Лубенец Светлана Анатольевна

Воронова Анна Юрьевна

Танец Огня.

Светлана Лубенец

ОВЕН

ТАНЕЦ ОГНЕННОЙ САЛАМАНДРЫ

Глава 1

Куда может завести любопытство

Любопытство — свойство характера, не зависящее от принадлежности к определенному знаку Зодиака.

Саша оказалась в полной темноте. Она боялась сделать шаг, поскольку знала, что в подполе бабушка хранит бочонки с соленьями и мочеными яблоками, а также многочисленные банки с компотами и вареньем. Не хватало еще усесться прямо в квашеную капусту или разбить какую-нибудь банку. И зачем она полезла в этот подпол? Нет, она вовсе не собиралась тайно наесться варенья или соленых огурцов. Просто сегодня с самого утра в кухне почему-то была открыта крышка подпола. Саша для начала крикнула:

— Бабуль! Ты там?! Захвати компотику! Малинового!

Бабушка не отозвалась. И никто не отозвался. Саша пожала плечами, подошла к краю квадратной дыры, опустилась на колени и заглянула вниз. В освещенном пятне, куда спускалась лестница, бабушки не наблюдалось. Может быть, она прошла в глубь подвала, куда не доходит свет из кухни? Хотя… обычно бабушка, спустившись с лестницы, первым делом щелкала выключателем, чтобы подполье осветила лампочка.

— Бабу-уль! — Саша на всякий случай крикнула прямо в подпол. Ей отозвалось слабое эхо:

— …у-уль…

Девочка улыбнулась. С эхом можно поиграть. Ну-ка, попробуем! Она чуть свесилась вниз и опять крикнула:

— Кто боится темноты-ы-ы?

— …ты-ы-ы… — отозвалось эхо.

— Кто там слушает меня-а-а?

—..я-а-а…

Саша рассмеялась и подумала, что было бы здорово, если бы в подполе и впрямь кто-то жил: какой-нибудь добрый дух. Она бы с ним разговаривала, когда никого нет дома, а он выполнял бы ее желания. Впрочем, все это — духи, исполнения желаний — только в детских сказках бывает. Но дом, в котором живет бабушка, старинный, а потому вполне может хранить тайны. Когда-то давным-давно в нем жила купеческая семья. А вдруг старый хозяин, купец какой-то там гильдии, спрятал в подполе драгоценности! Например, в глиняном горшке, закопанном в укромном уголке! Вот она, Саша, сейчас спустится вниз, копнет за бочонком с капустой, а там… А что там? Ну-у… например… бо-о-ольшой горшок, полный украшений из драгоценных камней и золота…

Саша улыбнулась своим мыслям и начала спускаться. Когда сообразила, что не взяла никакого инструмента, которым можно было бы копать, хотела вылезти обратно, но одна нога вдруг соскользнула с перекладины лестницы. Девочка охнула и, пытаясь удержаться, схватилась рукой за веревку, которая была привязана к крышке подпола. Под тяжестью Сашиного тела крышка оторвалась от пола кухни и с громким стуком захлопнулась. Саша скатилась с лестницы вниз, как с ребристой горки. Она сильно ушиблась и здорово ободрала колени. Кожу неприятно саднило, и болел весь правый бок. Но отвратительным было даже не это. Саша знала, что крышка очень тяжелая и открыть ее снизу трудно. Бабушка, конечно, с трудом, но с крышкой справлялась, потому что была женщиной дородной и очень крепкой. Но и ей, наверное, не приходилось открывать эту крышку изнутри подпола, с лестницы, где совершенно не на что опереться.

Бабушка говорила, что подпол потому сделан так основательно, что самый первый хозяин дома, все тот же купец неизвестной гильдии, надеялся пересидеть в нем вместе со своей семьей любые стихийные бедствия и катастрофы. Вроде бы раньше существовал даже какой-то подземный ход, который вел далеко в лес, но потом его заделали. И вот теперь бедной Саше не только не уйти в лес, но и наверняка не вылезти в бабушкину кухню.

Когда немножко унялась боль в боку, Саша, охая и ругая себя на чем свет стоит, поднялась с пола. Ощупав руками стены возле лестницы, она нашла выключатель и щелкнула им. Лампочка вспыхнула и со смешным звуком «пффф» погасла. Саша пощелкала выключателем, но все было напрасно. Лампочка явно перегорела. Девочка потерла глаза, которые ослепила яркая вспышка, и опять всмотрелась в темноту. Ну ничего не видно… То есть абсолютно ни-че-го…

Пожалуй, глупо без света искать клад, которого, скорее всего, и в помине нет. Да и вообще, Сашины действия чрезвычайно глупы и бессмысленны. А все почему? Да потому что ей скучно в этой ужасной сельской местности. Родители уехали в санаторий поправлять здоровье, а ее, Сашу, сослали к бабушке в поселок Красилово Тульской области. Она очень любила сюда ездить, когда была маленькой, но уже класса с шестого каждое лето уезжала в замечательный лагерь «Ласточка» на Черном море. Теперь она выросла. В девятый класс уже перешла, а в «Ласточке» отдыхают дети до четырнадцати лет. И вот вместо какого-нибудь модного молодежного лагеря ее отправили в это Красилово. Конечно, вечерами в клубе собирается местная молодежь, но что с них взять, с этих местных? Провинциалы они и есть провинциалы!

Впрочем, сейчас надо думать о другом. О том, как выбраться из подпола. Кстати, очень интересно, куда делась бабушка?

Саша поежилась и опять вгляделась в темноту. Уже с некоторым страхом. А вдруг бабулю заманил сюда вовсе не добрый дух, о котором девочка несколько минут назад мечтала, а самый что ни на есть злой и… похитил… Кто вообще может сказать с уверенностью, существуют духи или нет? Когда ты находишься практически под землей и в полной темноте, почему-то очень верится в их существование… и делается страшно… до звона в ушах…

Саша бросилась к лестнице. Под ногу в легкой домашней тапочке попался какой-то камешек. Она подняла его и ощупала пальцами. Странный какой… будто граненый… Неужели бусина из клада?! Нет, не может быть… Так… игра природы… Но ей не до этих игр сейчас! Надо попытаться приподнять крышку! Что-то становится холодно в одной футболке с короткими рукавами…

Девочка засунула камешек в задний кармашек джинсовых шортиков и начала подниматься по лестнице вверх. Она попыталась плечом приподнять крышку, но та почти не сдвинулась с места. Саша поднатужилась еще, но крышка так и не поддалась. Стучать по ней было бесполезно, так как со стороны подпола она была обита войлоком и покрыта дерматином, что гасило любой стук. Саша несколько раз изо всех сил крикнула: «Бабу-у-уля-я-я!!» — но это ей нисколько не помогло.

Накричавшись до хрипоты и расплакавшись от бессилия. Саша, рискуя опять свалиться, быстро слезла с лестницы. Она знала, что справа от нее должен стоять один из деревянных бочонков с соленьями, накрытый тяжелой крышкой, а потому, держась одной рукой за лестницу и боясь от нее оторваться, вторую руку она вытянула к стене и очень скоро натолкнулась пальцами на то, что искала. Для верности ощупав бочонок уже обеими руками и убедившись в том, что крышка ее выдержит. Саша быстренько взгромоздилась на него и съежилась, обхватив колени и прислонившись к стене. Стена оказалась очень холодной. Жутко холодной. Ледяной. Все-таки подпол — он и есть подпол. В нем должно быть холодно, чтобы продукты не испортились. Но Саша не продукт: не соленый огурец и не моченое яблоко! Она, как раз наоборот, может испортиться от холода. Заболеть, например, или… еще что… похуже… Вот она прямо чувствует, как заболевает… Все еще пожалеют, что не удосужились сделать крышку подпола полегче и что подземный ход заделали…

А вдруг тут крысы водятся? Или змеи? Или крысозмеи… Змеекрысы… Вон в том углу кто-то шевелится… А на соседней бочке кто? Какая маленькая змейка… Хорошенькая… Она наверняка не кусается… Нет, это не змейка… Это ящерка. Какая красивая! Будто выточенная из прозрачного темного камня и вся в ярких золотисто-оранжевых пятнышках! Они так и горят! А вот уже и вся ящерка в огне! Надо же, какое пламя жаркое! А ящерке хоть бы что! И что это она делает? Как красиво двигается! Будто танцует! А теперь что… Да она улыбается! И зовет за собой… Она даже имя Сашино знает… Ласково так кличет, чуть пришепетывая:

— Сашшенька… Сашша-а-а-а…

Вот сейчас Саша слезет со своей бочки и…

— Саша! Сашка!! Александра!!! Слышь, чего говорю?!! Да проснись же ты немедленно!!

Саша вздрогнула, открыла глаза и в испуге отшатнулась. Вместо улыбающейся ящерки перед ней стояла ее собственная бабуля со всклокоченной седоволосой головой, встревоженным лицом и со свечкой в руках.

— Ну наконец-то, — обрадованно воскликнула бабушка и так всплеснула руками, что свечка погасла. Но это было уже не страшно, потому что из открытой крышки подпола лился свет. — Вот скажи: зачем ты закрылась в подполе?! Что за странная затея?!

— Я… я н-не хотела… Ты с-сама крышку не з-закрыла… — начала оправдываться Саша, заикаясь и стуча зубами.

— Да ты ж замерзла совсем, дуреха! — поняла бабушка. — А ну давай наверх! Сейчас баню истоплю!

Блаженно вытянувшись на банной полке, распаренная Саша спросила:

— Бабуль, а у тебя в подполе ящерицы водятся?

— Какие еще ящерицы?! — удивилась бабушка.

— Ну… такие… черненькие с золотистыми пятнышками?

— Глупости говоришь, Сашка! Нет у нас никаких ящериц! Ни черненьких, ни беленьких! Я подпол в чистоте содержу! Как-то мыши появились, так я их мигом вытравила!

— Баб, ящерицы не мыши! Они красивыми бывают!

— Вот еще, ящерицы — и красивые! Нет у меня никаких ящериц! Давай-ка я тебя еще веничком, чтобы хворь не привязалась!

— Хватит, баб! Не привяжется! Не могу больше… жарко… Давай прохладной водой окатимся!

После бани и чая с малиной Саша догадалась наконец спросить:

— Бабушка, а где ты была? Почему подпол оставила открытым?

— Ой, Сашка! Прямо странно, честное слово. В общем, собралась я полезть за компотом… малиновым… Знаю, ты любишь… Крышку-то откинула, и тут вдруг кто-то прямо в открытое окно бросил камень. Хорошо, что только одну чашку разбил… Ну… с бабочками… А ведь мог прямо в меня попасть… Я на улицу… А там никого. А тут соседка, Мария Дмитриевна… Я ей пожаловалась, а она… ты ж знаешь… от нее так просто не отвяжешься. Пока дочка ее не кликнула, она так мне все и рассказывала про свои болезни… и про всякое другое. Так задурила голову, что я и забыла, что делать собиралась. В кухню вернулась, а подпол-то закрыт… будто так и надо… В общем, когда время к одиннадцати подошло, я сообразила, что тебя пора будить. Сразу вспомнила и про компот. Правда, я подумала, что крышку так и не успела открыть. А уж когда тебя на бочке с капустой увидала, мне чуть дурно не стало… Вот не лезь в следующий раз куда не надо!

— Ладно, — согласилась Саша. — Мне просто скучно, и все.

— А я тебе давно говорю: иди к ребятам! Как приехала, уже третий день дома сидишь. Так ты у меня от скуки еще куда-нибудь влезешь, и что я твоим родителям скажу? А ребята у нас хорошие. Да ты же с ними дружила, когда маленькая была.

— Вот именно, когда была маленькой. Я теперь и не узнаю никого.

— И что за беда? Заново познакомишься. Хочешь, я тебя к ним отведу, если ты стесняешься?

— Вот еще… — буркнула Саша. — Ничего и не стесняюсь… Мне уже не десять лет. Сама познакомлюсь… когда надо будет…

— Ну и хорошо. Многие утром, конечно, заняты по хозяйству… огороды у всех, теплицы… А во второй половине дня ребята на речке. А вечером в клубе.

— Да знаю я. — Саша отмахнулась от бабушки, потом испугалась, что обидела ее этим, а потому, резво соскочив с табуретки, расцеловала ее в обе теплых щеки и выбежала в сад.

Усевшись на скамеечку под старой березой, кружевная листва которой спасала от солнца, девочка глубоко задумалась. Конечно, ящерка с золотистыми пятнышками ей приснилась. Ящерицы не умеют улыбаться и танцевать в огне. Но уж очень ее танец был красив! И как только мозг смог смоделировать такое? Она, Саша, вообще никогда не видела настоящих ящериц. Интересно, бывают такие особи: черные с яркими оранжево-золотыми пятнами? Если бы она была дома, в Питере, сразу сунулась бы в Интернет. А у бабули компьютера нет. Может, сходить в поселковую библиотеку? А что? На интернет-кафе в Красилове нечего и рассчитывать, но должны же хоть где-то стоять компы. Читальный зал библиотеки — самое место!

Саша соскочила со скамейки и, пробегая мимо окна кухни, крикнула:

— Бабуль! Я в библиотеку!

Уже проскальзывая за ворота сада, она услышала голос бабушки:

— И то дело!

Возле библиотеки находилась старая беседка, сидений в которой не было уже в ту пору, когда Саша была первоклассницей. Сейчас на ее перилах сидели два парня и девочка. Саша скользнула по ним небрежным взглядом. Один парень показался ей знакомым, но имени его она вспомнить не могла. Сделав вид, что их не видит, Саша пошла по дорожке между двумя клумбами к дверям библиотеки.

— Там сегодня закрыто! — крикнула ей в спину девочка.

Саша, которая уже дошла до дверей, все же дернула за ручку. Мало ли, вдруг эти местные так шутят. Посмотрев на расписание, она убедилась, что в воскресенье библиотека не работает, и рассердилась на себя. Можно было и так догадаться… Все дело в том, что на каникулах все дни кажутся выходными. Видимо, и бабушке, которая давно на пенсии, все дни на одно лицо.

Саша медленно пошла обратно. Вот сейчас она поравняется с беседкой, и что ей тогда делать? Идти себе дальше или остановиться? А если остановиться, что сделать после этого? Можно, конечно, начать беседу самым банальным образом, например: «Хорошая сегодня погода, не правда ли?» Тем более что ничего умнее в голову никак не приходит… Ну… Или начать завираться, что в Питере вообще все учреждения в воскресенье работают, как в обычные дни. Пусть едут проверять…

— А тебя Сашей зовут, — сказала вдруг девочка, сидящая на перилах беседки, чем, собственно, и спасла Сашу от вранья.

Саша остановилась, напряженно вглядываясь в собеседницу, и растерянно произнесла:

— Да… Я Саша…

— А я Аля! Неужели не помнишь?

— Аля?

— Ну да! Аля Федорова! Мы с тобой дружили, когда были маленькими. Помнишь, однажды у нас во дворе тебя гусак чуть не заклевал?!

Гусака Саша вспомнила моментально. Она тогда такого страху натерпелась, что вообще никогда этого не забудет. Гусь Борька был настолько огромным, что, вытянув шею, вполне мог достать до лица первоклассницы Саши, что, собственно и сделал, и даже пребольно клюнул ее в самый лоб. Она упала от неожиданности и боли, а обрадовавшийся легкой победе Борька принялся клевать поверженного противника во все места. Его еле оттащили, а Саша потом целый месяц ходила с переливающейся разными цветами «звездой» во лбу.

— Ты Аля?! — удивилась Саша. Та Аля, которую она помнила, была смешной толстушкой с тугими косичками, завязанными баранками над ушами. Сейчас перед ней на перилах сидела очень стройная особа с густыми длинными волосами и красивыми карими глазами. От прежней маленькой девочки осталась только легкая россыпь веснушек на щеках.

— Неужели я так изменилась? — расхохоталась Аля, смех которой остался таким же заливистым, как раньше. — А ты все такая же! Правда, Петька?

— Правда, — басом ответил Петька, и Саша удивилась еще больше:

— Неужели ты Петька? Ну надо же!

Тот Петька, образ которого хранила ее память, был крепко сбитым мальчишкой с вечно торчащей дыбом челкой и прескверным характером. Маленькая Саша с ним все время дралась. Две бабушки, Петькина и Сашина, вынуждены были каждый день их растаскивать, потому что они никак не могли победить один другого. Молодому человеку, который, спрыгнув с перил, стоял перед ней, никак не шло имя Петька. И даже Петя никак не годилось. В крайнем случае — Петр. Но лучше — прекрасный принц… Вместо торчащей челки — красивой формы темный ежик, вместо расцарапанной физиономии — гладкое загорелое лицо с глубокими темно-серыми глазами.

Саша успела подумать, что село Красилово, возможно, так называется именно потому, что здесь вырастают очень красивые люди. Она с опаской взглянула в лицо второго парня, который продолжал сидеть на перилах, и вдруг вспомнила его имя.

— А ты Серега! — сказала она.

— Точно! — отозвался он и улыбнулся.

Саша узнала его потому, что Серега изменился меньше всех. Он и тогда был очень миленьким мальчиком с ровной челочкой на лбу и длинными девчачьими ресницами. Они с Алей тогда даже спорили, кто из них любит Серегу крепче. Серегина челка осталась такой же ровной, но теперь она опускалась прямо на ресницы, которые стали еще длинней. Вообще, его прическа походила на шлем, волосы закрывали уши и даже немного щеки. Он был тоже очень хорош собой, и Саша позавидовала Але, у которой с обоими парнями были близкие дружеские отношения, а быть может, и какие-нибудь романтические. С кем-нибудь. А с кем? Из них даже выбрать трудно.

— Ты хотела книжку взять почитать? — спросила Аля.

— Я хотела в Интернет выйти, — отозвалась Саша. — У вас ведь есть в библиотеке компы?

— Нет. Ну… то есть наверняка имеются, например, в кабинете заведующей, но для читателей никакого Интернета не предусмотрено.

— Что ж, вы так и живете, оторванные от жизни?

— Ничего мы не оторванные. У меня, например, есть дома компьютер и Интернет подключен. Хочешь, можем найти то, что тебе нужно. А что тебе нужно?

— П-потом скажу… — засмущалась Саша. Не нести же при этих красавцах бред про танцующую ящерицу.

— Понятно. — Аля кивнула и сказала, обращаясь к ребятам: — Ладно, мы пойдем.

— В клуб-то вечером придете? — спросил Серега, и его глаза почти совсем скрылись под блестящей челкой.

Аля бросила на Сашу странный взгляд, потом перевела глаза на спрашивающего и ответила:

— Ну я-то уж точно приду.

— А ты, Саша, придешь? — не сдавался Серега.

Саша замешкалась с ответом, но Аля не дремала.

— Вот явишься в клуб и увидишь! — рассмеявшись, крикнула она и потащила бывшую подружку за собой.

Саше очень хотелось оглянуться. Вдруг Серега с Петром смотрят вслед именно ей, а вовсе не Але. Чтобы удостовериться в этом, достаточно всего лишь встретиться с кем-либо из парней глазами. Саша с трудом подавила это желание и заставила себя слушать Алю. Та спросила:

— Ну так что, пойдешь сегодня с нами в клуб?

— А что там у вас бывает? — решила на всякий случай уточнить Саша.

— Что-то вроде дискотеки: танцы-шманцы!

— А музыка какая?

— Диски, разумеемся. Красилово — не Питер и даже не Тула, чтобы живые группы приезжали! Но скучно не бывает, потому что на самом деле вовсе не музыка важна.

— А что? — удивилась Саша.

— Как это что?! Настроение… Общение… Отношения… Разве нет? — Аля заглянула Саше в глаза и, не дождавшись ответа, вновь заговорила сама: — Похоже, Сережку ты поразила в самое сердце! Заметила?!

Саша досадливо отмахнулась:

— Если он спросил, пойду ли я в ваш клуб, это вовсе не значит, что…

— Значит, значит! — громко провозгласила Аля и опять заливисто рассмеялась, потом вдруг сделалась серьезной и продолжила: — Имей в виду: с Серегой можешь крутить роман, какой хочешь, а вот на Петю лучше и не зарься…

Саша вздрогнула. Она еще ни на кого не зарилась. Только лишь успела отметить, как повзрослели и похорошели ее детские друзья. Похоже, у них уже установились определенные отношения друг с другом, и она, Саша, может оказаться среди них лишней. Пожалуй, стоит заново подружиться с Алей, чтобы рядом всегда был свой, надежный человек. А что до Пети… Больно он ей нужен! Серега ничуть не хуже Петра! И ей, Саше, вообще-то тоже показалось, что она произвела на него должное впечатление.

— Я ни на кого не зарюсь, — буркнула она и, чтобы перевести разговор в более безопасное русло, спросила: — А как тот гусь, кажется… Борька… поживает? Все так же нападает на незнакомцев?

— Ну… придумала! — Аля, усмехнувшись, покачала головой. — Да твоего обидчика давно уже съели!

— Съели?

— А для чего, ты думаешь, их разводят?

— Не знаю… — растерялась Саша. — Как-то не размышляла над этим…

— То-то и оно, что не размышляла! У нас сейчас вообще живности нет. Красилово стало поселком городского типа. Ну разве что там, за рекой, остались дома, где даже коров держат.

Выйдя в Интернет, девочки набрали в поисковой системе слова: «черная ящерица с оранжевыми пятнами». Система выдала им список всех черных пятнистых животных, начиная от шотландских мраморных кошек с оранжевыми глазами, заканчивая препротивными пятнистыми муравьями. Было в списке и несколько видов ящериц со странными названиями: гекконы, жилатье, эублефары. Но ни на одной из фотографий Саша не узнала свою пятнистую ящерицу.

— Может быть, ты посмотришь в своей книге точное название ящерицы? — предложила Аля. — Так мы можем очень долго рыться.

— Нет у меня никакой книги, — ответила Саша.

— А для чего ж тебе ящерица? Я думала, что ты где-то о ней прочитала и хотела посмотреть, как она выглядит.

— Понимаешь, мне эта ящерка, похоже, приснилась…

— Присни-и-илась?! — протянула Аля. — Ну знаешь! Присниться такое может, что ни в какой справочной системе не найдешь!

— Это был не совсем сон… Как видение. Очень четкое… Будто наяву, будто предзнаменование какое-то.

— Ты что, веришь в предзнаменования?! — Аля спросила это очень насмешливо. Она откинулась на спинку стула и посмотрела на Сашу с удивлением.

— До этого случая не верила.

— До какого случая?

Саша с минуту помолчала, а потом рассказала, как захлопнула себя в подполе.

Аля выслушала очень внимательно, а потом произнесла:

— Знаешь, мне кажется, надо искать по-другому.

— Как?

— Давай наберем: «Ящерица с огненными пятнами».

— Думаешь? — усомнилась Саша, но Аля уже тюкала пальцами с длинными, красивой формы ноготками по клавиатуре.

— Огненная саламандра! — в один голос прочитали девочки название первой же найденной записи.

— Похоже? — Аля ткнула ноготком в фотографию черной ящерицы с рыжими полосами.

— Нет, моя с пятнами…

— Да ты почитай! Тут говорится, что пятна могут сливаться в полосы, а могут оставаться пятнами неправильной формы… Вот, кстати, ящерка и с пятнами… Посмотри-ка, у нее есть околоушные железы, которые вырабатывают ад! Хорошо, что она тебя не укусила!

— Ты сама читай дальше! Видишь, для человека яд саламандр не представляет опасности. Выходит, что у вас, в Красилове, водятся саламандры?

— Никогда не видела вообще никаких ящериц! — Аля помотала головой. — И саламандр в том числе!

Саша прокрутила статью дальше и прочитала:

— Саламандры предпочитают лиственные и смешанные леса… У вас какие леса?

— Лиственные, кажется… хотя и ели встречаются…

— Ну вот! Значит, саламандры вполне могут у вас водиться! А ты не видела, потому что они предпочитают ночной образ жизни! А в закрытом подполе — всегда ночь!

Аля пожала плечами, еще раз вгляделась в фотографию хорошенькой пятнистой ящерки и сказала:

— Даже если и так, ты говорила о предзнаменовании. Какое предзнаменование может быть в появлении ящерицы, которая… которая… Вот! Читаю: хотя ее конечности не приспособлены к роющим действиям, иногда саламандра самостоятельно роет норы в мягком грунте… Вот таким образом, роясь в мягком грунте, саламандра и попала в ваш подпол! И никакого предзнаменования!

— Если бы под бабулиным домом был мягкий грунт, дом давно провалился бы.

Девочки помолчали, потом Аля встрепенулась и сказала:

— Мы ж не так ищем!

— А как надо?

— Ты говорила, что она была будто в огне…

— Да!

— Тогда сделаем запрос так: саламандра в огне!

Саша хотела сказать, что это все глупости, с которыми надо вообще покончить, но Аля уже читала вслух:

— Саламандра… принадлежит к группе мифических существ, включающих в себя животных в их обычном облике, но со сверхъестественными возможностями. Саламандра обычно изображается в виде маленькой ящерицы или бескрылого дракона, иногда с фигурой, похожей на человеческую или собачью, среди языков пламени. Саламандра является элементом огня и способна жить в огне, поскольку у нее очень холодное тело. Эти существа считаются наиболее ядовитыми из созданий, их укус смертелен.

