и грамматическая форма могли возникнуть только на базе абстракции. Можно, однако, предполагать, что людям древних эпох не были свойственны более сложные типы абстрагирования, основанные на отвлечении от многих и притом разнородных предметов и явлений (ср., например, такие понятия, как справедливость, унижение, неполнота, неприспособленность, множество и т.д.). В сознании первобытного человека наиболее устойчивыми были те типы абстракции, которые базировались на повторяемости непосредственно ощущаемых предметов и явлений. Изучение истории различных языков с достаточной убедительностью подтверждает тот факт, что чем дальше мы углубляемся в древность, тем меньше обнаруживается грамматических категорий, представляющих сложные типы абстракций. Например, показатель абстрактного множества для языков древних эпох не является типичным. Гораздо раньше возникают различные суффиксы так называемой собирательной множественности, как множественности более конкретной. Л. Леви-Брюль не без основания утверждает, что первобытное мышление обладает способом для выражения не просто мн. числа, а различных его видов[356].

Двойственное число как менее абстрактное и более наглядное в целом ряде языков возникло, по-видимому, раньше абстрактного мн. числа.

Можно с полной уверенностью утверждать, что древние языки не имели большого количества залогов. Возвратный залог, выражающий менее абстрактные отношения, в истории многих языков мира возникает раньше страдательного залога. Категория страдательного залога для языков древних эпох вообще не является типичной.

В индоевропейских языках страдательный залог возникает значительно позже медиума. В тюркских языках, а также в значительной степени в финно-угорских показатели залогов были некогда суффиксами многократного действия. То же самое следует сказать и в отношении количества наклонений. Наклонений в архаических языках, по-видимому, немного. Раньше всего выделялись наклонения, выражающие менее абстрактные отношения.

Отличительной особенностью протоуральского языка-основы была крайняя скудость наклонений: кроме повелительного и изъявительного существовало некоторое подобие желательного, или возможностного, наклонения. Наиболее архаичный индоевропейский язык – хеттский – не имеет никаких наклонений, кроме изъявительного и повелительного. Раньше всего возникает повелительное наклонение, затем чаще всего появляется оптатив, но ни одному историку языка не удалось пока реконструировать в плоскость праязыка условное наклонение. По-видимому, видовые оттенки действия как наиболее наглядные занимали в древних языках больший удельный вес. В индоевропейских языках в системе презенса обнаруживается значительное число прибавляемых к основе словообразовательных суффиксов, которые первоначально, видимо, обозначали различные оттенки протекания действия. Уральские языки отличаются наличием довольно большого количества глагольных суффиксов, обозначающих различные оттенки многократного и мгновенного действия. Все эти факты дают основание предполагать, что в мышлении людей древних эпох действие, выражаемое глаголом, оценивалось прежде всего с точки зрения его качества (Aktionsart).

Будущее время как более отвлеченное и абстрактное часто возникает значительно позднее по сравнению с настоящим и прошедшим временем. По утверждению индоевропеистов, индоевропейский праязык не имел специальной формы будущего времени; в финно-угорских языках настоящее время может выражать будущее время совершенного вида; в тюркских языках будущее время с показателем -r в древности обозначало также настоящее время.

В истории различных языков отмечены случаи, когда формы будущего времени возникают в результате переосмысления форм наклонения, например, в латинском формы будущего времени глаголов III скл. (типа legam ʽя буду читатьʼ, legas ʽты будешь читатьʼ и т.д.) в прошлом были формами конъюнктива. Существует предположение о том, что формы так называемого c-ового будущего времени в древнегреческом языке типа δειξω ʽя покажуʼ и т.д. по происхождению являются формами c-ового аориста. Случаи превращения форм оптатива в формы будущего времени отмечены в тюркских языках. Древнегрузинский язык не знал того футурума, который в новогрузинском образуется прибавлением преверба (ç rs ʽпишетʼ, daçers ʽнапишетʼ). В древнегрузинском для выражения футурума используется conjunctivus praesentis и conjunctivus aoristi çerdes ʽписал бы, напишетʼ, çeros ʽнаписал быʼ, ʽнапишетʼ[357].

Неравномерность развития отдельных сторон мышления

Содержание человеческого мышления охватывает очень большое количество понятий. Однако эти понятия содержат совершенно различные потенции к изменению. Есть понятия очень стабильные. Их содержание может оставаться без существенных изменений в течение тысячелетий.

Возьмем такие понятия, как сук дерева, ноготь, туман, сырость и т.д. Вряд ли что-либо существенно изменилось в содержании этих понятий на протяжении многих веков. В то же время есть такие понятия, содержание которых очень быстро меняется в связи с развитием науки и техники. Содержание понятия атом, возникшего еще в древней Греции, изменилось с течением времени настолько существенно, что можно без преувеличения сказать, что в настоящее время это совершенно новое понятие. То же можно сказать о содержании понятия дом, которое проделало огромный и сложный путь от примитивного шалаша до современного небоскреба. Кроме того, само понятие может рассматриваться в двояком аспекте. Есть понятия, которые называют узкими и формальными понятиями. По существу это совокупность наиболее существенных признаков предмета. Такое понятие играет роль своеобразного возбудителя. Оно вызывает у собеседника самое общее представление о каком-либо предмете, которое даст возможность отличить его от других предметов.

Объем сведений о предмете, заключающийся в минимуме дифференциальных признаков, может быть очень невелик. Для того чтобы иметь общее представление о корабле, достаточно знать хотя бы самые общие контуры и ассоциировать его с морем. Можно даже произвести такой интересный психологический опыт. Представим себе разговор двух человек. Один из них плавал на корабле всю жизнь, а другой увидел корабль впервые всего несколько дней назад. И если он произнесет фразу Вчера я видел в море корабль, то у бывалого моряка может возникнуть в голове только самое общее представление о корабле, несмотря на его огромный опыт.

Необходимо отметить, что понятия, в основе которых лежит комплекс минимальных дифференциальных признаков, необычайно устойчивы. Узкое понятие реки, существовавшее в сознании пелазга, вряд ли сколько-нибудь существенно отличалось от узкого понятия реки, существующего в сознании современного грека. Комплекс признаков, отличающих реку от горы или леса, по существу остался одним и тем же.

Некоторые лингвисты выделяют так называемое широкое или содержательное понятие. Фактически это некая сумма знаний о данном предмете. Эта сумма знаний является переменной величиной, поскольку у разных людей она может быть неодинаковой. Если взять область какой-либо науки в целом, то эта сумма знаний непрерывно изменяется. Следует при этом отметить, что накопление суммы знаний о предмете требует длительного времени. Часто у отдельного человека эта сумма является итогом всей его жизни. Сумма знаний о предмете, являющихся достоянием определенной науки, может быть приобретена в течение сотен и даже тысяч лет.

Чрезвычайно медленно изменяются понятия, относящиеся к категории отношений между предметами. История индоевропейских языков показывает, что понятие принадлежности одного предмета является результатом переосмысления чисто пространственного отношения, означающего удаление от чего-либо. Славянское окончание род. пад. ед. числа -а, например влъка ʽволкаʼ и литовское vilko ʽволкаʼ восходит к окончанию аблатива -od, существовавшего, по-видимому, в индоевропейском праязыке.

Позднее значение удаления было переосмыслено как значение принадлежности или значение отношения к чему-либо. Возможно, что такое переосмысление произошло уже в эпоху индоевропейского праязыка. Если индоевропейская общность существовала еще в пятом тысячелетии до нашей эры, то что здесь существенно изменилось за семь тысяч лет?

Все это лишний раз подчеркивает механистичность требования, выдвигаемого некоторыми нашими лингвистами, о непременной увязке явлений языка и истории народа. Язык есть продукт ряда эпох, и многое в нем нельзя увязать ни с какой конкретной историей.

Возможность переосмысления древних значений

Содержанием человеческого мышления являются понятия. Постепенно с развитием человеческого мышления увеличивается число понятий. Некоторые языковые данные показывают, что сами понятия также не остаются неизменными. Древние понятия, по-видимому, были очень простыми. Интересно в этом отношении развитие понятия принадлежности.

Первобытному человеку, видимо, было очень трудно представить принадлежность абстрактно, и он пытался вначале ее представить как пространственную близость. Мое первоначально представлялось как ʽто, что ближе всего ко мне находитсяʼ, твое – ʽто, что находится от меня на большем расстоянииʼ, и его – как ʽнаиболее от меня удаленноеʼ. Иногда принадлежность могла пониматься как нечто совместное. Дом отца представлялся как ʽотец с домомʼ. Иногда принадлежность понималась как нечто от кого-то исходящее. Этим объясняются случаи происхождения родительного падежа от древнего аблатива.

Значение склонности к чему-либо могло развиться из значения неполноты качества, ср. кирг. ақчыл ʽбеловатыйʼ и азерб. ишчил ʽсклонный к работеʼ.

Переосмысляются значения не только грамматических форм, но и слов. В ряде индоевропейских языков имеются материально родственные слова, означающие город, ср. др.-гр. πολις, др.-инд. puḥ (род. падеж puraḥ), латыш. pilsēta ʽгородʼ. Как будто бы восстанавливается древнее значение ʽгородʼ. Однако это не был город в современном понимании, а скорее небольшое укрепленное поселение. Это архаическое значение отчасти сохранилось в современном литовском слове pilis ʽзамок.ʼ

К тому же выводу приводят данные финно-угорских языков, ср. эрзя-морд. мо ʽгородʼ, манс. ūs, us, хант. wač, woš ʽгородʼ. Однако соответствующие слова в мансийском и хантыйском языках означают не только ʽгородʼ но и ʽизгородьʼ, ср. также ненецк. wā ~ wād ʽзагородкаʼ. Любопытны такие соответствия, как нем. Zaun ʽзаборʼ и англ, town ʽгородʼ. Характерна также связь рус. город с глаголом городить, огораживать.

Проблема развития содержания человеческого мышления

Развитие мышления состоит в росте и обогащении предметов и явлений реального мира в связи с расширением общественной практики. История слов различных языков как нельзя лучше показывает, что содержательное обогащение мышления происходит именно таким образом.

Развитие многообразных форм и областей деятельности человека находит отражение в развитии значений слов, возникновении омонимов, синонимов и т.п. Особенно это выявляется при наблюдении над увеличением групп этимологически родственных слов. Одним из ярких примеров может служить немецкое слово Werk ʽделоʼ. Сравнение его с др.-греч. εργον ʽделоʼ и арм. горц ʽделоʼ говорит о том, что в глубокой древности это значение было единственным. Современное нем. Werk имеет разветвленную серию омонимов, отразивших развитие многообразных видов деятельности человека: 1) ʽделоʼ, ʽработаʼ, 2) ʽзаводʼ, ʽрудникʼ, 3) ʽмеханизмʼ (Uhrwerk ʽчасовой механизмʼ), 4) ʽпроизведениеʼ (Lenins Werke ʽсочинения Ленинаʼ и т.п.).

Однако, по-видимому, было бы неправильно сводить все развитие человеческого мышления к накоплению новых понятий. Развитие содержательной стороны человеческого мышления это образование каких-то более глубоких зависимостей явлений и процессов. Естественный процесс познания намного сложнее. Опытные данные никогда не используются в виде непосредственно зафиксированных в языке простых наблюдений. Они активно и критически перерабатываются мышлением, группируются вокруг какого-нибудь теоретического критерия. Процесс познания мира представляет собой непрерывную интеграцию опытных данных, их введение в систему внутренних фактов, законов и принципов[358]. Следовательно, происходит не только накопление понятий, но вместе с тем совершенствуется и углубляется знание их внутренней сущности и взаимосвязей.

Реальная действительность может в языке не только отражаться, но даже искажаться. Возьмем в качестве примера две русские фразы: лес шумит и река течет. Глаголы в этих двух предложениях употреблены в действительном залоге. Однако логически и фактически это неверно. Лес – неодушевленный предмет и сам он никаких действий производить не может. Лес шумит, потому что сквозь его ветки и листья (хвою) проходит ветер. Река также не может течь сама. Река течет потому, что ее русло образует покатость.

Течению способствует напор скапливающейся воды. Однако глагол здесь также употреблен в действительном залоге, а не в страдательном. Таким образом, в языке осуществилась не соответствующая действительности персонификация. Предметы неодушевленные были приравнены к одушевленным. Человек, однако, может понять эти искажения в смысловом отношении фразы, потому что в этих случаях глаголы рассматриваются просто как признаки, относящиеся к определенным предметам.

Русские словосочетания типа сбор урожая, дом отца и край стола содержат родительный падеж, основным значением которого является выражение принадлежности. Однако словосочетание сбор урожая не выражает принадлежности. По значению родительный падеж здесь является винительным, и есть языки, где в этих случаях употребляется винительный падеж. В словосочетании дом отца родительный падеж уже выражает определенное отношение принадлежности, а в словосочетании край стола родительный падеж означает часть целого.

Фраза – пойти поесть и выпить пивка также искажает действительность в известной степени. Приставка по обычно означает малую меру действия – поиграть (немного), попить (немного) и т.д. Зайти поесть не обязательно означает поесть немного и пивко в данном случае не означает маленькое пиво. Все вышеуказанные формы употреблены в экспрессивном значении.

«Одним из специфических и в этом смысле уникальных свойств человеческого языка как системы знаков является то, что более емкий по объему и многомерный по структурной организации план содержания не имеет одно-однозначного соответствия более простому по форме и меньшему по числу единиц плану выражения»[359].

В языке имеет место непараллельность звучания и значения.

«В отличие от знаков чисто условных систем, где одному означающему, как правило, соответствует одно означаемое, две стороны знаков естественного языка соотносятся друг с другом совершенно по иной пропорции: „одно : несколько“ (одно означающее : несколько означаемых) или „несколько : одно“ (несколько означающих : одно означаемое). Последствия подобных отношений между означающим и означаемым языкового знака огромны и находят свое выражение в так называемых недискретных фактах языка: в полисемии и омонимии (одно означающее – несколько означаемых), в синонимии и полилексии (одно означаемое – несколько означающих), в наличии в системе языка синкретических и дублетных форм знаков. Дифференциальный характер обеих сторон знака создает почти неограниченные возможности варьирования не только означаемого, но и означающего знака. Определенная автономия двух сторон языкового знака позволяет обозначающему обладать иными функциями, нежели его собственная, а обозначаемому быть выраженным иными средствами, нежели его собственная форма знака… Каждая из сторон языкового знака имеет свои принципы членимости и свои формы структурной организации, что в свою очередь порождает определенную автономию как означаемого, так и означающего»[360].

Эта особенность порождает парадоксальные несоответствия между языком и мышлением. Словесный знак дом может иметь целый комплекс разных значений: дом – строение, здание, дом – жилище, дом – семья, дом – жильцы, населяющие дом, дом – домашний очаг и дом – династия.

В окружающей нас действительности каждый предмет может быть только самим собой. То же самое имеет место и в человеческом мышлении. Однако в языке несколько предметов могут иметь одно и то же наименование или одинаковые предметы могут иметь разные наименования, ср. рус. ключ и родник, путь и дорога.

Это противоречие устраняется контекстом конкретного употребления слова. Только в связной речи мы можем узнать, имеется ли в виду при слове завернуть – покрыть со всех сторон, упаковать, или двигаясь, направиться куда-нибудь в сторону, например, завернуть за угол.

Та же асимметрия языкового знака наблюдается и в формативах. Одно значение может передаваться несколькими формативами, например, значение род. падежа мн. числа в русском языке может передаваться различными формативами, ср. луг-ов, пол-ей и т.д.

Самое парадоксальное, – что в языке может существовать то, что в мышлении фактически уже исчезло. Русские родовые окончания, за исключением тех случаев, когда они обозначают пол, утратили какую-либо логическую мотивированность, хотя некогда они были мотивированы. Системы числительных в финно-угорских языках обнаруживают следы каких-то древних систем счета, о которых современные носители этих языков не имеют никакого представления. Албанский язык до сих пор различает аорист и перфект, хотя значения этих времен в настоящее время стали идентичными. В индоевропейских языках некогда существовали местные падежи. Позднее они стали употребляться с соответствующими по значению предлогами. В настоящее время осознание местных падежей уже утратилось, но тем не менее они употребляются совместно с предлогами, ср. рус. из города (окончание -а представляет остаток древнего аблатива), в городе (окончание -е – остаток древнего локатива).

О компенсации недостатков лингвокреативного мышления

Выше уже говорилось, что лингвокреативное мышление в известной степени ущербно. Оно создает в языке избыточность, характеризует предметы и явления окружающего мира далеко не полно и может даже в известной мере искажать действительность, отображая ее в каком-то одном определенном аспекте. Возникает проблема – чем все эти недостатки компенсируются. Таким мощным коррелирующим средством является жизненный опыт человека, его жизненная практика. Жизненная практика всегда корригирует возможные отклонения отражения и обеспечивает человеку правильное понимание истинной сущности предметов и явлений материального мира.

Можно даже предположить, что жизненная практика человека способна создавать в его мышлении какие-то особые мыслительные категории, которые сосуществуют наряду с категориями, выраженными в языке. Это категории опыта.

Категориями опыта можно было бы назвать понятийные категории. Такой категорией может служить пол в языке. Пол существует в реальном мире, но не всегда выражается в языке.

Понятийная категория представляет результат человеческого опыта, что может быть подтверждено вполне наглядными примерами. В китайском и японском языках множественное число предметов чаще всего никакими языковыми средствами не выражается. Исключения могут представлять только личные местоимения и одушевленные имена существительные. Однако отсюда нельзя делать вывод, что у японцев нет никакого понятия о множестве неодушевленных предметов. Это понятие им дано в опыте.

Точно так же неправомерно было бы делать вывод, что в сознании людей, языки которых не различают грамматической категории вида, совершенно отсутствует понятие действия, достигшего предела, и действия, не достигшего предела. Это понятие также дано в опыте.

Изменение мышления и развитие производительных сил общества

Развитие производительных сил общества бесспорно является наиболее мощным фактором развития человеческого мышления. Увеличивающееся знакомство человека с предметами и явлениями окружающего мира, более глубокое познание их связей и внутренней сущности необычайно обогащает содержание человеческого мышления. Но было бы большой ошибкой думать, что развитие производительных сил способно вызвать какие-то радикальные перевороты, совершенно новые стадии в развитии мышления, как это предполагали в свое время Н.Я. Марр и его последователи. Это объясняется тем, что само человеческое мышление представляет необычайно сложное и многогранное явление. Понятия, составляющие содержание мышления, не находятся на одном уровне. Некоторые понятия не подвергаются каким-либо существенным изменениям. Новые понятия, появляющиеся в различных областях науки и техники, конечно, обогащают человеческое мышление, в ряде случаев они создают совершенно новое понимание чего-либо, совершенно отличное от прежнего, но произвести полную революцию в мышлении они не могут, поскольку новые понятия всегда составляют сравнительно небольшую часть общего количества понятий. Многие понятия остаются неизменными. Неизменными остаются типы мышления, способы связи понятий, логические законы мышления и т.п.

Нетрудно заметить, что развитие мышления в этом отношении очень напоминает развитие языка. В его развитии также не наблюдается резких скачков и взрывов, так же как и в развитии языка. Эволюционный процесс развития является для него наиболее характерным.

Н.Я. Марр и его последователи, пытавшиеся установить стадии в развитии человеческого мышления, соответствующие стадиям развития производства, совершенно забыли о том, что мышление развивается вместе с развитием человеческого общества, но оно не создает при этом каких-либо точных корреляций и форм, которые можно было бы соотнести с определенным способом развития производства. У мышления есть свои формы и свои законы развития, хотя в конечном счете причиной развития мышления является развитие человеческого общества и его производительных сил.

О трудностях, связанных с изучением проблемы развития человеческого мышления

Марр и его школа не могли правильно решить проблему развития человеческого мышления на основании данных языка. Несмотря на то, что этой проблемой до некоторой степени занимаются биологи и отчасти философы, сделано в этой области пока еще очень немного.

Объясняется это исключительной сложностью самой проблемы. Дело в том, что языковые данные не могут здесь быть достаточно надежной опорой, по причине специфических особенностей языка. В языке очень часто наблюдается несоответствие между внешней формой выражения и ее фактическим внутренним содержанием. Лингвокреативное мышление отмечает далеко не все. Компенсирующие его недостатки понятийные категории также развиваются, однако проследить это развитие чрезвычайно трудно по причине их недостаточно четкой выраженности языковыми средствами. Мыслительные категории развиваются крайне медленно, в течение ряда эпох, поэтому выделить какие-либо четко очерченные стадии развития мышления невозможно, тем более установить специфические для каждой стадии нормы мышления.

Следует всегда иметь в виду, что работа человеческого мозга во многом зависит от его чисто физиологических особенностей. Окружающий человека мир представляет огромное количество различных предметов и явлений. На первый взгляд вся эта масса предметов и явлений кажется лишенной каких-либо внутренних связей. Чтобы понять необычайное разнообразие предметов и явлений окружающего мира, человеческий мозг стремится их определенным образом классифицировать.

Познание окружающего мира человеком было бы необычайно затруднено, если бы мышление не постигало общего, было бы неспособно создать определенные типы предметов и явлений. Поэтому данная тенденция в мышлении имеет огромное значение. Каждое понятие фактически представляет тип. Слово в языке – определенный тип. Более мелкие типы объединяются в более крупные типы, представляющие определенные группы предметов. Более крупные типы могут еще более укрупняться.

«Если бы человек – замечает И.М. Сеченов, – запоминал каждое из впечатлений в отдельности, то от предметов наиболее обыденных, каковы, например, человеческие лица, стулья, деревья, дома и пр., составляющих повседневную обстановку нашей жизни, в голове его оставалось бы такое громадное количество следов, что мышление ими, по крайней мере, в словесной форме, стало бы невозможным, потому что, где же найти десятки или сотни тысяч разных имен для суммы всех виденных берез, человеческих лиц, стульев и как совладать мысли с таким громадным материалом?

По счастью, дело происходит не так. Все повторяющиеся, близко сходные впечатления регистрируются в памяти не отдельными экземплярами, а слитно, хотя и с сохранением некоторых особенностей частных впечатлений»[361].

Возникает большая проблема, что претерпевает способность к типизации в связи с развитием человеческого общества. По-видимому, она как функциональная особенность человеческого мозга сохраняется. Однако на более высокой ступени развития человеческого общества появляется наряду с ней другая типизация, основанная на научных данных. Интересно было бы выяснить, как эти два способа типизации друг с другом взаимодействуют, поскольку структура языка представляет результат типизации первого типа.

Об особенностях развития структуры языка

Звуковая сторона языка подчинена собственным внутренним законам и не отражает ни изменений в мышлении, ни изменений в развитии производства. Конечно звуковая сторона имеет свою историю – это история фонемной членимости. Но это такая история, которую установить невозможно никакими доступными лингвисту способами. Такой лингвистической дисциплины вообще не существует.

Развитие структуры языка также имеет свои специфические особенности. Здесь можно различать структурные модели и формативы. Структура языка имеет зависимости двоякого рода. С одной стороны, она выражает какие-то закономерные отношения между предметами и явлениями окружающего мира. С другой стороны, ее создание во многом зависит от лингвокреативного мышления, которое при построении языка широко использует уже наличный языковой материал.

Что касается формативов, то их можно опять-таки разбить на две категории: одни формативы обслуживают область лексики, другие выражают отношения между словами. Область так называемого лексического словообразования самым тесным образом связана с процессами лексики, в основе которых лежат различные ассоциации. Количество лексических словообразовательных суффиксов, в более редких случаях, префиксов в различных языках мира не одинаково. В одних языках их меньше, в других – больше.

Рациональное обоснование классификационных лексических типов со временем забывается. Соответствующие суффиксы часто становятся непродуктивными и со временем утрачиваются. Здесь нельзя выделить каких-либо определенных стадий. Суффиксы, обслуживающие отношения между словами, исторически довольно устойчивы, поскольку сами эти отношения очень устойчивы и не обнаруживают каких-либо существенных изменений на протяжении многих тысяч лет.

Поскольку изменения формального способа выражения и значения в языке причинно не связаны, средства выражения отношений могут меняться, несмотря на сохранение значений, ср. башк. калала ʽв городеʼ из калада, укр. иде ʽон идетʼ из идети и т.д. О каких-либо последовательно сменяющих друг друга стадиях развития говорить здесь также не приходится.

Следует иметь в виду, что языки мира не располагают большим количеством разнообразных типов языковых структур. Средства выражения различных отношений также очень ограничены. Поэтому типически одинаковые средства выражения отношений могут даже циклически повторяться.

План выражения и план содержания в языках мира в известной степени автономны и имеют собственные закономерности развития и изменения. Эта автономность в известной степени объясняется особенностями лингвистического знака. Связь между обозначающим и обозначаемым условна и произвольна. Любое значение в языке может быть выражено различными средствами. Новое содержание сплошь и рядом укладывается в старую форму. Многочисленные попытки марристов определить на основании характера языковой структуры особенности человеческого мышления отражают нематериалистический подход к явлениям языка.

Категории – вещь, свойство и отношение и их проявление в языке

В языкознании с давних пор установилось мнение, что так называемые грамматические значения обладают значительно большей степенью абстрактности по сравнению с значениями лексическими.

«Об абстрактном („геометрическом“) характере грамматических категорий и значений сравнительно с лексическими, – замечает В.А. Звегинцев, – говорят все языковеды, когда касаются этих вопросов. Было бы бессмысленно приводить бесконечные цитаты в доказательство того, что на противопоставлении грамматического лексическому, как отвлеченного и абстрактного частному и конкретному, строится вся традиция изучения этого явления»[362].

Для примера можно ограничиться только некоторыми высказываниями. А.А. Шахматов писал по этому поводу:

«Реальные значения слов каждого языка так же разнообразны, как разнообразны представления, возникающие в мышлении в результате знакомства с внешним миром. Формальные значения слов, напротив, ограничиваются вообще немногочисленными категориями»[363].

Наконец, существует взгляд, полностью уподобляющий грамматику геометрии. Согласно этому мнению, грамматика дает правила об изменении слов, имея в виду не конкретные слова, а вообще слова, лишенные какой-либо конкретности. Она дает правила для составления предложений, имея в виду не конкретные предложения, а вообще всякие предложения. Абстрагируясь от частного и конкретного, как в словах, так и в предложениях, грамматика берет то общее, что лежит в основе изменения слов в предложениях – и строит из него грамматические законы.

Подобно геометрии, грамматика рассматривает не конкретные отношения конкретных предметов, а отношения вообще, лишенные всякой конкретности. Иными словами, грамматика – это царство абстрактных отношений.

Подобный взгляд также в свое время был оценен критически.

«Факты языка показывают, – замечает В.А. Звегинцев, – что грамматика далеко не всегда относится с бесстрастным „геометрическим“ равнодушием к „конкретной природе слов“, т.е. к его лексической семантике. Известно, что в русском языке (как и во многих других) ряд словообразовательных суффиксов соединяется со словами определенной семантики. Например, суффиксы -еныш и -енок (-онок) соединяются только с основами имен существительных, обозначающих животных (гусеныш, утеныш, змееныш; козленок, котенок, орленок; волчонок, галчонок и т.д.). В соответствии с подобной дифференциацией словообразовательных суффиксов в русском языке имеются с одной стороны, клубника, земляника, черника…, с другой стороны, телятина, козлятина, курятина, медвежатина, но невозможны образования вроде клубнятина или козляника. Грамматическая категория вида в русском глаголе также может получать различное выражение в зависимости от лексической семантики. Так, глаголы несовершенного вида, обозначающие процессы действия или состояния, не связанные с результатом или отдельными моментами их течения, не имеют соответствующих образований совершенного вида (непарные глаголы): бездействовать, отсутствовать, присутствовать, содержать, соответствовать, стоять… Группа бесприставочных глаголов, обозначающих движение, имеет двоякие образования несовершенного вида – кратный и некратный: бегать и бежать, бродить и брести, возить и везти, водить и вести, ездить и ехать и пр. Еще отчетливее зависимость „грамматических правил“ от лексической („конкретной“) семантики слов проступает в языках, проводящих деление знаменательных слов по многочисленным классам: включение слов в тот или иной класс, характеризующийся особыми парадигмами, проводится только на основе семантических признаков.

Все подобные примеры, число которых можно было бы бесконечно увеличить, свидетельствуют о том, что „геометрическое – определение природы грамматики нельзя признать исчерпывающим и универсальным“»[364].

Для структурной лингвистики вопрос об отношениях имеет первостепенное значение.

По мнению Соссюра,

«было бы ошибочно смотреть на языкознание просто как на ряд физических, физиологических и акустических определений звуков живой речи или же определений значений отдельных слов. Напротив, реальными языковыми единицами являются отнюдь не звуки и не значения; реальными языковыми единицами являются представленные звуками или знаками и значениями элементы соотношений.

Суть не в звуках и знаках как таковых, а во взаимных соотношениях между ними в речевой цепи и парадигмах грамматики. Эти соотношения и составляют систему языка, и именно эта внутренняя система является характерной для данного языка в отличие от других языков, в то время как проявление языка в звуках или письменных знаках остается безразличным для самой системы языка и может изменяться без всякого ущерба для системы»[365].

Эти взгляды некоторыми лингвистами были восприняты критически. Вообще само положение о том, будто свойства вещей создаются их отношениями абсолютно неверно. У классиков марксизма есть на этот счет определенные высказывания:

«свойства данной вещи не создаются ее отношением к другим вещам, а лишь обнаруживаются в таком отношении».

Важность категории отношения в системе материалистической диалектики неоднократно подчеркивали классики марксизма-ленинизма. Ф. Энгельс писал, что

«о телах вне движения, вне всякого отношения к другим телам ничего нельзя сказать»[366].

Ленин отмечал:

«Всякая конкретная вещь, всякое конкретное нечто стоит в различных и часто противоречивых отношениях ко всему остальному, ergo, бывает самим собою и другим»[367],

но когда заявляют, что язык есть имманентный объект, который не дан нам в непосредственном чувственном опыте, то ошибочность такой точки зрения заключается в том, что она фактически провозглашает онтологическую равноценность вещей и отношений, о принципиальной неприменимости к ним критерия первичности и производства (вторичности)[368].

Необходимо отметить, что на протяжении многих десятков лет критика структурализма ведется в одном и том же плане. Она всегда отталкивается от недопустимости примата отношений, провозглашения независимости их от вещей.

«Положение о знаковой природе билатеральной языковой единицы в целом, – замечает В.З. Панфилов, – логически вытекает из той концепции о сущности языка, согласно которой языковые единицы есть лишь продукт тех отношений, в которых они находятся в языковой системе, так что их качественное определение целиком порождается этими отношениями.

В философском плане такой подход к сущности языка и языковых единиц может быть охарактеризован как антисубстанционализм, или релятивизм, поскольку здесь утверждается не только примат отношений над субстанцией, но эта последняя сводится к отношениям… С точки зрения структурализма как определенного лингвистического направления, языковые явления на всех уровнях представляют собой результат тех отношений, в которых они находятся друг к другу, так что качественная определенность языковых явлений целиком определяется этими отношениями…

С позиции диалектического материализма отношение это всегда отношение вещей по какому-либо свойству, присущему каждому из них. Не существует отношения вне отношения вещей»[369].

Прежде чем говорить об отношениях вообще, необходимо разобраться, какие отношения существуют вообще и чем отличаются те отношения, с которыми имеет дело грамматика, от всех других отношений, в которые вступают вещи окружающего нас мира.

В лингвистической литературе, по крайней мере в нашей отечественной, такого исследования нет, и приходится только сожалеть об этом. Конечно, этот недостаток объясняется некоторыми объективными причинами.

«Выделение отношений, – замечает А.И. Уемов, – является более сложной задачей, чем выделение отдельных свойств. Эта задача решается в том случае, когда определение отношений становится настоятельной необходимостью. Такая необходимость возникла в процессе создания науки логики. Другие науки могли ограничиваться исследованием предметов и их свойств, не уделяя специального внимания отношениям»[370].

Следует все-таки заметить, что критики структурализма, применяя в основном правильные философские формулы, не совсем материалистически подходят к явлениям языка. Они не отдают себе достаточного отчета в том, что классики марксизма, рассматривающие отношения, имеют прежде всего в виду отношения вещей. К. Маркс писал:

«Способность вещи есть… нечто внутренне присущее вещи, хотя это внутренне присущее ей свойство может проявляться только… в ее отношении к другим вещам»[371].

И далее:

«…свойства данной вещи не возникают из ее отношения к другим вещам, а лишь обнаруживаются в таком отношении…»[372].

И здесь Маркс имеет в виду вещи, а не что-либо другое.

Почти все наши критики структурализма глубоко убеждены, что отношения между вещами это то же, что и отношение между словами. Если у философов и появляются специальные работы, посвященные категориям вещи, свойства и отношения, то подобного рода работы не дают никакого ответа на поставленный нами вопрос.

Различных отношений существует великое множество. Можно говорить о синтагматических и парадигматических отношениях, отношениях генетических, отношении принадлежности, отношении между предложениями, отношении части к целому, отношении признака к предмету, причинно-следственных отношениях, семейных, дипломатических отношениях, отношениях между полами, классовых отношениях, отношениях правовых, количественных отношениях, бинарных отношениях, отношении между звуком и значением, ассоциативных отношениях, торговых отношениях и т.д.

Отношения между вещами в очень сильной степени зависят от свойств самих вещей. Существует, например, определенное отношение между видом растения или животного и окружающей средой. Определенные виды животных и растений могут существовать только в определенных районах земного шара. Это отношение зависит от определенной физической принадлежности данного растения или животного к определенной среде. Человек может вступать во многие отношения с другими людьми, но количество и характер этих отношений во многом будут зависеть от качеств данного человека. Иначе и быть не может. Отношения не могут существовать сами по себе. Они могут быть только отношениями между вещами. Если вещь вступает в какие угодно отношения и отношения абсолютно индифферентны к самим вещам, то это значит, что сами вещи лишены какой-либо качественной определенности.

Как уже указывалось выше, классики марксизма, говоря об отношениях, имели в виду отношения вещей. Грамматических отношений специально они не рассматривали. А эти отношения могут иметь свою специфику.

Надо помнить, что примат свойств вещей и в этих случаях является определяющим. Возьмем для примера такое отношение, как отношение субъекта к объекту. Совершенно очевидно, что оно может существовать только в случае, если глагол переходный. Установление обусловленности отношения здесь настолько очевидно, что даже не требует специальных исследований.

Если взять такое пространственное отношение, как местоположение одного предмета внутри другого предмета, то такое отношение зависит только от одного свойства предмета, от его размеров, обеспечивающих возможность вмещать другой предмет. Если это условие соблюдено, то вы можете помещать внутри одного предмета любой предмет, наделенный какими угодно качествами. Все эти качества при соблюдении указанного условия не будут оказывать абсолютно никакого влияния на качество самого отношения.

Такое пространственное отношение, как положение предмета между двумя предметами или среди других предметов, будет еще более абстрактным. Здесь отношение будет очень мало зависеть от качеств самих предметов. Буквально то же можно сказать и о таком пространственном отношении, как движение от предмета. Здесь такие качества предмета, как его размеры, почти не играют сколько-нибудь значительной роли.

Родительный падеж в различных языках может выражать часть целого, ср. крыша дома, колесо телеги, рукав пальто, конец деревни и т.д.

Здесь очень трудно найти качество предмета, от которого зависело бы данное отношение. Может быть единственным свойством здесь является способность предмета делиться на цельнооформленные части. Отсюда можно сделать один, весьма важный, вывод: отношения между словами в языке более абстрактны по сравнению с реальными отношениями, существующими между различными вещами. Языковые отношения обладают огромной инклюзивной способностью, т.е. они могут включать в себя, покрывать собой огромное количество самых различных жизненных отношений.

Человек может вступать в самые различные отношения с другими людьми и предметами окружающего его мира. Он может вступать в брачные отношения, завязать торговые отношения, может стать владельцем имущества, получить какие-либо права, стать членом партии, организации, сберкассы, акционерного общества, заключить с кем-либо договор, стать должником кого-нибудь. Все эти типы отношений могут быть описаны одним и тем же языковым способом, например, он стал мужем, коммерсантом, владельцем имущества, членом партии, должником кого-либо и т.д.

Иначе и быть не может. Если бы в языке каждый раз выражалась специфика различных отношений между вещами, то язык был бы настолько перегружен различными деталями, что перестал бы быть удобным средством общения. Поэтому отношения между словами должны быть более абстрактными, более общими. Реальное качественное различие в них часто или стирается, или выступает в каком-то крайне обобщенном виде.

Дело в том, что свойства самих предметов никогда не определяют отношений между словами языка во всей их совокупности. Часто в роли такого определителя выступает лишь одно свойство и притом самое второстепенное. Например, такое локальное отношение, как местонахождение одного предмета внутри другого предмета, определяется только размерами вмещающего предмета и ничем другим.

Если некоторые русские лингвисты говорили о чрезвычайной абстрактности грамматических отношений и даже были попытки сравнивать грамматику с геометрией, то все это не так уж далеко от истины. Наши лингвисты и философы активно борются против какой бы то ни было абстракции отношений, но эта критика часто бьет мимо цели по причине своей крайней абстрактности. Так, например, П.Н. Денисов утверждает, что

«материальное воплощение отношений в реально соотносящихся предметах – не пассивное приложение к абстрактной структуре языка, а один из конституирующих ее факторов»[373].

Однако здесь довольно трудно понять, как все это происходит. Различные лексические отношения в гораздо большей степени обнаруживают зависимость лексических отношений от значений слов, ср., например, семантическое поле времени, в которое входят слова типа поздно, скоро, час, предосторожность, сегодня, вчера и т.д.

«Элементы, имеющие между собой что-либо общее, ассоциируются в понятии так, что из них образуются группы, внутри которых обнаруживаются разнообразные отношения. Так, слово обучать вызывает в сознании множество других слов (обучение, поучение и др.). Эти соотношения совершенно другого рода. Они не опираются на протяженность; их место в мозгу»[374].

Приходится отметить, что в самой трактовке категорий вещь, свойство, отношение в их преломлении в языке имеются большие недостатки. Многие наши лингвисты и философы справедливо критикуют структуралистов за то, что последние абсолютизируют отношения, превращают их в нечто не зависимое от вещей. В то же самое время критики механистически отождествляют отношения вещей с отношениями между словами, забывая об их специфике. Эти отношения не только более абстрактны, но сама их абстрактность не находится на одном и том же уровне.

Проблема отношений – сложный вопрос. Она требует более творческого подхода и более тщательной детализации.

О праязыке

Гипотеза о возможности происхождения группы родственных языков от одного языка-предка, из одного источника возникла еще в прошлом веке Еще задолго до ее появления было замечено, что в некоторых индоевропейских языках, практически исключающих какое-либо взаимное понимание их носителей, иногда встречаются сходные слова, ср. рус. брат, нем. Bruder, перс, birädär, гр. φρατηρ ʽчлен фратрииʼ (перв. брат), лат. frater ʽбратʼ; гр. νεος ʽновыйʼ, лат. novus, рус. ʽновыйʼ, тадж. nav, др.-инд. navaḥ; гр. πεντε, рус. пять, перс, pänӡ и т.д. Позднее было обращено внимание на звуковое сходство некоторых формативов, ср. рус. несут из nesonti, лат. ferunt ʽнесутʼ, др.-гр. дор. φεροντι ʽони несутʼ, др.-в.-нем. nimand ʽони берутʼ и т.д.

Эти отдельные наблюдения, вначале отрывочные и разрозненные, но постепенно накопляемые, вызвали предположение – не происходят ли все эти языки, в которых встречаются сходства, от общего языка предка. Если дело обстоит именно так, то возникает задача восстановить и реконструировать этот язык.

Праязыковая гипотеза оказала огромное влияние на развитие сравнительно-исторических исследований. Реконструкция праязыковых форм выдвигалась на первый план и составляла в середине XIX в. основное содержание и конечную цель сравнительно-исторических исследований. Начиная с А. Шлейхера, многие лингвисты видели важнейшую задачу сравнительно-исторических исследований в восстановлении праязыков отдельных языковых семей.

Эта работа, направленная на восстановление индоевропейского праязыка, а также праязыков других семей родственных языков не прошла даром.

В результате интенсивных этимологических изысканий в индоевропейских языках было обнаружено значительное количество материально родственных слов и форм. Был восстановлен вокализм и консонантизм индоевропейского праязыка, а также система склонения и спряжения. Были выявлены некоторые наиболее древние особенности синтаксиса индоевропейских языков.

Немаловажным достижением явилось создание подлинно научных методов изучения истории языков. Применение этих методов к другим языкам привело к открытию новых семей родственных языков – угро-финской, тюркской, семитской и т.д. и установлению общих контуров их праязыков.

Установление групп родственных языков и определение их праязыков представляет великое открытие в области языкознания, которое с полным правом можно было бы сравнить с такими великими завоеваниями человечества, как изобретение колеса, паровой машины, электрического двигателя и двигателя внутреннего сгорания, изобретение радио, проникновение в структуру атома и т.д.

Дальнейшее развитие идеи о возможности происхождения групп родственных языков из одного источника, шло в основном по двум направлениям. С одной стороны, наметился известный протест против слишком упрощенного понимания самого праязыка и процессов его распада. Показательной в этом отношении является волновая теория Йоганна Шмидта. По мнению Шмидта, никаких достаточно четких и определенных границ между европейскими языками первоначально не существовало. Каждый отдельный индоевропейский язык можно рассматривать по отношению к другому как переходный язык, и все индоевропейские языки связаны между собою сетью переходных явлений. Географически ближе расположенные друг к другу языки больше имеют между собой сходств, чем языки, далеко отстоящие. Пытаясь объяснить явление лингвистической непрерывности, Шмидт исходил из предположения о возможности распространения инноваций из единого центра.

Эти инновации при распространении охватывают прежде всего географически близко расположенные языки и по мере отдаления от центра постепенно прекращаются, напоминая волны от брошенного в воду камня. Идеи Й. Шмидта получили дальнейшее развитие в новом направлении «ареальная лингвистика». Постепенно стало укрепляться представление о праязыке как совокупности близкородственных диалектов.

Немалую роль в уточнении понимания процессов распада праязыка сыграла теория субстрата (Г. Асколи, З. Файст, Ю. Покорный и др.). С другой стороны, возникла тенденция к пересмотру общей значимости проблемы праязыка. Так А. Мейе приходит к выводу о невозможности восстановления индоевропейского праязыка:

«Сравнительная грамматика индоевропейских языков находится в том положении, в каком была бы сравнительная грамматика романских языков, если бы не был известен латинский язык: единственная реальность, с которой она имеет дело, это соответствия между засвидетельствованными языками. Соответствия предполагают общую основу, но об этой общей основе можно составить себе представление только путем гипотез, и притом таких гипотез, которые проверить нельзя; поэтому только одни соответствия и составляют объект науки. Путем сравнения невозможно восстановить исчезнувший язык: сравнение романских языков не может дать точного и полного представления о народной латыни IV века н.э., и нет оснований предполагать, что сравнение индоевропейских языков даст большие результаты. Индоевропейский праязык восстановить нельзя»[375].

Появились и более крайние мнения, отрицающие вообще какую бы то ни было значимость праязыковой гипотезы. Испанский лингвист А. Товар рассматривает реконструкцию индоевропейского праязыка как чистейшую абстракцию, лишенную какой-либо реальности[376]. Представители итальянской неолингвистической школы (М. Бартоли, Б. Террачини. Дж. Бенфанте, Дж. Девото, В. Пизани и др.) также по существу отрицают праязыковую гипотезу. Отличительными чертами данной школы являются элиминированные понятия как общеиндоевропейского праязыка, так и общегерманского, общеславянского, общекельтского и т.д. праязыка и замена этого понятия понятием определенной совокупности изоглосс; тем самым делается невозможным и абсурдным восстановление праязыка, возможна лишь система реконструкции изоглосс.

Рассмотрим более подробно основные аргументы противников праязыковой гипотезы.

1. В глубокой древности не было никаких экономических предпосылок для существования более или менее крупных праязыков и народов. Следовательно, праязык был невозможен.

«Вначале был, – замечает Н.Я. Марр, – не один, а множество племенных языков, единый праязык есть сослужившая свою службу научная фикция»[377].

Утверждение, что в глубокой древности не было никаких экономических предпосылок для существования более или менее крупных праязыков и народов, представляет обобщение, не имеющее под собой сколько-нибудь солидных обоснований. О том, что представляла глубокая древность, мы знаем довольно мало.

Условия жизни на земле были различными. Одни условия способствовали дроблению человечества, например, горные районы, непроходимые леса и т.д., но очевидно, также существовали условия, способствующие их укрупнению и переходу к оседлости (плодородные горные долины, речные и морские острова и т.д.). Кроме того, основной причиной образования языковых семей является распад человеческих коллективов, который мог происходить в разные эпохи.