Девочки с испугом посмотрели друг на друга. Потом Аля проронила:

— Все-таки хорошо, что она тебя не укусила.

Саша махнула рукой и фальшиво-спокойным голосом сказала:

— Ерунда все это… Мифы…

— Может, и не мифы…

— А что же? — почему-то перешла на шепот Саша.

— Не знаю… — так же шепотом ответила Аля.

Глава 2

Девяносто девять ступенек

Рожденные под знаком Овна полностью поглощены собственными интересами. Их мало интересует, что думают и чувствуют другие. Склонность к лидерству часто мешает им правильно оценить способности других людей.

Саша мучилась над тем, что надеть в клуб. Красиловцы, которых она с ходу и в общем-то справедливо записала в провинциалы, выглядели очень неплохо. Утром Сергей с Петром были одеты просто, но ничуть не хуже Сашиных питерских одноклассников. А на Але был надет такой стильный сарафанчик, какого, пожалуй, не имелось ни у одной Сашиной знакомой. Если Аля днем, в жару, так элегантно одевается, что же она наденет вечером, чтобы ее возлюбленный Петр выпал в осадок?

В конце концов Саша решила, что черные джинсы — абсолютно беспроигрышный вариант. К ним она надела золотистую трикотажную кофточку с очень глубоким вырезом лодочкой, благодаря которому трикотаж мгновенно и очень эффектно сполз с одного плеча. Волосы она тоже распустила по спине, тут же, правда, с прискорбием отметив, что у Али они и гуще, и пышнее. Может быть, их тогда лучше закрутить на затылке в узел? Точно! Так действительно лучше!

Она еще раздумывала, не надеть ли на шею какую-нибудь бижутерию, когда за окном раздался протяжный свист.

— Сашка! Неужели это тебя высвистывают? — крикнула из кухни бабушка. — И когда успела свистунов раззадорить? Вроде и не отлучалась никуда…

— Ну, ты даешь, бабуль! — Саша рассмеялась. — А кто ходил в библиотеку!

— Так в библиотеке-то свистунов не подцепишь! — проговорила бабушка притворно строгим голосом.

— Я все равно знаю, что ты не сердишься! — прильнула к ней Саша и поцеловала в мягкую щеку. — Я решила послушаться тебя и пойти в клуб. А свистят мне старые друзья, с которыми я сегодня практически заново познакомилась.

— Это кто ж?

— Аля Федорова и два молодых человека: Сергей Журавлев и Петя… Вот фамилию его я забыла… Какая-то… непростая…

— Наоборот, простая. Бурак. Свекла, значит.

— То есть получается, что Петр — не просто Петр, а Петр Свекла, — проговорила Саша и прыснула в ладошку. Хорошо, что она сразу выбрала Сергея. Журавлев — нормальная фамилия, не то что какая-то Свекла…

За окном раздались еще два свиста. Саша заторопилась:

— Ну, я пойду, бабуль!

— Иди, Сашенька, иди! — Бабушка любовно огладила плечи внучки и добавила: — Но все-таки будь осторожна. Темнеет. Держись Пети с Сережкой. Они хорошие ребята.

Саша кивнула и выскочила на улицу. Дневная жара спала, но воздух все равно был теплым. Легкий ветерок ласково, как бабушка, погладил Сашины плечи, мазнул по лицу и запутался в кудрявых ветках яблони, которые свесились на улицу из-за забора. В спускающихся на поселок сумерках лица ждущих Сашу друзей казались какими-то неземными.

— Что так долго? — спросила Аля.

— Да вот… закопошилась… — растерянно ответила Саша и радостно отметила про себя, что оделась она правильно. На Але тоже были джинсы и легкая шелковая блузочка нежно-голубого цвета. На ее плечи спускались длинные серьги в виде гроздьев маленьких блестящих колечек. Саша машинально коснулась мочки одного уха. А серьги-то забыла, дуреха! Теперь уж дело не исправишь. Не просить же, чтобы ее еще подождали, пока она серьги наденет. А у нее, между прочим, есть очень даже красивые. Целую шкатулку привезла!

— Пошли, ребята! — скомандовала Аля, и все двинулись к клубу. Саша успела отметить, что оба молодых человека смотрели на нее во все глаза. Она им явно нравилась. Обоим. Даже и без серег! Конечно, Аля не велела ей смотреть на Петю. Но кто она такая, эта Аля, чтобы тут командовать?! И вообще, если Саша захочет, то запросто не только посмотрит, но даже и пригласит Петра танцевать. Почему-то сейчас даже его фамилия уже не кажется ей такой смешной. Подумаешь, Свекла! Есть фамилии и похуже! Например, у них в классе есть Димка Сковородченко!

В клубе, который представлял собой двухэтажное здание, сложенное из белого кирпича, дискотека была уже в самом разгаре. Народу, как показалось Саше, было немного, но под ритмичную зажигательную музыку танцевали практически все. Возраст танцующих был самым разным. Возле небольшой сцены, где стояли усилители, пренебрегая заданным ритмом, смешно переставляли ноги самые настоящие пенсионеры. По залу носились маленькие дети. Иногда они останавливались и радостно прыгали внутри выбранного кружка танцующих, потом неслись дальше, забирались на сцену, какое-то время носились друг за другом там, а потом выбегали в коридор, чтобы через несколько минут опять появиться в зале. Саша смотрела на все это с таким изумлением, что Аля вынуждена была пояснить:

— У нас ведь здесь развлечений особых нет. Не столица. Вот в клуб и приходят все, кому дома сидеть не хочется. Но детей скоро уведут. Спатеньки.

И их действительно увели. Выключили верхний свет и включили светомузыку. Пенсионеры тоже постепенно покинули зал. Молодежи, правда, не прибавилось, потому что, как опять пояснила Аля, многие на лето разъехались из Красилова на отдых. Но Саше уже никого больше и не надо было. Ей нравилось все. Из колонок лилась музыка, популярная и в Питере, кружок, в котором она легко и изящно двигалась, был тесным, из шести человек, среди которых находились аж два привлекательных парня. Кроме тех, кого Саша знала раньше, рядом танцевали еще двое: толстый неуклюжий парень, которого все называли Гендосом, и очень приятная девочка по имени Наташа, миниатюрная блондинка в джинсовой мини-юбочке и черном топике.

Саша прикинула расклад: трое на трое. Мысленно она сразу пристроила Наташу к Гендосу. Ей с Алей оставались Серега с Петром. Только вот кому кто… Очень уж трудно решить…

Саша чувствовала, что выбирать все-таки придется именно ей. И очень возможно, что они с Алей вместо подруг детства сделаются самыми настоящими врагинями. Похоже, это понимала и Аля, потому что с ее лица сошла улыбка. Видимо, она напряженно ждала того момента, когда бешеный танцевальный ритм сменит медляк. Саша тоже напряглась. Ее взгляд заметался от одного юношеского лица к другому. Она мучительно выбирала и никак не могла выбрать. У Петра очень красивые глаза. Он строен, гибок и длинноног. У Сергея эффектная прическа и фигура атлета. Ну как тут выберешь?

А может, есть смысл положиться на судьбу? Кто первым успеет выбрать Сашу для медленного танца, с тем ей и остаться? Нет, так можно угробить все дело! Вдруг судьба ошибется? Надо действовать самой. Саша еще раз вгляделась в лица двух симпатичных парней и наконец решила мучивший ее вопрос. Чтобы сразу расставить все точки над «i», она выберет Петра. Во-первых, чтобы Аля сразу уяснила себе, что она тут никакая не командирша и что Саша вовсе не собирается следовать ее указаниям. Когда Аля примется с ней разбираться, Саша сразу скажет, что будет сама и сколь угодно долго выбирать из двух парней того, кто в конце концов сможет покорить ее сердце. А Аля, если не хочет оставаться сторонней наблюдательницей, пусть тоже как-нибудь действует. Ей никто не запрещает.

Разрешив мучительный вопрос. Саша несколько задержалась на старте, когда вдруг ритмичная музыка сменилась красивой медленной мелодией, и это испортило все дело. С неожиданной для такого мощного мальчика резвостью к Саше подлетел Гендос со словами:

— Давай потанцуем!

Таких происков от судьбы, которой она не доверила сделать выбор между Серегой и Петром, Саша никак не ожидала. Но не пошлешь же Гендоса подальше! Нехорошо как-то… Саша вздохнула и подала парню ладонь, которая тут же утонула в его, крупной и горячей.

— Алька говорила, что ты из Питера. — Гендос пробубнил ей это в самое ухо. Что на такое ответишь? Саша смогла выдавить из себя только что-то вроде «угу», потому что именно в этот момент напряженно следила за тем, как уже выбранный ею Петр приглашает на танец Алю, а Серега — Наташу.

— Ну и как там Питер?

— Стоит, — односложно ответила Саша. Петр в это время наклонился к Але и, улыбаясь, что-то шептал ей на ухо. Наверняка не такую глупость, как Гендос.

Этот нудный парень еще что-то спрашивал, и Саша даже умудрялась отвечать почти впопад, но мысли ее были заняты совершенно другим. Она пыталась понять, насколько сильно Петру нравится Аля. То, что Серега равнодушен к Наташе, было ясно как дважды два. Поверх ее головы он внимательно следил за Сашей с Гендосом.

Когда наконец закончился этот танец. Саша мгновенно передислоцировалась так, чтобы оказаться рядом с Петром. На всякий случай надо все время находиться у него под рукой. Этот маневр оказался тактически верным, потому что на следующий танец ее пригласил именно Петр. В отличие от предыдущего партнера по танцу, он не спрашивал про Питер. И вообще ни о чем не спрашивал. Когда отчаявшаяся Саша уже решила сама спросить его в стиле Гендоса: «Как поживает Красилово?», Петр вдруг сказал:

— А давай тихонечко слиняем отсюда.

Осчастливленная Саша мгновенно отозвалась сразу севшим голосом:

— Давай.

— Только сначала я выйду, а ты чуть позже. Чтобы никто за нами не увязался.

Они так и сделали, как задумали. Как только Саша выскочила на крыльцо клуба, Петр взял ее за руку, и они побежали в сторону, противоположную строениям Красилова.

— А мы куда? — задыхаясь, спросила Саша, когда они скрылись в густом кустарнике, который дальше, похоже, переходил в самый настоящий темный лес.

— Устала? — спросил Петр и остановился.

— Ну… вообще-то… да… — ловя ртом воздух, отозвалась Саша.

— Сам не знаю, чего меня так понесло… — смутился Петр.

— И все-таки куда мы?

— На девяносто девять ступенек!

— А они действительно существуют? — спросила Саша, смутно вспоминая какие-то страшные истории, которые в детстве рассказывала ей Аля.

— Конечно. Боишься?

— Нет… Ступенек я не боюсь… Чего их бояться… Каких-то ступенек… Но там лес! Вот темного леса я… побаиваюсь…

— Да это не лес! Специально насаженная лесополоса вокруг озера. Ну… чтобы огородить почти курортную зону от поселковых построек. У озера и сейчас наверняка полно отдыхающих. Мне кажется, я даже чувствую запах дыма. Костры палят, хотя это и запрещено. Не чувствуешь?

Саша потянула носом, но дыма не учуяла, а потому только пожала плечами.

— Все равно! Ты не бойся! Смотри, какая луна, и небо все в звездах! А там, у озера, еще светлее. В общем, увидишь! Я специально не повел тебя к озеру дорогой, чтобы никто нас, случаем, не догнал, но мы скоро на нее выйдем. Пошли! — И Петр, улыбаясь, протянул ей руку.

Разве могла Саша не согласиться?

Скоро кусты и впрямь расступились, и молодые люди вышли на асфальтированную дорогу. По ней они довольно быстро дошли до ярко освещенной площадки, окруженной деревьями, где было припарковано несколько автомобилей.

— Видишь, сколько народу отдыхает внизу? — сказал Петр, показывая на машины.

— Что значит — внизу? — не поняла Саша.

— Так ведь девяносто девять ступенек как раз и ведут вниз, к озеру. Спускаться просто по склону холма не очень приятное занятие. Во-первых, склон очень крутой, а во-вторых, весь зарос деревьями. Корни торчат и извиваются, как змеи. Сейчас, в темноте, вообще шею сломать можно.

Петр опять потянул Сашу за руку по одной из тропинок, которые сквозь деревья действительно вели к крутому спуску вниз. Через несколько минут они остановились практически на обрыве. Саша восхищенно ахнула. Внизу, как в чаше, лежало озеро. В его спокойной темной глади отражались и огромная лимонно-желтая луна, чуть ущербная с одного бока, и многочисленные звезды. По склонам холмов, окружающих озеро, как и предполагал Петр, горело несколько костров, возле которых Саша разглядела людей и палатки. Отчетливо слышался смех и даже звуки гитары. Еще раз посмотрев вниз, девочка поняла, что по склону и впрямь очень опасно спускаться. Конечно, в темноте змеевидных корней не видно, но крутизна пугала однозначно. По такой горочке начнешь спускаться, и тебя понесет кубарем без остановки прямо в воду.

Саша перевела взгляд левее и вдруг увидела ступеньки. Они были очень крутыми, одновременно и разрушены временем, и отполированы многочисленными ногами до скользкого блеска. Пожалуй, спускаться по ним тоже опасно. Оступишься — и все. Костей не соберешь. Видимо, Сашины переживания отразились на ее лице, потому что Петр сказал:

— Да, по ступенькам тоже надо спускаться осторожно. Но мы уже тысячу раз спускались и поднимались. Главное, смотреть под ноги и не отвлекаться! Рискнем?

Саше рисковать не хотелось, но показать себя трусихой ей не хотелось еще больше. К тому же озеро странно манило. Над его водой полупрозрачной дымкой висел легкий туман. Казалось, озеро дышит. А вдруг в нем живут русалки? Пока они с Петром спускаются вниз, эти жительницы воды, возможно, как раз всплывут на поверхность. Вот бы полюбоваться их зеленоватой кожей и рыбьими хвостами в перламутровой чешуе! Впрочем, все сказки! И чего ей в голову лезут то саламандры, то русалки?

— Спустимся, — твердо сказала Саша и подошла к ступенькам.

— Подожди! Давай я пойду первым. Подстрахую, если что, — отозвался Петр и легко спустился на несколько ступенек вниз.

— Если что — мы с тобой вдвоем покатимся…

— Не покатимся! У меня весьма богатый опыт спусков. Ну… начали…

И они стали спускаться. Саша с величайшей осторожностью ставила ноги на выщербленные временем ступеньки и радовалась тому, что не надела босоножки на каблуках. Туфельки-балетки на сплошной подошве немножко скользили, но позволяли ступать достаточно твердо.

Ступеньки казались бесконечными. Сначала Саша их считала, потом со счета сбилась и сосредоточилась только на спуске. Ей казалось, что в призрачном свете луны она исполняет чью-то колдовскую волю. И если оступится и упадет, то увлечет за собой Петра, и этот почти прекрасный принц, превратившись в полете в страшенное чудище, нырнет прямо со ступенек в озеро. Она не могла этого допустить, а потому, прежде чем поставить ногу, проверяла ступеньку на твердость (вдруг отвалится кусок!) и только тогда делала следующий шаг.

Когда Саша ступила наконец на утоптанную землю почти у самой кромки озера, ноги ее дрожали от напряжения.

— Хорош тренажерчик? — улыбаясь, спросил Петр.

— Да уж… Если спускаться и подниматься каждый день, ногами можно будет разбивать кирпичи не хуже японских ниндзя.

— Давай посидим на мостках, — предложил Петр и, вытащив ноги из кроссовок, снял носки, закатал до колен джинсы и опять первым ступил на деревянный настил, который находился в двух шагах от ступенек. Сев на мостки, молодой человек спустил ноги в воду и радостно сообщил:

— Очень теплая! Иди сюда!

Саша проделала то же, что и Петр, и вскоре с наслаждением болтала ногами в действительно очень теплой воде.

— Петь, а почему здесь девяносто девять ступенек, а, например, не сто? — спросила она.

— Не знаю. Сто — уж очень круглая цифра, веселая какая-то. А вот в том, что ступенек девяносто девять, есть что-то магическое.

— А по ним и впрямь спускались и поднимались монахи? — спросила Саша. — В моей памяти что-то все перепуталось…

— Я, конечно, ничего не могу сказать наверняка, но в наших краях существует такая легенда. Будто бы там, наверху, чуть левее автомобильной стоянки, находился женский монастырь. Кстати, там до сих пор остатки кирпичной кладки… Так вот: одним из послушаний являлся именно подъем и спуск по девяноста девяти ступенькам девяносто девять раз. И вот…

— Петя, — перебила его Саша, — а послушания — это что?

— Ну… Во-первых, послушанием называется любая обязанность монаха или монахини в монастыре: кто-то хлеб печет, кто-то за скотиной ухаживает, кто-то вышивает… ну работа такая, чтобы выжить, прокормиться. А еще послушанием является испытание, которое назначается для искупления греха. Говорят, в этот монастырь ехали со всей России, чтобы очиститься от самых тяжких грехов. И вот перед постригом в монахини грешницы должны были подняться и спуститься по этим ступеням девяносто девять раз. А убийцы еще и на коленях. Тех, кто выдерживал это испытание, принимали в монастырь, а кто не мог — уезжал туда, откуда приехал.

Саша обернулась, чтобы еще раз посмотреть на тянущуюся вверх лестницу, и с сомнением произнесла:

— Вряд ли по этим ступеням можно спуститься на коленях… Еще подняться — куда ни шло…

— Если хочешь очиститься от греха, еще и не такое сможешь, — уверенно ответил Петр. — Спускались, наверно, тоже спиной к озеру. Хотя… Это всего лишь легенда.

— И это все? Как-то маловато для легенды…

— Конечно, не все. Говорят, однажды в монастырь приехала молодая женщина, которая хотела отравить злющего отца своего мужа, но отраву по недосмотру выпил ее любимый муж и, соответственно, скончался. И вот эта женщина спустилась и поднялась по лестнице на коленях девяносто восемь раз, а девяносто девятый не смогла, упала и покатилась прямо в воду. Поскольку была уже обессилена, выбраться не сумела или, может быть, не захотела. И с тех пор каждый год в последний день июня… именно тогда все и случилось… она выходит из озера и пытается снова одолеть на коленях девяносто девять ступенек девяносто девять раз. Говорят, если у нее получится, то она сразу поднимется на небо и исчезнет из наших краев. Но горе тому, кто помешает ей исполнять ее послушание…

Петр замолчал, смотря на гладь озера. Саше почему-то сделалось жутко. Она шепотом спросила:

— И что же она такому человеку сделает?

Петр резко обернулся и, схватив девочку за плечи, крикнул:

— Утащит с собой в озеро!!!

Саша вздрогнула, зажмурилась и втянула голову в плечи.

— Молодец! — уже совершенно нормальным голосом сказал Петр. — Это наша фирменная пугалка. Обычно девчонки визжат дикими голосами. А ты ничего… выдержала достойно…

Саша освободила плечи и неприязненно произнесла:

— Глупо пугаете! Как детишки в оздоровительном лагере!

Она вытащила ноги из воды и босиком пошла к лестнице.

— Э-э! Саш! Подожди! — крикнул Петр и тоже поднялся. — Погоди! Ну, глупо пошутил! Согласен!

А Саше, у которой от испуга еще что-то дрожало внутри, уже не хотелось оставаться здесь. Озеро почему-то перестало казаться волшебным, а Петр — прекрасным принцем. Проходила она уже всякие пугалки. Не маленькая. И Саша принялась бы подниматься по лестнице, если бы не увидела, как сверху спускаются несколько темных фигур. Тут уж она испугалась по-настоящему. Это вам не красиловская мифология, а наверняка настоящие бандиты. Они сейчас поймают их с Петром и… Саше даже не хотелось додумывать, что они могут с ними сделать, например, от злости, не найдя при них деньги. У Саши с собой только дешевенький мобильник. С тех пор, как она потеряла подряд два дорогих аппарата, родители купили ей страшненький бэу — то есть бывший в употреблении. Сказали, пока она не научится беречь вещи, хорошего не получит.

Петр уже подошел к ней и с такой же тревогой уставился вверх, вместо того чтобы хоть кроссовки надеть. Саша огляделась вокруг. Палатки туристов и костры далеко. Им никто не поможет. Просто не успеют добежать, кричи — не кричи. Может, рвануть в кусты? Конечно, есть риск рухнуть в озеро, но, может быть, удастся спрятаться… А вдруг у бандитов фонарики. Они не дураки, чтобы болтаться без толку. Они ночью на дело вышли. Ночью? А ведь и правда уже дело к ночи… Бабуля, наверно, с ума сходит…

Саша вытащила из кармана джинсов мобильник. Часы показывали четверть одиннадцатого. Ужаснувшись, что уже так поздно, она скользнула взглядом по Петру и вдруг поняла, что с лица молодого человека исчезла тревога. Оно приняло независимое и даже несколько презрительное выражение. Саша опять посмотрела вверх и тоже сразу успокоилась. Первым по ступенькам спускался Гендос. За его широкой спиной можно было разглядеть Алю с Серегой. Последней спускалась хрупкая Наташа.

— Ну вот, я же говорил, что они тут! — радостно завопил Гендос, когда тоже разглядел Сашу с Петром. — Куда они могли еще деться!

Он еще что-то говорил, но уже тихо и повернув голову к спускающимся позади одноклассникам. Саша подумала, что зря он так легкомысленно ведет себя на крутой лестнице, но, видимо, Гендос был к ней тоже уже привычным, а потому благополучно добрался до озера. Когда на земле оказались все, Аля, сверля неприязненным взглядом Сашу, спросила у Петра:

— И чего это вы, Петенька, сбежали?

Пока Петр соображал, что ответить, опять заговорил неугомонный Гендос:

— Как это чего! Он наверняка решил попугать Сашу нашими страшилками! Если бы все тут были, ей было бы нисколько не страшно! А когда они только вдвоем… Это совсем другое дело… Ты ведь пугал ее, Петька? Пугал?

Саше показалось, что больше всех Гендос хотел убедить в том, что на озере состоялось вовсе не романтическое свидание, а всего лишь проверка приезжей девочки «на вшивость», именно себя.

— Пугал, — сказала Саша и надела на уже подсохшие ноги туфли. — Идиотские у вас пугалки. На мелких рассчитаны.

— Не скажи! — Гендос явно обрадовался, что Саша не в восторге от произведенных Петром действий. — Где ты еще такое услышишь? Даже если догадаться, что никто из озера не выходит, ступеньки-то… вон они! Где еще такие найдешь — аж девяносто девять штук?

— Вот ты зря, Гендос, говоришь, что из озера никто не выходит, — вступила в разговор Наташа. Голос у нее оказался неожиданно низким и несколько не вяжущимся с ее нежным обликом. — Мой брат Витька говорил, что он лично эту монахиню видел!

— Твой Витька наговорит! — усмехнулась Аля. — Только уши развешивай! Мы в прошлом году специально всю ночь караулили! Что-то никто из озера так и не вышел!

— Витька сказал, что она не всем показывается. Только тем, кто в нее верит!

— Очень хорошее объяснение! — презрительно процедила Аля. — Так можно и про Деда Мороза сказать!

— Нет, тут совсем другое дело, — продолжила Наташа, понизив голос. — Витька говорил, что их трое было. Они с Вовкой… ну вы его знаете, из соседнего поселка… длинный такой… Так вот: Витька с Вовкой ее видели, а Вовкина девушка Оля — нет. А перед тем, как пойти на озеро, Ольга долго над ними смеялась и говорила, что в бабкины сказки не верит, вот монашка ей и не показалась!

— Ну тогда она никому из нас не покажется, — сделала вывод Аля. — Поднимите руки, кто верит в эту монашку?

Поднялась одна рука — Наташина.

— Хорошо, хоть у остальных головы на месте! — с усмешкой сказала Аля и, резко бросив: — Я домой! — стала подниматься вверх по лестнице.

Все потянулись за ней. Саша ни за что не пошла бы вслед за всеми из принципа, но ими, принципами, иногда приходится поступиться. Во-первых, бабушка наверняка с ума сходит, а во-вторых, оставаться одной на озере, из которого кто-то может вдруг выйти, ей не улыбалось. В темноте и одиночестве можно поверить во что угодно, не только в монашку-грешницу. Даже и в черную-черную комнату, и в гроб на колесиках.

Подниматься сначала казалось легче, чем спускаться. Когда спускаешься, ногу, отнимая от опоры, приходится тянуть вниз, чуть ли не в бездну. Поднимаясь, видишь перед собой только обыкновенные щербатые ступеньки, которые разве что только чуть покруче, чем у лестниц многоэтажных домов.

Через несколько минут Саше стало казаться, что эту крутую лестницу одолеть невозможно, потому что она бесконечна, как эскалатор в метро. Она тратила слишком много усилий, чтобы не отстать от красиловцев, которые, видимо, уже привыкли к этим ступенькам, а потому могли даже переговариваться на ходу. Саша же с трудом переставляла ноги. До верха она добралась не последней только из чистого самолюбия, чтобы ее не записали в слабачки. Но на площадке с припаркованными автомобилями она вынуждена была даже опереться на капот одного из них, чтобы перевести дух. Машина отозвалась диким ревом сигнализации. Саша в ужасе отскочила. Сердце забилось с такой силой, что его стук отдавался даже где-то за ушами.