2. Праязыков не могло быть, так как все человеческие языки, даже в их наиболее древнем состоянии, были разделены на диалекты. Действительно, все известные нам языки древних народов уже имели диалекты. Диалекты были в древнегреческом языке, латинском, готском, санскрите и даже в индоевропейском праязыке. Но тут возникает вопрос, который никак невозможно обойти. Почему в диалектах встречаются сходные слова и формы и как объяснить их происхождение, ср. нем. lopen и laufen ʽбегатьʼ, коми-зыр. чери ʽрыбаʼ и чериг, рус. несу и нясу, татар. карчык ʽстарухаʼ и карцык, тур. kim ʽктоʼ и čim, чув. çул ʽпутьʼ и çoл, хак. чир ʽземляʼ и йир, мар. танг ʽдругʼ и тäнг и т.д. Или эти слова возникли друг от друга совершенно независимо, как это предполагал Н.Я. Марр, или мы должны допустить, что сходно звучащие слова должны иметь общий источник происхождения.

Может быть еще третий путь: общие слова возникли в результате скрещения первоначально совершенно различных языков. Но ведь в диалектах имеются также и материально родственные формативы, ср. рус. нясешь и несешь, др.-гр. аттич. φερονσι ʽони несутʼ из φεροντι и дорич. φεροντι. Словоизменительные формативы обычно не заимствуются. Отсюда можно сделать вывод, что аргумент об изначальном диалектном дроблении, якобы исключающий существование общего праязыка, также не имеет под собой достаточно прочных оснований.

3. Праязыков не могло быть, так как группы родственных языков возникли путем смешения и скрещения первоначально неродственных языков.

В распространении отрицательного мнения о возможности существования праязыка немалую роль сыграло убеждение о смешанном характере всех языков мира. В одной из своих работ Марр писал, что

«индоевропейская семья языков вовсе не является расово особой по языкам, а результатом нового скрещения доисторических языков, яфетических языков, последовавшего в результате коренного переустройства общественности»[378].

И далее:

«В самом возникновении и естественном дальнейшем творческом развитии языков основную роль играет скрещение»[379].

Следуя Н.Я. Марру, некоторые лингвисты делали вывод, что группы родственных языков могли возникнуть в результате смешения языков неродственных. Такую позицию, например, не совсем последовательно, занимал Н.С. Трубецкой. По Трубецкому, языковое семейство может быть продуктом чисто дивергентного или чисто конвергентного развития или, наконец, продуктом сочетания обоих типов развития в разных пропорциях. Предположение, что индоевропейское семейство получилось благодаря конвергентному развитию первоначально неродственных друг другу языков (предков позднейших «ветвей» индоевропейского семейства), отнюдь не менее правдоподобно, чем обратное предположение, будто все индоевропейские языки развились из единого индоевропейского праязыка путем чисто дивергентной эволюции[380].

Однако если Н.С. Трубецкой рассматривал конвергентный путь образования семьи родственных языков только как возможность, то некоторые лингвисты возвели такую возможность в абсолют и широко использовали ее для отрицания возможности существования праязыка.

Особенно показательна в этом отношении теория контакта, предложенная Д.В. Бубрихом. Согласно этой теории древний финно-угорский язык был представлен совокупностью диалектов, на которых говорили родственные племена, находившиеся между собою в состоянии контакта. Эти диалекты имели черты сходства и различия, которые определялись степенью близости контакта. Финно-угорская языковая семья возникла в результате контактирования языков[381].

«Представляется совершенно очевидным, – заявляет В. Таули, – что уральские языки являются результатом смешения. Поэтому невозможно вывести современные уральские языки из гипотетического, более или менее монолитного праязыка»[382].

Ошибка этих лингвистов состоит в том, что скрещивание языков они просто рассматривали как процесс, не учитывая того, что этот процесс подчиняется определенным закономерностям. Образование новых языковых единиц в результате смешения других может быть с достаточной достоверностью прослежено только на уровне близкородственных диалектов, не достигших так называемого порога интеграции. Под порогом интеграции понимается совокупность языковых особенностей, препятствующих языковому смешению. Несмотря на то что на определенных территориях русский язык контактирует с такими родственными языками, как польский или литовский, все же не наблюдается образования смешанных польско-русских диалектов. Это означает, что вышеуказанные родственные языки достигли порога интеграции.

Когда контактируют между собою близкородственные языки, еще не достигшие порога интеграции, то смешение этих диалектов может происходить абсолютно во всех сферах: смешиваются звуковые системы, слова, словообразовательные формативы, грамматические формы и синтаксические конструкции.

Но когда контактируют между собой родственные языки, достигшие порога интеграции, или языки, различные по происхождению, то здесь уже начинают действовать другие законы. Языки в этих условиях определенным образом деформируются под влиянием других языков, но не перемешиваются. При этом разные уровни реагируют по-разному. О смешении в подлинном смысле слова можно говорить только в области лексики. В области звуковой системы происходит усвоение некоторых чуждых данному языку артикуляций, но отнюдь не перемешивание двух систем. Системы словоизменительных элементов, как правило, почти никогда не перемешиваются. Поэтому здесь не может быть речи о смешении. В области морфологии язык может воспринять только отдельные типологические модели. Усвоение типологических моделей характерно также и для синтаксиса, хотя в этой области может наблюдаться заимствование некоторых элементов связи, например, союзов. Отдельные словообразовательные элементы могут заимствоваться. Иноязычное влияние может проявляться в характере ударения, значении грамматических форм, оно может в известной степени направлять языковое развитие и т.д.

На этом основании можно сделать вывод, что образование нового языка в результате смешения с другими языками в тех случаях, когда контактируют родственные языки, достигшие порога интеграции, или языки, неродственные по происхождению, является фикцией.

4. Существует мнение, что волновая теория Иоганна Шмидта, а также успехи лингвистической географии в сильной степени осложнили создание праязыковых схем.

По мнению И. Шмидта, никаких достаточно четких и определенных границ между индоевропейскими языками первоначально не существовало. Каждый отдельный индоевропейский язык можно рассматривать по отношению к другому как переходный язык, и все индоевропейские языки связаны между собою сетью переходных явлений. Географически ближе расположенные друг к другу языки больше имеют между собой сходств, чем языки, более далеко отстоящие. Пытаясь объяснить явление лингвистической непрерывности, Шмидт исходил из предположения о возможности распространения инноваций из определенного центра. Эти инновации при распространении охватывают прежде всего географически близко расположенные языки и по мере отдаления от центра постепенно прекращаются, напоминая волны отброшенного в воду камня.

Если представители младограмматической школы рассматривали французский язык как некое однородное целое и пытались возвести каждое его слово к латинскому языку, то в «Лингвистическом атласе» Ж. Жильерона Франция предстала как необычайно пестрый ковер. Создавалось впечатление, что каждое слово имеет собственный ареал распространения и собственную историю. Слова различных взаимодействующих между собою говоров могут влиять друг на друга и образовывать смешанные компромиссные формы.

Теория волн Шмидта, теория субстрата, показатели смешанного характера языков и т.д. не опровергают праязыковую гипотезу. Они только вносят существенные коррективы к представлению о прямолинейном распаде праязыка, характерному для А. Шлейхера.

Достижения ареальной лингвистики только дают возможность реально представить процесс образования групп родственных языков, но ареальная лингвистика сама по себе не устраняет праязыковую гипотезу.

5. В реконструируемой праязыковой схеме языковые данные сплошь и рядом не находятся в одной хронологической плоскости, что исключает возможность отождествлять праязыковую схему даже с понятием языка.

Характеризуя книгу А. Мейе «Общеславянский язык», С.Б. Бернштейн замечает, что автор совершенно свободно сопоставляет языковые факты самых различных эпох. Смело и уверенно создает из разнородных фактов «общеславянский язык», отдельные элементы которого реально существовали, но в разные эпохи[383].

Создание праязыковой схемы обычно рассчитано на то, чтобы реконструировать состояние праязыка, непосредственно предшествующее его распаду. В той или иной мере это удается сделать. Конечно, реконструировать ряд языковых явлений, находящихся в одной хронологической плоскости, значительно труднее, чем реконструировать слова и формы безотносительно к одноплоскостному ряду. Возможность хронологического несовпадения различных архетипов в данном случае не исключена.

Однако создание праязыковой модели было бы бесконечно далеко от какого-либо подобия праязыка, если бы компаративистика не располагала бы некоторыми индикаторами одноплоскостного существования реконструируемых архетипов. Таким связующим звеном может быть реконструкция праязыкового вокализма и консонантизма. Если слово или его форма не согласуется с особенностями праязыкового вокализма и консонантизма, значит оно принадлежит к другой хронологической плоскости. Возьмем для примера русские слова четыре и жена. Можно сразу сказать, что оба эти слова не принадлежат к праязыковой плоскости, потому что в плоскость праязыка не реконструируются звуки ч и ж. В период существования праязыка этих звуков не было. Литовское keturi ʽчетыреʼ показывает, что раньше на месте рус. ч было к. Привлечение лат. quattuor свидетельствует о том, что это к было лабиализованным.

На месте ж в слове жена должно было быть g, о чем свидетельствует греч. γυνη. Диалектное греч. βανα ʽженщинаʼ и английское kwi:n ʽкоролеваʼ указывают на то, что g было лабиализованным.

Массовая встречаемость явлений в родственных языках указывает на то, что это явление существовало уже в праязыке. Турецкое слово jol ʽдорогаʼ, ʽпутьʼ имеет параллели во всех тюркских языках. Такую же массовую встречаемость имеет в тюркских языках прошедшее время на -dy. Индоевропейское чередование гласных е : о охватывает в одинаковой степени как систему имени существительного, так и глагола, что свидетельствует о синхронном существовании системы чередования гласных и тех форм, в которых оно отражается.

Кроме того, при создании праязыковой схемы некоторые показатели одноплоскостного существования явлений, основанные на их взаимосвязи, ср., например, такие импликации, как: если в языке существует гармония гласных, то ударение часто бывает фиксированным; языки, имеющие небольшое количество гласных, компенсируют этот недостаток значительным количеством согласных и наоборот; языки, не имеющие префиксов, почти, как правило, не имеют предлогов; в языках, имеющих эргативную конструкцию, нет оформленного винительного падежа; с вероятностью, гораздо большей, чем случайная, языки с нормальным порядком SOV имеют послелоги и т.д.

Знание типологии изменения звуков и форм также помогает установить временную плоскость. Если в родственных языках велярному к одних языков соответствует х в других языках, то превращение q в х более позднее явление, так как х никогда не превращается в q. Турецкому čук- ʽвыходитьʼ в башкирском языке соответствует сьқ-. Башкирская форма более поздняя, так как из s никогда не может возникнуть č.

Таким образом, применение определенных приемов дает возможность с известной степенью точности свести реконструируемые архетипы к одной хронологической плоскости. Реконструировать праязыковую схему – это значит рационально использовать индикаторы одноплоскостного существования языковых явлений и по возможности с наименьшими ошибками расположить их на одном хронологическом уровне. Праязыковая схема в исторических исследованиях необходима. Гипотетически восстанавливаемый праязык играет роль очень удобной точки отсчета при изучении истории языков. Прежде чем выяснить, в каком направлении развивалось то или иное слово или та или иная форма, необходимо знать их древнее состояние. Точнее говоря, без праязыковой схемы не может быть исторической перспективы.

Опыт истории языкознания с достаточной очевидностью показывает, что всякие попытки изучения истории языка вне праязыковой схемы превращаются в неорганизованный набор отдельных исторических экскурсов.

По своей сущности праязыковая схема является типичной моделью. С необходимостью подобных моделей ученые, работающие в разных отраслях науки, сталкиваются постоянно. Палеонтологу нередко приходится из разрозненных костей древнего животного и их обломков составлять скелет этого животного. Историк на основании изучения исторических документов производит описание изучаемой им исторической эпохи. Каждому, однако, известно, что разрозненные исторические документы не дают полного представления о всех событиях минувшей эпохи, так же, как скелет представляет некоторую модель древнего животного. Документы дают возможность создать некоторую модель эпохи, точно так же, как скелет представляет некую модель древнего животного. Точно такой же моделью является и гипотетический праязык. Отдельные его элементы обладают разной степенью познавательной ценности: одни могут давать большую информацию о прошлом, другие меньшую. Все это определяется наличием реальных возможностей реконструкции. Однако при всех недостатках архетипов и их возможной неполноте праязыковая модель не лишена познавательной ценности.

Выше упоминалось, что праязыковая модель является удобной точкой отсчета при исторических исследованиях. Однако ее роль этим далеко не ограничивается. Известно, что отдельные исторические события не могут создать целостного представления об эпохе, например, Полтавская битва в истории России, рассматриваемая сама по себе, не дает целостного представления об эпохе Петра I.

Отдельное событие еще не составляет истории. История начинается только тогда, когда рассматриваются целостные эпохи. Модель, представляющая системно организованное множество ее составляющих элементов, уже способна дать более или менее целостное представление об эпохе. Неоценимое достоинство праязыковой модели состоит в том, что она способна дать целостное представление об эпохе или эпохах, которые не засвидетельствованы ни в каких письменных памятниках. Поэтому без праязыковых схем не может быть истории языка.

Как известно, сравнительно исторический метод со времени А. Шлейхера подвергался непрерывному совершенствованию. В настоящее время компаративисты при изучении истории языка используют и другие методы (статистические, типологические и т.п.). Однако до сих пор не придумано никакого нового метода кроме праязыковой схемы, который мог бы дать более или менее целостное представление об эпохах истории языка, не засвидетельствованных письменными памятниками. В этом отношении праязыковая схема незаменима. Практика сравнительно-исторических исследований полностью доказала жизнеспособность праязыковой гипотезы.

Типические явления в языках мира

На земном шаре существуют тысячи языков. Необычайно различен звуковой состав, грамматический строй и словарь этих языков. Тем не менее во всем этом колоссальном многообразии выявляются общие черты. За бесконечным поражающим многообразием языков мира, отмечается в «Меморандуме о языковых универсалиях», скрываются общие для всех них свойства[384].

Звукотипы в принципе отличаются значительным национальным своеобразием, но и они могут быть представлены как комбинации небольшого числа различительных признаков, которые обнаруживаются во всех языках мира и, следовательно, являются универсальными. Полный набор этих признаков составляет 12 двойных противопоставлений: 1) гласный – негласный, 2) согласный – несогласный, 3) прерванный – непрерванный, 4) глоттализованный – неглоттализованный, 5) резкий – нерезкий, 6) звонкий – глухой, 7) компактный – диффузный и т.д.[385]

Чувствительные аппараты могут показать, что русское ы, польское ы и татарское ы произносятся неодинаково. Тем не менее мы можем говорить о наличии во всех этих языках типа ы. Точно также персидское ш в произношении не тождественно русскому ш. И все же не будет ошибкой, если мы скажем, что в персидском и русском языках существует щелевой согласный типа ш. Следовательно, существуют определенные типы и общие категории звуков, пусть даже абсолютно не тождественные, но все же типы. Структура слогов в различных языках мира при всем их многообразии несомненно имеет определенные типы.

Можно, например, говорить о слогах типа CV или CVC, т.е. согласный + гласный, согласный + гласный + согласный.

Целевые предложения во многих языках мира строятся по определенной типовой схеме. Такое предложение вводится союзом «чтобы» и, почти как правило, содержит форму конъюнктива. Можно утверждать, что системы времен в чувашском, марийском и татарском языках обладают определенным типовым сходством. Принципы их образования и значения в основном одинаковы.

В татарском, башкирском, чувашском и марийском языках существует целая система так называемых составных глаголов. Эти глаголы обычно составляются из деепричастия основного глагола, соединяемого с формой определенного вспомогательного глагола и употребляются главным образом для выражения совершившегося действия, ср.: мар. воштыл колтыш ʽулыбнулсяʼ, тат. тартып җибǝрде ʽдернулʼ и т.д. Удивительно то, что все составные глаголы в указанных языках составлены по одной и той же типовой схеме.

С. Чаттерджи отмечает поразительное сходство моделей составных глаголов в бенгальском языке с моделями составных глаголов в дравидийских языках. Например, в тамильском языке образуются те же глаголы-модификаторы с той же функцией[386].

В тюркских и большинстве угро-финских языков существуют две формы винительного падежа – маркированная и немаркированная. Маркированная форма употребляется для выражения определенного объекта действия, а немаркированная для выражения неопределенного объекта действия. Тип образования винительного падежа в указанных языках – один и тот же.

Почти во всех тюркских и некоторых восточных финно-угорских языках перфект образуется на базе причастия прошедшего времени, не сопровождаемого вспомогательным глаголом. Кроме того, перфект в этих языках, помимо собственного перфектного значения, может иметь значение прошедшего неочевидного времени. По сравнению с перфектом западноевропейских языков этот тип перфекта представляет особый тип.

Во многих балканских языках будущее время образуется по одной и той же структурной схеме: в роли вспомогательного глагола выступает вспомогательный глагол со значением ʽхотетьʼ, соединяемый с формами конъюнктива основного глагола, ср. нов. гр. θα γραφω ʽя буду писатьʼ, болг. ще чета ʽя буду читатьʼ, рум. voi cânta ʽя буду петьʼ, алб. do të kerkoj ʽя буду искатьʼ. На этом основании можно говорить об особом типе образования будущего времени в балканских языках.

До сих пор мы рассматривали явления, характеризующиеся так называемым одномерным типовым сходством, т.е. таким сходством, в основе которого лежит какой-либо один объединяющий их типовой признак.

Однако в качестве типа может выступать какой-либо один цельный язык или даже группа языков, объединяющихся по наличию нескольких типовых признаков. Например, все агглютинативные языки объединяются по ряду признаков: наличие сингармонизма, четкость границ между морфемами, стремление к однозначности морфем т.д. Точно так же языки, имеющие эргативную конструкцию, характеризуются определенным набором типовых признаков: отсутствие винительного падежа, страдательного залога, склонность к инкорпорации и т.д.

Помимо перечисленных выше сходств, в языках мира имеется довольно большое количество сходных или однонаправленных процессов изменения звуков, форм и синтаксических конструкций, которые можно было бы с полным правом назвать типовыми линиями развития и изменения.

Во многих языках мира наблюдается тенденция к разрушению конца слова, которая одновременно сопровождается целым рядом параллельных и тесно между собой связанных процессов, как то: сокращение конечных долгих гласных и согласных, тенденция к сужению гласных конечного слога, превращение полных конечных гласных в редуцированные, отпадение гласных в конечных слогах, тенденция к стяжению дифтонгов в абсолютном конце слова, устранение геминат в абсолютном конце слова, упрощение групп согласных, ослабление ауслаутных согласных, оглушение конечных согласных, отпадение ауслаутных согласных.

Все эти явления имеют панхронический характер и могут происходить во все эпохи. Истинная причина разрушения конца слова заключается в том, что по мере употребления слова уменьшается количество звуков, несущих информацию, что ведет к смещению границы слова, например, в некоторых новогреческих диалектах: слово potamos ʽрекаʼ приняло форму potam. Это означает, что количество из пяти звуков стало носителем информации. Остаточные звуки, в данном случае комплекс os, стали пустыми. Все, не имеющее никакой функции в любом языке, должно рано или поздно утратиться.

В различных языках мира наблюдается тенденция к исчезновению редуцированных гласных, спиранта h, неслогового u, i, узкие гласные нередко превращаются в редуцированные, долгие гласные менее устойчивы, чем краткие. Наблюдается тенденция к монофтонгизации дифтонгов. Геминаты стремятся к упрощению. Звуки, имеющие дополнительную артикуляцию, как правило, неустойчивы. Перед гласными переднего ряда смычные могут превратиться в аффрикаты. В интервокальном положении глухие смычные нередко озвончаются.

Такие же закономерные типовые линии наблюдаются в области образования грамматических форм и развития их значений. Давно отмечены некоторые закономерности в образовании форм будущего времени. Формы будущего времени могут образовываться: 1) при помощи вспомогательных глаголов, означающих ʽжелать, хотетьʼ и т.п., 2) при помощи глаголов, обозначающих переход в какое-либо состояние, 3) при помощи начинательных глаголов, 4) образование будущего времени при помощи вспомогательных глаголов, означающих ʽдолженствоватьʼ, ʽбыть должнымʼ, 5) образование будущего времени путем переосмысления модальных значений наклонений. Вспомогательный глагол со значением ʽбытьʼ часто используется для образования прошедших времен, означающих длительное действие. Наблюдается закономерная тенденция к устранению параллелизма функции.

Определенные типовые явления наблюдаются и в развитии грамматических значений. На базе перфектного значения развилось во многих языках мира модальное значение неочевидности действия. Частный падеж в якутском языке, родительный партитивный в русском языке и партитив в прибалтийско-финских языках и частично в мордовских языках возникли на базе первоначального аблативного значения. В индоевропейских, тюркских и финно-угорских языках значение понудительности у каузативных глаголов возникло на базе значения многократности действия. Значение абстрактной множественности обычно развивается из значения собирательной множественности и т.д. Все это свидетельствует о том, что в самых различных языках мира действуют какие-то факторы, способствующие образованию общих черт и особенностей. Лингвист, стоящий на материалистической точке зрения, не может отрицать наличия в языках мира определенных типов.

Где лежат причины этих явлений? Причин здесь, по-видимому, много. Сходства в области звукопроизводства объясняются прежде всего сходством произносительных органов. Эти органы способны не только создавать определенные произносительные типы, но, видимо, они также создают какие-то ограничения, уменьшающие возможность создания безграничного многообразия звуков.

Физиологическая общность устройства мозга и органов восприятия является условием одинакового отражения окружающего мира, а следовательно, и общности логического мышления. Это обусловливает возможность выбора одинаковых или, по крайней мере, сходных средств выражения мыслей.

Следует также иметь в виду, что сами средства языкового выражения довольно ограничены, что создает широкую возможность появления всякого рода случайных конвергенций. В различных языках могут существовать так называемые импликативные связи. Сущность импликативной связи состоит в том, что одно явление закономерно может повлечь за собой появление другого явления как ему вполне закономерно сопутствующего. Не исключена также возможность влияния языков друг на друга. В результате контактирования у разных языков могут появиться одинаковые черты.

В специальной литературе иногда поднимается вопрос, где искать начало типологических исследований, точнее говоря начало типологии как особой отрасли лингвистической науки. Чаще всего это связывается с докладом Р.О. Якобсона «Типологические исследования и их вклад в сравнительно-историческое языкознание», произнесенный в 1958 году на восьмом лингвистическом конгрессе в Осло. Этот доклад якобы послужил главным стимулом интенсивного развертывания исследований по типологии.