— Что, притомились столичные ножки? — со смехом спросила Аля.

Саша была даже не в силах ей ответить. Ей на помощь бросился Гендос. Протянул руку и сказал:

— Ты обопрись на меня и не слушай Альку! У каждого, кто первый раз поднимается по ступенькам, сердце чуть не выпрыгивает! А ты молодец! Даже не отстала от нас!

— Я и без опоры себя неплохо чувствую, — с трудом проговорила Саша и, собрав последние силы, пошла вперед, едва переставляя дрожащие ноги.

— Ну вот! Я же говорю, что ты молодец! — обрадовался Гендос и тут же пристроился рядом.

Саша услышала, как за спиной Аля прошипела, видимо, Петру:

— Ну что, все тайны ей выдал, предатель?

И опять Гендос, который тоже не мог этого не слышать, принялся улаживать назревающий конфликт:

— Алька! Ну разве ступеньки — это тайна?! Это наша достопримечательность, которую всем демонстрируют!

Аля окинула его таким взглядом, от которого можно было бы воспламениться, но ничего не сказала. Саша решила, что пришла пора брать командование на себя, и вновь прорезавшимся голосом четко произнесла:

— Пойдем, Гендос! Будешь показывать мне дорогу, а то я ее еще не запомнила.

— Пошли! — обрадовался он и зашагал рядом с ней по асфальту. — Только ты зря называешь меня Гендосом.

— Тебя все так называют.

— Ну… так они меня сто лет знают. Это прозвище мне еще в детстве дали.

— Ты хочешь, чтобы я тебя Геной называла?

— Нет… Дело в том, что я не Гена…

— А кто ж? — удивилась Саша, поскольку никак не могла сообразить, от какого имени можно еще образовать Гендоса.

— Понимаешь, я вообще-то… Генрих…

— Да ну? — Саша даже приостановилась, с интересом разглядывая мощную фигуру и обыкновенное русское лицо со светлыми глазами, белыми ресницами и бровями. Боковым зрением она отметила, что никто за ними не идет, но даже обрадовалась этому. Пусть знают, что ей совершеннейшим образом на них наплевать. Она — сама по себе и будет действовать только так, как считаем нужным. А их глупые тайны ей безразличны. Тем более что Гендос, похоже, выдаст их все разом, стоит ей только попросить.

— Да… Генрих я… Дед рассказывал, что один из наших предков, — начал парень, — приехал в Тулу из Германии еще при Петре I, женился на русской… Так и пошло… Но мальчикам в нашем роду принято давать немецкие имена. Сестренка у меня есть… Так она Катька. А я Генрих… Генрих Оттович Венцель.

— Вот это да! — усмехнулась Саша. — Хайль, Гитлер, значит?

При свете фонарей, освещавших дорогу, было видно, как лицо Генриха Оттовича наливается краской.

— Я бросил бы тебя здесь, — неожиданно жестко сказал он, — но, боюсь, ты не дойдешь одна.

И Гендос пошел вперед не оглядываясь. У Саши не оставалось выбора. Не возвращаться же под командование Али. Пришлось идти вслед за тем, кто согласился показать ей дорогу к бабушкиному дому.

Шли они в полном молчании. Саша чувствовала себя не очень уютно. Она понимала, что зря обидела парня, который не сделал ей ничего плохого. Но она же не всерьез. Пошутила просто. Шуток он не понимает, что ли?

Возле дома Сашиной бабушки Гендос, которого Саша даже в мыслях не могла называть Генрихом, резко повернулся и пошел прочь, так и не сказав ей ни слова.

Глава 3

Девчонкам доверять нельзя

Рожденные под знаком Овна вспыльчивы, но вспышки гнева обычно молниеносны и быстро проходят. Овны не злопамятны, способны попросить прощения даже у врага, если считают виноватыми себя.

Утром Саша проснулась и сразу вспомнила все свои неприятности. Во-первых, на нее совершенно напрасно обиделся Гендос Оттович, на которого она очень рассчитывала. Все-таки хочется узнать, о каких тайнах говорила Аля. Во-вторых, ничего хорошего не стоит ждать от самой Али. В-третьих, при этой Федоровой остался Петр, который затащил Сашу на ступеньки, а потом запросто перепоручил ее Гендосу. Хорошо, что она, Саша, раскусила его еще раньше. Настоящие парни не пугают своих девушек, а, наоборот, защищают от тех, которые их пугать только собираются. В общем, Свекла — она и есть свекла! Что с нее взять! В-четвертых, совершенно непонятен Серега. Вчера вечером он не проронил ни слова. В чем дело? Он вообще сделался таким молчуном или в его молчании скрыт какой-то особый смысл?

Саша села на постели и хотела крикнуть бабушке, чтобы та грела чай, но вспомнила, что бабушка тоже на нее рассердилась. И даже не столько за то, что поздно пришла, сколько за вранье. Саша сказала, что они всей компанией сидели в беседке у библиотеки, где ей рассказывали легенды о девяноста девяти ступеньках. Оказалось, что бабушка бегала к беседке и никого там не обнаружила.

— Так это мы сначала сидели в беседке, а потом пошли к… — начала было Саша.

— Ой, не ври мне больше, Александра! — перебила се бабушка. — Ходили к озеру?! Признавайся!!

Саша поняла, что лучше всего именно это и сделать. Призналась. А бабуля на весь дом раскричалась, что это очень опасно, потому что на озеро приезжают разные люди, от которых совершенно неизвестно чего ожидать. Например, они могут запросто затолкать такую дурочку, как Саша, в свою машину и увезти в неизвестном направлении. А что ей, бабушке, при этом делать?

В общем, вчера бабуля никак не хотела мириться, несмотря на все Сашины заискивания. В конце концов Саша рассердилась сама. Чего на нее орать, если ее завел на ступеньки «хороший» мальчик Петя Бурак и, можно сказать, бросил там? Радовалась бы, что ее ни в какую машину не засунули, что она дома живая и здоровая! Спасибо Гендосу… Генриху Оттовичу…

Накинув халатик, Саша пошла искать бабушку, потому что с ней все же надо было помириться. Должен же на Сашиной стороне быть хотя бы один человек!

Бабушки в кухне не оказалось, хотя на столе все было приготовлено для Сашиного завтрака. Даже чайник был еще горячим. А в тарелке под крышкой лежали свежеиспеченные блины. Ха! Блины не пекут для нелюбимых внучек! Значит, бабушка ее простила!

Откусив приличный кусок от блинчика, Саша высунулась в окно. Бабушка копалась на грядках.

— Бабу-уль! — почти пропела Саша.

— Чего тебе, полуночница? — строго спросила бабушка, но по всему было видно, что она уже не сердится.

— Ба-аб! Ну я же вижу, что ты меня уже простила! Ведь простила, да?!

— Куда ж мне от тебя деваться? — ответила бабушка и подошла к окну, держа в руках симпатичный пупырчатый огурчик. Она протянула его Саше и сказала: — Съешь! Гляди, какой славный! Только помой!

— Хорошо, помою, — согласилась Саша, принимая в ладонь шершавый крепкий огурец. — А ты мне лучше скажи: ты веришь в монашку, которая выходит из озера?

— Как можно в такое верить?!

— То есть не было никакой монашки и монастыря не было? Откуда ж тогда ступеньки? — скороговоркой протараторила Саша.

— Монастырь был. Даже сохранился фундамент и остатки стен.

— Да… мне вчера про них говорили, но я их так и не увидела.

— Они чуть дальше площадки над ступеньками. Не освещены. Неудивительно, что в темноте их не видно.

— А ты не будешь сердиться, если я туда схожу? Интересно же на них посмотреть…

— Сходи, только белым днем и с ребятами, если интересно. Но там смотреть-то нечего. Руины и есть руины. Хотели снести, а теперь разрабатывают план восстановления монастыря.

— Ага! Значит, монастырь все же был! Значит, и монашка была? — почему-то обрадовалась Саша. Все-таки не зря она сюда приехала. Тут такие тайны!

— Правильно говорить — монашенка, — поправила ее бабушка. — Разумеется, они были, раз монастырь существовал.

— А по ступенькам на коленях ходили?

— Вот этого не знаю. Возможно, ступеньки — просто спуск к озеру. А легенд на этот счет много.

— Ты тоже знаешь про отравительницу?

— Да, но мне более правдоподобной кажется другая история.

— Какая? Бабуль, расскажи!

— Ладно, только ты садись завтракать, а я сейчас приду. Еще пару огурчиков приглядела. На обед салат сделаем, с зеленью… остальные засолю…

Саша еле дождалась бабушку и даже не заметила, как на нервной почве съела почти все блины. Когда она с удивлением разглядывала оставшийся в тарелке последний блинок, пришла бабушка с тазиком, полным маленьких крепких огурчиков.

— Все съела? Ну и молодец! — похвалила ее, как маленькую деточку, бабушка.

— Ты обещала историю! — напомнила ей Саша.

Бабушка не спеша вымыла руки, вытерла их полотенцем и только тогда уселась напротив Саши.

— Ты же знаешь, — начала она. — что рядом с нами Тула — очень старый город. Своими оружейниками она всегда славилась. А во время войны со Швецией в восемнадцатом веке, между прочим, сам Петр I приказал перевести в Тулу опытных мастеров из московской Оружейной палаты. Хотел создать, там Императорский оружейный завод. Ну… сначала изготавливали только оружие для армии, а потом стали делать парадное оружие.

— Для военных парадов? — спросила Саша.

— Возможно, они и для этого годились, но вообще-то предназначались для подарков, например, послам иностранных держав. А еще оружейники начали делать из стали так называемые партикулярные предметы, то есть бытовые. Например, шкатулки, ларцы.

— Ларцы из стали?

— Да.

— Так они ж, наверно, тяжелыми были?

— Наверно. Но они должны были стоять на одном месте, украшая интерьер, так что, думаю, их вес не имел существенного значения.

— Но ведь сталь… — Саша взяла в руки чайную ложечку. — Чего ж в ней красивого?

Бабушка только хотела что-то сказать, как в открытом окне кухни, выходящем на улицу, показалась голова Али.

— Здравствуйте, Ольга Николаевна, — вежливо поздоровалась «голова» и спросила: — Вы можете отпустить Сашу на несколько минут на улицу?

Саша не поверила своим ушам. Ее, как маленькую девочку, «отпрашивают» погулять у бабушки! Алька совсем зарвалась! Надо срочно ставить ее на место. Но пока она пыхтела от злости, бабушка успела сказать:

— Конечно, Алечка! Саша уже позавтракала. Сейчас выйдет!

— Отлично! Я буду ждать в беседке, у библиотеки.

— Бабуль, ты чего?! — возмутилась Саша. — Это же она специально, чтобы меня унизить!

— Что значит — унизить? — не поняла бабушка. — Зачем унизить?

— Затем, чтобы показать, какое я ничтожество! Даже погулять до сих пор у бабушки отпрашиваюсь!

— Ну и что же здесь плохого?

— А то, что я не хочу идти с… Алей разговаривать!

— Почему? Поссорились, что ли?

— Ничего не поссорились! Просто я не обязана бежать по первому ее зову! Ты мне, между прочим, легенду так и недосказала. Только про оружейный завод успела…

— Ну и что? Я тебе за обедом расскажу или за ужином. Куда нам торопиться? Сходи! Заодно и помиритесь! — сказала бабушка, поднялась с табуретки и вышла в сад.

Саша несколько минут раздумывала, как ей лучше поступить, а потом все же решила пойти к беседке. Мало ли что у этой Альки на уме. Надо быть ко всему готовой. Только она, Саша, ни за что переодеваться не будет. Так и пойдет в халате, чтобы Федорова понимала, что она к ней пришла всего лишь на минутку, как вежливый человек, раз уж бабушка за нее пообещала…

Приближаясь к беседке и издалека разглядывая Алю, Саша опять отметила, как та похорошела с тех пор, когда носила косички — баранками над ушами. Понятно, что пока ее, Саши, здесь не было, Алька вертела всеми красиловскими парнями как хотела. Но кончилось ее единовластие! Тоже императрица нашлась!

— Ну и что ты мне хочешь сказать? — спросила Саша, не доходя несколько шагов до беседки, чтобы Аля сразу поняла, как ей некогда.

— Может, подойдешь поближе? — спокойно спросила Федорова.

— Пожалуйста, — небрежно ответила Саша и уселась на перила беседки напротив Али. — Слушаю тебя очень внимательно.

— Скажи, что ты задумала? — опять очень спокойно спросила Аля.

— Ничего. — Саша сделала вид, что подавила улыбку.

— Так уж и ничего?

— Ну не то чтобы совсем ничего. Просто так сиднем сидеть в бабулином доме или плескаться в речке скучно. Я решила разгадать тайну… — Саша задумалась, как бы половчее соврать, но Аля приняла задержку с ответом за специально выдержанную паузу и выпалила:

— Ну… договаривай! Я уже прониклась торжественностью момента. О какой тайне идет речь?

Саша совершенно не знала, что ей сказать, а потому брякнула первое пришедшее в голову:

— О такой! Называется… тайна тульских оружейников!

Того, что сделалось дальше с Алей, Саша никак не могла ожидать. Федорова с побелевшим лицом соскочила с перил и, уставившись на нее сумасшедшими глазами, свистящим шепотом, не обещающим ничего хорошего, спросила:

— Он тебе рассказал все?!

Саша подозревала, что Аля имеет в виду Петра, а потому, чтобы позлить ее, кивнула и ответила:

— Да! Все! И не думай, что ты здесь полководец, а все вокруг — твои солдаты!

Но то, что думала Федорова, совершенно нельзя было понять, потому что она уже неслась вдоль поселковой улицы прочь от беседки. Возможно, туда, где находился дом Бураков. Саша подумала, что разъяренная Алька сейчас оторвет Петру голову, но Саше его ничуточки не было жалко. Будет знать, как бросать девушек на произвол судьбы! Странное непостоянство: сначала Алю бросил ради Саши, а потом почему-то наоборот…

Саша спрыгнула с перил и помчалась к дому. Надо, чтобы бабушка немедленно досказала легенду, связанную с тульскими оружейниками. Что же в ней такого, что у Альки только при упоминании о ней так побелело лицо? Неужели она такая страшная — эта легенда?

Бабушки дома не оказалось. На столе лежала записка, придавленная одним из огурцов, которые она сняла с грядки утром. В ней Ольга Николаевна сообщала, что соседка Мария Дмитриевна настояла, чтобы она поехала с ней на рынок в соседний поселок Петровское, куда должны были привезти какой-то особенный мед. Записка заканчивалась словами о позднем возвращении бабули и о еде, которую надо искать в холодильнике.

Саша от огорчения закусила губу. Вот так всегда! Когда бабушка абсолютно не нужна — сидит себе дома. А как только в ней возникла надобность — раз — и на рынок улетела. Да еще в такую далищу — в соседний поселок! И кому этот ее мед нужен? Та-а-ак… Сдаваться не стоит! Пока Федорова выясняет отношения с Петром, надо срочно вызнать что-нибудь про оружейников у кого-нибудь другого! А Петька пусть потом доказывает, что ничего ей не рассказывал! Не докажет! Только вот у кого спросить? Может, у Наташи? Нет! Во-первых, девчонкам доверять нельзя, во-вторых, неизвестно, где она живет. Вот где живет Серега, Саша знает точно. Его мать была директором поселковой школы, а дом Журавлевых находился прямо напротив нее. Что ж, значит, так легли карты… Придется идти к Сереге и пустить в ход все свое обаяние. Ну, это будет не так уж сложно. Серега очень даже ничего, а потому пококетничать с ним будет даже приятно.

Саша пошла в комнату и открыла шкаф, где разместились все вещи, которые она привезла с собой. Перетряхнув их, она все же остановилась на джинсовых шортиках и белом топике. Шорты открывают ее длинные стройные ноги, а белизна топика подчеркивает красивый загар. И уж про серьги она сегодня не забудет. У нее есть белые шарики, болтающиеся на длинных серебряных нитях. То, что надо! Серега при виде ее в этих шариках сделается как шелковый. Он вчера целый вечер безмолвно глазел на нее, Сашу, а сегодня она явится к нему собственной персоной. Да он обалдеет от восторга и расскажет все как миленький!

Дом Журавлевых Саша действительно нашла очень быстро. Она как раз собиралась войти в калитку, когда открылась дверь дома и на пороге показался Серега в одних тренировочных брюках, завернутых до колен.

— Саша? — удивился он. — Ты ко мне?

— Да вот… решила прогуляться по поселку… — сообщила ему она. — Вспомнила, что ты здесь живешь… В общем, хотела пригласить тебя составил, мне компанию. Надеюсь, ты не против?

— Я обещал матери полить огород, а потом можем и прогуляться. Почему нет…

— А можно я посмотрю, как ты поливаешь?

— Что ж тут интересного?

— А мне все интересно!

— Ну проходи. Во-он там, под рябиновыми кустами у нас скамейка. Посиди пока. Туда брызги не долетят. А я сейчас… — И он опять скрылся в доме.

Саша прошла к скамейке, стоящей в тени, и с удовольствием опустилась на нее. Остро пахло нагретой зеленью: укропом и еще какими-то пряными растениями. Под легким теплым ветерком шуршала листьями рябина. На ярко-желтую серединку малинового цветка космеи, венчик которой покачивался рядом со скамейкой, села маленькая стрекозка с голубым игольчатым тельцем и слюдяными трепещущими крылышками.

Саша расслабилась и даже закрыла глаза. Противостояние с Алей показалось ей мелким и ненужным. Летом на каникулах надо отдыхать, принимать солнечные и воздушные ванны, купаться, а не ссориться и что-то кому-то доказывать. Она решила, что позовет Серегу на речку, а по дороге быстренько забежит домой, чтобы надеть купальник. Жизнь так хороша, что не стоит омрачать ее всякими ужасными легендами. Все, что было, прошло. Надо жить настоящим, причем с удовольствием.

— Вот… поешь пока… — услышала она и открыла глаза.

Серега поставил на скамейку миску, полную крупной клубники.

— Это все мне? — восхитилась Саша.

— Конечно. У нас много уродилось. Ешь, а я пойду поливать. Это недолго.

Саша кивнула, взяла душистую ягоду и положила в рот. Клубника оказалась очень сладкой. Саша ела и смотрела, как Серега поливает из черного шланга грядки и клумбы, льет воду под деревья и ягодные кустарники. Он очень красиво смотрелся: широкоплечий, мускулистый, загорелый до черноты. Ветер отбрасывал назад его длинную челку, и профиль молодого человека казался Саше отлитым из бронзы. Вскоре запахло мокрой землей, к ногам девочки поползли водяные ручейки.

— Ну вот и все! — сказал Серега. — Сейчас уберу шланг, переоденусь, и пойдем. Только куда?

Саша положила в рот последнюю ягодку и ответила:

— Может, на речку? Только мне придется зайти за купальником.

— Можно и на речку, — согласился он и исчез в доме.

Вернулся Серега в светлых шортах и незастегнутой белой рубашке. Саша подумала, что он все же лучше Петра. И хорошо, что все получилось именно так, а не иначе. Пусть с Петром и со своими легендами остается Алька, а она будет дружить с Сергеем.

По дороге на речку Саше с Серегой попалась Наташа. Ее волосы были мокрыми. Она явно купалась. Девочку так удивила пара, идущая ей навстречу, что она остановилась и, несмотря на то что по этой дороге было некуда идти, кроме пляжа, глупо спросила:

— Вы куда?

Сергей вынужден был пояснить:

— Купаться. Хочешь, пойдем с нами!

— Так я уже… — замялась Наташа, и лицо ее внезапно сделалось больным.

— А мы еще нет! — резко ответила ей Саша. Не хватало, чтобы у нее вслед за Петром увели еще и Сергея. Не на ту напали! Она подхватила молодого человека под руку и сказала: — Пойдем, Сережа.

Тот повиновался, но как-то не очень охотно. Кроме того, было видно, что ему не нравится у всех на виду идти под руку с Сашей. Она решила его не сердить и осторожно вытащила руку. Похоже, зря она расслабилась на Серегиной скамейке, поедая сладкую клубнику. Жизнь — это борьба, и нельзя ее прекращать даже на каникулах иначе останешься ни с чем. В общем… как говорится… надо ковать железо, пока горячо. И Саша принялась ковать, а именно: спросила Серегу прямо:

— Я тебе нравлюсь?

Парень повернул к ней лицо. Его выражение было непонятно Саше, а потому, чтобы не упустить инициативу из своих рук, она добавила:

— Только честно!

— Если честно, то… не знаю, — ответил Сергей. — Иногда нравишься, иногда — нет.

— Так не бывает! — возмутилась Саша. — Человек либо нравится, либо не нравится. Это всегда можно определить.

— А ты ведь считаешь свое мнение единственно верным, не так ли?

— Ну… если я имею какое-то мнение, то, естественно, оно мне кажется верным…

— Молодец! — Серега улыбнулся. — Я не догадался бы как ответить. Твоя уверенность мне нравится. А вот излишняя самоуверенность — не очень. Ты наверняка Овен по знаку Зодиака.

— Да… — растерялась Саша. — А как ты догадался?

— Потому что у нас Алька с Петькой — Овны! Они порой здорово меня утомляют своей страстью командовать. Ты, как мне кажется, такая же командирша. Если вы с Алей не будете друг другу уступать, то подеретесь.

— Очень надо! Нам с ней нечего делить!

— А Петька? Он же тебе понравился!

— Как понравился, так и разонравился!

— Понятно!

Саша в возмущении даже приостановилась. Вот что ему понятно? Ей самой не все ясно, а он, нате вам, сразу во всем и разобрался! Может, тоже Овен? Нет, в таком случае с Овнами будет явный перебор. Серега, наверно, думает, что она сейчас начнет выпытывать, кто он по знаку Зодиака, но она не станет! Из принципа! Ей вообще на это наплевать. Она гороскопами никогда не увлекалась! Это все такие же сказки, как про монашку… то есть монашенку. Кстати, раз уж она решила снова начать борьбу, есть смысл все же разузнать, почему Альку так перекосило, когда она услышала про тайну тульских оружейников. Надо только начать как-нибудь подипломатичней…

— Ты чем-то недовольна? — спросил Сергей, тоже остановившись.

— Дело не в этом… — начала Саша. — Видишь ли… я вдруг вспомнила, что мне сегодня бабушка не успела досказать свой вариант легенды про монашенку и тульских оружейников. Ты что-нибудь на этот счет знаешь?

Сергей посмотрел на нее очень внимательно и сказал:

— Нет, я ничего не знаю.

— Как же так? Ты же на тульской земле живешь?

— Разумеется, я знаю про оружейников. Но ты говоришь про какую-то тайну…

— Ну… Может, и не тайна… Но бабушка как-то хотела связать монашенку и оружейников, и я подумала…

— Вот что, — перебил ее Сергей, — нам всем здесь достаточно Альки, которая с какими-то тайнами носится. Пошли лучше купаться. Так жарко, прямо сил нет.

Саша решила не гнать лошадей. Хватит и того, что Серега подтвердил: Алька действительно носится с тайнами. И тайна как-то связана с оружейниками. Как только бабушка вернется, Саша ничего не даст ей делать, пока она не расскажет по этому вопросу все, что знает. А сейчас и впрямь лучше всего искупаться.

Первым, кого они увидели на пляже, был Гендос. Он стоял у кромки воды и боязливо проверял ее температуру ногой. Видимо, температура была не очень подходящей, потому что на палящем солнце парень ежился, будто от холода.

— А вон Генрих Оттович! — сказала Саша, показав Сереге на его одноклассника.

— Ага! Генрих нашелся! Гендос — он и есть Гендос!

— Вы не дружите?

— Почему? Дружим. Он нормальный пацан.

— Между прочим, этому нормальному пацану не нравится, когда его называют Гендосом! Он мне сам сказал!

— Надо же, нежный какой! Перебьется!

— Это вы его так зовете, потому что он толстый, да?

— А он и не толстый. Здоровый просто. У него знаешь какая мышца! Он гвоздь может кулаком забить! Раздевайся быстрее! Мы его сейчас искупаем! — И Серега, скинув рубаху и шорты, побежал по пляжу к Гендосу, с разбегу толкнул его в спину и вместе с ним свалился в воду. Рев двух парней огласил пляж. Саша тоже сбросила одежду и ринулась к воде, туда, где, поднимая тучи брызг, боролись Серега с Гендосом.

— Сашка! Спасай! — завопил Серега. — Я с этим бугаем не справляюсь! А-а-а-а!!! Он меня сейчас утопит!

— Я с девчонками не связываюсь! — буркнул Гендос. — А ты сейчас у меня получишь!!!

Ребята боролись, подныривали друг под друга, хохотали, отфыркиваясь и отплевываясь. Саша решила в их детской возне не участвовать. Она поплыла к середине реки, там легла на спину и закачалась на легких волнах, глядя в безоблачное голубое небо. Скоро к ней подплыли Гендос с Серегой.

— Генрих, давай сплаваем на тот берег, — миролюбиво предложила Гендосу Саша. Ей хотелось с ним помириться.

— Серега, объясни своей даме, что на той стороне берег плохой, не выбраться, — прорычал Гендос и поплыл назад к пляжу.

— Что это еще за церемонии? — спросил Серега, плавая около Саши.

— Ну… я его вчера обидела… вот он и не хочет со мной разговаривать, — жалобно проговорила она.

— Ну ты даешь, подруга! Это ж как надо было постараться, чтобы Гендоса обидеть! Он же как скала! Его ж не прошибешь! А ну плыви за ним! Просить прощения будешь! Сможешь?

— Да запросто! Когда я виновата, я всегда это признаю…

Когда они вылезли на берег, Сергей предложил:

— Давай возьмем одежду и переберемся под бочок Гендоса! Вон он на полотенце лежит… Кайфует…

Саша кивнула, схватила вещи, шлепанцы и пошла вслед за Серегой. Оказавшись возле одноклассника, Сергей тряхнул головой, и веер брызг с его длинных волос окатил спину вальяжно разлегшегося Гендоса, который тут же завопил на весь пляж:

— Э-э-э! Чего делаете-то!!!

Он выглядел настолько уморительно, что Саша не выдержала и расхохоталась, взмахнула руками с одеждой и плюхнулась рядом с ним прямо на песок. При этом на полотенце Гендоса вылетел маленький камешек и сверкнул так, что Саша даже ойкнула от неожиданности. Серега первым опустился на колени и взял его в руки.

— Что это? — спросил Гендос.

— Я бы тебе сказал, что это… только этого не может быть… — пробормотал Серега, поворачивая во все стороны на ладони камешек, который испускал сияние.

— А ну дай! — потребовал Гендос, и Серега послушно положил камешек в его пухлую ладонь.

— И тем не менее это он… с изумлением проговорил Гендос. — Только вот как он тут оказался… ума не приложу..

— Генрих Оттович! Вы о чем это? — посмеиваясь, спросила Саша и добавила: — Только не вздумайте со мной и дальше разговаривать через переводчика! Я хочу попросить у вас…

Она не успела ничего попросить, потому что Гендос явно не слышал, что она говорила. Он повернулся к Сереге и сказал:

— Неужели тут надо копать? — Потом посмотрел на Сашу и попросил: — А ну сдвинься! Когда ты плюхнулась, он прямо из-под тебя и вылетел…

— Кто вылетел?

— Бриллиант…

— Да ладно… — не поверила Саша. — Какой еще бриллиант? Наверно, кусочек простого кварца. Вокруг же песок…

— А ты посмотри… — Гендос опустился рядом с ней и поднес к ее лицу ладонь. На ней лежал правильно ограненный камешек со сквозным отверстием, как у бусинок. Саша никогда раньше бриллиантов не видела, но понимала, что они должны быть прозрачными. Камешек был слишком темным, чтобы являться бриллиантом, что она и сказала.

— Ты не понимаешь… — опять начал Гендос, который, похоже, уже забыл про свою обиду. — Это, конечно, не настоящий бриллиант. Это стальной шарик, граненный под бриллиант. Ими в восемнадцатом веке украшали оружие и другие предметы… Слышишь в восемнадцатом!!!

— А ну дай посмотреть! — потребовала Саша.

— Только осторожно, умоляю, — попросил Гендос, опуская на ее ладонь стальной бриллиант. — Смотри не потеряй!

Как только холодный шарик оказался в Сашиной ладони, она ощупала его пальцами и сразу вспомнила свои ощущения.

— Ребята… — прошептала она. — Этот бриллиант вылетел вовсе не из песка…

— А откуда? — в один голос спросили Серега с Гендосом.

— Из кармашка моих шорт… Я совсем про него забыла…

— В каком смысле?.. — растерянно пролепетал Серега.

— Понимаете, я недавно захлопнула себя в бабушкином подполе… — И Саша рассказала парням историю своего заточения, а потом то, как нашла на полу этот камешек и, подивившись его правильной форме, засунула в карман шорт и там забыла.

— То есть ты хочешь сказать, что нашла этот бриллиантик у бабушки в подполе? — решил уточнить Гендос.

— Да… именно там я его и нашла.

— А больше ты там ничего не находила?

— А я больше и не искала… Темно было… Говорю же, я вообще там заснула. Хорошо, что бабуля меня вовремя вызволила, а то не сидела бы я сейчас с вами на жарком песочке.

— Значит, надо лезть к вам в подпол! — Серега решительно рубанул ладонью воздух.

— Вот что, ребята! — не менее решительно начала Саша. — Думаю, вам придется все мне разъяснить про эти стальные бриллианты… и вообще… про все… а то… В общем, наш подпал! Пока не расскажете, в чем дело, не полезем!

Одноклассники переглянулись. Серега неопределенно пожал плечами, а Гендос глубокомысленно изрек:

— Ну что ж, другого выхода я не вижу. Придется рассказать. Понимаешь, Саша, в восемнадцатом — начале девятнадцатого века тульские мастера-оружейники…

При упоминании оружейников Саша вздрогнула и перевела взгляд на Серегу, который опять пожал плечами, а Гендос рассказывал дальше:

— …украшали парадное оружие стальными шариками с так называемой алмазной гранью… то есть их специальным образом гранили под бриллианты. Могли сделать шестнадцать граней. Это называлось — фацетом, а могли аж восемьдесят шесть! Представляешь?

Саша не представляла, а потому отчаянно замотала головой, что очень понравилось Гендосу.

— То-то и оно! Гранение на восемьдесят шесть граней называлось королевским. Шарики могли быть вот как этот… наверно, он в диаметре миллиметров восемь. А могли делать их размером в доли миллиметра. Представляешь, как сверкало оружие с этими алмазами! Наверняка не хуже настоящих драгоценных камней.

— А куда эти шарики приделывали? — спросила Саша.

— Да в любое место! Главное, чтобы красиво было! Например, на эфес сабли или шпаги… А еще этими стальными штучками украшали ювелирные изделия, ларцы, шкатулки, вазочки, подсвечники, церковные кресты. Про что я еще не сказал, Серега?

— Про цветную сталь. Ее, похоже, только одни тульские мастера и умели делать. Помнишь, нам в школе рассказывали, что существовало платье, украшенное разноцветными стальными камешками, зелеными, как изумруды, синими… Секрет изготовления цветной стали, между прочим, утерян!

— Ага! — подхватил Гендос. — И еще! Как стальные алмазики прикрепляли, разгадали, а как гранили, особенно на королевские восемьдесят шесть граней, до сих пор точно неизвестно! Конечно, сейчас уже придумали какой-то современный способ, но он может и не совпадать со старинным. Видишь, какой уникальный алмазик ты нашла!

Саша помолчала, соображая, потом решительно сказала, глядя в глаза Сергея:

— А ну, колитесь до конца! Какое отношение все это имеет к девяноста девяти ступенькам и к Альке!

Серега опять отвел глаза. Гендос тоже молчал, хлопая белыми ресницами.

— Ах так! — рассердилась Саша и сжала в кулаке холодную стальную бусину. — Промолчите, не получите ни бриллиантик, ни наш подпол!

— Ты не имеешь нрава скрывать историческую ценность! — не меньше Саши рассердился Гендос.

— Да ну?! Вы бы и не увидели эту ценность, если б я ее не нашла! И, между прочим, в доме моей собственной бабушки!

— Она права! Мы не имеем никакого права на этот алмаз, — тихо сказал Серега.

— Возможно, — нехотя согласился Гендос. — Но раскрывать чужую тайну мы тоже не имеем права!

— Алькину, да? — неприязненно произнесла Саша.

— Да хоть чью!

— Ну и как хотите! Бабушка мне все равно расскажет про ступеньки! И этот алмазик я ей покажу — уж она придумает, что с ним делать! — Сказав это, Саша начала натягивать шорты на все еще мокрый и испачканный в песке купальник.

— Твоя бабушка вернется к ночи, а мы могли бы к тому времени уже ваш подпол исследовать, — буркнул Гендос

— Почему вдруг к ночи? — удивилась Саша.

— Потому что наши, красиловские, всегда из Петровского приезжают поздно. Там целую ярмарку разворачивают, а вечером тульские артисты обязательно какой-нибудь концерт дают. Наш поселковый совет присылает в Петровское автобус не раньше одиннадцати вечера. А пока еще доедут… то да се…

— Ничего-о-о… — протянула Саша. — Я подожду. Мне спешить некуда… — Она натянула футболку и пошла прочь от Сереги с Гендосом. Ей очень хотелось, чтобы ее остановили. Тогда она, возможно, приняла бы часть их условий. Но никто ее не окликнул.

Ну и ладно! Подумаешь, какие благородные нашлись — чужую тайну они выдать не могут! Она, Саша, сама исследует подпол. Бабушка уже ввернула новую лампу, а потому никаких неприятностей больше не случится. Да, но вдруг кто-нибудь опять захлопнет крышку! Она там замерзнет до ночи-то! Ерунда… Кто захлопнет-то? Некому! Но на всякий случай, конечно, надо закрыть входную дверь и окна!

Глава 4

В подземелье

Овны очень активны, они переполнены бурлящей энергией, энтузиазмом. Часто именно они бывают первопроходцами и первооткрывателями.

Перед тем как лезть в подпол, Саша решила поесть. Мало ли, вдруг действительно копать придется — надо, чтобы сил хватило. Не зря она мечтала о скрытых в подполе сокровищах. Только, скорее всего, их спрятал вовсе не купец, а какой-нибудь мастер-оружейник. А что тут удивительного? Тула-то в двух часах езды на автобусе! Да, но тогда не было автобусов… Ну и что! Зато был монастырь, куда люди стремились, чтобы отмолить свои грехи! А оружейный мастер мог в сердцах кого-нибудь заколоть своей шпагой, эфес которой украшен стальными бриллиантами, а саму шпагу закопать от греха в подполе… Но почему именно в подполе купца? А может, мастер был каким-нибудь его родственником… Но он вряд ли закопал шпагу… Для шпаги бриллиант крупноват… И ладно… пусть не шпага. Гендос же говорил, что оружейники делали еще и ювелирные украшения. У найденного бриллиантика — сквозная дырочка. Может быть, это были бусы? А где бусы, там могут быть и кольца, серьги… настоящий клад!

Саша залила кое-как нарезанные овощи холодным свекольным отваром, добавила сметаны и принялась есть, почти не ощущая вкуса холодного борща, который всегда очень любила. Через минуту опустила ложку в тарелку и задумалась.

Вообще-то копать тяжело. А в подполе еще и страшновато… Хоть он и бабулин, а все же подпол. Как ни крути — а подземелье. А если в нем еще и клады скрыты… Может, там и трупы закопаны…

Саша отодвинула тарелку. Есть расхотелось окончательно. Молочно-малиновая жижа борща вызывала отвращение. Похоже, с бабулиным подполом ей одной не справиться. И что же делать? Не сдаваться же красиловцам? Она так эффектно ушла с пляжа… Может быть, поговорить с Алей? Нет! Во-первых, это будет унизительно… Во-вторых, Аля такая же девчонка со слабыми руками… Вот если бы договориться с Гендосом! Серега сказал, что он гвоздь может кулаком забить… Да, но как к нему подъехать? Он ведь не захотел чужие тайны выдавать… Но… одно дело просто выдать чужую тайну кому попало, и совсем другое — если… В общем, она, Саша, ему явно нравится. Может быть, ей прикинуться, что и он ей — тоже? В конце концов, остатки месяца, который она должна прожить у бабушки, можно и перетерпеть Гендосовы ухаживания. Потом она уедет и забудет Генриха Оттовича, как страшный сон!

Нет… Оттович как-то… не того… Да он и не поверит! Может, лучше позвать Серегу? Напомнить ему, что она, Саша, сама к нему с утра пришла. Да! Пришла, но о чувствах сказать не решилась, отложила, мол, на вечер, а тут дело с этим стальным бриллиантом закрутилось… Серега поверит! Ему ведь очень захочется поверить! А она даже может поцеловать его… для усиления эффекта от слов! Куда он денется после поцелуя? Как честному человеку ему придется с этого момента делить с ней все: и радости, и горести, и тайны. Хоть свои, хоть чужие! Они будут связаны этим поцелуем! А потом она уедет и забудет Серегу… Впрочем, его можно и не забывать. Она даже может попросить у него фотографию. Танька, ее школьная подруга, с ума сойдет от зависти! У Сергея такой красивый взгляд из-под челки!

После принятия решения холодный борщ показался Саше опять очень даже аппетитным. Только она подвинула к себе тарелку, как в кухонное окно, которое она уже предусмотрительно закрыла, постучали. Саша подняла глаза от борща и увидела голову Гендоса. Ну вот! Его тут только не хватало. Она же уже решила, что ее помощником в бриллиантовом деле будет Серега.

Саша опять оторвалась от борща, подошла к окну, распахнула его и недовольным голосом спросила:

— Чего тебе?

Гендос помялся и все же сказал:

— Ты ведь все равно полезешь в подпол…

— И что?

— Боюсь я за тебя… вот что…

— Да ну? — изумилась Саша. — Это ж наш собственный подпол!

— Это он сейчас ваш… а раньше… Словом, дом Ольги Николаевны — самый старинный в поселке.

Саша посмотрела на мощную фигуру Гендоса, которая сейчас каким-то непостижимым образом выражала сильное смятение его души, возможно, тоже такой же мощной и сильной. Саша представила, как из Гендосова тела вылетает душа — что-то вроде огромного белого привидения, — и вздрогнула. Какая ерунда приходит в голову. Известно ведь, когда душа отлетает… Нет, конечно же, ничего такого она парню не желает.

— Так чего ты от меня хочешь? — уже гораздо более теплым голосом спросила она.

— Я хочу заключить с тобой соглашение… — еще смущеннее пролепетал Гендос.

— Какое соглашение? — удивилась Саша.

— Ну… ты не требуешь от меня разглашения чужих тайн, а я просто помогаю тебе в подполе.

— Просто помогаешь?

— Ну да… Мало ли… Копнуть придется… Я сильный… Или, там, защитить…

— От кого еще защитить? — опять встревожилась Саша.

— Да хоть от кого…

— А ну, Генрих Оттович, отвечай, от кого меня защищать собрался! Иначе никакого соглашения не получится!

— Во-первых, прекрати меня так называть…

— Знаешь, на тебя не угодишь! Гендос — тебе не нравится! Генрих Оттович — тоже! И как же к тебе обращаться?!

— А просто Генрихом называть не можешь? Это же мое настоящее имя…

Саша задумалась. В ее представлении все Генрихи — высокие и стройные германские юноши. Гендос на Генриха никак не тянул. Ну чисто русская физия! Микула Селянинович… Илья Муромец… Но раз уж парня так назвали… Что ж делать…

— Ладно, Генрих так Генрих, — согласилась Саша. — Только ты мне, Генрих, все равно скажи, от кого меня защищать собрался?

— Я же сказал… Хоть от кого…

Саша решила больше парня не мучить. В конце концов, все складывается неплохо. Ей не надо никому врать про любовь. Конечно, Серега очень симпатичный, но никаких особых чувств она к нему все же не испытывает. Вот когда в прошлом году она была влюблена в Кирилла Меньшикова из параллельного класса, так только о нем и думала, спала плохо, даже трояк по математике в четверти схватила. А о Сереге она днем и ночью не думает. Если уж быть до конца честной, то и вообще не думает. Ну, разве что от скуки… А Гендос Оттович могучий, потому может быть использован как рабочая сила. Вряд ли ему придется ее, Сашу, от кого-то защищать в бабушкином подполе.

— Заходи, — сказала она и пошла открывать дверь. Когда Гендос уже взгромоздился на табуретку, которая под ним жалобно пискнула, Саша спросила: — Борща хочешь?

— Не-е… — отказался он. — Может, я пока в подпол полезу? Разведку произведу…

Саша посчитала это разумным. Чего время зря терять! Она ногой откинула половичок, связанный трудолюбивыми руками бабули, и подбородком указала на крышку подпола. Гендос откинул ее одним движением. Саша чуть не подавилась огурцом. Бабушка, крупная высокая женщина, с трудом открывала крышку обеими руками, а этот обрусевший немец, похоже, одной левой… Хорошо все-таки, что она его не выгнала! Можно спокойно чаю попить. А он пусть там разведывает…

Саша доела свой борщ, выпила чашку чая с печеньем и вымыла посуду. Гендос скребся в подполе, как голодная мышь. Приведя кухню в порядок, Саша опустилась па колени и крикнула в квадратное отверстие:

— Ну как ты там, Ге-э-энрих? Чего-нибудь нашел?

— Пока не-э-эт! — ответил он.

— А чего скребешься?

— Да… Тут что-то непонятное… Спускайся!

— Сейчас! — отозвалась Саша и начала осторожно перебирать ногами деревянные перекладины. Не хватало еще при Гендосе свалиться, как в прошлый раз.

Когда она ступила на земляной пол, он сказал:

— Никаких алмазиков я больше не нашел, но погляди сюда…

Саша подошла поближе к Гендосу.

— Вот видишь, какая-то щель, — сказал он и показал на стеллаж с банками.

— Какая еще щель? — удивилась Саша. — Тут компоты одни…

— Правильно, компоты, а прямо возле стеллажа на стене вертикальное углубление.

— И что?

— А то, что я в одном месте красочку сколупнул… а оттуда, прикинь, сквозит? Легонько так, но все же поддувает…

— Ничего не понимаю, — сказала Саша.

— А ты приложи руку вот сюда! — И Гендос без всяких церемоний взял Сашину руку и приложил ладонью к стене. Она и впрямь почувствовала какое-то колебание воздуха.

— Ну что, чуешь? — спросил Гендос.

— Допустим… — вынуждена была согласиться Саша. — И что?

— А то, что надо снять банки!

— Это еще зачем?

— Чтобы отодвинуть стеллаж!

— Ты можешь сказать, зачем?!!

— Мне, знаешь ли, кажется, что там, за стеллажом, скрыта дверь… Возможно, чем-то легким заклеенная и замазанная масляной краской.

— Дверь?!

— А что?! Дом Ольги Николаевны старый, тут что хочешь может быть…

— Ну вообще-то… — начала Саша и осеклась. Неужели и правда купец, бывший хозяин дома, прорыл подземный ход?

— Что замерла? — спросила Гендос.

— Понимаешь, бабушке про подземный ход рассказывали, когда она дом покупала… Только вот не нашла она его…

— Так, чтобы найти, надо все стены прощупать… Вот как я это сделал…

Саша без лишних разговоров принялась снимать банки. Гендос тут же начал делать то же самое. Как только показался кусочек свободной стены, он стукнул по ней костяшками пальцев и радостно воскликнул:

— Ого! Слышишь, какой звук!

— Ну и какой?

— Звонкий! Вот послушай здесь! — И Гендос стукнул по противоположной стене. — Чуешь разницу?!

Саша почуяла, а потому с удвоенной энергией принялась освобождать от банок стеллаж. Когда все полки опустели, Гендос, поднатужившись, попытался отодвинуть стеллаж от стены еще раз. Стеллаж даже не шелохнулся.

— Странно… — изрек парень и сделал еще одну попытку. Стеллаж не подумал сдвинуться даже на миллиметр. Гендос хмыкнул и начал обследовать вертикальный стоик, потом хмыкнул еще раз и опять прошелся пальцами по дереву.

— Генрих, ну что ты все хрюкаешь и ничего не говоришь?! — не вытерпела Саша.

— Понимаешь, этот стеллаж ненастоящий!

— Ничего себе — ненастоящий! Столько банок выдерживал!

— Не в том смысле… Он просто прибит к стене… то есть к двери… Думаю, чтобы никто не нашел.

— Так что, мы зря банки снимали?

— Нет, конечно… С банками дверь ни за что не открыть.

— Можно подумать, что без банок открыть, — буркнула Саша.

Гендос еще раз прошелся руками по стене в том месте, где ему почудилась щель, и проговорил:

— Вот если бы чем-нибудь подцепить…

— Чем?

— У вас ломик какой-нибудь есть?

— Ломик?! Понятия не имею… Честно говоря, даже не знаю, как он выглядит!

— Ну… Штука такая железная, тяжелая… С заостренным концом.

— Нет у нас никаких железных штук!

— А кочерга есть? — не отставал Гендос. — Раньше ими угли в печи ворошили.

— Угли… — растерялась Саша. — Какие сейчас угли, когда у всех газ!

— Ну мало ли… У нас тоже газ, а кочергой у меня мать, представь, иногда грядки рыхлит!

— Это такая штуковина… с носом буквой «г»?

— Думаю, она! Тащи!

— Я мигом! — крикнула Саша и птицей взлетела вверх по лестнице. Ее бабуля в огороде тоже иногда работала чугунной палкой с загнутым носом. Саша и не догадывалась, что именно этот предмет и называется кочергой.

Когда она протянула Гендосу кочергу, тот приложил ее острый нос к расколупанной в одном месте трещине и, богатырски крякнув и хитро извернувшись, надавил. Послышался треск, и по масляной краске вверх и вниз побежала трещина. Гендос переставил кочергу в другое место и опять надавил. От стены стали отваливаться куски штукатурки в кожуре краски. И только в этот момент Саше пришло в голову, что бабушке станет дурно, когда она увидит изуродованную стену. Может быть, прекратить, пока не поздно? Отвалившиеся куски можно прилепить обратно… например, на клей «Момент». Даже закрасить есть чем. Бабуля недавно, как она выразилась, обновила подоконники. В банке еще осталось немного краски бежевого цвета. Конечно, бежевая заплатка на желтой стене сразу бросится бабушке в глаза, но все же будет выглядеть гораздо лучше, чем дыра. Саша уже открыла рот, чтобы запретить Гендосу уродовать стену дальше, но он как раз в этот момент изо всех своих богатырских сил надавил на кочергу, и стало ясно, что за слоем извести и краски действительно скрывается металлическая дверь, покрытая рыжими разводами ржавчины. Стеллаж каким-то образом был прикреплен прямо к ней. Привинчен, видать…

— О-о-ой… — протянула Саша. — И впрямь дверь…

Гендос повернул к ней красное лицо, перевел дух и спросил:

— Ну че! Открывать дальше?

— Куда ж нам теперь деваться… Раз уж начали…

— И то верно, — отозвался Гендос, тяжко вздохнул и опять навалился на кочергу.

Куски штукатурки, пыль и мелкие камешки посыпались в еще большем количестве. Дверь издана натужный ржавый всхлип и чуть отошла от косяка. Гендос как-то по-особенному повернул кочергу, во что-то ею уперся и отодвинул тяжелую створку двери с навешенным на нее стеллажом на такое расстояние, что в образовавшуюся щель вполне могла бы протиснуться худенькая Саша. Из этой щели потянуло холодом и сыростью. Запахло будто свежевскопанной грядкой.

— Я одна не полезу… — прошептала Саша на тот случай, если вдруг Гендос собирался в эту щель запихнуть ее одну.

— Не боись… Сейчас я ее еще приоткрою… — И он, отбросив за ненадобностью кочергу, уперся в створку своими мощными ручищами. Дверь, как-то особенно противно проскрежетав, приоткрылась еще.

— Пожалуй, ты пройдешь, — пропищала Саша, удивившись тому, что вдруг стало с ее голосом. Явно — от страха. Одно дело рассказывать про всякие подземелья, и совсем другое — в них самой забираться. Еще неизвестно, что там, за этой дверью. Может, разложившиеся трупы или скелеты… И зачем она все это устроила? Ведь сама!

Гендос громко шмыгнул, отер румяные щеки ладонями и спросил:

— Сейчас пойдем или как?

— Что, боишься? — зачем-то спросила Саша и сама испугалась еще больше.

— Не буду врать… Потряхивает, — ответил он. — Не могу сказать, что это именно страх. Тревога, наверно… Думаю, перед неизведанным всегда так…

— Знаешь… Раз уж разломали стену, надо идти… А то как потом объяснить бабуле, зачем мы ее подпол изуродовали…

— Да, наверно, надо. Только, думаю, замерзнем… Чуешь, как сквозняком тянет.

— Ага, — согласилась Саша и огляделась. На противоположной стене висела ее собственная поношенная куртка и старенький фланелевый халат бабули. Девочка прикинула габариты своего нового приятеля и сказала ему: — Тут куртка маленькая, на тебя не налезет… Да и в доме у бабушки нет мужской одежды… Она уже давно одна живет. Но я могу принести какую-нибудь ее куртку. Бабушка у меня не хилая…

— Не… — отозвался Гендос. — Вылезешь — сразу расхочется по подземельям шнырять. Я накину на себя халат, все не так холодно будет. Только, чур, не хохотать! Знаю я вас…

Саша очень старалась не смеяться, но, когда Гендос решил халат не накидывать, а продеть руки в рукава, она чуть не умерла от сдерживаемого смеха. Не Гендос, а прямо пациент психбольницы!

Пока Саша боролась со смехом, «пациент психбольницы», с шумом выдохнув из легких весь воздух, протиснулся в щель и исчез за дверью. Смеяться Саше сразу расхотелось. Все! Пути назад нет! Не оставлять же парня там одного! Она запахнула на груди старенькую курточку и тоже протиснулась в проем. Ее сразу обступила темнота.