Однако некоторые советские лингвисты, питающие особую склонность к Н.Я. Марру и И.И. Мещанинову, оспаривают это мнение. В советской лингвистике начало типологических исследований положили Марр и Мещанинов, причем их идеи намного опередили то, о чем начали говорить позднее.

Вот что пишет по этому поводу М.М. Гухман:

«Системный подход в применении к типологии был впервые сформулирован Н.Я. Марром еще в 1927 г. в связи с рассмотрением старой морфологической классификации. Отмечая, что один признак не может служить критерием выделения языкового типа, Марр указывал, что необходимо наличие признаков-координат, которые в сумме определяют тот или иной языковой тип. В качестве примера приводились следующие характеристики так называемого аморфного строя: „1) аморфность, т.е. отсутствие морфологии, 2) моносиллабизм (односложное слово), 3) синтетический строй. 4) отсутствие (или плохая дифференцированность) частей речи, 5) полисемантизм“. Делается ссылка на работу Н.Я. Марра „Яфетическая теория“, Баку, 1927, с. 132… Изучение „взаимообусловленности отдельных элементов языковой структуры“ считал одной из важных задач и Л.В. Щерба. Значительно позднее и в новых формулировках положение это всплывает в работах О. Якобсона и В. Скалички»[387].

Никакого открытия здесь Марр фактически не сделал, так как эта совокупность признаков, характеризующих аморфный строй языков, была хорошо известна каждому китаисту еще до 1926 года.

Рассматривая вопрос об универсалиях, М.М. Гухман отмечает:

«Что касается универсалий, особенно логико-семантического плана, то вопрос этот был поставлен с большой широтой в работах И.И. Мещанинова в связи с теорией понятийных категорий, к которым он относил понятие агенса и пациенса, атрибутивности, посессивности и т.д. Обращает на себя внимание и выделение признаков, являющихся постоянными, универсальными для определенного синтаксического типа; такие признаки Мещанинов намечал в своих исследованиях по эргативному и номинативному строю. Довольно любопытно то, что в современных работах по универсалиям повторяются даже те же понятийные единицы, которые были в 30 – 40-е годы в центре внимания И.И. Мещанинова и его учеников, преимущественно в связи с изучением различий в оформлении субъектно-предикативно-объектных отношений. Не менее любопытно, что внимание вновь привлекает соотношение эргативной и номинативной конструкций; однако в современных зарубежных работах проблема ставится и решается на значительно более ограниченном материале с привлечением преимущественно изолированных явлений, без рассмотрения всей системы признаков координат, что было очень характерно для трудов И.И. Мещанинова»[388].

Здесь любопытно то, что Марру и Мещанинову приписываются заслуги, которые за ними фактически не числятся. Ни Марру, ни Мещанинову не удалось установить точное количество координат и научно и убедительно доказать импликативную связь, обусловливающую совместное существование этих координат. Явная неудача почему-то квалифицируется как приоритет нашей науки. Отличительные особенности языков эргативного строя кавказоведам были известны и раньше. Типологические сопоставления у Марра и Мещанинова были самым тесным образом связаны с идеей стадиального развития языков мира. Таким образом, типология у них не была чем-то самодовлеющим и всегда была подчинена идее стадиальности.

Что же касается доклада Р.О. Якобсона, то и здесь развиваемые положения в какой-то мере были известны и раньше.

Кроме того, приоритет открытия понятийных категорий принадлежит не И.И. Мещанинову, а Отто Есперсену.

Некоторые лингвисты пытаются представить дело таким образом, будто подлинно научная разработка проблемы универсалий связана с появлением структурализма. Высказывается мнение, что прежде в большинстве случаев представление об универсальности определенных явлений в языках

«были либо малоинформативными (относясь к универсальности методов описания разных языков, а не к универсальной распространенности языковых явлений), либо просто неверными… Подобные „морфологические“ универсалии выдвигались на разных этапах развития языкознания… (сюда относятся, например: утверждения о том, что грамматический строй или элементы грамматики не могут заимствоваться из другого языка; представление об определенной связи генеалогической и традиционной морфологической классификации языков; утверждение о том, что необходимым условием для усвоения чужеродного звука в заимствованных словах является наличие „пустой клетки“ в системе заимствующего языка; упрощенное представление о единстве глоттогонического процесса)»[389].

В свою очередь Р.О. Якобсон так характеризует вкратце историю исследований в области типологии:

«Непродуманные и скороспелые рассуждения по поводу языкового родства скоро уступили место первым исследованиям и достижениям сравнительно-исторического метода, тогда как вопросы типологии на долгое время сохранили умозрительный, донаучный характер»[390].

Подобные оценки по меньшей мере необъективны. Языковедам прошлого не было чуждо понятие типичного, они имели представление об универсалиях и широко применяли их в своих научных исследованиях, хотя и не пользовались сами термином «универсалии». В отличие от современных теоретиков универсалий они не устанавливали абстрактных универсалий, хорошо понимая, что тривиальности типа «во всяком языке есть гласные и согласные» ровным счетом ничего не дают. Что же касается диахронических и некоторых импликационных универсалий, то практически они им были известны.

Г. Хёнигсвальд совершенно правильно отмечает, что

«идеи младограмматиков об общих (т.е. универсальных) закономерностях языковых изменений опирались на самые тщательные исследования. Младограмматиков с первого взгляда гораздо труднее обвинить в глоттоцентризме, поэтому многие из этих идей живы и поныне. Любой труд по историческому языкознанию содержит детально разработанные формулировки общих законов языковых изменений»[391].

И это так. Многие сравнительно-исторические грамматики разных языков свидетельствуют о глубоких знаниях типовых линий исторического изменения звуков, грамматических форм и синтаксических конструкций, которые проявили при составлении подобных трудов их авторы.

Первым импульсом, возбудившим поиски лингвистических универсалий, была идея отождествлявшая человеческий язык с живым организмом. Сторонник этих идей А. Шлейхер, подчеркивая, что «существо человека в его основных проявлениях повсюду одно и то же», делал заключение:

«Поскольку органы речи у всех людей в сущности одинаковы, то и производимые ими звуки, во всех языках одинаковы… Все индоевропейские языки, а также неиндоевропейские, переживают сходный путь изменения не только в общих линиях, но и в частностях»[392].

В специальном исследовании о так называемом зетацизме Шлейхер прослеживал исторические судьбы различных согласных в положении перед j (также перед е и i) в различных индоевропейских и неиндоевропейских языках, всюду отмечая сходные результаты, например превращение предшествующих согласных в аффрикаты. По существу эта работа представляла собой исследование диахронической универсалии. Зетацизм, как и все звуковые законы, Шлейхер объяснял сходным устройством произносительных речевых органов у разных народов[393].

Эта идея была подхвачена многими лингвистами. Г. Курциус вслед за Шлейхером утверждал, что в истории звуков наиболее наглядным образом обнаруживаются устойчивые законы, проявляющиеся в такой же последовательности, как и законы природы[394]. Ф.Е. Корш подчеркивал, что в «фонетике есть общие всем языкам законы, которые вызывают одинаковые явления помимо всякого родства и предания», а в области синтаксиса «законы так сказать физиологические отступают назад перед общими всем народам законами. Одинаковые потребности духа вызывают и одинаковые явления: мышление, воля, чувство, ищут для себя выражения во всех языках без различия и создают соответственные роды предложений»[395]. П. Пасси также полагал, что изменения в языках совершаются не случайно, но следуют определенным законам, которые хотя и обнаруживают вариации в различных языках, но в целом являются удивительно устойчивыми[396]; в работе Пасси приводилось множество примеров, иллюстрирующих это положение. По мнению Мартине, Пасси дал самое ясное изложение функциональной теории фонетических изменений[397]. Наличие общих формул языковых изменений признавал также А. Мейе.

«Все лингвисты, – писал А. Мейе, – которым приходилось заниматься рассмотрением фонетических изменений и устанавливать регулярные соответствия между разными языками, замечали, что изменения эти следуют каким-то общим типам… морфология так же, как и фонетика развивается по общим формулам»[398].

Наличие общих формул языковых изменений признавали также Ж. Вандриес, А. Доза, Р. де ла Грассери[399] и многие другие лингвисты. Об одной из книг, издание которой явилось большим событием в языкознании своего времени, Г. Хёнигсвальд замечает:

«Классическая работа Граммона „Traite de phonétique“ (в которой, между прочим, можно видеть предвосхищение многих структурных работ) посвящена именно универсальным законам звуковых изменений»[400].

В работах А. Шлейхера, Г. Курциуса, М. Граммона, А. Доза, А. Мейе, Ж. Вандриеса, Р. де ла Грассери, Р. Готье, Ф.Е. Корша, М.М. Покровского, О. Есперсена и др. можно найти большое количество примеров, иллюстрирующих различные диахронические универсалии: гласные неударных слогов стремятся к ослаблению; в интервокальном положении смычные часто превращаются в фрикативные; согласные в конце слова оглушаются; велярное ḷ часто изменяется в v или ṷ (П. Пасси); конец слова во многих языках подвержен разрушению (Г. Готье); аспирированные смычные исторически являются неустойчивыми; гласные под ударением стремятся к дифтонгизации; интервокальная позиция может вызывать озвончение согласных (М. Граммон); s часто превращается в h, но не наоборот; придыхательные обнаруживают тенденцию к превращению в спиранты (Ж. Вандриес); перфект часто превращается в простой претерит (А. Мейе); при сравнении часто употребляются аблативные конструкции (Ф.Е. Корш); причастие настоящего времени действительного залога часто превращается в nomen agentis (М.М. Покровский); слова со сходным значением имеют сходную семантическую историю и т.д. Это были не «мифологические», а действительные универсалии, не утратившие своей познавательной ценности и в настоящее время.

Следует отметить, что все сколько-нибудь значительные открытия в индоевропеистике фактически основывались на использовании диахронических универсалий. Долгое время предполагали, что в индоевропейском было только три гласных – a, i, u и только наблюдение над поведением k перед гласным а в санскрите, выступающего разных словах то в виде č, то в виде k, при сравнении с соответствующими словами других индоевропейских языков навело на мысль, что č могло возникнуть из k в положении перед е, некогда существовавшем в санскрите. Можно ли было установить это, не зная, что k перед е может превратиться в č. К. Вернер не смог бы сформулировать своего закона, если бы он не знал тенденции к озвончению интервокальных смычных. Нарушение этой универсалии в таких словах, как готск. broþar ʽбратʼ, заставило К. Вернера искать причину аномалий, которой оказалось наличие ударения на предшествующем гласном – именно это воспрепятствовало озвончению интервокального согласного (ср. др.-инд. bhratȧ).

Не чуждо было компаративистам и понятие импликационных универсалий. Уже первые попытки морфологической классификации языков содержали импликации типа: «Если язык является корнеизолирующим, то в нем нет морфологически оформленных частей речи». Китаисты давно заметили зависимость в китайском языке между небольшим количеством типов слогов и развитием тонов как средства дифференциации слогов (в современном китайском национальном языке имеется 414 разных слогов, а с учетом тонов 1324). П. Пасси установил взаимосвязь между долготой гласного и его закрытостью, тогда как краткие гласные чаще всего бывают открытыми[401]. Г. Ципф подметил зависимость между количеством суффиксов и количеством различных глагольных корней[402]. Г. Свит связывал сопротивление английского языка сандхи с краткостью английских слов[403], а Ж. Вандриес – зависимость между количеством аффиксов и развитием чередования гласных[404]. В. Шмидт сообщил о закономерной связи постпозиции родительного падежа с наличием в языке префиксов и предлогов[405]. Дж. Гринберг сообщает, что Ч. Фергусон предложил диахроническую универсалию:

«Назальные гласные, за исключением заимствований и образований по аналогии, всегда являются результатом утраты ранее существовавшего здесь носового согласного»[406].

Но ведь этот факт был известен любому историку французского языка задолго до появления работы Фергусона. Все эти замечания можно было бы облечь в формулы, выражающие импликационные универсалии, например: «Если язык обладает небольшим количеством типов слогов, то в нем развиваются тоны» (как средство увеличения словообразовательных возможностей языка), «Если в языке обычны короткие слова, то в нем нет сандхи» и т.п.

Таким образом, поиски универсалий в современном языкознании исторически продолжают линию, начатую А. Шлейхером, и современные теоретики универсалий начали свою деятельность отнюдь не на пустом месте.

На наш взгляд, более объективно подходит к истории возникновения типологического изучения языков Тадеуш Милевский. Типологическое изучение языков возникло на базе их описания, которое в известной степени является недостаточным.

«Даже при наличии общего метода описания описательное языкознание остается только совокупностью отдельных монографий. Такое состояние не может сохраняться долго. Каждая наука стремится к сравнительному синтезу, поэтому рядом с описательным языкознанием должно существовать сравнительное языкознание, которое сопоставляет по определенным методам уже описанные языки»[407].

Основным методом типологического изучения языков, как и их сравнительно-исторического изучения, является сравнение, однако целевая направленность сравнения в том и другом случае разная.

С помощью исторического метода мы сравниваем лишь элементы систем, но не можем сравнить системы, их структуры в целом. Кроме того, эти элементы мы сравниваем односторонне, только с точки зрения их генезиса, но не их функции в современной системе языка. Исторический метод делает возможным сравнение элементов только родственных языков, восходящих к общему праязыку и принадлежащих одной языковой семье.

Типологическое языкознание сравнивает только различные системы, элементы которых, включенные в системы разной структуры, занимают по своей природе разное положение в их пределах и имеют вследствие этого различную функцию.

Появление типологических исследований А.Ф. Лосев сравнивает даже с известным кризисом сравнительно-исторического языкознания.

«Кризис младограмматических методов сравнительного языкознания, как принято думать, начался уже очень давно и требует создания нового языкознания, свободного от узкой ограниченности и механизации прежних методов. Все это говорит о необходимости цельного подхода к языкам, в сравнении их не в каких-нибудь случайных, но прежде всего в существующих и конституивных моментах. Отсюда и возникали в языкознании такие термины, как „структура“, „модель“, „система“, „изоморфизм“, „типология“, „структурная типология“»[408].

«Пробуждение интереса к универсалиям и типологии, – замечает М.М. Гухман, – отнюдь не было случайным. Оно связано с поворотом от эмпирики дескриптивизма и близких ему течений к более широкой проблематике общей теории языка, наметившейся в зарубежной, особенно в американской лингвистике»[409].

«Исторический метод, – справедливо замечает Т. Милевский, – совершенен в своей области и должен быть основой дальнейших сравнительных исследований; его надлежит только дополнить методом, который ликвидировал бы его пробелы, делая возможным сравнение структур всех языков мира»[410].

Типология в настоящее время является одной из наиболее бурно развивающихся отраслей языкознания, однако нельзя сказать, что ее основные понятия и исходные принципы уже достаточно четко определены.

«Если историческое языкознание благодаря усилиям младограмматиков к концу XIX в. точно определило понятие исторического тождества и превратилось в высокой степени в строгую науку, то в этом отношении типологическое языкознание значительно отстает»[411].

Типологи сталкиваются в своей работе с целым рядом недостаточно решенных проблем.

Понятие типа

Как явствует из самого названия, типология должна заниматься изучением различных языковых типов. Однако, как выясняется, само понятие языкового типа не имеет сколько-нибудь достаточно четкого определения. Происходит это оттого, что в обычной практике слово «типологический» сплошь и рядом употребляется у нас как синоним слова «сходный». Сходный не в буквальном материальном сходстве, но сходный с чем-то, в каких-то других отношениях. Характерно в этом отношении одно рассуждение М.С. Андронова о типологических сходствах новоиндийских и дравидийских языков.

«Отдельные черты сходства индоарийских языков с дравидийскими неоднократно отмечались разными исследователями. К их числу относят в фонетике появление ретрофлексных согласных, характерных для дравидийских языков, упрощение консонантных групп в соответствии с закономерностями сочетаемости звуков, близких к тем, которые наблюдаются в древних дравидских языках, нередко озвончение, спирантизацию и опущение одиночных взрывных согласных в интервокальном положении, что также характерно для древних дравидийских языков. В морфологии это – переход от системы флективного словоизменения к словоизменению агглютинирующего типа. В новоиндийских языках преобладает однотипное склонение с одинаковыми показателями в единственном и множественном числе.

Что касается синтаксиса новоиндийских языков, то совпадение с дравидийскими нормами здесь почти полное. Широкое распространение послелогов, абсолютных неличноглагольных конструкций, так называемых деепричастных цепей, сложновербальных и сложноотыменных глаголов, характерный порядок слов и многие другие аналогичные черты сближают современные индоарийские языки с дравидийскими, одновременно противопоставляя их любому из индоевропейских языков.

Дравидийские языки также подвергались вполне определенному влиянию со стороны индоарийских языков. К таким чертам в области фонетики следует отнести, например, утрату кратких фонем е и о в языке брагуи, что, как известно, наблюдается в индоевропейских языках, развитие назалированных гласных и дифтонгов индоарийского типа в языках брагуи, курух и некоторых других, развитие придыхательных согласных в большинстве современных дравидийских языков.

В области морфологии – постепенная утрата некоторыми современными дравидийскими языками многих синтетических отрицательных форм глагола и развитие особых отрицательных слов индоарийского типа с дальнейшим переходом к сходному с индоарийским аналитическому способу выражения отрицания путем сочетания положительных форм с отрицательными словами.

В области синтаксиса новой чертой, типологически близкой строю индоарийских языков, в дравидийских языках является постепенное развитие сложноподчиненных и сложносочиненных предложений, абсолютно чуждых древним дравидийским языкам (исключение составляют лишь предложения с прямой речью)»[412].

В данном рассуждении речь идет даже не о типе, а просто о наличии в вышеуказанных языках сходных признаков. Чаще всего тип представляется как нечто, характеризуемое наличием определенных сходных признаков.

«Тип отдельного языка, – замечает Т.П. Ломтев, – характеризуется набором признаков, общих для некоторого подмножества общего множества языков… Тип отдельных языков представляет набор их общих свойств»[413].

Н.А. Баскаков близок к такому пониманию типа.

«Типологический анализ тюркских языков, как определившейся, сформировавшейся структурной модели, – замечает Баскаков, – позволяет установить как те основные конструктивные черты, характерные для данной модели, так и те наносные, полученные в результате контактов с другими языками адстратные и суперстратные особенности, характеризующие отдельные тюркские языки»[414].

Однако не все лингвисты согласны с таким определением языкового типа.

Так, например, В.Н. Ярцева не согласна с таким определением:

«Очень часто, – отмечает она, – при характеристике морфологического строя ограничиваются перечислением грамматических приемов, которыми располагает данный язык. Однако это явно недостаточно… один и тот же грамматический прием может иметь в различных языках различный удельный вес»[415].

«Следовательно, не по наличию или отсутствию какого-либо грамматического приема должны дифференцироваться различные языки, а по всей совокупности тех грамматических признаков, которыми характеризуется их строй. Если между языками различной морфологической структуры может иногда наблюдаться пересечение грамматических признаков или, точнее говоря, совпадение отдельных грамматических приемов.., то все же в целом их грамматические системы никогда не накладываются одна на другую»[416].

Это замечание не лишено основания. На основании признака препозиции родительного падежа мы можем объединить в одну типологическую группу такие языки, как литовский, татарский и коми-зырянский.

Однако дистрибуция родительного падежа в этих языках будет разной. В литовском языке, как и в русском, она довольно велика, в татарском языке с родительным падежом довольно сильно конкурирует изафетная конструкция. По этой причине частотность его употребления значительно ниже, чем в русском. В коми-зырянском языке родительный падеж не может определять имя существительное, выполняющее функцию прямого дополнения.

Какие бы споры ни существовали вокруг понятия языкового типа, нужно согласиться с тем, что признаки составляют основную характеристику типа. Типология не создает каких-то особых сплошных типов. Она только наделяет, вернее устанавливает, объективно существующие в языковых явлениях сходные признаки, и на основании установления этих признаков появляются типы. Немаловажным вопросом является вопрос о размерах типов. Нам представляется целесообразным выделить так называемые макротипы и микротипы. Примером макротипа может быть группа языков, объединяемая по каким-нибудь признакам в один тип. Практически любое явление языка, любая микросистема языка в результате сравнения их с явлениями или микросистемами других языков может стать микротипом. Количество признаков здесь может колебаться от небольшого количества до одного.

Чаще всего описание в определенном типологическом плане допускают различные сферы языка. Одна сфера может принадлежать к одному типу, другая к другому, третья – к третьему и т.д. Например, языки могут быть описаны по принципу констатации присутствия или отсутствия некоторых гласных. Гласный ö имеется в немецком, французском и финском, но отсутствует в английском, испанском и эскимосском языках. Носовые гласные характерны для французского, португальского и гуарани, но отсутствуют в немецком, баскском и кечуа. Вокализм и консонантизм различных языков может быть охарактеризован типологически и в количественном отношении, например, в кхмерском языке 30 гласных, во-французском – 15 или 16, в датском – 10, в испанском – 5 и в кечуа – 3 или 5. В таити – 8 согласных, в убыхском – 78. Может приниматься в расчет также общее количество фонем, например, в таити – 14, а в убыхском – 81. Предметом типологического описания может быть также соотношение гласных и согласных в каком-либо языке.

Все славянские языки могут быть разбиты на две группы – на языки с явным преобладанием согласных и на языки с большим количеством гласных. Встречаемость гласных и согласных также может быть показательна. Есть языки, которые имеют долгие и краткие гласные, в других это различие не проводится. В типологическом плане могут описываться различные просодические особенности языков, например, французский, английский и русский не имеют тонов, а китайский, сербохорватский и шведский имеют. Языки могут иметь фиксированное или разноместное ударение. Каждый язык характеризуется определенными типами слогов. Есть языки, имеющие одинаковые типы слогов. В области грамматической структуры выделяются различные типы, есть языки типа китайского, в которых морфемы очень редки. В флективных языках морфемы полисемантичны, наоборот, в агглютинативных языках они преимущественно имеют одно значение. Есть языки, имеющие только суффиксы, и наоборот, встречаются языки, в которых употребляются исключительно префиксы. Семантико-грамматические категории в различных языках обладают не меньшим разнообразием типов. Одни языки имеют так называемые именные классы, другие их не имеют, одни языки различают множественное число, другие его различают только в редких случаях. Типовые особенности наблюдаются и в характеристиках глагола, например, большинство языков имеет три прошедших времени – имперфект, перфект и плюсквамперфект, и есть языки, в которых существует только одно прошедшее время, например, русский, венгерский и др.

На основании учета различных признаков можно составить типологические группировки языков, например, объединить все языки, имеющие пять гласных, или все языки, имеющие четыре падежа, или все языки, предпочитающие префиксацию.

«Типологическое исследование, – замечает Б.А. Успенский, – может характеризовать языки (например, сравнивать системы разных языков на некотором уровне) или же ограничиться характеристикой какого-то отдельного явления в разных языках (т.е. ограничиться сравнением некоторой, заранее определенной подсистемы языка… Примерами типологического изучения парадигматически организованных явлений языка на грамматическом уровне представляют различные исследования по типологии категории, например по типологии рода (именных классов), падежа и других категорий; также работы по типологии артикля, вообще указательных слов, числительных и т.д.»[417]

Следует, однако, отметить, что одиночные и вообще мелкие признаки не пригодны для классификации языков. Один и тот же язык может быть распределен между десятками типов.

Башкирский язык по признаку превращения s в h тяготеет к бурятскому, по признаку наличия межзубных спирантов ө и δ – к английскому, по слабой огубленности умлаутированных гласных ö и ü – к татарскому, по сохранению древнего начального j – к турецкому.

Поэтому некоторые типологи предпочитают сравнение не отдельных признаков, а сравнение систем.

«Внесистемное сопоставление разных языков, – замечает Б.А. Успенский, – можно признать бессодержательным»[418].

«Типологическое языкознание, – говорит Т. Милевский, – сравнивает лишь системы»[419].

В связи с этим возникает проблема существенности признаков.

«Лингвистическое исследование, – замечает В.М. Солнцев, – может быть определено как типологическое при условии: а) сопоставления минимально двух языков и б) обследования таких свойств языков, которые существенны для типологической оценки языка»[420].

Вопрос о характере этого существенного, по-видимому, однозначно не решен, поскольку здесь существуют разные мнения. По мнению Т. Милевского, «этим существенным и является функция его компонентов, выявленная описательным языкознанием»[421].

Некоторые лингвисты утверждают, что все признаки типа должны быть между собою тесно связаны.

Основная задача типологического изучения языков, по мнению С.Д. Кацнельсона, заключается в выявлении внутренних закономерных связей, действующих внутри каждого языка. Типологическое изучение языков – это основной метод общего языкознания, а основная задача языкознания заключается в том, чтобы изучить закономерности, определяющие связь между различными элементами структуры[422]. Эту же идею в основном отстаивает и М.М. Гухман.

«Выделение импликационных или типологических универсалий, образующих основу моделирования типов языка как на формальном, так и на основном уровне, предполагает существование сети взаимосвязанных категорий, получающих разную реализацию в строе разных групп языков. Системный подход в применении к типологии был впервые сформулирован Н.Я. Марром в 1927 г. в связи с рассмотрением старой морфологической классификации»[423].

Этих же взглядов придерживается и Р. Якобсон.

«Не перечень элементов, но система является основой для типологии»[424].

Особенно последовательным приверженцем этой точки зрения является В. Скаличка. Характеризуя свои прежние работы, он замечает:

«Я старался показать в них, что отдельные явления (морфологические, синтаксические, фонетико-комбинаторные, словообразовательные) находятся во взаимной связи, причем их соседство может быть положительным или отрицательным»[425].

Было бы, конечно, неверно утверждать, что признаки, создающие тот или иной тип языка, никогда не бывают тесно между собой связанными. Произведенное нами исследование причинных связей характерных особенностей языков агглютинативного типа показало, что почти все характерные особенности языков этого типа зависят только от двух факторов – отсутствия у имен существительных классных показателей и твердого порядка слов – определения + определяемого.

По причине отсутствия специальных классных показателей корень слова имен существительных в агглютинативных языках превращался в ось парадигмы. Аксиальная структура парадигмы вызвала необходимость появления аффиксов-прилеп, обеспечивающих четкость границ между морфемами. Отсюда скудость дифтонгов, а также наличие дополнительного ударения и гармонии гласных. Действием закона порядка слов «определение + определяемое» объясняется типичная для агглютинативных языков препозиция родительного падежа. Причастия, способные выступать в роли определений, естественно стремятся предшествовать своему определяемому. Поэтому личная глагольная форма, не способная выступать в роли определения, оттесняется на самый конец предложения.

Наличие развернутых причастных определений препятствует возникновению в чистых агглютинативных языках придаточных предложений. Деепричастный оборот можно также в известной мере считать развернутыми наречными определения глагольного действия. Поэтому все деепричастные конструкции, подчиняясь закону порядка слов «определение + определяемое», располагаются в агглютинативных языках перед глагольным предложением. Этим объясняется обилие в чистых агглютинативных языках деепричастных конструкций, позволяющих агглютинативным языкам обходиться без придаточных предложений европейского типа[426].

А. Мейе, характеризуя структуру корня в индоевропейских языках, замечает по этому поводу следующее:

«Если в семитском корне, как общее правило, три чередующиеся гласные, то в индоевропейском корне только одна гласная, так как в двусложных словах одна из гласных непременно находится на нулевой ступени. Поэтому корень и чередование в нем гласных в индоевропейском слове играют меньшую роль, чем в слове семитском; префиксация затемнила бы, следовательно, индоевропейский корень, тогда как она не препятствует говорящему ясно чувствовать семитский корень; отсюда использование префиксации в семитском и отсутствие этого грамматического приема в индоевропейском. С другой стороны, индоевропейский, имея в своем корне меньше выразительных средств, чем семитский, прибегает в большей мере к помощи суффиксов и окончаний»[427].

В данном случае важно, что Мейе отмечает известную скудость выразительных средств, присущих структурному типу индоевропейского корня. Отсюда ясно, что язык должен был каким-то образом компенсировать скудость выразительных средств. В языке должно быть относительное разнообразие гласных и относительно богатая система согласных. Кроме того, язык должен был использовать такой прием, как чередование гласных и дифтонгов. В этих же целях должно быть использовано и ударение, которое могло быть только разноместным с заметными элементами тональности. В индоевропейском языке-основе, по всей вероятности существовали долгие и краткие гласные, так как это тоже способствовало увеличению количества выразительных средств языка.

Если индоевропейскому праязыку не была свойственна префиксация, то в нем не могла быть и развитая система предлогов, поскольку эти два явления тесно между собою связаны. Скудость предлогов, очевидно, компенсировалась системой местных падежей. На основании вышеприведенных примеров легко убедиться в том, что один лингвистический факт может повлечь за собой целую цепь различных следствий.

Однако нельзя с полной уверенностью утверждать, что все типовые признаки, характеризующие тот или иной языковой тип, непременно между собою импликативно связаны. Марристам не удалось установить и научно обосновать связь между координатами устанавливаемых ими стадий. Серьезные препятствия на этом пути создают уровни языка. Вряд ли может быть какая-либо связь между системой аффрикат и системой наклонений. Нельзя утверждать, что в агглютинативных языках падежная система тесно связана с гармонией гласных. Требование обязательного установления импликативной связи между признаками типа априорно и нереально. Оно отражает нематериалистический подход к явлениям языка.

В связи с установлением типов необходимо поставить вопрос о необходимости наличия у типа такой важной особенности, как повторяемость. В естественных науках под типом, помимо наличия у него определенных признаков, понимают именно нечто повторяющееся, ср. монголоидный тип, средиземноморский тип, когда речь идет о расах людей. Понятие тип, включающее идею повторяемости сходных черт, вообще широко употребляется в самых различных науках. Поэтому признак повторяемости является наиболее существенной особенностью любого типа.

Типология и классификация языков

Как правильно замечает В. Скаличка, типология начинается с классификации: языки как единицы распределяются на несколько групп, так называемых типов. Конкретные языки затем включаются в определенный тип… Недостатком этого принципа является то, что он не предоставлял более конкретных сведений об отдельных языках, а кроме того неясным оставалось и само количество языковых типов. В. Гумбольдт говорил о трех (о типе флективном, агглютинирующем, изолирующем). Штейнталь, Мистели и Финк – о восьми (подчиняющем, инкорпорирующем, включающем, изолирующем корни, изолирующем основы, флектирующем корни, флектирующем основы, флектирующем группы).

Э. Леви добавил к этим восьми типам еще девятый, флективно-изолирующий.

Существует также классификация на языки синтетические и языки аналитические.

Затем появляется так называемая характерологическая концепция. При таком понимании авторы стремятся сконцентрировать свое внимание на отдельном языке, выделить характерные особенности конкретного языка в сравнении с другими, выявить своеобразие изучаемого языка.

Затем появились работы, группирующие отдельные явления языка по отдельным признакам, например классификация языков в зависимости от количества гласных и согласных или от их качества, развитость склонения или спряжения. Существуют подходы, где преобладает количественный момент, появляется так называемая типология меры. Обоснованием классификации у Сепира служит именно этот принцип. Самым важным критерием для него является степень синтеза, т.е. соединение элементов в слова, а с другой стороны – техника этого синтеза, т.е. тесное или свободное соединение элементов в слова. Наконец, последняя концепция в типологии рассматривает язык как целое, в котором отдельные черты взаимозависимы[428].

Особо следует остановиться на так называемой структурной типологии. Пытаясь определить задачи структурной типологии, Б.А. Успенский отмечает следующее:

«…Одна из основных задач типологии – выявление универсальных (действительных для любого языка) соотношений и черт, или языковых универсалий»[429].

Иначе говоря, выяснение изоморфных явлений, общих всем языкам, а также выявление изоморфизма и алломорфизма разных языков (см. там же, с. 17).

Касаясь самих методов типологического исследования, Б.А. Успенский отмечает, что структурная типология исходит из системного сравнения (см. с. 36). Для систематизации признаков при типологическом сравнении целесообразно разграничивать уровни языка (см. с. 40). Типологическое исследование может характеризовать непосредственно языки (например, сравнивать системы разных языков на некотором уровне) или же ограничиться характеристикой какого-то отдельного явления в разных языках (т.е. ограничиться сравнением некоторой заранее определенной подсистемы языка) (см. с. 45).

Изучение черт и соотношений, одинаковых для всех языков, обычно связывают с построением универсальной системы, которая должна служить для описания всех языков вместе и каждого в отдельности. Эту систему называют универсальной грамматикой, языком-эталоном, метаязыком, общей теорией языка и т.д.[430]. Особое внимание обращается при этом на создание языка-эталона или метаязыка. Б.А. Успенский отмечает, что

«типологические методы на современном этапе весьма страдают от некоординированности исследований, от отсутствия связующей идеи или общей направленности описания типологического инвентаря. Отсюда – несоответствие в терминологии, в принципах описания различных явлений или уровней. Необходим конкретный критерий оценки…»[431].

Если имеется язык-эталон и известны правила перехода (соответствия) от него к характеризуемым языкам, то мы можем однозначно и последовательно описывать и характеризовать языки через данный язык-эталон. Этот язык-эталон определенным образом упорядочивается. Создается определенная система терминов и допущений, служебных элементов и операционных единиц.

В специальной лингвистической литературе идея создания языка-эталона подвергалась критике. H.Н. Коротков считает, что

«данная методика зиждится на ошибочном предположении, что мерки, выработанные на языках флективных, имеют всеобщую значимость и применимы ко всем языкам»[432].

«Последовательно системный подход к языку, таким образом, во-первых, исключает механическое перенесение критериев и мерок с языка одной типологии на язык другой типологии и, во-вторых, требует полного учета объемного, неодномерного характера языка, учета закономерностей как парадигматики языка, его системы, так и синтагматики»[433].

Много критических замечаний, касающихся сущности метаязыка и структурной типологии, высказал А.Ф. Лосев. Характеризуя работы Б.А. Успенского, А.Ф. Лосев замечает:

«Методологически структурная типология сводится здесь к априорно-логической комбинаторике исходных элементов. Комбинаторика в соединении с априоризмом, какие бы оговорки здесь ни делать, заранее обрекает себя на абстрактную метафизику категории»[434].

«Статистика совершенно лишена возможности обнаружить для нас тот момент, когда сумма признаков является типом»[435].

«Возникает вопрос: какой же может быть окончательно и точно установленный метаязык, если лингвисты могут фиксировать самое большее только сумму признаков языка. Очевидно, строгое требование метаязыка противоречит относительным и неустойчивым суммам признаков»[436].

Проблема универсалий

Современный период развития мирового языкознания характеризуется повышенным интересом к проблеме универсалий. Толкование универсалий, однако, имеет двойственный характер. Прежде всего в понятия универсалий включаются так называемые абсолютные универсалии типа: «Во всех языках есть гласные и согласные», «Каждый человеческий язык имеет имена собственные», «Любой язык имеет дейктические элементы» и т.д. Вместе с тем наблюдается стремление подвести под понятие универсалий и такие явления, которые фактически не обладают признаком всеобщей, абсолютной распространенности. По мнению авторов «Меморандума о языковых универсалиях»,

«представляется важным включить в понятие универсалий такие общие законы и тенденции, которые осуществляются с высокой степенью вероятности для разных языков или одного языка в процессе его существования во времени»[437].

Эти так называемые диахронические универсалии имеют вероятностный характер. Такой же вероятностный характер имеют и некоторые структурные корреляции, например:

«С вероятностью большей, чем случайная, можно ожидать, что в языках с доминирующим VSO прилагательное стоит после существительного»[438].

Учитывая все это, Б.А. Успенский дает следующее определение понятия «универсалии»:

«Под языковыми универсалиями принято понимать закономерности, общие для всех языков или для их абсолютного большинства»[439].

Нетрудно заметить, что это определение содержит определенное противоречие, поскольку оно распространяется на явления универсальные и неуниверсальные. Здесь смешиваются два разных типа явлений, объединяемых под одним термином «универсалии».

Руководствуясь общим критерием универсальной распространенности явления, некоторые лингвисты универсалиями считают такие общие признаки языка, как категории предложения и члена предложения, те или иные определенные способы связи слов в предложении (либо согласование, примыкание и т.д.)[440]. К универсалиям примыкают семантические в своей основе «понятийные категории», причем «к самостоятельным категориям этого плана» оказываются отнесены «категория деятеля (агенса), воздействия (фактитивность), объекта воздействия и орудийности, категория объекта владения, …категория перемещения в пространстве… Кроме семантических категорий среди универсальных категорий выделяются „еще содержательные категории“, обусловленные внутренними закономерностями выражения внеязыкового содержания в формах языка. К таким категориям относятся, например, категория субстанции, местоименности, подлежащего и прямого объекта и др.»[441]. По мнению А.В. Бондарко,

«в семантическом содержании вида и способов действия… находят отражение такие признаки, которые не являются специфическими только для славянских языков. Таковы признаки длительности, процессности, повторяемости или неповторяемости; ср. также такие признаки в области способов действия, как результативность, начинательность, ограничение длительности…»[442]

В подобного рода определения универсалий намечается явная тенденция освободить термин «универсалии» от противоречий и включить в число универсалий только явления, имеющие всеобщее распространение.

М.М. Гухман считает целесообразным выделять, помимо понятийно-содержательных универсалий, структурно-формальные универсалии, а также «универсалии по разным показателям»

(«В этих условиях под универсалиями понимается относительно устойчивая связь определенного набора признаков, свойственного одной значительной группе языков в отличие от другой группы»)[443].

На первый взгляд может показаться, что включение в разряд универсалий семантических понятийных категорий способствует устранению противоречивости в определении универсалии. В действительности оно вносит новое осложнение из-за стремления отождествить «универсалии» с «универсальностью», хотя понятие «универсалии» должно иметь свой объем и свою специфику. Подобному же отождествлению способствует и введение термина «абсолютные универсалии».

Между тем представляется возможным определить принцип разграничения универсальных явлений и лингвистических универсалий. Если отвлечься от тривиальностей, именуемых абсолютными лингвистическими универсалиями, которые фактически представляют общие свойства языков, то легко можно заметить, что многие другие типы универсалий связаны с наличием в различных языках мира изоморфных черт, единообразных признаков или одинаковых по своей сущности процессов, давших одинаковые результаты. Например: «С вероятностью, гораздо большей, чем случайная, языки с нормальным порядком SOV имеют послелоги»[444] или: в самых разных языках наблюдается «тенденция к озвончению глухой согласной в позиции между гласными»[445].

В связи с этим возникает вопрос, что следует понимать под языковым единообразием. Возьмем снова универсалию: «С вероятностью гораздо большей, чем случайная, языки с нормальным порядком SOV имеют послелоги». Языковое единообразие здесь выражается в наличии закономерной импликативной связи таких языковых признаков, как порядок расположения в предложении субъекта и объекта действия и глагола, а также послелогов. Исследователя интересует в данном случае не вопрос о том, как выражается в языке, скажем, понятийная категория объекта действия, а внутрисистемные связи этой категории с другими явлениями.

Точно так же следует рассматривать и другую универсалию: «В самых разных языках наблюдается тенденция к озвончению глухой согласной в позиции между гласными». Языковое единообразие здесь выражается не только в тождестве условий процесса и его характера, но и закономерном появлении звонкого согласного. Из этого можно сделать вывод, что основу лингвистической универсалии составляет единообразие языкового, а не понятийного признака. Исследование проявлений семантической понятийной категории в различных языках обычно имеет своим результатом не обнаружение единообразия ее выражения, а наоборот, констатацию значительных различий в этом плане.

Учитывая тесную связь лингвистической универсалии с явлениями изоморфизма в различных языках, с единообразием языкового выражения, можно установить также другое, очень важное свойство универсалии. Универсалия этого рода никогда не будет абсолютной, поскольку различные процессы, совершающиеся в языковой сфере, всегда накладывают определенные ограничения, затрудняющие возможность ее абсолютного распространения. К ней гораздо более применим термин «фреквенталия», т.е. явление высокой степени частотности, а не универсалия в подлинном значении этого слова. Любая лингвистическая универсалия имеет исключения.

Исходя из этих соображений, мы считаем возможным дать более точное определение лингвистической универсалии. Языковая универсалия – это единообразный, изоморфный способ выражения внутрисистемных корреляций языковых элементов или однотипный по своему характеру процесс, проявляющийся с достаточно высокой степенью частотности в различных языках мира.

Существование в языках мира одинаковых или сходных явлений свидетельствует о том, что в самих языках существуют факторы, способствующие возникновению подобных явлений. Например, универсалия: «Если язык исключительно суффиксальный, то это язык с послелогами; если язык исключительно префиксальный, то это язык с предлогами»[446] может быть объяснена особенностями морфологического строя языков. Послелоги в агглютинативных языках обычно возникают на основе сочетания двух имен существительных, например «гора + верх» > «гора на» = «на горе».

Наименование же целого в языках этого типа всегда предшествует названию его частей, поэтому слова, используемые для обозначения локальных отношений, не могут выступать в роли префиксов. В языках исключительно префиксальных употребление послелогов явилось бы нарушением определенного языкового режима, выражающегося в обязательной препозиции всех служебных слов или элементов, в той или иной мере уточняющих значение корней слов.

Универсалия: «…нейтрализация имеет место обычно в конечной позиции и никогда – в интервокальной позиции»[447] объясняется тем, что внутри слова могут действовать условия, препятствующие нейтрализации, например, оглушению согласных.

Нельзя представить дело таким образом, что универсалии есть нечто незыблемое. Они также могут нарушаться. Существует универсалия: «Если относительное предложение в каком-то языке предшествует имени существительному как единственная конструкция им альтернативная, то в таком случае или этот язык является языком с послелогами, или прилагательное в данном языке предшествует имени существительному, или то и другое вместе»[448]. Нужно сказать, что идея, будто бы относительное предложение может предшествовать имени существительному, является ложной. Существительному в этих случаях могут предшествовать только причастные конструкции, аналогичные по значению относительному придаточному предложению.

В некоторых финно-угорских языках, например, в пермских, мордовских и прибалтийско-финских, эта универсалия не выдерживается. В чем здесь дело? Можно предполагать, что некогда в этих языках существовали причастные конструкции, семантические аналоги придаточных предложений, которые действительно предшествовали имени существительному, как это имеет обычно место в агглютинативных языках. С течением времени под влиянием индоевропейских языков в этих языках возникли относительные придаточные предложения типа европейских и импликативная связь была нейтрализована. В языках смешанных типов универсалии могут не выдерживаться.

Необходимо отметить, что в современном языкознании универсалии очень часто или преимущественно рассматриваются в синхронном плане. Это обстоятельство очень суживает понятие универсалии.

К универсалиям необходимо подключить так называемые типовые линии различных изменений, ср., например: неустойчивость долгих гласных и различные процессы, вызванные этой неустойчивостью (сужение долгих гласных, дифтонгизация долгих гласных, сокращение долгих гласных и т.п.), неустойчивость групп согласных, неустойчивость звуков, имеющих дополнительную артикуляцию, превращение придыхательных смычных в спиранты, неустойчивость палатализованных согласных, аффрикат, превращение смычных в аффрикаты перед гласными переднего ряда и т.д.

Использование типических явлении языка в лингвистических исследованиях

Типические явления языка могут быть использованы для разных целей. Почти все исследователи указывают на возможность использования типологии для сравнительно-исторического изучения языков.

Компаративистов часто упрекают в том, что восстанавливаемые ими праязыковые архетипы не находятся на одной плоскости. Типологические методы позволяют работать над синхронной системой восстанавливаемого языка и таким образом дать возможность по одним фактам предполагать другие (сопряженные законы).

Наличие умлаута е : о пронизывает во многих индоевропейских языках в одинаковой мере как область имени, так и область глагола, что дает основание проецировать его в праязыковое состояние. Однако наличие умлаута е : о никак не соотносится с предположением, что в индоевропейском был только один гласный е. Наличие только одного гласного е потребовало бы огромной компенсации за счет развития согласных. Однако такого огромного количества согласных в индоевропейском праязыке, по-видимому, не было.

В тюркских языках более раннего периода плавные и носовые, т.е. m, n, r, l не могли употребляться в начале слова. Отсюда можно сделать вывод, что и в тюркском праязыке, во всяком случае в его более раннем состоянии, в начале слова звонкие согласные вообще не были употребительны.

В современных мордовских языках глагол практически может занимать любое место в предложении. Было ли такое положение дел изначальным?