— Так не пойдет, — услышала она голос Гендоса, который звучал, как из бочки. — Нужны свечки или фонарик. У вас есть что-нибудь?

— В подполе есть свечи, — отозвалась Саша, — но за спичками придется все же лезть наверх…

— Спички у меня есть! Тащи свечи! Хотя бы парочку…

Саша с удовольствием вылезла из подземелья. Когда достала из коробки толстые и скользкие хозяйственные свечи, опять подумала о том, что они с Гендосом затеяли слишком опасное предприятие. Алька со своими тайнами и даже стальные алмазы вовсе не стоили того, чтобы из-за них так рисковать. Но… половину дела они с Генрихом Оттовичем уже сделали. Отступать как-то не того…

— Зажигай спичку, — сказала Саша, когда опять оказалась в подземелье.

Гендос чиркнул, и она поднесла к огоньку сначала одну свечу, потом вторую. Их неяркое пламя озарило начало подземного хода. Своды его были низкими, земляными.

— Интересно, как все это держится… — проговорила Саша. — А вдруг обрушится?

— Брось, — не очень уверенно сказал Гендос. — Столько лет не рушилось… С чего вдруг теперь обрушится?

— Ну… не знаю… Мы потревожим…

— А мы не будем тревожить… Пойдем посередине…

— Ты думаешь, эти стальные алмазы специально для нас так прямо посредине и насыпаны?

— Не знаю… Но сегодня все равно надо разведать, куда этот ход ведет. Может, в какую пещеру, а там — сундуки…

— Ну даешь, Гендос! — не вытерпела Саша и тут же поспешила объясниться: — Извини, конечно, что я тебя опять Гендосом обозвала, но ты настоящий Гендос и есть, если думаешь, что тут для тебя сложили сундуки с драгоценностями!

— И все-таки ход куда-то ведет! И стальную бусину ты не случайно в подполе нашла!

— Так, может, и копать надо в нашем подполе!

— Может, — не стал спорить Гендос. — Но раз уж мы сюда забрались, глупо стоять и понапрасну свечки жечь! Может, все-таки пойдем вперед?

Саша вздохнула и согласилась:

— Ладно… пошли… Чего, в самом деле, стоять и мерзнуть…

И Саша с Гендосом пошли.

Некоторое время подземный ход тянулся вперед без всяких изменений. Все те же голые земляные стены и потолок, с которого то и дело сыпалась на головы подростков сухая пыль. Когда Саша решила оглянуться, приоткрытую дверь в родной бабушкин подпол уже не было видно. Она терялась в темноте. Они с Гендосом находились внутри земляного рукава, неизвестно куда и как далеко тянущегося. Саша инстинктивно придвинулась поближе к молодому человеку. Ей было спокойнее, когда ее рукав касался локтя Гендоса, обтянутого фланелью бабушкиного халата.

Через некоторое время Саше показалось, что впереди ход расширяется, о чем она и сообщила Гендосу.

— Да, что-то там не так, — согласился он. — Но если и впрямь расширяется, то хорошо, а то потолок как-то слишком давит, не находишь?..

Вопрос прозвучал скорее как утверждение, поэтому девочка не стала отвечать, но давил потолок на нее сильно. На нее вообще все давило. Она уже сто раз пожалела, что они, два идиота, отправились в это путешествие одни, без взрослых

Через некоторое время подземный ход действительно слегка расширился и привел в небольшую пещеру, от которой вперед вели целых три рукава. Они дышали на ребят холодными черными зевами.

— Да-а-а… — протянул Гендос. — Хоть бы на стене написали: направо пойдешь, налево пойдешь… Вот как ты думаешь, куда двигаться?

— Может, обратно? — предложила Саша.

— Успеем, — отмахнулся он. — Свечи еще почти целые, заблудиться невозможно. По какому бы ходу ни пошли, все равно обратно в эту пещеру вернемся. Давай еще немного пройдем… Тебе какой ход больше нравится?

Саше все три одинаково не нравились, но она послушно заглянула сначала в один, потом в другой, потом в третий, потом снова в первый. Она долго могла бы рассматривать ходы, только бы никуда не двигаться, но Гендос был неумолим.

— Ну! Какой выбираешь?

Саша хотела ему сказать, чтобы он сам выбрал. А то она выберет, а он потом будет ее ругать. Девочка даже открыла рот, но вдруг ей показалось, что в одном из ответвлений подземного хода мелькнул огонек. У нее, что называется, язык окаменел. Неужели кто-то еще здесь ходит? Может быть, уголовники какие-нибудь… от правосудия прячутся…

— Видел? — шепотом спросила Саша.

— Что? — удивился тот.

— Огонек…

— Где?

Саша показала на правый рукав подземного хода. Гендос вытянул в ту сторону свечу.

— Убери, — все так же шепотом сказал Саша. — Там огонек был…

— Брось! Откуда здесь огни?

— Вот, опять горит! Гляди! Вон он! — воскликнула Саша. Она уже совершенно отчетливо видела маленькое ярко-оранжевое пламя на полу подземного хода. Никого рядом не было. Пламя горело как бы само по себе, но самым удивительным было даже не это. Странным было то, что Гендос не видел никакого пламени.

— Саш, с тобой все в порядке? — спросил он. — Огни какие-то мерещатся…

— Ну как же! — возмутилась Саша. — Глаза-то протри! Пылает все ярче и ярче…

Гендос посмотрел на нее уже совершенно сумасшедшими глазами, а потом сказал:

— Слушай, может, у тебя какая-нибудь подземная болезнь началась?

Саша, не слушая его, напряженно вглядывалась в странное пламя, то дрожащее, то извивающееся. Ей показалось, что внутри его она видит что-то знакомое, то, что уже когда-то приходилось видеть. Конечно! В пламени будто змейка… нет… не змейка… ящерка… Тело у нее черное, по нему раскиданы оранжевые блестящие пятнышки. Ящерка будто танцует и улыбается… танцует и улыбается… И что-то хорошее обещает эта ее улыбка… Очень хорошее…

— Саламандра… — прошептала Саша. — Огненная саламандра…

— Са-а-аш… Очнись… Что с тобой? — Гендос осторожно встряхнул ее за плечи.

Саша с трудом оторвала глаза от саламандры и спросила:

— Ты что, и в самом деле ничего не видишь?

— Как это не вижу?! Тебя вижу! Три хода вижу! У меня со зрением все в порядке, а у тебя, похоже, какие-то видения начались!

— А саламандру? Ну… ящерку такую… в огне?

— Так! Как говорится, вот с этого места и поподробней! Что еще за саламандра в огне?

— Знаешь, Генрих… — Саша опять перевела глаза на танцующую саламандру. — Пока я тебе объяснять буду, она может исчезнуть… Давай так: ты просил меня выбрать одно из ответвлений подземного хода. Я выбираю это! — И Саша показала рукой в ту сторону, где танцевала невидимая приятелю саламандра. — Пошли?

— Ну… пошли, согласился он. — Все равно куда-то идти надо…

Саша первой шагнула в тот земляной рукав, в который явно манила ее ящерка. И в тот же самый момент саламандра махнула хвостиком, окружила себя огненным шариком, и он покатился вперед, будто указывая дорогу Саше с Гендосом.

— Ты все-таки скажи… — начал парень, но Саша его оборвала, даже не обернувшись:

— Погоди… Не спрашивай пока ничего… Вдруг спугнешь…

— Я не понимаю… — вовсе не собирался молчать Гендос и, наверно, много чего сказал бы, если бы под Сашей, которая шла чуть впереди, вдруг не провалилась земля.

Девочка с громким криком, который прокатился эхом но всему подземелью, съехала вниз, в глубокую яму. Гендос с осторожностью потрогал ногой земляной пол перед собой. Земля была крепкой и, похоже, больше проваливаться не собиралась. Парень бухнулся на колени и посветил в яму свечой. Саша лежала на самой глубине. Волосы закрыли лицо, а рядом воткнулась в обрушившийся грунт погасшая свечка.

— Са-а-аш… — осторожно позвал Гендос.

Саша пошевелилась и, проваливаясь руками в рыхлую землю, с трудом села.

— Как ты? — спросил он, удостоверившись, что девочка жива.

— Ничего… — отозвалась она и сплюнула скрипнувший на зубах песок.

— Ты, главное, не волнуйся! Я тебя сейчас вытащу!

Саша мысленно поблагодарила Гендоса за то, что он не стал укорять ее тем, что она сама выбрала неправильный ход, и ничего больше не спросил про саламандру. Что-то нет этой саламандры. Заманила в яму и исчезла.

Оскальзываясь на сухой сыпучей земле, Саша осторожно встала на ноги и подняла вверх руки. Они не доставали до краев воронкообразной ямы. Девочка в ужасе отдернула их, будто обожглась.

— Как же ты меня достанешь? — в ужасе спросила она, совершенно не веря в то, что ей удастся выбраться самой или даже с помощью Гендоса. Наверняка придется сидеть в этой яме, пока он не приведет подмогу из поселка. Главное, чтобы не заблудился!

— Чуть погоди. Только не бойся… Я сейчас… — с неопределенной интонацией произнес Гендос и отошел от краев ямы.

Саша оказалась почти в темноте. Она попыталась вылезти сама, но осыпающаяся под ногами земля опять уносила ее на дно воронки. Гендос молчал. То, что парень не ушел. Саша понимала, потому что видела в одном месте над своей ямой слабое свечение — там горела свечка. Кроме того, раздавался какой-то странный треск. Саша решила не мучиться раздумьями на предмет его происхождения, а поискать на дне ямы свою свечу. Ее нигде не было видно. Наверно, завалило землей, пока девочка пыталась выкарабкаться.

Саша еще рылась руками в земле, когда сверху вдруг раздалось:

— Сашка! Лови конец!

Девочка посмотрела туда, откуда раздавался голос. В неверном свете Гендосовой свечи она различила что-то похожее на спустившуюся веревку.

— Откуда это у тебя? — крикнула она вверх.

— Дык… халат твоей бабули пришлось располосовать. Надеюсь, она не станет о нем долго сокрушаться… Знаешь, ткань еще очень даже крепкая… рвалась с трудом, но я… в общем… сильный… А ты, главное, не трусь…

Саша хотела достать руками спускающийся конец, но не хватало какого-то сущего пустяка. Она попыталась встать на цыпочки, но ноги утонули в рыхлой земле.

— Никак… — сдавленно произнесла она. — Не достать…

— А ты попытайся подпрыгнуть, Сашка! Если бы длинней веревку сделал, тоньше получилась бы… не выдержит…

— Сейчас попробую! — без особой надежды крикнула Саша и подпрыгнула. Пальцы скользнули по веревке, но не ухватили ее. Девочка хотела было крикнуть, что ничего не получается, но прикусила губу. Чего кричать… Надо пробовать и пробовать. Другого выхода нет.

Она подпрыгивала и подпрыгивала, падала и вновь вставала. У нее щипало глаза от забившейся под веки сухой земли, скрипело на зубах, но она решила не сдаваться. Гендос терпеливо ждал, иногда бросая ей сверху:

— Ты, главное, не торопись! Спокойно! Все получится!

И наконец получилось. Одна рука вдруг ухватила конец веревки с узлом на конце. Саша мысленно поблагодарила Гендоса: если бы он не догадался сделать узел, ей не удалось бы удержать конца.

— Я поймала! — радостно крикнула она.

— Молодец! — обрадовался парень. — Только сейчас мне придется свечку отложить, чтобы держать веревку двумя руками. Ты, Саш, не пугайся, даже если она погаснет. У меля целый коробок спичек.

— Хорошо! Только ты свечку не потеряй, а то я свою потеряла!

— Не потеряю! Эх! Все же погасла… Ничего! Снова зажжем! Давай! Я держу! Пытайся вылезти!

И Саша начала. Сначала ничего не удавалось. Ноги скользили, проваливались в рыхлую землю. Девочка была озабочена только тем, как бы не выпустить из рук конец веревки. Наконец ее беспорядочное барахтанье навело Гендоса на мысль, что надо действовать слаженно.

— Сашка! — крикнул он. — Кончай болтаться, как сосиска! Давай вместе! Я крикну «рра-аз!» и потяну, а ты отталкивайся ногами!

— Давай… — согласилась Саша. Она готова была со всем соглашаться, лишь бы он вытащил ее из этой могилы.

— Приготовилась?

— Да!

— Ну давай! Три, четыре — ррра-аз!!

И Саша оттолкнулась и почувствовала, что Гендос сумел подтянуть ее вверх.

— Отлично! — заорал он. — Давай еще! Три, четыре — рра-а-аз!!!

И Саша снова оттолкнулась, и он опять подтянул ее вверх. Дальше пошло еще лучше. Они подладились друг под друга, и с каждым Гендосовым «рра-аз» девочка поднималась все выше и выше. Наконец он крикнул:

— Давай одну руку, Сашка! Мне кажется, достанешь!

— Ты ж меня не удержишь одной рукой!

— Удержу!

— Я сама не удержусь…

— Кончай зря болтать, Сашка! Я и впрямь не железный! Тяни, говорю, руку!

И Саша сдалась. Она изо всех сил вцепилась правой рукой в веревку, ногами просто пробуравила землю и протянула вверх руку. Какое-то время Гендос, видно, не мог поймать ее ладонь. Потом все же умудрился схватить ее и сжать, будто тисками, и тут же натужно закряхтел, пытаясь другой рукой еще немного подтянуть веревку. Саша, понимая, как ему тяжело, помогала ногами.

— Теперь по моему сигналу отпускай веревку и выбрасывай вверх вторую руку! — крикнул он и, не теряя времени, крикнул еще громче: — Раз! Два! Три! Отпускай!

Саша сделала, как он велел. Гендос схватил ее за вторую руку и резко дернул. Она упала грудью на край ямы. Дальше выбираться уже не составило никакого труда. Саша хотела встать, но не смогла. Ноги подкосились, и она рухнула рядом с Гендосом. Он дышал тяжело, со свистом. У Саши дрожали руки и ноги. Только сейчас она поняла, как измучилась. Ладони жгло. Наверно, содрала кожу. А что же тогда с ладонями Гендоса? Впрочем, какой он Гендос? Гендос не мог бы действовать так четко и мужественно. Гендосу не по силам было бы вытащить ее из ямы. Он настоящий Генрих! И она сейчас отдышится и скажет ему это. Но первым сказал он:

— Саш! Если есть силы, отползи подальше, а то вдруг земля опять начнет осыпаться…

— Да-да… есть силы, есть… сейчас… А ты тоже…

— Да я далеко от края. Сейчас свечку зажгу.

Саша услышала чирканье спички, которая осветила грязное лицо ее спасителя. При свете зажегшейся свечи она увидела, что с одной ладони парня капает кровь.

— Генрих! — Саша бросилась к нему с криком. — Твои руки!

— Ерунда, — сказал он. — Заживут. Главное, ты выбралась…

— Нет, это не главное… Главное совсем другое…

— Что? — удивленно спросил он.

— Главное, что ты для меня… что ради меня… я даже не могла представить, что ты… — И Саша, не отдавая себе отчета, ткнулась лбом в грязную футболку Генриха,

— Л-ладно т-тебе… — заикаясь, начал он, но тут же замолчал и вдруг погладил ее по голове. После некоторого молчания он снова заговорил: — Так любой сделал бы…

— Нет, не любой… произнесла Саша и даже положила руки ему на плечи, поскольку ей уже хотелось, чтобы Генрих непременно сказал, что он для нее готов пожертвовать даже жизнью, и он сказал именно это:

— Да я для тебя… готов вообще… что угодно… только…

— Что «только»? — Саша посмотрела ему в глаза.

— Ну… это тут… в темноте… тебе показалось, что я какой-то особенный… Да еще яма эта… А как вернемся назад… там Серега с Петькой… и вообще…

— Ерунда!

— Ерунда?

— Конечно! Хочешь, я тебя поцелую, чтобы ты поверил?

Генрих вдруг резко отстранился и сказал:

— Нет, не хочу… То есть дело не в том, что я хочу, а что нет… Дело в тебе. Вот если ты скажешь мне то же самое, когда мы опять окажемся на солнечной улице… другое дело будет.

— Ты хочешь, чтобы я при всех?

— Нет. Зачем при всех? Просто позже, когда ты в себе разберешься.

— Я разобралась, а ты…

— Не торопись, Саша, — опять перебил ее Генрих, — тем более что…

Глава 5

Подарок танцующей саламандры

Овны искренне верят в то, что могут выполнить любое дело лучше других. Предпочитают добиваться успеха сами, часто не считаясь с мнением окружающих.

Саша проследила за взглядом Генриха и прямо на куче земли опять увидела язычки пламени, в которых танцевала грациозная черная ящерка с оранжевыми пятнышками на боках.

— Ты что, теперь тоже видишь ее? — удивленно спросила Саша.

— Похоже на то… — отозвался Генрих. — Ты эту ящерицу называла саламандрой?

— Да, это огненная саламандра. У нее такое холодное тело, что никакой огонь не страшен.

— А что она тут делает?

— Честно говоря, не знаю…

— А что ты вообще про нее знаешь?

— Очень немного. Но однажды я себя нечаянно захлопнула в бабулином подполе… — И Саша, поглядывая на танцующую ящерку, рассказала Генриху о том, как впервые увидела ее во сне, когда заснула на бочонке с капустой. А потом о том, что ей удалось узнать о саламандре, когда они с Алей сделали запрос в поисковой системе Интернета. Пока Саша рассказывала, саламандра так и танцевала в огне, будто ждала, пока девочка закончит.

— То есть ты хочешь сказать, что она ненастоящая… — проговорил Генрих.

— Я не знаю… Думаю, что настоящая ящерица, будь она даже холодной, как ледышка, огня не выдержала бы все равно. И потом… откуда это пламя берется? Кто ей его зажигает?

— Ну… не мифическое же она существо?

— А какое же?

Генрих, не отвечая, сделал шаг к саламандре. Ее огненный костерчик, превратившись в блистающий шарик, тут же взвился в воздух и переместился на другую сторону ямы, из которой только что выбралась Саша. Генрих присвистнул и обернулся к ней.

— Ничего себе! Ни за что не поверил бы, что такое бывает, если бы сам не видел. Огневушку-поскакушку напоминает…

— Какую еще огневушку? — удивилась Саша.

— Бажовскую. Неужели уральские сказы не читала?

— Читала… Ага, вспомнила! Огневушка — девочка такая, которая из костра возникает и танцует там, где золото залегает!

— Вот-вот! Сдается мне, что твоя саламандра нас куда-то отвести хочет!

— Куда?

Генрих улыбнулся и сказал:

— Твоя же саламандра — ты и должна знать!

— Мне кажется, что она теперь и твоя тоже, — без всякой улыбки ответила ему Саша.

— Почему вдруг?

— Ты ведь ее сначала не видел?

— Не видел…

— А когда меня спас — она и тебе показалась.

— Ты думаешь, именно поэтому?

— Да, я так думаю…

Генрих пожал плечами и сказал:

— Ну тогда надо через эту яму перебираться. Саламандра явно на это намекает. Но это опасно. У стены очень узкий проход. Земля может обвалиться.

— Не обвалится! — уверенно сказала Саша.

— А у меня что-то нет твоей уверенности…

— Неужели ты не понял, что саламандра нас проверяла?!

— В каком смысле?

— Я, знаешь, думаю, что этот провал она и устроила, чтобы проверить, как ты себя поведешь.

— Можно подумать, что я мог повести себя по-другому.

— Конечно, мог бы.

— Например?

— Например, меня оставить в яме и отправиться за помощью в поселок.

— Между прочим, тоже вариант!

— Ну вот! А ты выбрал другой! И она, саламандра, это оценила — тебе показалась, как моему лучшему другу! Так что… — Саша не договорила, смело перешла узкий перешеек между стеной и ямой и крикнула оттуда: — Видишь, ничего со мной не случилось!

— Я тяжелее тебя раза в два, — без энтузиазма отозвался Генрих. — А если в эту яму провалюсь, тебе путь, назад будет отрезан! Не хотелось бы, чтобы саламандра теперь решила тебя проверить…

— Возможно, вообще все, что происходит, и есть мое испытание. В бабушкину кухню откуда-то залетел камешек, чашку разбил… Бабуля вышла на улицу, чтобы поймать хулигана, задержалась там с соседкой, и я как раз тогда закрыла себя в подполе.

— И что?

— И то: именно тогда мне первый раз привиделась саламандра.

— То есть ты хочешь сказать, что никакого хулигана не было?

— Думаю, не было… Похоже, саламандра хотела со мной познакомиться… Ей надо было, чтобы я оказалась в подполе одна и в темноте.

— Сказки все это…

— Но ведь ты же ее видишь!

— Вижу…

— Значит, никакие не сказки! — отозвалась Саша. — А потому ничего с тобой не случится! Давай! Я тебя жду!

— Ну что ж… не оставлять же тебя там одну… — буркнул Генрих, подошел к яме и осторожно ступил на тонкий перешеек. Из-под ног посыпалась земля. Переставляя ноги как можно быстрее, парень очень скоро оказался рядом с Сашей. Она не успела обрадоваться, как земля с краев ямы стронулась с места и поехала вниз. Через минуту перед Сашей с Генрихом оказалась огромная яма, которая полностью отрезала путь назад. Генрих присвистнул и сказал:

— Вот так номер! А может, саламандра нам обоим зла желает? Вон как коварно улыбается! — И он показал вперед, где в огненном шаре резвилась улыбающаяся ящерка.

— Нет… — покачала головой Саша. — Я чувствую, что все будет хорошо. Пойдем за ней.

Она первой шагнула вперед, и огненный шарик покатился дальше. Ребята шли долго. Земляной коридор не менялся. Все те же голые темные стены, с которых сыплется сухая земля, да огненный шарик впереди.

Саша уже начала подумывать, что Генрих был нрав. Видимо, саламандра — все-таки злой и коварный дух и наверняка заведет их туда, откуда не будет никакого выхода. Если она станет водить их по подземелью еще минут десять, огарок свечи в руках молодого человека потухнет, и они окажутся в кромешной тьме. Саша хотела уже поделиться соображениями со своим спутником, но вдруг поняла, что идти стало значительно труднее.

— Чувствуешь, на подъем пошли? — будто отвечая на ее мысль, спросил Генрих.

— Да, пожалуй, — согласилась она. — Неужели она нас все-таки выведет? Я уже, признаться, стала думать о самом худшем…

— Я тоже… Еще мне пришло в голову, что у нас с тобой коллективное помешательство. Идем за каким-то блуждающим огнем… Ты несешь чушь про саламандр, а я тебе почему-то верю…

— Ой! Гляди! — вскрикнула Саша. — Похоже, большая пещера!

Не сговариваясь, они с Генрихом пошли быстрее, хотя подземный ход стал забирать вверх еще круче. Когда они, здорово запыхавшиеся, вошли в довольно большое помещение с низким горизонтальным потолком, Генрих сказал:

— Это не пещера…

— А что… — Саша сказала это просто так, машинально. Она и сама видела, что это не пещера. Больше всего это походило на давно заброшенный подвал какого-то здания. Рассмотреть его весь было трудно, потому что огонек свечи выхватывал только небольшой участок перед самыми глазами. Остальное терялось во мраке.

Саша огляделась по сторонам в поисках огненного шарика саламандры, но нигде его не обнаружила. Генрих опять произнес вслух то, что она думала:

— А саламандры-то нет… Судя по тому, что подземный ход шел вверх, она привела нас туда, откуда можно выбраться на поверхность. Ну… Я надеюсь на это… Но… — И молодой человек замолчал, пытаясь осветить стены и углы, которые были завалены всяким хламом. Как-то идентифицировать хлам было трудно: то ли камни, то ли окаменевшие мешки, то ли что-то еще.

— Что «но»? — спросила Саша.

— Но жаль, что мы не нашли того, за чем спускались.

— Ах да… — Она кивнула. Они же надеялись найти стальные бриллианты. Глупые, безосновательные надежды. Хотя… откуда-то ведь взялась стальная бусина в бабушкином подполе…

Саша еще размышляла, когда на груде каких-то ящиков, беспорядочно наваленных в углу, вдруг опять разгорелся костерчик саламандры.

— Саш, она явно хочет, чтобы мы покопались в этом углу, — проговорил Генрих. — Тебе так не кажется?

— В-возможно… — стала заикаться Саша. Она только сейчас поняла, до какой степени ирреально все, что с ней происходило. Еще сегодня утром Генрих казался ей неуклюжим толстяком, которому исключительно подходит идиотская кличка Гендос. Сейчас же он представляется ей чуть ли не героическим рыцарем. Может быть, это и впрямь потому, что здесь очень темно и воображение может свободно дорисовывать то, чего в Гендосе нет и никогда не было. Но как же ей не хочется, чтобы восхищение им прошло, как только они выйдут из этих подземелий и подвалов. До чего же прекрасное чувство владело ею сейчас! Может быть, и саламандра им обоим видится для того, чтобы они навсегда запомнили, что их объединило: ее волшебное пламя и долгий переход по подземным коридорам? А уж то, как он тащил ее из ямы… Разве это можно забыть?

— Саш! — вдруг прервал ее размышления Генрих. — А ну иди сюда!

Она резко сорвалась с места, и движимый ею воздух задул огарок свечи. Она как-то смешно пыхнула, почти как перегоревшая лампочка, потом будто чихнула и погасла.

— Ой… — только и смогла пискнуть Саша.

— Ничего… Спички же со мной… Сейчас все будет в порядке…

Но сколько Генрих ни жег свои спички, огарок зажигаться никак не желал и вскоре развалился у него на ладони на части. Саша опять смогла выдать только протяжное:

— О-о-ой…

— Главное, не бойся, опять начал Генрих и вытащил из кармана джинсов мобильник. — Мой телефон можно переключить на режим фонарика. Он, конечно, недолго горит, враз батарея садится, но, думаю, нам хватит времени, чтобы найти выход.

Саша неожиданно для себя всхлипнула. Она даже не очень понимала почему. После блуждания по подземельям страх уже как-то притупился. Или она ничего не боялась, потому что находилась рядом с этим человеком, который взял командование на себя. Вообще-то Саша привыкла все делать сама. Она никогда не полагалась на других и в самых трудных походах, в которые ей доводилось ходить с одноклассниками, с легкостью и без всяких просьб с чьей-либо стороны бралась за мужскую работу, например рубила дрова для костра, ставила палатки, иногда даже несла за ослабевших девчонок их рюкзаки. Она была сильной и довольно бесстрашной, но как же оказалось сладко быть слабой, когда рядом есть такой друг. Она всхлипнула еще раз, а Генрих легонько обнял ее и опять погладил по голове.

— Не расстраивайся, — сказал он. — Мы обязательно выберемся. Я тебе обещаю…

Он начал нажимать кнопки мобильника, но переключить его на режим фонарика не успел. Именно в этот момент рядом с ними снова вспыхнул огонек пропавшей было саламандры. Ящерка крутилась внутри пламени все с большей скоростью. Пламя опять замкнулось в огненный шар, который разгорался все ярче. Помещение подвала наполнилось медовым светом.

— Спасибо… с чувством проговорил Генрих, отстранил от себя Сашу и повернулся лицом к неопрятной пыльной куче в углу. Сверху он снял что-то похожее на полуистлевшую корзину. Она под его руками развалилась на части, как совсем недавно свечной огарок. Следующим был огромный бумажный куль. Он тоже лопнул в руках Генриха, обдав их с Сашей едкой пылью, в которую превратилось его содержимое. Под кулем лежал серый от пыли холщовый мешок. Генрих одним рывком вытащил его из кучи, но сообщил:

— Нелегкий, между прочим…

— Клади сюда! — крикнула Саша, показывая на крупный плоский камень непонятного назначения.

Генрих плюхнул мешок на камень. То, что находилось внутри, как-то странно звякнуло.

— Осторожно, — на всякий случай попросила Саша.

— Я стараюсь, — отозвался он, уже пытаясь развязать веревку, стягивающую холстину. Полуистлевшая, она не развязалась, а тоже лопнула с тихим хлопком. Вслед за ней начала разлезаться ткань. Генрих сунул руки в образовавшуюся щель и разодрал мешок на две половины. Их с Сашей зрению предстало нечто, похожее на покрытый пылью ларец с островерхой резной крышкой. Генрих провел рукой по резьбе, и она в свете огня саламандры вдруг вспыхнула тысячами искр. Саша охнула, а Генрих, проведя грязной рукой по щеке и оставив на ней полосы, произнес:

— Не может быть…

А Саша ощупывала холодную крышку, будто покрытую крупным песком. Но она уже понимала, что это не песок. Это были те самые стальные бриллианты. И весь, ларец есть не что иное, как творение тульских мастеров восемнадцатого века.

Дрожащими от нетерпения руками девочка попыталась открыть крышку, но у нее ничего не получилось.

— Ключ нужен, — сказал ей Генрих, и Саша увидела на одной из стенок ларца изящный замочек, тоже покрытый сверкающими бриллиантами,

— И где же мы его возьмем? — огорченно спросила она.

Генрих приподнял ларец и осторожно опустил его на голый камень, а потом осторожно обследовал порванный мешок.

— Ничего нет, — сказал он.

— Может быть, выпал…

— Может, и выпал, но, согласись, сейчас его тут не найти, — отозвался молодой человек и показал на кучу, из которой несколько минут назад он извлек мешок с ларцом. Она представляла собой нагромождение мешков, кулей и какой-то странной гнутой металлической арматуры.

— Да, похоже, придется сюда идти еще раз… — огорченно заключила Саша.

— Может быть, и не придется. Я думаю, замок можно открыть другим способом. Главное, вытащить ларец отсюда.

Саша повернулась к саламандре в надежде, что та как-то решит этот вопрос, но ящерка танцевала в своем костре все медленней и медленней. Она будто устала освещать это большое помещение. Движение, похоже, давалось ей с трудом. Яркий свет, излучаемый огненным шаром, начал медленно меркнуть. Генрих тоже понял, что они скоро останутся к полной темноте, а потому, крикнув Саше: «Где-то должен быть выход!», бросился обследовать помещение. Она, стараясь держаться к нему поближе, принялась осматривать соседнюю стену. Ничего похожего на выход видно не было. Голые стены, но не земляные, а, похоже, обмазанные глиной. Генрих тоже обратил на это внимание и сказал:

— Вряд ли люди, которые сооружали этот подвал, оборудовали его, тащили сюда все нужное через подземные ходы… Выход где-то есть… обязательно есть…

Саша вдруг подумала, что выход из подземелья она непременно должна найти сама. Хотя бы это она может сделать для Генриха, чтобы он знал… чтобы понял: она для него теперь тоже готова… в общем… на многое… Девочка ринулась к другой стене подвала. Возле нее тоже были навалены кучи хлама. Саша бесстрашно полезла вверх по разлезающейся под ногами груде древнего барахла. Ноги то скользили по каким-то осколкам камней, то проваливались по щиколотку в пыль, перемешанную с мелким мусором. Автоматически переставляя ноги и цепляясь за толстые металлические штыри, торчащие из кучи, Саша лезла вверх, напряженно вглядываясь в потолок. Генрих прав. Где-то непременно должен быть выход. Стены у подвала гладкие, а вот потолок поделен на какие-то странные квадраты…

Свет, излучаемый шаром саламандры, становился все тусклее. Наконец он ярко вспыхнул, задрожал, как в садящейся лампочке, и потух, послав последний яркий сполох в потолок. И в этой яркой вспышке Саша вдруг увидела, что один из потолочных квадратов возле стены будто несколько приподнят вверх по сравнению с остальными. Если бы она оставалась внизу, на полу, то вряд ли увидела бы это. Как же хорошо, что ей захотелось что-то сделать для Генриха! Как же это здорово!

— Давай сюда! — крикнула она ему со своей кучи. — Врубай мобилу! Тут на потолке что-то такое…

Она не договорила, вслушиваясь в пиликанье телефона. Потом увидела, как мрак слегка рассеялся под неярким лучом, выбивающимся из мобильника. Приблизившись к ней, Генрих направил этот луч в потолок, но снизу ему было не видно то, что видела Саша. Она поняла это по его лицу, выражающему недоумение.

— Лезь ко мне, — предложила она. — Только осторожно, чтобы все не рассыпалось.

Когда Генрих кое-как утвердился рядом с Сашей и направил луч света, куда она показывала, стало окончательно ясно, что выход именно там. В голубоватом свете мобильника еще отчетливей было видно, что один из квадратов находится на более высоком уровне по сравнению с соседними.

— Да можно было раньше догадаться, что люк должен быть в потолке… — проговорил Генрих. — Конечно… Мы хоть и поднялись немного, но все равно под землей.

— Только вот до него не достать даже с этой кучи, — огорченно произнесла Саша. — Он от нас в стороне.

— Достанем… Потолки довольно низкие… Тут полно всякого барахла. Придется сооружать пирамиду прямо под люком…

— Только бы мобильник не погас, а то как мы… в темноте-то? Хотя, может быть, саламандра еще раз… зажжет свой костерчик…

— Это вряд ли. Думаю, она уже свое дело сделала. А мы с тобой ее даже не поблагодарили…

— Да-а-а… — протянула Саша и крикнула в темноту, которую почти не рассеивал луч фонарика: — Спасибо, огненная саламандра?

В ответ не раздалось ни звука. Саша в огорчении зашмыгала носом, и Генрих, помогая ей спуститься с кучи, уже в который раз попытался ее успокоить:

— Не волнуйся ты так! У нас же еще есть спички! Будем жечь, если мобильник сядет. Главное, не тратить их понапрасну… В общем, ты сейчас встанешь прямо под люк… с телефоном… а я к тебе буду подтаскивать ящики… ну и всякое такое, что найду. Так что достанем… Лишь бы люк сверху не был ничем завален…

— А если завален?! — крикнула Саша, и в ее голосе зазвенели настоящие слезы. Она вдруг поняла, что ее находка может оказаться совершенно бесполезной, а путь по переходу назад им преградит огромная яма, через которую перебраться совершенно невозможно.

— Сашка… — Генрих осторожно дотронулся до ее плеча. — Все будет хорошо… Верь… Я же сильный…

— Я верю… Верю… — прошептала Саша, которой больше ничего не оставалось, кроме веры в него. Она так и сказала, чтобы тоже приободрить своего друга: — Тебе невозможно не верить…

— Ну и хорошо! Ты стой под люком, а я сейчас все же пару спичек зажгу, чтобы осмотреть подвал повнимательней… ну… где что лежит… А таскать придется в темноте. Спичек мало осталось. Беречь надо.

Саша молча кивнула, хотя в тусклом свете мобильника Генрих вряд ли мог видеть ее кивок. Когда чиркнула первая спичка и осветила лицо молодого человека. Саша увидела, как оно осунулось. Ей очень хотелось бы помочь ему. Кроме того, она была деятельной по натуре, стоять на одном месте ей было трудно, но она понимала — надо выполнять его просьбы. Генрих не подведет.

Сооружение пирамиды из ящиков и кулей оказалось делом хлопотным. Старые ящики разваливались в руках молодого человека, кули лопались, и из них сыпалась труха. Генрих беззлобно чертыхался и начинал все сначала. В конце концов у него получилось вполне устойчивое сооружение, даже с каким-то подобием лесенки.

— Фу-у-у… — выдохнул он и сказал: — Все… Сейчас чуть передохну и попробую открыть люк.

— У тебя все получится, вот увидишь! — выкрикнула Саша, не замечая того, что уже переняла подбадривающие интонации своего нового друга.

— Само собой, — спокойно ответил Генрих и, вручив Саше еще и спичечный коробок, полез на пирамиду ящиков и мешков.

Саша, продолжая светить ему уже заметно слабеющим лучом мобильника, принялась твердить про себя: «Он откроет! Он обязательно откроет!»

Генрих кряхтел вверху. На Сашину голову посыпался песок, потом стало падать что-то вроде мелких камешков. Один здорово оцарапал ей щеку, но девочка даже не ойкнула. А потом она сумела сдержать волнение, когда окончательно погас мобильник. Она спокойно положила его в карман и хотела чиркнуть спичкой, но Генрих, тяжело переведя дух, крикнул ей сверху:

— Не трать спички, Саш… Открывать можно и в темноте…

Она согласилась. В темноте так в темноте. Она верит ему. Она верит в него. Все непременно будет хорошо.

Еще довольно долго на Сашу сверху сыпались какая-то труха и острые камешки, потом вдруг послышался скрежет и скрип, будто давно не смазанных петель, хлопок откинутой крышки, и в подвал хлынул свет. Саша зажмурилась. Когда она не без труда открыла глаза, Генрих уже спрыгнул вниз.

— Давай, Саша, лезь, — сказал он. — Там совсем немного надо подтянуться на руках. Я не смогу тебя подсадить. Думаю, это сооружение нас двоих не выдержит.

— Страшновато немного… — прошептала Саша, которая вообще-то редко чего-то боялась.

— Брось, Сашка! Там солнце! Тепло! Наверху все в порядке!

Саша сама не знала, что ее тревожит. Уж конечно, не свет белого дня и не то, что ей придется подтягиваться. Она девочка спортивная. Саша пыталась определиться с тем, что ее пугает, и вдруг поняла. Здесь, в подземельях, было все просто (как ни странно это может прозвучать): они двигались к цели, преодолевая трудности и препятствия. Они были заодно и очень нужны друг другу. А что будет там, на поверхности, в обычной жизни? Саша поняла, что ее совершенно не волнует найденный ларец, который, скорее всего, имеет немалую историческую ценность. Ей хотелось бы сохранить то единение с Генрихом, которое возникло под землей. Она хотела бы гордиться им всегда.

— Ну что же ты, Саша? — спросил он, а она подошла к нему, опять ткнулась лбом в его грудь и, очень волнуясь, сказала:

— Если бы не ты…

— Если бы не я, ты сюда вообще не полезла бы.

— Но тогда не нашелся бы ларец.

— Не стоит он того… — Голос Генриха дрогнул. — В общем, ты ведь могла погибнуть…

— И ты…

— Я… да… Но вот если бы ты — это совсем другое…

Саша подняла голову, быстро чмокнула его в щеку и полезла на кучу ящиков и кулей. Подтянуться действительно пришлось. И было непросто. Хорошо, что Генрих не стал ее пугать тем, что лаз все равно остался высоко. Саша старалась не зацикливаться на этом. Она уцепилась руками за край люка и стала осторожно подтягивать к нему тело, как к перекладине брусьев в спортивном зале. Когда удалось лечь на этот край грудью. Саша долго переводила дух.

— Ну как ты там? — раздался снизу голос Генриха, глухой и далекий.

Это сразу подстегнуло Сашу. Он не должен там остаться. Пирамида весьма ненадежна, а он наверняка захочет вытащить еще и тяжелый ларец. Саша выползла на поверхность и, не оглядываясь вокруг, крикнула в темноту подвала:

— Все в порядке! Генрих! Не тащи ларец! Опасно! Ну его! Потом можно с какой-нибудь лестницей прийти!!!

— Хорошо! — отозвался он, и Саша в изнеможении легла навзничь, уставившись в синее теплое небо. Как же хорошо здесь, наверху! И как же она устала… Руки дрожат… Все тело дрожит… Вот она сейчас с минутку отдохнет и поможет Генриху выбраться, хоть руку протянет… Хотя она может только помешать… Ладно, придется действовать по обстоятельствам.

Первым на свет все же появился ларец. Те бриллиантики, которые очистились от пыли, мгновенно вспыхнули тысячами искр. Но Саше было не до них. Она боялась, как бы Генрих не обессилел.

— Ну давай, миленький, давай… — шептала она, не замечая, что говорит вслух.

Генрих только положил руки на край лаза, когда Саша явственно услышала шум разваливающейся под ним пирамиды. Парень охнул и, видимо, повис на руках. Саша представила, как он срывается и падает на острые обломки ящиков. Это было непереносимо. Но она уже усвоила стиль самого Генриха. Она не стала визжать от ужаса, хотя ей очень хотелось. Она села возле лаза и принялась приговаривать:

— Это ничего, Генрих! У тебя все получится! Ты же сильный, я знаю! Если уж я подтянулась, то и у тебя получится! Давай мне руку!

— Не мешай… — с трудом прошептал он.

Саша замолчала. Он не должен тратить силы на разговор, а она, конечно же, не сможет ему помочь. Если он только оторвет руку от края люка, то рухнет вниз. У него все получится без нее! Обязательно получится!

И у него получилось. Сначала показалась голова с багровым от чудовищного напряжения лицом, потом плечи, и вот он уже лежит грудью на краю лаза и отдыхает, как это делала Саша. Потом подтягивается еще, выползает наружу весь, тоже переворачивается на спину и затихает с закрытыми глазами.

— Вот видишь… все получилось… — произнесла Саша дрожащим голосом.

Генрих вздохнул и прерывисто проговорил:

— Не получилось бы… Рухнул бы… Но нога нащупала какой-то выступ в стене… Можно было упереться… Иначе бы все… кранты…

— Нет! Не кранты! Не могло быть никаких крантов! — Саша подползла к Генриху и положила голову ему на грудь, прямо на грязную и рвануло футболку. И они так пролежали достаточно долго, пока не отдохнули и не набрались сил.

Саша первой подняла голову и наконец огляделась, они находились в каких-то развалинах. Их окружали остатки кирпичной кладки. Сохранившиеся стены были невысокими и щербатыми.

— Где мы, Генрих? — спросила Саша и тут же сообразила: — Это остатки монастыря, да?

Парень приподнялся на локтях, сел, тоже огляделся, после чего согласно кивнул и сказал:

— Да, это то, что осталось от монастыря. Здесь недалеко во время войны проходила передняя линия обороны Тулы. В город немцев не пустили, а тут были страшные бои. Кстати говоря, Красилово все заново отстроено. Из старых всего два дома сохранилось. Тот, в котором твоя бабушка живет, и еще один. Там сейчас наш одноклассник проживает, Севка Петрищев.

Саша поднялась на ноги и подошла к люку, из которого они только что вылезли. Ей вдруг показалось странным, что до сих пор никто еще не забрался в бабушкин подпол, пройдя через подземный ход.

— Вот интересно… — начала она, пытаясь приподнять крышку люка, — …почему никто до сих пор не влез в подземелье через этот лаз и не порылся в кучах хлама.

Генрих, подойдя к ней, одним резким движением закрыл крышку. Она, покрытая слоем бетона и не имеющая никакой ручки, оказалась вровень с остатками такого же бетонного пола, разделенного на одинаковые квадраты. Молодой человек, зачерпнув ладонью сухой мелкий мусор, сыпанул его в щель между крышкой и полом и сказал:

— Чтобы найти среди этих квадратов крышку, надо точно знать, что она здесь есть. Ее давно не открывали, и щели были покрыты уже почти окаменевшим слоем пыли и песка. Я чуть не надорвался, пока все это лопнуло… Давай-ка засыпем щели… завалим крышку мусором… а то набегут тут кладоискатели… а мы еще не все исследовали…

Саша подчинилась без лишних слов. Когда дело было закончено, Генрих стянул с себя грязную футболку, обернул ею сверкающий ларец и обратился к Саше:

— Ну что, пойдем?

— Куда? — спросила она.

— Ну… думаю… к вам в дом. Пока Ольги Николаевны нет, надо поставить стеллаж обратно. Мы ж в подполе все разорили.

— Точно! — обрадовалась Саша. — А то бабуля всыплет мне по первое число!

По дороге она спросила Генриха:

— А куда ларец девать?

— Наверно, в какой-нибудь тульский музей. Придем в дом, я попробую сто открыть.

— А вдруг сломаешь?

— Не-е-е… если с ходу не получится, ломать не буду. А еще, знаешь… я думаю, надо ребятам показать. Альке особенно.

— Почему вдруг Альке — особенно?! — с возмущением произнесла Саша.

— Понимаешь, — начал Генрих, — у нас в школе есть предмет такой — история Тулы. Конечно же, всем нам рассказывали и про тульских оружейников, и про стальные бриллианты, но именно Алька выяснила, что несколько мастеров были родом из Красилова. И еще то, что в нашем поселке были найдены предметы, украшенные гранеными стальными шариками: зеркало и подсвечник. Она пишет исследовательскую работу, посвященную тульским алмазам… Ну и мастерам, которые их изготавливали. Алька с этой работой хочет участвовать в одном очень престижном конкурсе, а потому никого к этим сведениям не допускает… Знаем только мы с Серегой и Петькой. Так уж получилось… Мы давно все вместе дружим…

— И мы принесем ей в клювах ларец, — перебила его Саша, — чтобы она, не пошевелив даже пальцем, прославилась в веках, прямо как Генрих Шлиман?

— Это ты на того, который древнюю Трою откопал, намекаешь? — спросил Генрих.

— Я не намекаю! Я утверждаю, что вашей Альке Шлиманом не стать! Мы с тобой, можно сказать, жизнью рисковали вовсе не для того, чтобы Алечка со своим… рефератом по истории в люди выбилась!

— То есть ты сама хочешь в люди выбиться? — спросил Генрих, и Саше очень не понравились интонации его голоса. Она, с минуту подумав, ответила:

— В люди выбиться я, конечно, хочу. Правда, не с тульскими алмазами… Я хочу поступать в театральный…

— Ну вот! А Алька уже точно решила историком стать, и если она победит в этом конкурсе, то сможет поступить на любой истфак в любом городе. А у нас с тобой вдруг такая находка! Представляешь, как ей это поможет!

— Почему я должна это представлять?! — возмутилась Саша. — Я нашла в бабушкином подполе стальную бусину без всяких рассказов вашей Алечки! Если бы ты ко мне не явился, я сама нашла бы и подземный ход! А если мне было бы дверь не открыть, я обо всем рассказала бы бабушке, и уж она нашла бы способ, как открыть и дверь, и тот люк, что спрятался в развалинах монастыря!

— Может быть, ты хочешь сказать, — Генрих остановился, — что я тебе вообще только мешал?

— Нет, я это не хочу сказать! Ты помогал! Очень! Но думаю, что… все получилось бы… — Саше очень не хотелось говорить «и без тебя», потому что он может обидеться, хотя это безусловная правда. Но Генрих все равно обиделся. Он махнул рукой направо и сказал:

— Тебе туда! Не сворачивай с дороги, и выйдешь прямо к дому. Держи! А футболку потом выбросишь. — Он сунул в руки Саше тяжелый ларец и, резко развернувшись, зашагал обратно к развалинам монастыря.

— Генрих! Перестань валять дурака! — крикнула ему вслед Саша, но он не обернулся.

— Ге-э-энри-их! — еще раз протяжно взвыла она, но парень, ловко перепрыгнув через ограду автомобильной стоянки, исчез в кустах, которые росли перед спуском к озеру. Саша, проглотив подступившие к горлу злые слезы, сказала вслух: — Ну и ладно! Ну и пожалуйста! Всякие Гендосы будут тут еще указывать, что мне делать…

Нести ларец было очень тяжело. Через десяток метров Саша готова была уже от всего сердца подарить его Альке, если бы та вдруг попалась навстречу. Но вместо Федоровой навстречу попалась бабушка.

— Сашка! На кого ты похожа?! — рявкнула она. — Стоит тебя оставить на полдня, как ты тут же куда-то влезаешь, как пятилетнее дитя! И что за дрянь ты к животу прижимаешь?

— Это не дрянь, бабуля… — плаксиво отозвалась Саша. — А почему ты так рано? Ребята говорили, что с этой ярмарки красиловцы только к ночи приезжают…

— Я на попутке! Вот как чувствовала, что не надо оставаться на концерт! Тебя, Сашка, били, что ли?!

— Чего это вдруг били?!

— Так ты ж вся в синяках! И физия расцарапана! И куртку старую зачем-то нацепила на жаре… Совсем с ума сошла… Да брось ты эту гадость, говорю! Тряпка какая-то грязная…

— Бабушка! Прошу тебя, пойдем домой! — взмолилась Саша. — Хватит голосить на всю улицу! Я тебе дома все расскажу. A тут… в этой тряпке… такое… В общем, у тебя глаза на лоб вылезут. Только все это… очень тяжелое… Мне у тебя сумки не взять…

— А то я сама не донесу! — возмутилась бабушка. — Пойдем, горе мое луковое!

Когда Саша водрузила ларец на стол в кухне и сняла с него грязную футболку Генриха, Ольга Николаевна схватилась за сердце.

— Где взяла? — не своим голосом спросила она и тяжело опустилась на табуретку.

— Где-где… Мы тут с одним человеком подпол тебе попортили…

Бабушка испуганно посмотрела на внучку и опять спросила:

— С каким еще человеком?

— Его все Гендосом зовут, а он на самом деле Генрих…

— Это который Венцель, что ли?

— Бабуля, он называл свою фамилию, но я ее забыла… Он говорил, что он из обрусевших немцев. Так что вполне может быть и Венцелем. Здоровый такой… А отчество — Оттович! Почему-то запомнилось…

— Погоди, Сашка… — отмахнулась бабушка. — Про Генриха потом… Я тебя спрашиваю, где ты эту… штуку взяла?

— Так я же про это и рассказываю. Мы с Генрихом нашли в твоем подполе дверь в подземный ход… — И Саша принялась рассказывать бабушке про все, благоразумно исключив явление огненной саламандры и собственное падение в яму. Про саламандру все равно не поверит, а ямой лучше пожилого человека не пугать.

— Не может быть… — пробормотала Ольга Николаевна. — Я была уверена, что это все легенды…

— Кстати, о легендах! Ты мне так и не рассказала ту, которую начала утром.

— Видишь ли, Саша… судя по этому ларцу, это вовсе и не легенда… Быль, похоже…

— Вот что за привычка тянуть! — нетерпеливо проговорила Саша. — Расскажи, бабуль!

— Подожди, — опять отмахнулась Ольга Николаевна и попыталась открыть ларец.

— Не получится, и не трудись, — сказала Саша. — Видишь, тут замочек висит. Ключ надо. Ну… или мастеру какому-нибудь отдать…

— Не может быть… — прошептала бабушка и опять схватилась за сердце.