Некоторые соображения заставляют предполагать, что некогда в мордовских языках глагол располагался в конце предложения. В качестве косвенных доказательств могут быть приведены следующие аргументы: 1) морфологический строй мордовского языка в основном агглютинативный, 2) закон порядка слов определение + определяемое, хотя и нарушается под влиянием русского языка, все же прослеживается довольно четко, 3) в языке существует довольно большое количество послелогов, 4) в полной мере развиты притяжательные суффиксы, 5) конструкции, играющие роль различных обстоятельств, располагаются перед определяемым ими именем существительным. В языках ярко выраженного агглютинативного типа глагол обычно занимает конечное положение во фразе. Все вышеприведенные косвенные данные говорят о том, что факторы, способствовавшие оттеснению глагола в конец предложения, в древнемордовском языке несомненно существовали. Однако все эти доводы принадлежат пока к категории косвенных доказательств. Их необходимо дополнить прямыми свидетельствами. Прямым свидетельством того, что в древнемордовском языке глагол занимал конечное положение, могут служить формы типа эрзя-морд. невтезель ʽбыл показанʼ, аравтозель ʽбыл поставленʼ и т.д. Элемент -эль в приведенных формах представляет древнюю форму 3-го лица ед. числа первого прошедшего времени вспомогательного глагола улемс ʽбытьʼ, соединенную с причастием прошедшего времени на -зь. Об этом свидетельствуют и формы продленного прошедшего времени в эрзя-мордовском языке типа молилинь ʽя ходилʼ из моли улинь ʽя ходящий былʼ. Если бы в древнемордовском языке глагол не занимал конечного положения, формы типа невтезель, аравтозель, молилинь и т.д. были бы невозможны.

Особенно полезным при сравнительно-исторических исследованиях может быть использование типовых линий изменения.

Вопрос о существовании в тюркском праязыке начального j относится к спорным вопросам тюркологии. Некоторые тюркологи упорно утверждают, что в тюркском праязыке начальный j отсутствовал. Начальный j возник из ө (глухого межзубного спиранта)[449]. Другие тюркологи придерживаются той точки зрения, что начальный j был возможен.

По-видимому, ближе к истине вторая точка зрения, согласно которой начальный j в тюркском праязыке был возможен. Случаи превращения начального j в позиции перед гласным в аффрикату ǯ отмечены в ряде языков. Начальный латинский j в положении перед гласным переходил в аффрикату g в истории испанского, португальского и ретороманского языков. Древнеиндийскому начальному y соответствует аффриката ǯ в некоторых новоиндийских языках. Превращение j в ǯ происходило также в иранских языках. Это отнюдь не случайность, а определенная типовая тенденция изменения, которая может быть положена в основу гипотезы о первичности начального j в тюркских языках.

Данные типологии могут быть также использованы для разработки теории изоморфизма и импликативных связей элементов языковой системы.

Проблемы контенсивной типологии

В настоящее время Г.А. Климовым широко пропагандируется идея создания контенсивной типологии. Основная сущность этой идеи изложена им в статье «Вопросы контенсивно-типологического описания языков». Недостатком всех предшествующих типологических схем, по мнению Климова, является их чисто технический характер, поскольку формальные типы строятся исключительно на основе определения формальных зависимостей, имеющихся между теми или иными языковыми явлениями. Он связывает воедино языки, по своему духу резко различающиеся, на основании только некоторого внешнего формального сходства. Напротив, контенсивные типы строятся с облигаторной ориентацией на содержательную сторону языка[450].

Идея контенсивной типологии, развиваемая Климовым, исходит из основополагающего утверждения, что в плане лексики лежат фундаментальные черты языковой структуры, обусловливающие собой максимально широкую совокупность более частных признаков координат других уровней (см. там же, с. 125).

Предлагаемая модель типологического описания языков оперирует специфическими для каждого постулируемого в ней типа разноуровневыми импликациями – лексическими, синтаксическими и морфологическими. С этими импликациями некоторым образом коррелируют и отдельные особенности фонологического уровня языка. Принципы структурной организации лексики определяют соответствующие особенности синтаксического и через его посредство – морфологического уровня (см. с. 127).

Типологически релевантными в рамках данной модели описания признаются достаточно важные для структурного механизма языка и импликативно связанные друг с другом явления (см. с. 128).

На основании постулации нескольких принципиально различных наборов структурных признаков-координат языка, специфическим образом передающих субъектно-объектные отношения, Г.А. Климов в настоящее время считает возможным разграничить и охарактеризовать в контенсивном плане по крайней мере пять целостных языковых типов – нейтральный, классный, активный, эргативный и номинативный (см. с. 129).

Определить истоки этой модели типологического описания языков не трудно. В какой-то мере она является дальнейшим развитием идеи И.И. Мещанинова, предполагавшей наличие между синтаксической конструкцией предложения и морфологической структурой его главных членов некоторых необходимых корреляций (ср. наличие эргативного и абсолютного падежей в парадигме именного склонения или эргативного и абсолютного рядов личных аффиксов в глагольном спряжении при функционировании в языке эргативной конструкции предложения). Ее формированию также помогло известное положение Н.Я. Марра о наличии у каждой стадии комплекса связанных между собой координат, а также разрабатываемая в современной типологии проблема импликативных связей между отдельными языковыми явлениями.

Применение этой модели связано с известными трудностями. Вызывает сомнение выдвигаемое положение, будто бы лексическая доминанта определяет в языке все. Кроме того, в работах Климова импликативные связи между языковыми явлениями часто оказываются недостаточно доказанными.

О некоторых особых истолкованиях сущности типологии

Среди лингвистов широко распространено мнение, что лингвистические работы сопоставительного плана являются по своему существу типологическими работами. При этом имеются в виду работы типа сопоставительных грамматик различных языков, сравнительное исследование различных подсистем, например, система прошедших времен в армянском и английском языках, система наклонений в русском и немецком языках, выражение глагольных видов в татарском или латышском языках, система превербов в русском и грузинском языках, система падежей в русском и казахском языках и т.д. Министерством просвещения Узбекской ССР даже издана специальная программа.

«Цель курса сравнительной типологии английского и узбекского языков, – говорится в этой программе, – ознакомление будущих учителей узбекских школ с системными особенностями изучаемого английского и родного узбекского языков для того, чтобы они могли построить теоретически обоснованную методическую систему преподавания английского языка»[451].

Из содержания этой программы нетрудно понять, что всякое сравнение ее авторами рассматривается как сравнение типологическое.

«Понятие типологии, говорится в программе, является общим для многих наук. Поэтому целесообразно коротко ознакомить с содержанием курсов по нелингвистической типологии (ср. сравнительная психология, сравнительная геология, сравнительная биология, сравнительная юриспруденция, сравнительная археология и т.п.)»[452].

В программе рекомендуется сравнивать вокализм и консонантизм английского и узбекского языков. Устанавливаются типологические категории – категория частей речи, категория падежа, категория принадлежности, категория плюральности, категория определенности-неопределенности, категория рода, категория компаративности, категория состояния, категория времени или темпоральности, категория аспекта или аспектуальности, категория модальности, категория залоговости, категория переходности-непереходности, категория лица, категория отрицания, категория словосочетания, категория предложения.

Насколько можно видеть, авторов программы совершенно теоретически не заботит, что следует понимать под типом в языке. Любая подсистема в языке уже рассматривается как тип. То, что раньше называлось просто категорией, сейчас получает наименование типологической конструкции.

Сопоставление языков в учебно-педагогических целях относится скорее к контрастивной грамматике, а не к типологии, хотя здесь и возможно сопоставление микротипов двух языков. Кроме того, это сопоставление часто статическое. Принципы организации сопоставляемых микротипов могут быть совершенно различными. Здесь довольно трудно найти общий эталон сравнения.

В последнее время в советском языкознании появился целый ряд работ, объединяемых общей направленностью – Историко-типологические исследования, ср., например: «Опыт историко-типологического исследования иранских языков», т. I, II. М., 1975; «Историко-типологическая морфология германских языков» (3 книги), и Н.Л. Баскаков «Историко-типологическая характеристика структуры тюркских языков» (2 книги). Представители этого направления, подобно теоретикам сопоставительной грамматики, также мало заботятся о теоретическом определении типа. Термин тип широко употребляется в его обыденном употреблении.

Уже одни только оглавления первого и второго томов «Опыта историко-типологического исследования иранских языков» дают ясное представление о том, что авторы этих томов понимают под типологией. Вот некоторые разделы: Фонологический тип языков, засвидетельствованных в памятниках; Основные черты общего древнеиранского фонологического типа; Фонологические типы средне- и новоиранских языков; Древнеиранский морфологический тип. Затем описываются процессы, характеризующие переход к новому флективному типу: процессы унификации в системе именного склонения, процессы унификации в системе глагольного словоизменения, развитие явлений агглютинации, развитие аналитических средств выражения грамматических значений, явление вторичного синтеза.

Следует, однако, отметить, что младограмматики понимали тип в языке точно таким же образом. Система вокализма и консонантизма могли рассматриваться как типы, система прошедших имен в индоевропейском праязыке тоже представляла своего рода тип. Никаких отличий от обычного типа в этом «Опыте историко-типологического исследования» фактически нет.

Во втором томе, так же, как и в программах по сопоставительному изучению языков, обычные категории превращаются в типологические категории: категория рода, категория падежа, категория числа, категория лица, категория залога, категория времени и вида, категория наклонения. В обоих томах попросту производится описание этих типов, прослеживается их историческая эволюция.

Сходным образом построена и «Историко-типологическая морфология германских языков». Уже само оглавление отдельных томов наглядно говорит о том, что здесь исследуется. Например, в содержание тома «Категория глагола» входят такие темы: эволюция видо-временной системы в германских языках, типология развития залоговых оппозиций, типология развития системы наклонения. Сходные по своему характеру темы можно найти в содержании тома «Фономорфология», парадигматика, категория имени, ср. такие типы, как типология преобразований словоизменительной парадигматики, типология родовой классификации имен существительных, типология системы падежей и т.д.

Изучение истории иранских и германских языков производилось и раньше, но исследования подобного рода в том же плане не назывались типологическими. Почему сейчас они стали называться типологическими и в чем основная особенность этой типологии?

Положительным в этих работах является то, что в них исследуется история языков. Что касается работ Н.А. Баскакова «Историко-типологическая характеристика структуры тюркских языков» и «Историко-типологическая морфология тюркских языков», то там часто история полностью отсутствует или заменяется вымышленной историей. Здесь явно преобладает описание. Почему оно называется типологическим, также не совсем ясно. Отсюда напрашивается один вывод – понятие типологии нуждается в уточнениях.

Ответ на вопрос, почему историческая типология принимает у нас такой слишком обыденный и тривиальный вид, вероятно, можно найти у М.М. Гухман. Она не отрицает, что

«в настоящее время имеется накопленный эмпирический материал, фиксирующий языковые изменения и преобразования большей или меньшей глубины и емкости, обладающие известной узуальностью, поскольку они встречаются в разных генетически и исторически несвязанных языках. В качестве выборочных примеров можно привести: разновидности ассимилятивных процессов, озвончение согласных в интервокальном положении; дифтонгизацию; переход s > z > r; морфологические процессы, обусловленные опрощением структуры слова, парадигматизацию сочетаний служебного глагола с именной формой спрягаемого глагола; тенденцию к обобщению дробных словоизменительных классов и их замене регулярными образованиями; общие линии в развитии некоторых грамматических категорий – числа, залога…

Среди приведенных в качестве примера изменений не все обладают одинаковой значимостью. Довольно распространенный переход s > r через ступень z, получивший наименование ротацизма, замкнут в пределах системы одного уровня и не оказывает влияния ни на общие закономерности фонологической системы, ни на соотношение единиц других уровней»[453].

Все эти изменения имеют частный, поверхностный характер, не затрагивая глубинных структурных связей и отношений. Идеалом для М.М. Гухман является идея о комплексе взаимосвязанных координат, выдвинутая в свое время Н.Я. Марром. Еще в 1927 г. в связи с рассмотрением традиционной морфологической классификации Марр отмечал, что один признак не может служить критерием выделения языкового типа, необходимо наличие признаков-координат, которые в сумме и определяют тот или иной языковой тип[454].

Подобно В. Скаличке и Р. Якобсону, М.М. Гухман рекомендует строго придерживаться принципа системности.

«Не изолированная, но системная трактовка процессов является необходимым условием историко-типологического исследования» (там же, с. 18).

Следовательно, центральной проблемой исторической типологии является подбор дифференциальных признаков, достаточных для выделения языкового типа.

М.М. Гухман признает, что чистых типов реально не существует. Выход из этого положения она видит в том, что типологическая отнесенность конкретного языка определяется по совокупности доминирующих признаков (см. с. 22).

По мнению Гухман, историческая типология не сводится к инвентарным спискам узуальных в разных языках процессов (см. с. 32). Должны быть выделены те существенные однонаправленные процессы, которым исследователь приписывает типологическую значимость. Выделяются в первую очередь для историко-типологического изучения процессы, соотнесенные с категориями, типологическая значимость которых была в большей или меньшей степени установлена синхронной типологией: 1) изучение процессов, касающихся тех признаков координат, которые служат компонентами типологических корреляций и включены в систему параметров, принятую для каждой типологической модели; 2) изучение процессов, связанных с развитием таких универсальных категорий, как предикативность, атрибутивность, качество, количество, принадлежность; 3) изучение процессов, связанных с изменением разных межуровневых зависимостей (см. с. 33).

Нетрудно заметить, что в основе всех этих требований лежит изменяющийся во времени комплекс координат, характерных признаков стадии, а в интерпретации Гухман – признаков языкового типа.

Содержание анализа – моделирование типологических констант. Диахронические константы рассматриваются как построения, модели, обобщающие объективно существующие и действующие закономерности языковых преобразований (см. с. 34).

Содержанием типологии, по мнению Гухман, является изучение соотношения общего и частного, отдельного, исследование того, как это общее реализуется в своеобразных особенностях различных по своему строю языков (см. с. 37). С типологией соотнесены только те универсалии, которые представляют некий дедуктивно постулируемый инвариант, модификации которого представлены материалом разных языков, что и позволяет разграничить общие свойства и индивидуальные характеристики (см. с. 39).

Гухман предлагает термин «константа» – узуальный для разных языков признак, встречаемость которого не обусловлена ни генетическими, ни ареальными связями (см. с. 42).

На современном этапе развития типологических исследований, – отмечает далее автор, – в отношении процессов формально структурных и содержательных или контенсивных возможно лишь выявление диахронических констант – однонаправленных изменений, обладающих определенной частностью и узуальностью, совершающихся к тому же в языках, не связанных между собой ни генетическим родством, ни принадлежностью к одному и тому же ареалу (см. с. 45).

«Общее в разных сферах его проявления (в развитии содержательных категорий, формально-структурных микросистем, в изменениях функциональных систем) познается в многообразии его конкретной реализации» (с. 58).

В процедуре построения диахронической константы фактически выделяются два звена: 1) опознание процессов, которым гипотетически соответствуют параметры исторической типологии, и 2) раскрытие сущности этих процессов во всей сложности взаимосвязанных изменений на материале разных языков (см. с. 58).

В исторической типологии, также в зависимости от используемого материала, выделяются два раздела: 1) историческая типология родственных языков и 2) историческая типология неродственных (см. с. 59).

Для изучения статуса общих процессов в развитии языков и выделении диахронических констант автором выбраны категории грамматического уровня. Его интересуют процессы, преобразующие словоизменительную парадигматику. Далее выясняется, что структурно-типологические тенденции были направлены на оформление регулярной обобщенной парадигмы, поскольку в древнегерманских языках строгой регулярности этой парадигмы не наблюдалось. Абсолютной «универсальностью» отличались процессы, связанные с переразложением и опрощением трехморфенной структуры слова (см. с. 74). Общая диахроническая константа, нацеленная на создание регулярных, обобщенных для каждой категории парадигматических моделей, реализовалась и в иранских языках (см. с. 91). Диахронической константой Гухман также считает наблюдаемое во многих языках стяжение форм с послелогами (см. с. 113).

Такое понимание сущности исторической типологии представляет любопытный альянс принципов марризма с традиционной компаративистикой. Сначала постулируется некий языковой тип, характеризующийся определенным комплексом взаимно связанных между собой координат. Затем это понятие забывается, и исследователь уже переходит к изучению универсальных процессов, как то: оформление регулярной обобщенной парадигмы, переразложение и опрощение трехморфемной структуры слова, процесс стяжения форм с послелогами и т.д. Претензия на новизну неожиданно превращается в возращение к традиционному и обычному, которое уже практикуется в языкознании на протяжении не одной сотни лет.

Заключение

Из всего сказанного можно сделать вывод, что случаи нематериалистического подхода к явлениям языка наблюдаются почти при решении любой общеязыковедческой проблемы. Где причины этих явлений? Причины могут быть здесь вполне определенными.

Нередко наблюдаются случаи, когда наука в своем поступательном развитии создает новые условия для решения уже, казалось бы, решенных проблем. Однако вопреки этим фактам, прежние установки оказываются удивительно устойчивыми и не подвергаются каким-либо изменениям. Психолингвисты все более и более приходят к выводу о том, что человеческое мышление полиморфно. Между тем формула «Мышление совершается только на базе языка» до сих пор широко провозглашается многими лингвистами и философами.

Многие лингвисты давно замечали, что широко распространенное у нас определение фонемы как звука, различающего значения слов, фактически неправильно, поскольку фонема таким свойством не обладает. Понадобилось несколько десятков лет, прежде чем появилось новое определение фонемы: «Фонема – звук, служащий для различения звуковых оболочек слов», что более соответствует действительности.

Явно неправильна теория монолатеральности языкового знака, хотя ее упорно защищает некоторая часть советских лингвистов. Несостоятелен тезис о наличии в тюркских языках синтетических придаточных предложений, которые служат фактически названием причастных и деепричастных оборотов. Однако и этот тезис находит поддержку у некоторой части тюркологов.

Элементы идеалистического подхода к явлениям языка могут содержать и теоретические основы различных лингвистических течений. «Новое учение о языке» Н.Я. Марра фактически было проявлением вульгарно-социологического подхода к явлениям языка, что было совершенно несовместимо с подлинным марксизмом. В свое время на этот недостаток было обращено должное внимание и теоретические основы «нового учения о языке» были развенчаны.

После лингвистической дискуссии 1950 г. в нашей науке стали распространяться идеи структурального подхода к изучению языка. Структурализм имел известное положительное значение. Структуралисты обратили особое внимание на изучение системы и структуры языка, поскольку до появления структурализма эти области языка исследовались явно недостаточно. Однако в теории структуралистов также содержались элементы идеалистического подхода к явлениям языка. Структуралисты стремятся представить объект своего изучения – язык в виде сугубо формализованной и до предела математизированной и логизированной непротиворечивой системы.

Естественно, что такого объекта в природе не существует, хотя язык имеет систему и структуру и может изучаться методами лингвистической математики. Многочисленные неувязки структурализма, его бессилие объяснить в языке «все и вся», неосуществимость идеи машинного перевода и многое другое явно свидетельствуют о том, что представленный ими сугубо формализованный объект намного сложнее, он понят не так, как нужно было бы его понимать.

Структурализм в настоящее время не представляет какой-либо серьезной опасности. Интерес к нему очень сильно упал, так как сами структуралисты на практике поняли его серьезные недостатки.

Гораздо более опасен неомарризм. Представители этого течения упорно отрицают его существование. Они, дескать, развивают марксизм в языкознании. Один из главных теоретиков этого направления выразился именно таким образом:

«Марксизм-ленинизм, – замечает Ф.П. Филин – единственно правильный компас для любого ученого, в том числе и для языковедов».

И далее:

«Освобождая науку от идеалистических фикций, мы тем самым создаем условия для подлинного ее расцвета и ставим преграду для ее использования против прогресса»[455].

В дальнейшем, выясняется, что для обеспечения расцвета науки неомарристами осуществляется определенная программа действий.

Первая их задача заключается в том, чтобы свести на нет какое-либо значение лингвистической дискуссии 1950 г. Эта дискуссия изображается как явление совершенно случайное в истории советского языкознания. Не было бы никакого вреда, если бы ее совсем не было.

Вот что писал по этому поводу В.И. Абаев:

«…противники Марра не имели сами никакой единой и цельной лингвистической концепции, которая могла бы стать основой советского теоретического языкознания. Тех, кто верил: „наконец-то советское языкознание обретет свое настоящее лицо“, ждало разочарование. Советское языкознание не обрело настоящего лица»[456].

На этом фоне возникает идея о неправильности критики учения Марра.

«…работы Н.Я. Марра и И.И. Мещанинова и тех советских лингвистов двадцатых – сороковых годов, которые так или иначе находились под влиянием их теории, – заявляет Ф.П. Филин, – не были сплошными ошибками и недоразумениями»[457].

Неомарристы делают попытку оценить труды Марра, как они говорят, sine ira et studio («без злобы и пристрастия». – Б.С.). Вот один из образчиков такой оценки.

«Успех деятельности историографа, поставившего своей целью определить место школы акад. Марра в истории отечественной филологии, – замечает в одной из своих статей P.Р. Гельгардт, – будет зависеть в значительной мере от степени его научной осведомленности.

Конечно, в идеале эрудиция критика должна хотя бы только приближаться к той, какая была у „объекта“ ее критического изучения. Думается, не случайно, что до сего времени еще нет общей „фронтальной“ оценки с адекватным объемом или охватом проблем и столь же разнообразным и многосторонним аппаратом фактов разносистемных языков, фольклора, этнографии, этимологии, вообще – всего комплекса знаний, какими Марр оперировал… Многочисленные статьи, посвященные разбору отдельных проблем, которые занимали Н.Я. Марра и его школу, иногда напоминают не столько высказывания научных оппонентов, сколько выступления прокуроров и общественных обвинителей»[458].

В этой статье есть и ira ʽзлобаʼ и studium ʽпристрастиеʼ. Только они направлены против критиков Марра. Если критики ошибались, то сам Марр объявляется корифеем советского языкознания.

«Хорошо известна, – замечает Ф.П. Филин, – былая популярность среди „общественников“ исследований таких корифеев отечественной лингвистики и филологии, как А.А. Шахматов, Н.Я. Марр, И.Ю. Крачковский и ряд других ученых»[459].

Ближайший ученик и верный последователь Марра Мещанинов рассматривается как отступник от марровского учения. Он основатель типологии, хотя вся эта типология насквозь проникнута идеей стадиального развития языков.

Марризм в деятельности неомарристов принимает более утонченные и завуалированные формы. Основные положения учения Марра отнюдь не повторяются буквально, но выбирается надежный теоретический трамплин, отталкиваясь от которого все марровские прежние положения можно было бы восстановить и логически развить. Таким трамплином является тезис: «Все в языке определяется внешними причинами». Так называемые внутренние законы элиминируются и фактически рассматриваются как проявления внешних законов. С неомарристами в известной мере солидаризуется и представитель социолингвистики Ю.Д. Дешериев. Отдельные положения учения Н.Я. Марра вновь защищаются в работах его бывших учеников и некоторых примкнувших в последнее время лингвистов: О.С. Ахмановой, Р.А. Будагова, В.И. Абаева, Т.А. Дегтяревой, Г.А. Климова, Н.С. Чемоданова, Ф.П. Филина, М.М. Гухман. Вновь оживляется проблема стадиальности, проблема классовости языка, проблема скачков в развитии языка и т.п.