— Баб, может, тебе корвалола накапать? Хотя я не понимаю, чего ты так нервничаешь. Со мной все в порядке. Ларец я не украла. А стену в подполе мы покрасим — будет как новая!

Вместо ответа бабушка ушла в комнату и через несколько минут вернулась. Когда она разжала кулак, на ее ладони сверкнул такими же стальными бриллиантиками маленький ключик и несколько бусинок, подобных той что нашла Саша. Теперь уже девочка вздрогнула и схватилась за сердце, которое заколотилось с небывалой скоростью.

— Откуда это у тебя? — еле ворочая языком, пролепетала она.

— У себя в подполе нашла. За неделю до твоего приезда. Хотела вкопать бутыль с соком, потому что она оказалась неустойчивой, все грозила перевернуться, и нашла в земле… этот ключик и бусины… Хотела с этой находкой в Тулу съездить, в музей, но ты приехала — и я отложила на потом…

— Удивительный ты человек, баб… Почему мне ключик не показала?

— Я как раз собиралась, когда сегодня утром про тульских оружейников заговорили, но ты ушла с Алей, а меня Мария Дмитриевна уговорила на рынок поехать.

Саша взяла из бабушкиных рук ключик и с замирающим сердцем подошла к ларцу. Руки подрагивали. Девочка усилием воли заставила их перестать дрожать, быстро вставила ключик в замочек ларца и повернула. Она была уверена, что у нее ничего не получится, поскольку в скважину наверняка набился мусор, но послышался клацающий звук, и дужка замочка вышла из своего паза. Саша вытащила замочек и откинула крышку. Припорошенные пылью и песком внутри его лежали фигурки, похожие на статуэтки. Саша взяла в руки одну и стерла пыль пальцами. Фигурка оказалась конем с коронкой на голове и рыбьим хвостом. Коронка и чешуя хвоста были усыпаны мелкими гранеными шариками, испускающими сверкающие искры. Ольга Николаевна взяла в руки другую фигурку, которая представляла собой граненый столбик, увенчанный чем-то вроде кораблика. Следом Саша вытащила из ларца несколько одинаковых фигурок гораздо меньшего размера, чем конь и столбик с корабликом. Они были похожи на маленьких солдатиков.

— Сашка! Да это же шахматы! — воскликнула Ольга Николаевна.

— Думаешь?

— Тут и думать нечего! У вас в Петербурге, в Эрмитаже, находится стальная шкатулка, которую сделал тульский мастер Андриан Суханов. Неужели ты ее не видела?

— Не-а… — покачала головой Саша. — Мумию видела, Золотого павлина видела… Еще Рыцарский зал мне нравится в Эрмитаже… Но вот шахматы как-то не попадались…

— Ну ничего! Теперь-то уж обязательно сходишь на них посмотреть! — успокоила ее бабушка. — А посмотреть там есть на что. Я в журнале видела фотографии. В общем, шкатулка эта очень богато украшена, отдельные элементы даже позолочены. На крышке и стенках изображены корпуса Тульского оружейного завода. Вроде бы их так и не построили… Что-то забыла, как там точно дело было. Но это сейчас неважно. Представь, Сашка: белые фигуры сделаны из полированной стали. А черные — из вороненой.

— Вороненой — это как? — спросила Саша.

— Каким-то особым способом сталь нагревали вместе с химикатами, она и делалась почти черной, то есть вороненой… ну… как вороново крыло, значит… — ответила Ольга Николаевна. — А фигурок в том ларце аж восемьдесят штук!

— Да ну! Зачем так много?

— Я как раз в том журнале прочитала, что в восемнадцатом веке в России играли в так называемые четвертные шахматы. Одновременно в игре участвовали восемь человек: по четыре с каждой стороны доски.

— Это как же? — удивилась Саша.

— Честно говоря, не знаю, как они там управлялись, — пожав плечами, ответила бабушка.

— Так что, это и есть легенда?

— Саш! Думай, что говоришь! Если шахматы в Эрмитаже хранятся, какая ж это легенда? Это, как говорится, присказка, сказка будет впереди. Эта шахматная шкатулка, о которой я говорю, была подарена тульскими оружейниками Екатерине II, и повторять ее было нельзя. Но другой мастер изготовил еще одно партикулярное изделие…

— Что еще за партикулярное?.. — опять перебила бабушку Саша.

— Партикулярный — значит невоенный, штатский, гражданский. Завод-то был оружейным, а потому все, что не являлось оружием, и называлось партикулярными изделиями. Так вот: второе такое изделие было еще одним шахматным ларцом. Только более скромным, с одним комплектом шахмат. Знаешь, какую фамилию носил этот мастер?

— Какую?

— Красилов! Демьян Красилов.

— Да ну?! — изумилась Саша.

— Вот тебе и «да ну». Однажды этот самый Демьян Красилов исчез вместе с только что изготовленным ларцом. Об его исчезновении рассказывают следующее. Я думала, что это легенда, но теперь… В общем, здесь, в Красилове, Демьян сосватал девушку, одну из дочерей купца-галантерейщика. Девушка любила другого, но в те времена никто женщин о любви не спрашивал. Отдали ее за Красилова, и он увез ее в Тулу. А вслед за ними отправился тот, кого девушка любила. Этот человек, разумеется, не без помощи своей возлюбленной, убил Красилова. Влюбленные успели вернуться в родное село, но очень скоро были найдены в избе у каких-то родственников этого парня. Он всю вину взял на себя и был казнен. А ларец так и не нашли. Купец свою ослушавшуюся дочь не простил, и она вынуждена была уйти из родительского дома в монастырь, замаливать свои грехи. А потом не выдержала тяжести испытаний и бросилась в воды озера.

— Бабуль… — еле выдохнула Саша. — Неужели эта история происходила именно здесь, в твоем доме?

— Говорят, что так…

— То есть ларец был здесь? Н-ну… раз ключик к нему в подполье оказался…

— Не знаю, Сашка. Может, купец какое-то время продержал дочь в подполе — для науки, и она ключ выронила. Возможно, он висел у нее на шее на шнурке. Я нашла ключ с обрывками шнура. Шнур сразу распался на части, остались только бусинки, которые его, видимо, украшали. А ларец мог быть спрятан в другом месте. Купеческая дочь вполне могла отдать его в монастырь… Тайн еще много осталось. Одно теперь ясно: ларец — не выдумка. Вон он как сверкает!..

— Баб, а куда мы теперь с этим ларцом?

— В Тулу надо везти, в музей.

— А давай мы вместе поедем!

— Конечно, вместе! Ты же шахматы Демьяна Красилова нашла. Генриха тоже можем взять, раз вы вместе были.

— Ге-энриха… — протянула Саша. — Да-а… Наверно, надо взять и его…

Весь вечер Саша с Ольгой Николаевной чистили ларец и шахматные фигурки. В конце концов они засверкали так, что стало ясно: граненые стальные шарики не зря прозвали бриллиантами. Наверно, в парадных залах царского дворца, при свете свечей и блеске зеркал стальные бриллианты производили неизгладимое впечатление.

Уже лежа в постели, перед сном, Саша задумалась о Генрихе. Похоже, он ни за что не поедет в Тулу без Альки. А, собственно говоря, почему он так о ней печется? Может быть, она ему нравится? Точно! Нравится! Не зря он уклонялся от Сашиных нежностей. Как воспитанный человек, он не мог сказать ей «пошла вон», а потому говорил всякую ерунду. А сам в Альку влюблен! Да что же в ней такого, в этой Федоровой?! Нет, конечно, Аля очень стильная девчонка, но она, Саша, ничем не хуже! Подумаешь, археологом Алька решила стать! Кто их знает, археологов? Все Трои уже раскопаны! А вот она, Саша, станет великой актрисой, и Генрих еще пожалеет, что так с ней поступил! Но будет уже поздно!

Почему это будет поздно, Саша не придумала. Она вдруг всхлипнула и упала лицом в подушку. Правда, долго плакать не смогла. Уснула. День выдался слишком тяжелым.

Глава 6

Воздух полезен огню

Овны любят во всем быть лидером, держать инициативу в своих руках даже в романтических отношениях, девушки-Овны часто первыми признаются в любви.

Следующим вечером за Сашей вдруг зашел Серега.

— Пошли в клуб, — пригласил он ее. — Сегодня опять дискотека.

— Там все ваши будут? — спросила Саша.

— Думаю, да. Развлечений у нас тут немного. Что еще вечером делать?

— И Аля с Ге… в общем, с Генрихом… они тоже придут.

— Наверняка. А что?

— Так… Дело есть… — Саша немного помолчала, а потом решилась спросить: — А скажи, Алька Генриху нравится?

— Да откуда ж я знаю? — ответил он. — Он мне об этом не докладывал.

— Ну… это же всегда заметно…

— Аля красивая… а потому, может, и нравится. Она всем нравится…

— И тебе?

— Какое это имеет значение? — замялся Сергей.

— И правда, никакого! — почему-то вдруг повеселела Саша. — Ты подожди меня на улице. Я переоденусь и выйду.

Когда Саша с Серегой зашли в танцевальный зал клуба, вся остальная компания была уже в сборе. Аля полоснула Сашу неприязненным взглядом, а Генрих глаза отвел в сторону. Саша подошла к Але и сказала:

— В общем, так! Я знаю, что ты пишешь работу о Тульских оружейниках и об их так называемых партикулярных, — Саша с особым удовольствием произнесла это новое для нее слово, — изделиях… то есть о предметах обихода… Ты только не вини своих друзей, Алька! Они твоих тайн не выдавали. Просто так получилось, что сейчас в доме моей бабушки находится одна вещь, которая тебя очень заинтересует. Я приглашаю тебя завтра к нам домой. И вообще, — Саша обвела взглядом Алиных одноклассников, — все приходите. И в музей можем все вместе поехать. А Алька сможет такую работу написать, что ваше Красилово на всю Россию прославится!

— Т-ты можешь в-выражаться яснее? — срывающимся голосом спросила Аля.

Саша рассмеялась, прислушалась к мелодии, несущейся из колонок, и ответила:

— Нет! Сегодня не могу! Все завтра! А сегодня я приглашаю на танец… вот его… — Она подошла к Генриху и спросила: — Ты пойдешь со мной танцевать?

Парень настолько растерялся, что Саша взяла его за руку и потянула в круг уже танцующих.

— Ну что, — начала она, положив руки ему на плечи, — теперь ты мной доволен?

— А ты все это сделала, чтобы я был доволен? — удивился Генрих.

— Да. Я очень хотела, чтобы ты больше на меня не сердился… А еще, помнишь, ты говорил, что если я не откажусь от тебя при свете дня…

— Саш, — перебил он ее, смущенно улыбаясь, — День-то уже того… закончился…

— Ну и что? Все же видели, что я тебя пригласила. Да и вообще… если хочешь… я и крикнуть могу… на весь зал…

— Что крикнуть?

— Ну… что ты мне нравишься…

Генрих остановился и глухим голосом сказал:

— Не надо кричать… Пойдем лучше на озеро…

— Зачем?

— Там ступеньки… В общем, там врать нельзя…

— Почему?

— Не знаю. Говорят, что если встать на ступеньки, то неправду сказать… не получится…

— То есть ты хочешь меня проверить?

— Ну… вроде того… Мне еще никто никогда не говорил таких вещей…

Саша вдруг почувствовала, как все ее существо наполняется тихой радостью. Как же здорово, что никто ему ничего такого не говорил… Как же хорошо, что она будет первой… Она непременно найдет такие слова, что…

— Пошли, — сказала она, и они с Генрихом устремились к выходу из клуба.

Всю дорогу они держались за руки и молчали. Саша боялась расплескать свою радость. Она должна копиться и копиться у нее внутри, чтобы потом, на этих ступеньках, выплеснуться сияющим фонтаном.

— Ну вот… пришли… — тихо сказал Генрих и спустился на несколько ступенек вниз.

Их с Сашей глаза оказались на одном уровне. Саша открыла рот, чтобы сказать о своем, так неожиданно возникшем чувстве к нему, но поняла, что ничего этого не нужно.

— Ты ведь и так веришь мне, правда? — спросила она.

— Правда… — отозвался Генрих.

— Тогда поцелуй меня…

— Я… не умею…

— Да я тоже… вообще-то не очень… И что же нам делать?

— Ну… я могу попробовать…

— Попробуй, пожалуйста…

Она положила руки ему на плечи. Он притянул ее к себе, и Саша почувствовала на своих губах легкое прикосновение его губ. И в ту же минуту ей почудилось, будто стало гораздо светлее. Они оба отпрянули друг от друга и посмотрели на источник света. На верхушке большого остроугольного камня, находящегося рядом со ступеньками, разгорелся яркий костер, в котором кружилась в изящном танце огненная саламандра.

— Знаешь, Саша, я долго искал в Интернете материалы об огненной саламандре, — сказал Генрих. — Много интересного нашел, и в частности, то, что она является символом такого огненного знака Зодиака, как Овен. Ты ведь Овен?

— Овен, — согласилась Саша. — А откуда ты знаешь?

— Серега сказал… Но можно было и так догадаться… Да и саламандра не зря появляется там, где ты.

— Но тогда она должна появляться рядом и с тысячами других Овнов…

— А может быть, здесь… у нас… места особенные… Может быть, в нее вселилась душа той монашенки, которая ни как не может очиститься от своего греха. Вот она и выбрала тебя, чтобы ты хоть в чем-то помогла ей…

— Вернуть людям шахматный ларец Демьяна Красилова?

— Ты все-таки про Демьяна узнала? — удивился Генрих

— Мне бабушка рассказала, — отозвалась Саша. — А бабуля у меня — кремень! Ваша Алечка может быть совершенно спокойна за свои тайны.

Генрих ничего не ответил. Лишь внимательно разглядывал ее лицо. Саша поежилась. Ей показалось, что он сравнивает ее с Алей, и сравнение, похоже, не в ее пользу.

— Почему ты так смотришь на меня? — спросила она с надрывом. Если он только произнесет имя Федоровой, то она скажет, что любит его. Да-да, любит!! Алька любит Петра, а она, Саша, его, Генриха… И это куда важней, чем безусловная красота его одноклассницы.

Но Генрих ничего не сказал о Федоровой.

— Тебе очень подходит твое имя, — сказал он. — Я о нем тоже в Интернете читал…

— И что же там сказано?

— Сказано, что твое имя, Александра, греческого происхождения, означает — защитница людей. Александры мужественны и надежны. Я имел возможность в этом убедиться… А еще, прикинь, прочитал, что Александры сотканы из противоречий. Александра вся — фантазия и загадка! Прямо как ты! Правильное тебе имя дали.

— А ты, Генрих, кто по знаку Зодиака? — спросила Саша.

— Весы, — ответил Генрих. — Я в сентябре родился.

— Вообще-то я никогда не интересовалась гороскопами, но после знакомства с саламандрой готова всему верить. Раз ты читал про мой знак, про свой, наверно, тоже прочел?

— Конечно.

— Ну и что про тебя написано?

— Пишут, что рожденные под этим знаком отличаются легким, уравновешенным характером. Они ненавидят ссоры. У них сильно развито чувство справедливости. А в сентябре рождаются особенно сильные люди.

— Надо же! — Саша всплеснула руками. — Это ж точно про тебя!

— Мне кажется, не все, — отозвался Генрих. — Например, я читал, что люди-Весы легко способны встать на путь предательства и лжи…

— Знаешь, мне кажется, что от этого никто не застрахован… Я столько раз врала… Стыдно вспомнить. А ведь я не Весы!

— Может быть, ты и права, — согласился Генрих и улыбнулся Саше. Она улыбнулась в ответ и спросила:

— Как ты думаешь, Овен и Весы… они как… совместимы?

— Совместимы. Весы относятся к стихии воздуха, а воздух полезен огню!

— Но ведь может и задуть!

— Ну это смотря какой огонь! — рассмеялся он. — Тебя, пожалуй, не задуешь! А кроме того, раз твоя саламандра показалась и мне, значит, она решила, что мы совместимы.

— Генрих, а может быть, она нам только чудится?

— Обоим?

— Но ведь, если кому рассказать, не поверят.

— Ну и пусть не верят. Это будет только наша тайна.

— Это так здорово, Генрих, иметь одну тайну на двоих, правда?

Саша осторожно высвободилась из обнимающих ее сильных рук, подошла поближе к камню, протянула руку к огню и сказала:

— Спасибо тебе, огненная саламандра…

Ящерка внутри своего костерка загадочно улыбнулась Саше, потом начала кружиться в танце все быстрее и быстрее. Вскоре ее бешено вращающееся изящное тельце уже невозможно было рассмотреть внутри огня. Костер с громким пшиком испустил пучок искр и погас. Саша ойкнула. Ей показалось, что на камне что-то блеснуло. Она протянула руку и взяла в ладонь маленькую холодную фигурку ящерки. В глазные впадины были вставлены два сверкающих стальных бриллиантика.

— Ты только посмотри, Генрих, что нам саламандра подарила… — шепотом проговорила она.

Молодой человек взял фигурку в руки и сказал:

— Это не нам, а тебе. Сейчас, в темноте, плохо видно, но, похоже, ящерка сделана из сердолика. Это тоже твой камень, я читал…

— Возьми ее себе, Генрих! — Саша протянула ему ящерку. — Это чтобы ты помнил меня, когда я уеду.

— Я и так не забуду. Саламандра оставила это тебе в память о Красилове.

— И о тебе?

— Не знаю… Может быть…

— А ты поцелуешь меня еще раз?

— Я попробую… — рассмеялся Генрих. — Мне кажется, я немного научился.

— Похоже, я тоже, — отозвалась Саша и счастливо улыбнулась.

Золотые правила овна

Совет первый

Порой вам кажется, что вы лучше других знаете, что и как нужно делать, и искренне удивляетесь тому, что друзья почему-то не спешат выполнять все ваши желания и воплощать в жизнь ваши идеи. Хотите знать, в чем дело? Все очень просто! Во-первых, надо уметь доказать, что планы действительно достойны исполнения. А во-вторых, стоит всегда помнить о том, что у друзей много своих забот, обязанностей и интересов, а мир принадлежит всем в равной степени.

Совет второй

Вы часто замечаете, что вам перехватывает дыхание от возмущения, щеки наливаются краской, а пальцы сами собой сжимаются в кулаки? Мы угадали? Такое состояние называется гневом. В гневе человек выглядит очень непривлекательно. Еще бы! Он ведь неестественно красный, взмокший, с выпученными глазами. А самое главное, все окружающие мигом заражаются его состоянием, и на пустом месте возникают ссоры и скандалы.

На самом деле вы хотите мира и спокойствия? Тогда боритесь со своей вспыльчивостью и гневливостью. Как? Например, прежде чем в возмущении крикнуть подруге что-то обидное, неплохо сначала сосчитать в уме хотя бы до десяти. Глядишь, и кулаки за это время сами собой разожмутся, и на ум придут такие слова, которые не только не обидят подругу, но и убедят ее в вашей правоте.

Совет третий

В прошлом месяце вы с увлечением занимались бисероплетением и даже до половины сплели премиленький браслетик. Вы, безусловно, доплели бы до конца, если бы работа продвигалась хоть немного быстрее. На прошлой неделе с не меньшим энтузиазмом пытались нарисовать акварелью несколько пейзажей, но краски слишком медленно сохнут, а у вас не так много свободного времени. Оставив краски, вы решили подналечь на английский, не так ли? Но изучение иностранного языка тоже потребует от вас и времени, и сил. Старайтесь обуздать свою нетерпеливость. Неумение доводить дело до конца — это проявление бесхарактерности, а она вызывает неуважение окружающих. Вам ведь хочется, чтобы вас уважали? Значит, стоит заставить себя доводить начатое до конца. Вы сами будете обрадованы результатом!

Совет четвертый

Поройтесь в вещах, которые в беспорядке навалены на письменном столе или в ящиках стола компьютерного. Зачем? Скорее всего, вы найдете там парочку дисков, которые брали у подруги на пару дней, да так и не отдали. Или книгу, которую давно прочитали, но тоже забыли возвратить хозяину. Такая черта характера называется необязательностью, а необязательные люди вызывают у окружающих недоверие и неприязнь. Старайтесь быть верными данному слову. Чтобы не забывать о ваших делах, записывайте и с утра проглядывайте записи. Туда же можно вносить «напоминалки» о днях рождениях друзей и родственников, таким образом вы никогда не забудете поздравить их с торжественными датами.

Кстати, порядок на столе и в его ящиках очень способствует искоренению забывчивости!

Совет пятый

Вы вчера прямо сказали подруге, что музыка, которую она слушает, никуда не годится, а она взяла да и обиделась на правду. А другая подруга почему-то рассердилась, когда вы пытались ей доказать, что джинсы, которые она носит, уже давно вышли из моды. Что? Так оно и было? Это означает, что вы излишне прямолинейны. Вам не хватает тактичности и деликатности. Деликатный человек никогда не обидит другого неосторожным словом, всегда пощадит его чувство собственного достоинства. Чтобы научиться поступать тактично и деликатно, прежде чем сказать что-то резкое, поставьте себя на место того, кому вы это говорите. Хотелось бы вам такое услышать? Если нет, значит, и вам стоит промолчать. Это, кстати, и в ваших интересах. Лучше иметь хорошую подругу в не слишком модных джинсах, чем плохую в «навороченных».

Совет шестой

Вы ненавидите нравоучения и советы? Вам кажется, что вы прекрасно обойдетесь и без них? Поверьте, вокруг много людей, которые в каких-то вещах разбираются лучше вас, например, потому, что больше прожили, больше прочитали или изучили какой-то предмет досконально. Заставьте себя прислушиваться к советам окружающих и увидите, что извлечете из них для себя много полезного. Согласитесь, ведь наши советы вам не бесполезны!

Совет седьмой

Вы частенько попадаете в непростую ситуацию: то, что вы с таким жаром доказывали, оказывается неверным, и это становится ясным и вам, и окружающим. Что делать в таком случае? Сразу скажем: упорствовать глупо. Бессмысленное упрямство — не самое положительное человеческое качество. А потому лучше всего сразу признаться в своей неправоте. А если вы еще сумеете и посмеяться над собой, то, безусловно, вызовете уважение друзей.

Как дружить с овном

Совет первый

Почаще хвалите Овна. Можно даже за сущие пустяки. Искреннее всего он отзывается на доброту и заботу. Он забывает любые обиды и оскорбления, стоит его только пригреть и приласкать. А уж для тех, кого он любит, Овен способен на любые подвиги.

Совет второй

Овен часто говорит резкие слова, но сам раним и беззащитен. Щадите его самолюбие. Лучше выразить свое недовольство им наедине, чем в присутствии других людей. Он обязательно это оценит и будет признателен.

Совет третий

Овен — самый щедрый знак Зодиака. Он способен делать царские подарки, делиться всем, что имеет, может запросто отдать другу самую дорогую для себя вещь. Цените это его качество, но не злоупотребляйте его готовностью снять с себя последнюю рубаху.

Совет четвертый

Нет лучшего помощника в трудных ситуациях, чем Овен. Если потребуется, он забудет ради друга о собственных проблемах, делах и интересах. Но он будет очень обижен, если вы оставите без внимания его заботы и хлопоты о вас. Будьте благодарны. И вовсе не обязательно в награду дарить ему что-то вещественное. Овен будет искренне рад доброму слову. Так не жалейте для него добрых слов.

Совет пятый

Натуре Овна чуждо всякое притворство, а потому не пытайтесь уличить его во лжи, этим вы только напрасно оскорбите его. Даже если Овну по какой-то причине пришлось солгать, он всегда потом признается в этом, а потому не торопите события.

Совет шестой

Цените такое качество Овна, как неприятие сплетен. Не пытайтесь с ним кого-нибудь обсуждать, этим вы только оттолкнете его от себя.

Совет седьмой

Овны — фантазеры и придумщики. Почаще позволяйте Овну проявлять инициативу, артистизм и творческий подход к делу, и вам рядом с ним никогда не будет скучно.

Светлана Лубенец

ЛЕВ

ДЕВОЧКА-СОЛНЦЕ

Глава 1

Синтетическая девочка

Львы — дети солнца, поэтому они всегда считают себя центром Вселенной. Они не могут жить без восхищенных зрителей, на которых можно произнести впечатление незаурядностью своей натуры.

— А сейчас, ребята, перед вами выступит поистине синтетическая[1] девочка — Лора Рябинина! — объявила организатор досуга учащихся интерната № 24 Нина Михайловна. — Давайте поприветствуем ее! — И женщина первой захлопала в ладоши.

Зал подхватил, сначала нехотя, но потом разошелся вовсю. Во-первых, потому что хлопать было весело. Некоторые из парней даже начали заодно притопывать и подсвистывать. Во-вторых, всем хотелось посмотреть, что же такого синтетического в девчонке, которая специально явилась сюда для того, чтобы перед ними выступить. Силикона, что ли, куда накачала! Конечно, когда денег девать некуда, все в силикон и идет.