Неомарризм явно тянет советское языкознание назад к идеализму времен Н.Я. Марра. К счастью неомарризм не имеет слишком широкого распространения среди наших лингвистов.

Если отвлечься от этих негативных сторон развития советского языкознания, то можно сказать, что в целом оно развивается по правильному пути. Необычайно расширилась его тематика. Содержательная сторона советского языкознания в настоящее время намного богаче по сравнению с его содержанием довоенного периода. Сейчас в советском языкознании разрабатываются такие проблемы, которые раньше совершенно не разрабатывались, например, проблема языковых универсалий, моделирование языковых процессов, язык в действии, проблемы ареальной лингвистики, проблема субстрата, языковые контакты, текст и смысл, проблемы семиотики, роль человеческого фактора в языке и многое другое.

Усилился интерес к изучению истории языков, проблем семантики, достигнуты значительные успехи в составлении словарей различных языков, а также в разработке проблем синтаксиса. Характерной особенностью работ преобладающего числа советских лингвистов стал научный поиск, стремление обнаружить путем длительного и кропотливого исследования новые истины в науке. И в этом залог успеха.

Сноски

Примечания

1

Сердюченко Г.П. Роль Н.Я. Марра в развитии материалистического учения о языке. М., 1949, с. 4.

2

Абаев В.И. Лингвистический модернизм как дегуманизация науки о языке. – ВЯ, 1965, № 3, с. 41.

3

Ахманова О.С. Отличительные черты советского языкознания. – В кн.: Проблемы современной лингвистики. Изд-во МГУ, 1968, с. 3, 4.

4

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. XIV, с. 651.

5

Гегель Г. Соч., т. VI. М., 1939, с. 162.

6

Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 42, с. 290.

7

Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 3, с. 227.

8

Соссюр Ф. Курс общей лингвистики. М., 1933, с. 38, 43.

9

Балли Ш. Общая лингвистика и вопросы французского языка. М., 1955, с. 28.

10

Hirtle W.Н. The simple and progressiv forms. An analytical approach. Quebec, 1967, p. 3.

11

Там же, с. 9.

12

Соссюр Ф. Указ. соч., с. 43.

13

Соссюр Ф. Указ. соч., с. 45.

14

Мачавариани М.В. О взаимоотношении математики и лингвистики. – ВЯ, 1963, № 3, с. 90.

15

Ардентов Б.П. О структурализме в советском языкознании. Кишинев, 1968, с. 13.

16

Будагов Р.А. О предмете языкознания. – Изв. АН СССР, ОЛЯ, 1972, т. XXXI, вып. 5, с. 408.

17

Леви-Брюль Л. Первобытное мышление. Л., 1930, с. 21, 25.

18

Мачавариани Г.И. К вопросу об индоевропейско-картвельских (южнокавказских) типологических параллелях. М., 1964, с. 4, 5.

19

Козлова М.С. Философия и язык. М., 1972, с. 85, 89.

20

Резников Л.О. Гносеологические вопросы семиотики. Л., 1964, с. 16.

21

Панфилов В.З. О гносеологических аспектах проблемы языкового знака. – ВЯ, 1977, № 2, с. 4.

22

Копнин П.В. Формы мышления и их взаимосвязь. Вопросы философии, 1956, № 3, с. 48.

23

См., например: Резников Л.О. Неопозитивистская гносеология и знаковая теория языка. – Вопросы философии, 1962, № 2, с. 101; Панфилов В.З. Философские проблемы языкознания. М., 1977, с. 79.

24

См., например: Абаев В.И. Лингвистический модернизм как дегуманизация науки о языке, с. 22.

25

Дешериев Ю.Д. Социальная лингвистика. М., 1977, с. 145.

26

Быковский С.Н. Карл Маркс и языкознание. – Изв. гос. Академии истории материальной культуры, вып. 82. М. – Л., 1934, с. 30.

27

Будагов Р.А. Борьба идей и направлений в языкознании нашего времени. М., 1978, с. 124.

28

Панфилов В.З. Философские проблемы языкознания, с. 5.

29

Резников Л.О. Против агностицизма в языкознании. – Изв. АН СССР, ОЛЯ, 1948, т. 7, вып. 5, с. 402.

30

См., например: Филин Ф.П. Советское языкознание. Теория и практика. – ВЯ. 1977, № 5, с. 9.

31

Звегинцев В.А. Очерки по общему языкознанию М., 1962, с. 203, 204.

32

Zipf G.K. The psycho-biology of language. An introduction to dynamic Philology. Boston, 1935, p. 27.

33

Ельмслев Л. Метод структурного анализа в лингвистике. – В кн.: Хрестоматия по истории языкознания XIX – XX веков, составленная В.А. Звегинцевым. М., Учпедгиз, 1956, с. 423 – 424.

34

Марр Н.Я. Избр. работы, т. II. Л., 1936, с. 129.

35

Марр Н.Я. Избр. работы, т. I. Л., 1935, с. 189.

36

Филин Ф.П. Советское языкознание. Теория и практика. – ВЯ, 1977, № 5, с. 9.

37

Дегтярева Т.А. Проблема становления грамматического строя языка. – В кн.: Проблемы общего и частного языкознания. М., 1950, с. 9.

38

Дегтярева Т.А. Пути развития современной лингвистики. Книга третья. Структурализм и принципы марксистского языкознания. М., 1964, с. 161.

39

Будагов Р.А. Человек и его язык. Второе расширенное издание. М., 1976, с. 31.

40

Будагов Р.А. Борьба идей и направлений в языкознании нашего времени. М., 1979, с. 125.

41

Дегтярева Т.А. Пути развития современной лингвистики, с. 177.

42

Дешериев Ю.Д. Социальная лингвистика. М., 1977, с. 25.

43

Там же, с. 118; 25.

44

Будагов Р.А. Что такое общественная природа языка. – ВЯ, 1975, № 3, с. 24.

45

Дешериев Ю.Д. Указ. соч., с. 145.

46

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 3.

47

Чемоданов Н.С. Энгельс о социальной обусловленности языка. – В кн.: Энгельс и языкознание. М., 1972, с. 23.

48

Там же, с. 21, 25, 26.

49

Там же, с. 27.

50

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 19, с. 377.

51

Абаев В.И. Лингвистический модернизм как дегуманизация науки о языке. – ВЯ, 1965, № 3, с. 28.

52

Там же, с. 41.

53

Поливанов Е.Д. Статьи по общему языкознанию. Главная редакция восточной литературы. М., 1968, с. 182.

54

Филин Ф.П. Указ. соч., с. 9.

55

Дешериев Ю.Д. Социальная лингвистика, с. 100.

56

Филин Ф.П. Советское языкознание. Теория и практика, – ВЯ, 1976, № 6, с. 9.

57

Панфилов В.З. Философские проблемы языкознания. М., 1977, с. 74.

58

Дешериев Ю.Д. Социальная лингвистика, с. 153.

59

Pei М. The story of language. Philadelphia. N.Y., 1965, p. 12.

60

Mapp Н.Я. Избр. работы, т. II, с. 129.

61

Абаев В.И. Указ. соч., с. 28.

62

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 37, с. 394.

63

Резников Л.О. Против агностицизма в языкознании. – Изв. АН СССР, ОЛЯ, 1948, т. VII, вып. 5, с. 401.

64

Резников Л.О. Слово и понятие. Л., 1958, с. 29.

65

Будагов Р.А. Борьба идей и направлений в языкознании нашего времени. Изд-во «Наука». М., 1978, с. 49.

66

Benveniste E. La formo et le sens dans le langue. In: Recherches sur les systémes significantes. The Hague – Paris, 1973, p. 95.

67

Будагов P.A. Указ. соч., с. 51.

68

Дешериев Ю.Д. Социальная лингвистика. М., 1977, с. 137.

69

Там же, с. 138.

70

Там же, с. 152.

71

Галкина-Федорук Е.М. Слово и понятие. М., 1956, с. 21.

72

Резников Л.О. Неопозитивистская гносеология и знаковая теория слова. – Вопросы философии, 1962, № 2, с. 100, 101.

73

Панфилов В.З. Философские проблемы языкознания, с. 80.

74

Там же, с. 79, 80.

75

Солнцев В.М. Языковой знак и его свойства. – ВЯ, 1977, № 2, с. 18.

76

Там же, с. 17.

77

Там же, с. 19.

78

Копнин П.В. Введение в лингвистическую гносеологию. Киев, 1966, с. 118.

79

Ломтев Т.П. О природе значения языкового знака. – Вопросы философии, 1960, № 7, с. 130.

80

Степанов Ю.С. Основы языкознания. М., 1966, с. 149.

81

Панфилов В.З. Указ. соч., с. 59.

82

Резников Л.О. Слово и понятие, с. 27.

83

Аристотель. Об истолковании. Цит. по: Античные теории языка и стиля. М. – Л., 1935, с. 60.

84

Локк Д. Опыт о человеческом разуме. М., 1898, с. 396.

85

Соссюр Ф. Курс общей лингвистики. М., 1933, с. 39, 78.

86

Вандриес Ж. Язык. М., 1937, с. 21.

87

Carnoy A. La science du mot. Louvain, 1927, p. 9.

88

Bühler K. Sprachtheorie. Jena, 1934, S. 33.

89

Выгодский Л.С. Мышление и речь. M. – Л., 1934, с. 153.

90

Волошинов В.Н. Марксизм и философия языка. Л., 1929, с. 17, 21.

91

Мангушев Т.Д. Единство языка и мышления. Автореф. канд. дис. М., 1953, с. 9.

92

Морозов К.Е. Связь понятия и слова. – Учен. зап. Моск. гос. пед. ин-та им. В.И. Ленина, т. XCV, вып. 1. М., 1956, с. 122. См. также: Резников Л.О. Слово и понятие, с. 28, 29.

93

Панфилов В.З. Указ. соч., с. 59.

94

Мельничук А.С. Рец. на кн.: Панфилова В.З. Философские проблемы языкознания. Гносеологические аспекты. – ВЯ, 1977, № 4, 1978, с. 133, 134.

95

Бирюков Б.В. О некоторых философско-методологических сторонах проблемы значения звуковых выражений. – В кн.: Проблемы знака и значения. М., 1969, с. 59, 60.

96

Мальцев В.И. Лексическое значение и понятие. – В кн.: Проблемы знака и значения. М., 1969, с. 93, 94.

97

Нарский И.С. Проблема значения «значение» в теории познания. Там же, с. 7, 8.

98

Панфилов В.З. О гносеологических аспектах проблемы языкового знака. – ВЯ, 1977, № 2, с. 3, 4.

99

Солнцев В.М. Языковой знак и его свойства, с. 20.

100

Чесноков П.В. Основные единицы языка и мышления. Ростов, 1966, с. 93.

101

Солнцев В.М. Указ. соч., с. 22.

102

Галкина-Федорук Е.М. Слово и понятие, с. 82.

103

Там же, с. 47.

104

Мальцев В.И. Значение и понятие. – В кн.: Проблема значения в лингвистике и логике. М., 1963, с. 6.

105

Мальцев В.И. Лексическое значение и понятие, с. 96.

106

Чесноков П.В. Основные единицы языка и мышления, с. 64.

107

Нарский И.С. Указ. соч., с. 8.

108

Чесноков П.В. Указ. соч., с. 62.

109

Комлев Н.Г. Компоненты содержательной структуры слова. М., 1969, с. 10.

110

Мальцев В.И. Лексическое значение и понятие, с. 96.

111

Клаус Г. Сила слова. М., «Прогресс», 1967, с. 26.

112

Bridgmann P.W. The Logic of Modern Physics. N.Y., 1927, p. 5.

113

Нарский И.С. Указ. соч., с. 39.

114

Мальцев В.И. Лексическое значение и понятие, с. 96.

115

Комлев Н.Г. Указ. соч., с. 10, 11.

116

Андреев И.Д. Пути и трудности познания. М., 1968, с. 69.

117

Панфилов В.З. К вопросу о соотношении языка и мышления. – В кн.: Мышление и язык. М., 1957, с. 118.

118

Кошевой К.К. Суждение и предложение и павловское учение об условных рефлексах. Пермь, 1959, с. 14.

119

Спиркин А.Г. Мышление и язык. 2-е изд. дополненное. М., «Московский рабочий», 1958, с. 39, 40, 42, 43, 46.

120

Научные труды по философии. Белорусский гос. ун-т, 1958, № 46, вып. 2, с. 61.

121

Резников Л.О. О роли знаков в процессе познания. – Вопросы философии, 1961, № 8, с. 120.

122

Галкина-Федорук Е.М. Слово и понятие. М., 1956, с. 35.

123

Чесноков П.В. Основные единицы языка и мышления. Ростов, 1966, с. 39.

124

Андреев И.Д. Указ. соч., с. 46.

125

Резников Л.О. Понятие и слово. Изд-во ЛГУ, 1958, с. 8, 9.

126

Чесноков П.В. Указ. соч., с. 29, 30.

127

Вербалистами мы называем сторонников теории о существовании мышления только на базе слова. – Б.С.

128

Спиркин А.Г. Происхождение языка и его роль в формировании мышления. – В кн.: Мышление и язык. М., 1957, с. 69.

129

Геворкян Г.А. О роли абстракции в познании. Ереван, 1957, с. 45.

130

Резников Л.О. Гносеологические вопросы семиотики. Л., 1964, с. 93.

131

Сеченов И.М. Избранные философские и психологические произведения. М., 1947, с. 497.

132

Наседкин А.Д. Язык как средство формирования мысли. – В кн.: Язык и мышление. М., «Наука», 1967, с. 71.

133

Чесноков П.В. Указ. соч., с. 12, 38.

134

Там же, с. 37.

135

Павловские среды, т. III. М. – Л., 1949, с. 318.

136

Рубинштейн С.Л. Принципы и пути развития психологии. М., 1959, с. 71.

137

Панфилов В.З. Указ. соч., с. 130, 131.

138

Резников Л.О. Слово и понятие, с. 10.

139

Рубинштейн С.Л. Бытие и сознание. О месте психического во всеобщей взаимосвязи явлений материального мира. М., 1957, с. 104.

140

Пушкин А.С. Капитанская дочка. М., 1957, с. 24.

141

Абрамян Л.А. Гносеологические проблемы теории знаков. Ереван, 1965, с. 163.

142

Горский Д.П. Вопросы абстракции и образования понятий. М., 1961, с. 161.

143

Протасеня П.Ф. О словесном мышлении как специфической особенности познания. – Научн. труды по философии Белорусск. гос. ун-т им. В.И. Ленина, 1958, вып. 2, с. 27.

144

Спиркин А.Г. Мышление и язык, с. 58.

145

Чесноков П.В. Указ. соч., с. 28.

146

Сеченов И.М. Указ. соч., с. 467.

147

Павловские среды, т. III. М. – Л., 1949, с. 3.

148

Орлов В.В. Особенности чувственного познания. Пермь, 1962, с. 181.

149

Геворкян Г.А. Указ. соч., с. 14.

150

Андреев И.Д. Указ. соч., с. 66.

151

Там же, с. 51.

152

Горский Д.П. Указ. соч., с. 101.

153

Глинский Б.А., Грязнов Б.С., Никитин Е.П. Моделирование как метод научного исследования (гносеологический анализ). М., 1965, с. 34 – 36.

154

Беритов И.С. О физиологических механизмах поведения высших позвоночных животных. – Изв. АН СССР. Серия биол., 1957, № 2, с. 143.

155

Баженов Л.Б., Бирюков В.В. Семиотика и некоторые аспекты проблемы языка и мышления. – В кн.: Язык и мышление. М., 1967, с. 254.

156

Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 18, с. 109.

157

Там же, с. 39.

158

Хромов Н.А. К вопросу о физическом и психическом. – В кн.: Учение И.П. Павлова и философские вопросы психологии. М., 1952, с. 127.

159

Рубинштейн С.Л. Бытие и сознание, с. 36.

160

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 29.

161

Там же, с. 25.

162

Маркс К., Энгельс Ф. Указ. соч., с. 18.

163

Там же, с. 25.

164

Маркс К., Энгельс Ф. Указ. соч., с. 448, 449.

165

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., М., 1929, т. III, с. 630.

166

Павловские среды, т. II. М. – Л., 1949, с. 398.

167

Павлов И.П. Полн. собр. соч. 2-е изд, т. III, кн. 2. М., 1952, с. 232, 233.

168

Павловские среды, т. III. М. – Л., с. 83.

169

Там же, с. 3.

170

Соловьев И.М., Шиф Ж.И. Развитие образного мышления у глухих и слышащих школьников. – В кн.: О психическом развитии глухих и нормально слышащих детей. М., 1962, с. 335, 363.

171

Рубинштейн С.Л. Бытие и сознание, с. 362, 363.

172

Рубинштейн С.Л. Основы общей психологии. 2-е изд. М., 1946, с. 366.

173

Выготский Л.С. Мышление и речь. М. – Л., 1934, с. 95.

174

Павловские среды, т. III.

175

Руднев А.Г. Проблемы формы и содержания в языке. Л., 1959, с. 6, 7.

176

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 537.

177

Сеченов И.М. Указ. соч., с. 417.

178

Выготский Л.С. Указ. соч., с. 77.

179

Павловские среды, т. III, с. 3.

180

Протасеня П.Ф. Указ. соч., с. 27.

181

Ардентов Б.П. Мысль и язык. Кишинев, 1965, с. 30, 31.

182

Ардентов Б.П. Указ. соч., с. 12.

183

Энгельс Ф. Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека. М., Политиздат, 1979, с. 8.

184

Там же, с. 9.

185

Копнин П.В. Формы мышления и их роль в познании. Автореф. докт. дис. М., 1955, с. 22.

186

Ардентов Б.П. Указ. соч., с. 29, 30.

187

Кудрявский Д.Н. Введение в языкознание. Юрьев, 1912, с. 36.

188

Шорохова Е.В. Учение И.П. Павлова о сигнальных системах. – В кн.: Учение И.П. Павлова и философские вопросы психологии. М., Изд-во АН СССР, 1952, с. 341.

189

Спиркин А.Г. Мышление и язык, с. 58.

190

Протасеня П.Ф. Указ. соч., с. 42.

191

Рубинштейн С.Л. Основы общей психологии, с. 365, 366.

192

Чесноков П.В. Неогумбольдтианство. – В кн.: Философские основы зарубежных направлений. М., 1977, с. 62.

193

Сотникян П.А. Основые проблемы языка и мышления. Ереван, 1968, с. 92.

194

Там же, с. 87.

195

Там же, с. 142.

196

Там же, с. 41.

197

Соколов А.Н. Внутренняя речь и мышление. М., «Просвещение», 1968, с. 101.

198

Сотникян П.А. Указ. соч., с. 153.

199

См.: Есперсен О. Философия грамматики. М., 1958, с. 49.

200

Там же, с. 57, 58.

201

Мещанинов И.И. Члены предложения и части речи. М. – Л., 1945, с. 196.

202

Бондарко А.В. Универсальные и неуниверсальные функции в грамматике. – В кн.: Универсалии и их место в типологических исследованиях. Мещаниновские чтения. 1971. Тезисы докладов. М., 1971, с. 7 – 8.

203

Гумбольдт В. О различии строения человеческих языков и его влиянии на духовное развитие человеческого рода. Цит. по: Хрестоматия по истории языкознания XIX и XX вв. М.: Учпедгиз, 1956, с. 81.

204

Звегинцев В.А. Теоретико-лингвистические предпосылки гипотезы Сепира – Уорфа. – В кн.: Новое в лингвистике. М., 1960, вып. 1, с. 13.

205

Sapir Е. Conceptual categories in primitive languages. Science, V. 74, 1931, p. 576.

206

Уорф Б. Наука и языкознание. – – В кн.: Новое в лингвистике. М., 1960, вып. 1, с. 174, 175.

207

Гухман М.М. Лингвистическая теория Л. Вейсбергера. – В кн.: Вопросы теории языка в современной зарубежной лингвистике. М., 1961, с. 134 – 138, 141, 143 – 144, 146, 150, 151.

208

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 32, с. 461.

209

Гухман М.М. Указ. соч., с. 151, 152.

210

Ермолаева Л.С. Неогумбольдтианские направления в современном буржуазном языкознании. – В кн.: Проблемы общего и частного языкознания. М., 1960, с. 40, 54 – 57.

211

Чесноков П.В. Неогумбольдтианство. – В кн.: Философские основы зарубежных направлений в языкознании. М., 1977, с. 20 – 25.

212

Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 29, с. 330.

213

Фейербах Л. Избранные философские произведения. М., 1955, с. 118.

214

Чесноков П.В. Указ. соч., с. 25 – 30.

215

Чесноков П.В. Указ. соч., с. 31, 33, 44 – 50.

216

Чесноков П.В. Указ. соч., с. 55 – 57.

217

Там же, с. 52.

218

Звегинцев В.А. Указ. соч., с. 120 – 122.

219

Звегинцев В.А. Указ. соч., с. 127 – 129.

220

Панфилов В.З. Философские проблемы языкознания. – В кн.: Гносеологические аспекты. М., «Наука», 1977, с. 37, 38.

221

Там же, с. 36.

222

Уорф Б. Указ. соч., с. 174.

223

Панфилов В.З. Указ. соч., с. 21.

224

Там же, с. 29 – 31.

225

Брутян Г.А. Гипотеза Сепира – Уорфа. Ереван, 1968, с. 57.

226

Панфилов В.З. Указ. соч., с. 40, 41.

227

Чесноков П.В. Указ. соч., с. 56, 57.

228

Беляев Б.В. О слове и понятии. – Учен. зап. 1-го Моск. гос. пед. ин-та иностр. языков, т. VIII. Экспериментальная фонетика и психология речи. М., 1954, с. 209, 210.

229

Советский энциклопедический словарь. М., Советская энциклопедия, 1980, с. 89.

230

Там же, с. 659.

231

Чесноков П.В. Указ. соч., с. 56.

232

Панфилов В.З. Указ. соч., с. 41.

233

Pei М. The story of language. Philadelphia – N.Y., 1965, p. 12.

234

Чесноков П.В. Указ. соч., с. 62.

235

Горский Д.П. Вопросы абстракции и образования понятий. М., 1961, с. 76.

236

Чесноков П.В. Указ. соч., с. 57.

237

Брутян Г.А. Указ. соч., с. 57.

238

Погодин Л.А. Язык как творчество. Происхождение языков. – В кн.: Вопросы теории и психологии творчества. IV. Харьков, 1913, с. 224.

239

Выготский Л.С., Лурия А.Р. Этюды по истории поведения. М. – Л., 1930, с. 88.

240

Parkinson R. Dreissig Jahre in der Südsee. Stuttgart, 1907, p. 144; см. также: c. 45.

241

Леви-Брюль Л. Первобытное мышление. Л., 1930, с. 98.

242

Там же, с. 102.

243

Погодин Л.А. Указ. соч., с. 239.

244

Westermann D. Grammatik der Ewesprache. Berlin, 1907, p. 83.

245

Feathermann A. Social history of the races of mankind. IV. – In: Papua and Malayo-Melanesians. London, 1877, p. 487.

246

Codrington R. The Melanesian languages. Oxford, 1885, p. 241, 242.

247

Погодин Л.А. Указ. соч., с. 251.

248

Там же, с. 260.

249

Там же, с. 281.

250

Kohler J. Über das Recht der Australneger. – In: Zeitschrift für vergleichende Rechtwissenschaft, VII, 1887, p. 332.

251

Леви-Брюль Л. Указ. соч., с. 8.

252

Марр Н.Я. Избр. работы. Л., 1933, т. I, с. 89.

253

Изв. АН СССР, ОЛЯ, 1947, т. VI, вып. 3, с. 174.

254

Марр Н.Я. Избр. работы, т. I. М. – Л., 1931, с. 98, 101.

255

Там же, с. 185.

256

Мещанинов И.И. Введение в яфетидологию. Л., 1929, с. 12.

257

Марр Н.Я. Избр. работы, т. II. M. – Л., 1936, с. 206.

258

Там же, с. 323.

259

Мещанинов И.И. Указ. соч., с. 61, 62.

260

Марр Н.Я. Избр. работы, т. II, с. 195.

261

Там же, с. 405.

262

Марр Н.Я. Избр. работы, т. III. Л., 1934, с. 71.

263

Мещанинов И.И. К вопросу о стадиальности в письме и языке. – Изв. ГАИМК. М., 1931, т. VII, вып. 56.

264

Мещанинов И.И. Введение в яфетидологию, с. 19.

265

Мещанинов И.И. Проблема классификации языков в свете нового учения о языке. Л., 1935, с. 12.

266

Мещанинов И.И. Введение в яфетидологию, с. 116.

267

Марр Н.Я. Избр. работы, т. III, с. 70.

268

Мещанинов И.И. Новое учение о языке, с. 57.

269

Марр Н.Я. Избр. работы, т. III, с. 106.

270

Там же, с. 57.

271

Там же, с. 66.

272

Марр Н.Я. Избр. работы, т. I, с. 131.

273

Мещанинов И.И. Глоттогонический процесс и проблема стадиальности. – Изв. АН СССР, ОЛЯ, М., 1941, № 3, с. 10, 11.

274

Там же, с. 12.

275

Мещанинов И.И. Члены предложения и части речи. Л., 1945, с. 4.

276

Абаев В.И. Понятие идеосемантики. – В кн.: Язык и мышление, т. XI, М. – Л., 1948, с. 15.

277

Там же, с. 26 – 27.

278

Мещанинов И.И. Проблема стадиальности в развитии языков. – Изв. АН СССР, ОЛЯ, 1947, т. VI, вып. 3, с. 173.

279

Холодович А.А. К итогам обсуждения проблемы стадиальности. – Изв. АН СССР, ОЛЯ. М., 1948, т. VI, вып. 3 (194), с. 259 – 262.

280

Мещанинов И.И. Новое учение о языке, с. 8, 9.

281

Там же, с. 23, 24.

282

Виноградов В.В. Критика антимарксистских теорий стадиальности в развитии языка и мышления (1923 – 1940). – В кн.: Против вульгаризации и извращения марксизма в языкознании, т. I. М., 1951, с. 73.

283

Климов Г.А. Очерки общей истории эргативности. М., 1973, с. 3, 4.

284

Климов Г.А. Типология языков активного строя. М., 1977, с. 4.

285

Климов Г.А. Очерки общей теории эргативности, с. 68.

286

Дешериев Ю.Д. Социальная лингвистика. М., 1977, с. 37 – 40.

287

Потебня А.А. Мысль и язык. Полн. собр. соч., т. 1. Харьков, 1926, с. 119, 120.

288

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 449.

289

Ахманова О.С. Отличительные черты советского языкознания. – В кн.: Проблемы современной лингвистики. Изд-во МГУ, 1968, с. 3, 4.

290

Расторгуева В.С. Опыт сравнительного изучения таджикских говоров. М., 1964, с. 130.

291

Виноградов В.В. Стилистика, теория поэтической речи. М., 1963, с. 15.

292

Там же, с. 89.

293

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 37, с. 395.

294

Кодухов В.Н. Введение в языкознание. М., 1979, с. 146.

295

Степанов Ю.С. Основы общего языкознания. М., 1975, с. 73.

296

Чернышева Н.И. Изменения значений слов как путь развития словарного состава. – В кн.: Проблемы частного и общего языкознания. М., 1960, с. 105.

297

Древние формы братŏс (им. падеж ед. числа) и братŏм (вин. падеж ед. числа) совпали в одной форме – брат.

298

Будагов Р.А. Борьба идей и направлений в языкознании нашего времени. М., 1979, с. 164.

299

Злобина В.Е. К проблеме лексической интерференции в карельском языке. – В кн.: Вопросы финно-угорского языкознания. М., 1965, вып. 3, с. 187.

300

Сорвачева В.А. Некоторые фонетические и морфологические особенности верхневашского говора удорского диалекта. – В кн.: Лингвистический сборник, вып. 2. Сыктывкар, 1952, с. 44.

301

Curtius G. Grundzüge der griechischen Etymologie. Leipzig, 1869, S. 441.

302

Там же, с. 448, 449.

303

Там же, с. 437.

304

Whitney D. The life and growth of language. London, 1875, p. 50 – 75.

305

Бодуэн де Куртенэ. Об общих причинах звуковых изменений. – В кн.: И.А. Бодуэн де Куртенэ. Избр. труды по языкознанию. М., 1963, с. 26.

306

Поливанов Е.Д. О причинах языковой эволюции. – В кн.: Е.Д. Поливанов. Статьи по общему языкознанию. М., 1968, с. 81.

307

Мартине А. Принцип экономии в фонетических изменениях. М., 1960, с. 126.

308

Катагощина Н.А. Особенности фонологической системы современных иберо-романских языков португальского, каталонского и испанского. М., 1970, с. 87, 88.

309

Sütterlin L. Werden und Wesen der Sprache. Leipzig, 1913, p. 34.

310

Dauzat A. La vie du langage. Paris, 1922, p. 39, 40.

311

Будагов Р.А. Определяет ли принцип экономии развитие и функционирование языка? – ВЯ, 1972, № 1, с. 17 – 36.

312

Jespersen О. Language, its nature, development and origin. London, 1925, p. 262.

313

Мейе А. Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков. М. – Л., 1938, с. 425.

314

Кальянов В.И. Средства выражения прошедшего времени в эпическом санскрите. – Учен. зап. ЛГУ, № 9. Серия востоковедческих наук, вып. 1, 1948, с. 8.

315

Чернышева Н.И. Указ. соч., с. 108.

316

Там же, с. 109.

317

Марр Н.Я. Избр. работы, т. III. М. – Л., 1934, с. 70.

318

Марр Н.Я. Избр. работы, т. II. М. – Л., 1936, с. 25.

319

Мещанинов И.И. Новое учение о языке. Стадиальная типология. Л., 1936, с. 57.

320

Абаев В.И. Лингвистический модернизм как дегуманизация науки о языке. – ВЯ, 1965, № 3, с. 41.

321

Будагов Р.А. О предмете языкознания. – Изв. АН СССР, ОЛЯ, 1972, т. XXXI, вып. 5, с. 410.

322

Марр Н.Я. Избр. работы, т. III, с. 91.

323

Виноградов В.В. Критика антимарксистских концепций стадиальности в развитии языка и мышления. – В кн.: Против вульгаризации и извращения марксизма в языкознании, т. 1. М., 1951, с. 148.

324

Будагов Р.А. Указ. соч., с. 408.

325

Леви-Брюль Л. Первобытное мышление. М., 1930, с. 15.

326

Звегинцев В.А. Критика семантических законов Н.Я. Марра. – В кн.: Против вульгаризации и извращения марксизма в языкознании, ч. 1. М., 1951, с. 157.

327

Звегинцев В.А. Указ. соч., с. 160.

328

Абаев В.И. Указ. соч., с. 40, 41.

329

Марр Н.Я. Избр. работы, т. I. Л., 1933, с. 99 – 101.

330

Там же, с. 213.

331

Марр Н.Я. Избр. работы, т. II, с. 191.

332

Цит. по: Györke J. Wortbildung des Uralischen. Tartu, 1912, S. 18.

333

Там же, с. 72. Имеется в виду книга А. Клемма A magyar törteneti mondottan.

334

Богородицкий В.А. Очерки по языковедению и русскому языку. 4-е изд. М., 1959, с. 205.

335

Wundt W. Völkerpsychologie. Eine Untersuchung der Entwicklungsgesetze der Sprache, Mythus und Sitte, II – Die Sprache, T. 2. Leipzig, 1922, S. 8, 9.

336

Потебня А.А. Из записок по русской грамматике, т. III. М., 1968, с. 69.

337

Brugmann K., Delbrück В. Grundriss der vergleichenden Grammatik der indogermanischen Sprachen, II, T. 2, Strassburg, 1911, S. 653.

338

Жирмунский В.М. Происхождение категории прилагательных в индоевропейских языках в сравнительно-грамматическом освещении. – Изв. АН СССР, ОЛЯ, 1946, вып. 3, с. 185.

339

Якубинский Л.П. История древнерусского языка. М., 1953, с. 211.

340

Мещанинов И.И. Указ. соч., с. 73.

341

Collinder В. Comparative Grammar of the Uralic Languages. Uppsala, 1960, p. 243.

342

Дмитриев H.К. Грамматика башкирского языка. M. – Л., 1948, с. 137 – 139.

343

Bang W. Vom Koktürkischon zum Osmanischen, 2. Mitteilung: Über einige schallnachamende Verba. – Abhandlungen der preussischen Akademie der Wissenschaften. Phil. – hist. Klasse, 5. Berlin, 1919, S. 35.

344

Севортян Э.В. Аффиксы глаголообразования в азербайджанском языке. М., 1962, с. 423.

345

Щербак А.М. Очерки по сравнительной морфологии тюркских языков. Имя. Л., 1977, с. 108.

346

Щербак А.М. К вопросу о происхождении глагола в тюркских языках. – ВЯ, 1975, № 5, с. 19.

347

Там же, с. 22.

348

Панфилов В.З. Категории мышления и языка. Становление и развитие категории качества. – ВЯ, 1976, 6, с. 6, 11.

349

Там же, с. 12, 13.

350

Там же, с. 15, 16.

351

Севортян Э.В. Указ. соч., с. 379, 380.

352

Там же, с. 382.

353

Мещанинов И.И. Члены предложения и части речи. М. – Л., 1945, с. 200.

354

Савченко А.Н. Части речи и категории мышления. Ростов, 1959, с. 33.

355

Спиркин А.Г. Формы абстрактного мышления на ранних ступенях развития человека. – Вопросы философии, 1954, № 5, с. 72.

356

Леви-Брюль Л. Указ. соч., с. 97.

357

Каучхишвили С.Г. Греческо-грузинские и латино-грузинские грамматические параллели. – IV конференция по классической филологии. Тезисы докл. Тбилиси, 1969, с. 33.

358

Козлова М.С. Философия и язык. М., 1972, с. 89.

359

Общее языкознание. Формы существования, функции, история языка. М., «Наука», 1970, с. 116.

360

Там же, с. 118, 119.

361

Сеченов И.М. Избранные философские и психологические произведения. М., 1947, с. 439.

362

Звегинцев В.А. Очерки по общему языкознанию. М., 1962, с. 110.

363

Шахматов А.А. Учение о частях речи. – В кн.: Из трудов А.А. Шахматова по современному русскому языку. М., 1962, с. 267.

364

Звегинцев В.А. Указ. соч., с. 112, 113.

365

Ельмслев Л. Метод структурного анализа в лингвистике. – In: Acta Linguistica, VI. Copenhagen, 1950 – 1951, p. 57.

366

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 33, с. 67.

367

Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 29, с. 124.

368

Мельничук А.С. Понятие системы и структуры языка в свете диалектического материализма. – В кн.: Ленинизм и теоретические вопросы языкознания. М., 1970, с. 61.

369

Панфилов В.З. Философские проблемы языкознания. М., 1977, с. 60 – 62.

370

Уемов А.И. Вещи, свойства, отношения. М., 1963, с. 92, 93.

371

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 26, ч. III, с. 143.

372

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 67.

373

Денисов П.Н. Принципы моделирования языка. М., 1965, с. 111.

374

Засорина Л.Н. Введение в структурную лингвистику. М., 1974, с. 73.

375

Мейе А. Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков. М. – Л., 1938, с. 73, 74.

376

Tovar A. Linguistics and Prehistory. Word, 1954, p. 345.

377

Марр Н.Я. Избр. работы, т. I. Л., 1931, с. 185.

378

Марр Н.Я. Избр. работы, т. III. М. – Л., 1934, с. 4.

379

Марр Н.Я. Избр. работы, т. I, с. 218.

380

Трубецкой Н.С. Модели об индоевропейской проблеме. – ВЯ, 1958, № 1, с. 68.

381

Бубрих Д.В. Советское финноугорское языкознание. – Учен. зап. ЛГУ, серия востоковедческих наук. Л., 1948, вып. 2, с. 30.

382

Tauli V. On Forcing Contacts of the Uralic Languages. – UAJb, XXVII, 1955, p. 10.

383

Бернштейн С.Б. Основные задачи, методы и принципы сравнительной грамматики славянских языков. – ВЯ, 1964, № 2, с. 57, 58.

384

Гринберг Дж., Осгуд Ч., Дженкинс Дж. Меморандум о языковых универсалиях. – В кн.: Новое в лингвистике, вып. V. М., 1970, с. 31.

385

Степанов Ю.С. Семантика. М., 1971, с. 61.

386

Chatterji S.K. The origin and development of the Bengali language. Calcutta, 1926, pt. II, p. 1050.

387

Гухман М.М. Лингвистические универсалии и типологические исследования. – ВЯ, 1973, № 4, с. 10.

388

Гухман М.М. Указ. соч., с. 4, 5.

389

Успенский Б.А. Проблема универсалий в языкознании. – В кн.: Новое в лингвистике, вып. V. М., 1970, с. 5, 6.

390

Якобсон Р. Типологические исследования и их вклад в сравнительно-историческое языкознание. – В кн.: Новое в лингвистике, вып. III. М., 1963, с. 96.

391

Хёнигсвальд Г. Существуют ли универсалии языковых изменений. В кн.: Новое в лингвистике, вып. V. М., 1970, с. 78.

392

Schleicher A. Sprachvergleichende Untersuchungen. – In: Zur vergleichenden Sprachgeschichte. Bonn, 1848, S. 3, 34, 26.

393

Там же, с. 119.

394

Curtius G. Grundzüge der griechischen Etymologie. Leipzig, 1869, S. 81.

395

Корш Ф. Способы относительного подчинения. Глава из сравнительного синтаксиса. М., 1877, с. 10, 5.

396

Passy P. Etude sur les changements phonétiques et leur caracteres généraux. Paris, 1891, p. 8.

397

Мартине A. Принцип экономии в фонетических изменениях. М., 1960, с. 64.

398

Мейе А. Сравнительный метод в историческом языкознании. М., 1954, с. 74.

399

Dauzat A. La vie du langage. Paris, 1922, p. 60; Grasserie R. de la. Essai de phonétique générale. Paris, 1890, p. 2.

400

Хёнигсвальд Г. Указ. соч., с. 79.

401

Passy P. Ор. cit., р. 132.

402

Zipf G.K. The psycho-biology of language. Boston, 1935, p. 382.

403

Sweet H. The sounds of English. Oxford, 1929, p. 582.

404

Вандриес Ж. Язык. Лингвистическое введение в историю. М., 1937, с. 83.

405

Schmidt W. Die Sprachfamilien und Sprachkreise der Erde. Heidelberg, 1926, S. 382.

406

Гринберг Дж. Фонологические универсалии в синхронии и диахронии. – В кн.: Принципы типологического анализа языков различного строя. М., 1972, с. 232.

407

Милевский Т. Предпосылки типологического языкознания. – В кн.: Структурная типология языков. М., 1966, с. 3.

408

Лосев А.Ф. Логическая характеристика методов структурной типологии. – ВЯ, 1967, № 1, с. 62.

409

Гухман М.М. Указ. соч., с. 3.

410

Милевский Т. Указ. соч., с. 4.

411

Там же.

412

Андронов М.С. О типологическом сходстве новоиндийских и дравидийских языков. – В кн.: Лингвистическая типология и восточные языки. М., 1965, с. 124 – 126.

413

Ломтев Т.П. Типология языков как учение о классах и типах языков. – В кн.: Лингвистическая типология и восточные языки. М., 1965, с. 41.

414

Баскаков Н.А. Историко-типологическая характеристика структуры тюркских языков. М., 1975, с. 25.

415

Ярцева В.Н. О принципах определения морфологического типа языка. – В кн.: Морфологическая типология и проблема классификации языков. М. – Л., 1965, с. 109.

416

Там же.

417

Успенский Б.А. Структурная типология языков. М., 1965, с. 45.

418

Там же, с. 45, сн. 48.

419

Милевский Т. Указ. соч., с. 11.

420

Солнцев В.М. Установление подобия как метод типологического исследования. – В кн.: Лингвистическая типология и восточные языки. М., 1965, с. 114.

421

Милевский Т. Указ. соч., с. 5.

422

Кацнельсон С.Д. Основные задачи лингвистической типологии. – В кн.: Лингвистическая типология и восточные языки. М., 1965, с. 76.

423

Гухман М.М. Указ. соч., с. 10.

424

Якобсон Р. Указ. соч., с. 97.

425

Скаличка В. О современном состоянии типологии. – В кн.: Новое в лингвистике, вып. III. М., 1963, с. 34.

426

См.: Серебренников Б.А. Причины устойчивости агглютинативного строя и вопрос о морфологическом типе языка. – В кн.: Морфологическая типология и проблема классификации языков. М. – Л., 1965.

427

Мейе А. Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков. М. – Л., 1948, с. 203 – 204.

428

См.: Скаличка В. Указ. соч.

429

Успенский Б.А. Структурная типология, с. 11.

430

Ларин А.Г. Об универсальных языковых системах. – В кн.: Языковые универсалии и лингвистическая типология. М., 1969, с. 174.

431

Успенский Б.А. Структурная типология, с. 58.

432

Коротков H.Н. Структурная типология, язык эталон и задачи общей теории языка. – В кн.: Лингвистическая типология и восточные языки. М., 1965, с. 93.

433

Там же, с. 97.

434

Лосев А.Ф. Указ. соч., с. 68.

435

Там же, с. 69.

436

Там же, с. 67.

437

Гринберг Дж., Осгуд Ч., Дженкинс Дж. Указ. соч., с. 35.

438

Гринберг Дж. Некоторые грамматические универсалии преимущественно касающиеся порядка значимых элементов. – В кн.: Новое в лингвистике, вып. V. М., 1970, с. 28.

439

Успенский Б.А. Проблема универсалий в языкознании. – Там же, с. 10.

440

См., например: Солнцева Н.В., Солнцев В.М. Универсальность и неуниверсальность синтаксических категорий средств. – В кн.: Универсалии и их место в типологических исследованиях. Мещаниновские чтения, 1971 г. Тезисы докладов. М., 1971, с. 10, 14.

441

Кацнельсон С.Д. Об универсальных категориях в грамматике. – Там же, с. 9, 10.

442

Бондарко А.В. Универсальные и неуниверсальные функции в грамматике. – Там же, с. 7 – 8.

443

Гухман М.М. Универсалии и типологические исследования. – Там же, с. 15.

444

Гринберг Дж. Указ. соч., с. 121.

445

Гринберг Дж., Осгуд Ч., Дженкинс Дж. Указ. соч., с. 41.

446

Гринберг Дж. Указ. соч., с. 137.

447

Фергусон Д. Допущение относительно носовых: к вопросу о фонологических универсалиях. – В кн.: Новое в лингвистике, вып. V, с. 107.

448

Гринберг Дж. Указ. соч., с. 135.

449

Щербак А.М. Сравнительная фонетика тюркских языков. Л., 1970, с. 79, 80.

450

Климов Г.А. Вопросы контенсивно-типологического описания языков. – В кн.: Принципы описания языков мира. М., 1976, с. 123.

451

Программа по курсу «Сравнительная типология английского и узбекского языков». Ташкент, 1978, с. 3.

452

Там же, с. 4.

453

Гухман М.М. Историческая типология и проблема диахронических констант. М., «Наука», 1981, с. 14, 15.

454

Там же.

455

Филин Ф.П. Очерки по теории языкознания. М., «Наука», 1982, с. 5, 19.

456

Абаев В.И. Лингвистический модернизм как дегуманизация науки о языке. – ВЯ, 1965, № 3, с. 23.

457

Филин Ф.П. Указ. соч., с. 42.

458

Гельгардт P.Р. Избранные статьи. Языкознание, фольклористика. Калинин, 1966, с. 394.

459

Филин Ф.П. Указ. соч., с. 126.

Content

Серебренников Борис Александрович О материалистическом подходе к явлениям языка

Б.А. Серебренников. О МАТЕРИАЛИСТИЧЕСКОМ ПОДХОДЕ К ЯВЛЕНИЯМ ЯЗЫКА

Введение

О материалистическом подходе к явлениям языка

О социальной природе языка

Проблема языкового знака и значения

Проблема типов мышления

Проблема идиоэтнического и универсального в языке

Проблема стадий в развитии языков мира

О связи явлений языка с историей общества

Об особенностях развития мышления и языковых структур

Было ли мышление древнего человека диффузным?

Категории – вещь, свойство и отношение и их проявление в языке

О праязыке

Типические явления в языках мира

Заключение

Сноски

Примечания