Обрадованная горячим приемом, Лора с достоинством вышла на сцену. Она всегда вызывала у зрителей восхищение, а потому гвалт в небольшом интернатском зрительном зале был ей приятен. Ей нравилось, когда ее разглядывали, когда рукоплескали. Она прирожденная актриса. Хорошо, что и мама считает точно так же. Некоторые родители убеждены, что сначала надо получить качественное среднее образование, а потом уж приобретать какую-то специальность, а вот Лорина мама, с раннего детства угадав в дочери неординарную натуру, всю себя посвятила тому, чтобы развивать ее таланты. А с развившимися талантами Лоре, конечно же, гораздо легче будет поступать в театральный институт. Они только никак с мамой не решат, на какое отделение. Лора одинаково хорошо поет, танцует, играет на фортепиано и декламирует стихи. Может быть, она даже попробует поступить во ВГИК. Внешность у нее вполне кинематографическая: высокий рост, царственная осанка. Волосы у Лоры очень густые, тяжелые и абсолютно прямые. Струятся по спине до самого пояса сплошной шелковистой массой. Лицо тоже хорошее. Чистое, румяное, с полными яркими губами и удлиненными темно-серыми глазами.

Выступление в интернате Лора решила начать с пения. Мама предлагала сначала спеть «Соловья» Алябьева но девочка сразу отказалась. Что могут понимать в классической музыке заброшенные интернатские дети? Она для них подготовила несколько популярных песен, которые знает каждый подросток. Жаль только, что эти подростки никак не могут успокоиться… Конечно, она очень выигрышно смотрится со своими распущенными блестящими волосами, в бордовом концертном платье с открытыми плечами, но пора бы уже переходить, собственно к пению.

Лора с недоумением посмотрела на Нину Михайловну, полускрытую складками пыльного занавеса. Та мгновенно поняла немую просьбу девочки, выскочила на сцену и умело уняла не в меру разошедшихся подростков. Шум, топот и свист постепенно сошли на нет, и на Лору уставились десятки ждущих глаз. Это ей и было необходимо. Интерес к ее персоне всегда будто приподнимал ее над действительностью и вселял уверенность. Лора послала публике ослепительную улыбку, кивнула маме, которая была у нее еще и аккомпаниатором, и объявила:

— Песня из кинофильма «Игра»!

Пела она с подъемом. Впрочем, как всегда. Ей нравилось петь. Руки сами, будто крылья, раскидывались в стороны, когда того требовал особый драматизм песни. Сегодня ее голос звучал как-то по особенному звонко и сильно. И вся она, Лора Рябинина, чуть не улетала со сцены вверх, туда, откуда, точно маленькие солнца, лили на нее свой белый свет простенькие прожектора.

Аплодировали ей долго, но Лора уже знала, как утихомирить зрителей. Она выкрикнула в зал название еще одной популярной песни, и все мгновенно затихли. Потом она спела еще три. Зал рукоплескал. Лора купалась во всеобщем восторге и посылала в зал снисходительные улыбки. Они ведь еще не знают, что она сейчас им покажет. Она ведь не только поет. Она сейчас представит неискушенному вниманию зрителей удивительный танец, который с ней поставила учительница хореографии Алла Константиновна. Получилось нечто среднее между испанским фламенко и брейком. Никто еще такого не видел. Это только она, Лора, смогла придумать такую жгучую и, казалось бы, невозможную смесь. Учительница была против такой, как она выразилась, эклектики[2], но Лора настояла. Алле некуда было деваться. Еще бы! Лорина мать ей очень неплохо платит. И вот в результате настойчивости уверенной в себе ученицы родился танец, от которого все эти интернатские доходяги выпадут в полный осадок!

Лора опустила руки на пояс, отстегнула одной ей только видимые крючки и одним взмахом отбросила от себя длинную юбку. Зал взвыл от восторга. Лора не сомневалась, что так оно и будет. Она теперь была в бордовом топике, который только что составлял в комплекте с юбкой концертное платье, обтягивающих блестящих шортиках, колготках в крупную черную сеточку и красных лакированных туфлях на высоких каблуках.

Лора опять кивнула маме, и та включила магнитофон. Зал заполнила горячая испанская мелодия. Закончив первую часть танца гордой позой фламенко, девочка отбросила в сторону красные туфли и перешла к движениям брейка. Потом — опять фламенко, уже босиком, что смотрелось не менее эффектно. После снова брейк и — неожиданный финал: из очередной гордой позы испанского танца Лора опустилась в самый настоящий шпагат.

Некоторое время зал молчал, потом на нее опять обрушился шквал аплодисментов. Разгоряченная, румяная Лора принимала их как должное, гордо кивая головой. Она медленно поднялась и несколько раз поклонилась зрителям очень низко. Они, наверно, думали, что она им столь признательна за аплодисменты, но девочка так отдыхала. У Лоры оставалась еще одна часть концерта. Они с мамой договорились, что играть на рояле в интернате Лора не будет. Кто ее тут поймет-то? Она прочтет им стихи о любви. У нее это здорово получается. Мама во время ее чтения все время смахивает слезы. Да и другим тоже нравится.

Лора ловко впрыгнула в туфли и обернула вокруг талии поданный мамой кусок черной ткани, представ теперь перед зрителями в совершенно новом образе. В зале уже никто и не думал шуметь и переговариваться. Все ждали, что будет дальше. И Лора принялась декламировать о любви. Она очень верила в то, что читала. Ей казалось, что она сама сочинила эти строки, а потому они лились из нее очень искренне, с восторгом и абсолютной верой в то, что она произносит.

Как писали потом в газетах, после Лориного выступления аплодисменты долго не стихали и органично перешли в бурные и весьма продолжительные овации. Заведующая досугом учащихся интерната Нина Михайловна поблагодарила Лору с мамой, Антониной Борисовной, от лица всего коллектива воспитанников и педагогов, преподнесла пять заморенных гвоздичек и увела Лору и ее маму с собой в кабинет директора, где их уже ждал стол, сервированный для чаепития.

— Это потрясающе! Это просто удивительно! — воскликнула Нина Михайловна, соорудив на лице умильное выражение и сложив на груди руки, будто для молитвы. — Такой концерт! Такой концерт! Наши дети никогда не видели и не слышали ничего подобного!

Лора в этом и не сомневалась. Это ж надо поискать, чтобы один и тот же человек и пел, и танцевал почти с акробатическими номерами. Они еще ее игру на рояле не слышали. И «Соловья»…

Расчувствовавшаяся Антонина Борисовна тоже тут же вспомнила знаменитый романс Алябьева и сказала:

— А как Лорочка поет «Соловья»! Если бы вы слышали! Может быть… ты споешь нам, Лорочка! Ну, пожалуйста! Специально для этих прекрасных людей, которые отдали себя сиротам!

Прекрасные люди тут же откликнулись в один голос:

— Спойте нам, Лорочка, спойте! Просим! Просим!

Лору никогда не надо было долго уламывать. Зачем стесняться того, что она умеет делать хорошо? И лишняя порция восхищения не повредит. Восхищение — оно для Лоры как воздух.

И она спела. А капелла. Без музыкального сопровождения, что невероятно трудно. Но она справилась. Лишь на самых верхних нотах слегка сфальшивила. Вряд ли, конечно, кто-нибудь это заметил. Закончив, на всякий случай Лора сказала:

— Простите, но я уже устала…

— Конечно, конечно… — понеслось со всех сторон. — Такой концерт отработать! Тут не просто устанешь! С ног свалишься!

Потом юную артистку с мамой угощали пирогами, которые были испечены в столовой интерната. Антонина Борисовна, осчастливленная очередным успехом дочери, не умолкала:

— Можете себе представить, что Лорочка уже в два года пела совершенно чисто. Я сразу сказала Эдуарду Николаевичу… это мой муж, Лорочкин отец… что дочь у нас будет певицей. Ну а певице просто необходимо владеть инструментом. Мы сразу купили фортепиано. Не поверите, но Лорочка тут же за него уселась… Просто не могли оторвать… А потом выяснилось, что она еще и двигается прекрасно. Мы тут же нашли учительницу танцев. Потом — педагога по сценической речи. Ну… и фитнес само собой… бассейн… тренажёрный зал — обязательно… Здоровый образ жизни у нас на первом месте. Ну-у-у… и вы сами видите, каков результат!

Антонина Борисовна рукой с куском пирога описала вокруг дочери овал. Персонал интерната опять дружно зааплодировал. Лора снисходительно улыбнулась. Как она уже устала от восхищения этих сереньких людишек. Ей хочется на настоящую сцену, чтобы перед ней был тысячный зрительный зал. Она мечтала о рукоплесканиях залов настоящих театров с белой лепниной под потолком и бархатными складчатыми занавесами. Но мама права: сначала надо завоевать низы, а уж потом покорять высоты.

А Антонина Борисовна между тем продолжала:

— Лорочка прямо нарасхват. Ее дни расписаны по минутам на месяц вперед. Мы уже начали отказывать. Девочка одна, а желающих много! Завтра мы с ней едем в пансионат «Балтийский ветер». Ее попросили выступить перед отдыхающими. Представляете, Лорочкина слава уже бежит впереди нее! На прошлой неделе она выступила в санатории «Лазурный берег», и тут же позвонили из «Балтийского ветра» и «Петербургской жемчужины». «Жемчужине» мы пока отказали. Девочке нужен отдых. Ну а потом, конечно, обязательно… и туда… раз люди просят…

— А как же Лорочке удается совмещать такую серьезную концертную деятельность с учебой? — умудрилась встрять в мамин монолог Нина Михайловна.

— У нее все получается! — очень обрадовалась нужному вопросу Антонина Борисовна. — Она учится прекрасно! Просто прекрасно! Главное ведь — правильно организовать время. У нас все продумано до мелочей. Жизнь Лорочки посвещена искусству! Но мы понимаем, что без хорошего аттестата…

На этом месте Лора отключилась. Она наизусть знала все мамины монологи. Да, она с раннего детства занималась пением, музыкой, танцами и обязательно спортом. Но это действительно не сказывалось отрицательно на учебе. Ей легко давались все предметы. Не все нравились, но она одинаково хорошо справлялась и с математикой, и с литературой, и с английским языком. Конечно, у Лоры не было того, что называют свободным временем. Но она искренне не понимала, зачем оно нужно. Для ничегонеделанья? Но это же скучно! Лора даже телевизор смотрела редко, потому что телезритель пассивен, а она всегда была активным человеком. Ей необходимо постоянно что-то делать.

Лора не посещала и молодежные тусовки, не ходила на дискотеки, в клубы. Толпа — это не для нее. Она индивидуум. И тусовки скоро будут создаваться вокруг нее. Она добьется этого. Она будет выступать перед толпой. Она будет царить на сцене, а остальные пусть давятся в очереди за билетами и на вход в модный клуб, который и модным-то станет только из-за того, что она там будет выступать.

На болтовню с подружками Лора тоже времени не тратит. У нее их просто нет. Зачем они ей нужны? Чтобы завидовали и строили козни? И так целый класс, в котором она учится, полон завистниц. Лора каждый день видит поджатые рты и зло прищуренные глаза. Одноклассницы думают, что она переживает по этому поводу. А это не так. Ей, Лоре, глубоко безразлично то, что они о ней думают. Она приходит в школу учиться, а не сплетничать и не строить глазки парням. Да и кому там строить-то? Бессмысленные, пустые лица. То ли дело — Максим Тахтаев, сын маминой приятельницы тети Эльвиры. Ему, конечно, уже двадцать, но мама говорит, что они с тетей Эльвирой договорились, что их дети обязательно поженятся, когда придет срок. Лора не имеет ничего против. Максим ей нравится. Он высок, строен, красив и, главное, неглуп. Лора несколько раз видела его в обнимку с девчонками, но это ее не очень беспокоит. Во-первых, девчонки каждый раз были разными, что говорило о том, что Макс к ним не привязан. Во-вторых, она привыкла верить матери. Раз Антонина Борисовна сказала, что они поженятся, значит, так и будет. Еще ни разу не было такого, чтобы мама не выполнила своих обещаний. Да и тете Эльвире Лора нравится. Сам Макс тоже очень хорошо к ней относится, называет невестушкой и сочно целует в щеку при встрече. Таким образом, в Лориной жизни есть все, что ей необходимо, и больше ни в ком и ни в чем она не нуждается.

— Лорочка! Я добилась того, что ты будешь выступать в доме ветеранов сцены! — заявила Антонина Борисовна за ужином на следующий день после выступления в интернате.

— Тоня, ты совсем с ума сошла! — заявил Лорин отец, Эдуард Николаевич. — Ну зачем тащить девчонку в такое грустное место?

— А что ж, ветеранам только друг на друга и смотреть?

— Нет, конечно, но, думаю, к ним приезжают люди постарше. Лоре всего пятнадцать!

— Правда, мама, мне совсем не хочется там выступать, — поддержала отца Лора.

— Ну что ты, Лорочка! Это же не простые ветераны, а ветераны сцены! Вдруг кто-нибудь тебя заметит, замолвит слово! Сейчас без связей — никуда!

— Антонина! Там брошенные всеми старики! Какие у них связи! — возмутился Эдуард Николаевич. — Те, кто нужен своим детям, живут с ними, а не в домах ветеранов, пусть даже и сцены! Хотите там выступить — выступайте, но не смейте что-нибудь для себя урвать!

— Одно другому не мешает, — совершенно не обиделась на резкий тон мужа Антонина Борисовна. Она налила себе чаю. — А Лорочке надо учиться выступать перед любой аудиторией.

— Лорочке давно пора завести себе молодежную компанию! — Эдуард Николаевич резко отбросил от себя газету, которую намеревался просмотреть. — Хватит таскать ее по богоугодным заведениям! Молодость имеет обыкновение проходить! Лорка не успеет оглянуться, как уже семья, дети, проблемы, а она так и не вкусила беспечности молодости!

— Папа! Меня совершенно не интересуют компании! Ты же знаешь! — отозвалась Лора, отрезая себе кусок сыра.

— Ну и напрасно! Тебе уже пора на свидания бегать и с парнями целоваться, а ты… прости меня, конечно… вертишь задом перед скучающими тетками в санаториях и домах отдыха!

— Нет! Вы только посмотрите на него! — Антонина Борисовна всплеснула руками. — Другие отцы не знают, как своих дочерей домой загнать, а этому не нравится, что его дочь не шляется по злачным местам!

— Не надо передергивать, Тоня! Я говорю не про злачные места, а про обыкновенные прогулки с друзьями. Вот скажи, Лорка, ты в свои пятнадцать лет хоть в кого-нибудь влюблялась?

— Ну… мне нравится Макс… и этого достаточно, — быстро сказала Лора.

— Нет! Вы посмотрите на нее! — вскричал Эдуард Николаевич в стиле собственной жены. — Джульетта, которая была, между прочим, моложе ее, покончила с собой из-за смерти возлюбленного, а моя дочь говорит, что ей достаточно того, что ей нравится Макс! Это же черт знает что такое! Макс женится — вы и не заметите! Ты, Лорка, должна сгорать от любви к своему сверстнику! Почему ты не сгораешь?! Вот объясни! Это же нонсенс[3]!

Лора бросила недоеденный бутерброд с сыром на стол, шмякнула чашкой о блюдце, демонстративно покинула кухню, прошла в свою комнату и упала лицом в подушку на тахте. Она слышала, как в кухне перебраниваются родители. Это ее не очень беспокоило. Она знала, что отец с мамой очень любят друг друга, а потому их ссора никогда не перерастет в затяжной конфликт. Лора размышляла над словами отца. Он, конечно, прав в том, что она в свои пятнадцать лет так ни разу и не удосужилась влюбиться. Почему-то она в любом коллективе всегда была сама по себе, всегда — над всеми. Ей не только влюбляться, ей даже и смотреть-то ни на кого не хотелось. И потом, она всегда была занята делом. Одноклассники занимались какой-то ерундой: чем-то менялись, играли в дурацкие бестолковые игры, перебрасывались глупыми записочками, устраивали примитивные КВНы, викторины. Лора настолько легко побеждала в них, что постепенно утратила к ним всякий интерес.

Последнее время девчонки в классе трещали только о парнях, косметике и тряпках. Лоре эти разговоры тоже были неинтересны. Отец хорошо зарабатывал, а потому она имела ту одежду, которую хотела. Косметики у нее тоже было столько и таких хороших фирм, что разговаривать об этом было как-то глупо и ненужно. Кроме того, Лора была яркой от природы, а потому красилась только на сцену. В обычной жизни ей хватало бесцветного блеска для губ.

Она прикинула, могла бы она покончить с собой, как Джульетта, если бы вдруг Макс погиб или женился на другой. По всему выходило, что не могла бы. Ей так много всего хочется получить от жизни, что без Макса она как-нибудь проживет. Хотела бы она с ним целоваться? Кажется, этого хотел от нее отец…

Лора представила, как Максим склоняется к ней и целует в губы. Ну и что? Ну целует… Она спокойно живет и без его поцелуев в губы! Ей хватает его поцелуев в щеку. В конце концов, какая разница, куда целовать: в щеки, в губы — никакой разницы…

Глава 2

В «Квадрате», или Последняя гастроль

Львы уверены, что все и всегда должны ими восхищаться, и очень удивляются, если кто-нибудь смеет думать иначе.

Выступление в доме ветеранов сцены далось Лоре нелегко. Отец был прав: собранные в одном месте старики представляли собой очень тягостное зрелище. Но Лора поняла, что приехала к ним не зря. Эти покинутые родными люди так ласково смотрели на нее, так искренне восхищались ее талантами, так аплодировали своими сморщенными ладонями, что Лора поклялась себе приезжать к ним как можно чаще. У них почти не осталось радостей в жизни. Она будет приносить им эту радость. Она специально выучит какие-нибудь старые песни, танцы их молодости. Она сумеет отблагодарить их за идущее к ней из зала тепло.

Лора не стала ждать, пока мама наговорится с устроителями ее выступления, сослалась на головную боль и ушла прогуляться.

Вечер ранней осени был теплым. Девочка сорвала с головы стильный кожаный беретик, и ласковый ветерок тут же принялся играть ее длинными волосами. Лора, улыбаясь и отплевываясь от прядок, лезущих в рот, медленно шла по улице. У газетного киоска остановилась, чтобы поглазеть на обложки глянцевых журналов. Ее портреты очень скоро тоже непременно будут украшать журнальные страницы. Она, Лора, уже сейчас хороша. То ли еще будет, когда ей исполнится восемнадцать… двадцать…

— А я смотрю: ты это, не ты… — услышала она мальчишеский голос. Обернулась просто так, от хорошего настроения. Она была уверена, что обращаются не к ней, но ошиблась. Незнакомый парень смотрел именно на нее.

— Вы это мне? — удивилась Лора.

— Ну да, тебе, — кивнул он, вовсе не собираясь обращаться к ней на «вы». — Ты же на прошлой неделе выступала у нас в интернате?

— Ну… я выступала в одном интернате…

— Так я и говорю: в нашем, на Денисьевской улице.

Лора кивнула. О чем можно говорить с этим парнем, она не знала, а потому отвернулась к журналам. Но от него оказалось не так-то просто отделаться.

— Я забыл, как тебя зовут, — сказал он.

— Лора, — ответила она, не оборачиваясь.

— Ло-о-ора… — протянул парень. — Это Лариска, что ли?

Лора обернулась и с большим терпением в голосе принялась объяснять, как уже бывало неоднократно:

— Лариса и Лора — это два разных имени. У меня во всех документах написано, что я Лора. Лора Эдуардовна, понятно?!

— Конечно, понятно, — покладисто согласился парень. — Я просто не знал. А меня Егором зовут.

— Очень приятно, — отозвалась Лора, хотя приятно ей не было. Более того, ей было некомфортно. Она не привыкла разговаривать на улице, да еще с парнями, да еще с интернатскими. Разве от них стоит ждать чего-нибудь хорошего?

— А давай прогуляемся, — предложил он.

— Мне некогда, — отрезала она.

— Брось! — сказал Егор и рассмеялся. — Я же видел, как ты шла — никуда не торопилась. И на журналы зыришь уже минут десять. Так не торопятся!

От слова «зыришь» Лору передернуло, как от скрежета металла по стеклу. Она повнимательней всмотрелась в парня. Он был одет под стать этому «зыришь»: в ношеном, залоснившемся черном пуховике и смятых гармошкой потрепанных джинсах.

— Что, не нравлюсь? — усмехнулся он.

— А почему ты непременно должен мне нравиться? — с вызовом спросила Лора, тоже перейдя на «ты». Чего с ним церемониться!

— Ну… вообще-то да… не должен. — Егор опять улыбнулся. — Но почему-то очень хочется понравиться…

А Лоре очень захотелось сказать: «И не надейся», но взращенная в ней родителями вежливость не позволила этого сделать, и она наставительно произнесла:

— Не все в нашей власти.

— Это да, — опять согласился Егор. — У тебя наверняка есть бойфренд, такой же, как ты…

— Это какой же? — Лора спросила, поскольку ей почему-то вдруг очень захотелось услышать комплимент от набивающегося в знакомцы парня.

— Ну… такой же… самоуверенный, — нестандартно ответил он, вместо того чтобы восхититься ее красотой.

— А это плохо?

— Думаю, не очень хорошо.

— Почему?

— Хорошо быть в чем-то уверенным, а самоуверенность — она ослепляет.

— Да ну? — Теперь уже разулыбалась Лора. — А ты философ!

— Ага! Есть немножко! Так прогуляемся!

Лора демонстративно посмотрела на экран мобильника, где высвечивалось время, и сказала:

— Вообще-то я отдыхаю после концерта, но к шести должна быть дома.

— Так я провожу?

Лора пожала плечами и, отвернувшись от киоска, пошла в сторону дома. Егор пристроился рядом. Девочка тут же пожалела, что не дала ему полную отставку сразу. Наверняка они странно смотрятся вместе: она в золотистом плаще из шелковистой ткани, в сапогах на шпильках и он — мальчик из подворотни, в давно не стиранных джинсах. Но теперь уже глупо говорить ему «пошел вон!».

— Ты часто выступаешь? — спросил он.

— Часто, — односложно ответила она. Не говорить же ему, что она и живет только для того, чтобы выступать перед зрителями.

— А чем занимаешься между выступлениями?

— А между выступлениями я занимаюсь тем, что готовлю новые.

— И все? — Парень даже приостановился.

Лора и не думала его дожидаться. Но он ее, конечно же, догнал и спросил то же самое:

— Нет, ты что, серьезно только этим и занимаешься?

— А тебе кажется, что этого мало? — с возмущением произнесла Лора.

— Нет, конечно, не мало, но должно же быть что-то еще… — довольно растерянно отозвался он.

— Например?

— Ну… например… личная жизнь.

— А это и есть моя личная жизнь!

— А что… потом?

— В каком смысле? — не поняла Лора.

— Потом — это потом… — запинаясь, принялся объяснять Егор, — …когда перестанешь заниматься своими песнями и плясками.

— А почему ты решил, что я перестану? Я собираюсь посвятить этому всю жизнь.

— А если не выйдет?

— Почему вдруг не выйдет, если до сих пор все выходило?!

— Ну… не примут в училище… или институт, например…

— Ты допускаешь, что меня могут не принять? — презрительно бросила ему Лора в полной уверенности, что он станет хвалить ее выдающиеся способности, но парень вдруг сказал совершенно неожиданную вещь:

— Думаю, что танцевать тебя не возьмут.

— То есть как? — Теперь уж остановилась Лора от возмущения.

— А так: как минимум, придется похудеть.

— Похудеть? Вот придумал… Зачем? Разве я толстая?

— Ты не толстая, но… как бы это правильнее сказать… тяжелая… что ли… Когда ты у нас в актовом зале рухнула на шпагат, я думал, под тобой сцена проломится…

— Я? Рухнула? — взревела Лора. — Ты думай, что говоришь! Со мной преподаватели из Вагановского училища занимаются, а ты несешь какую-то ерунду!

— Ну… может, я чего и не понимаю… — Егор пожал плечами. — Я просто говорю о впечатлении.

— Ты бы лучше помалкивал о своем впечатлении! — сквозь зубы проговорила Лора. — Оно, твое впечатление, никого не интересует, понял!!

— Зря, между прочим, злишься, — совершенно не обиделся он. — Я тебе только добра желаю.

— Да пошел ты со своим добром… — Лора не успела назвать то место, в которое хотела его послать, потому что услышала голос Максима Тахтаева:

— Привет, невестушка! Тут к тебе, похоже, пристают?

Тут же на ее плечо легла рука Макса, а в щеку ткнулись его губы.

— Как же! Так я и позволю… всяким… — Лора смерила Егора презрительным взглядом. — …ко мне лезть!

— Ну и правильно! — весело согласился Тахтаев, разворачивая ее за плечи к себе. — Я как раз к тебе шел. Как здорово, что ты мне встретилась.

Лора тут же взяла Макса под руку, чтобы этот навязавшийся интернатский идиот видел, какой у нее жених, и больше не вздумал к ней лезть со своими советами даже в том случае, если опять случайно встретится. Тахтаев что-то говорил Лоре, но она не воспринимала его слова. В мозгу билась фраза: «Я думал, под тобой сцена проломится…»

— Да ты слушаешь ли меня, Лора? — наконец спросил Максим и чувствительно тряхнул ее за плечи.

— Я-то… да… слушаю… Что ты сказал?

— Я приглашаю тебя сегодня со мной в клуб!

— Зачем? — удивилась Лора. — Ты никогда меня раньше не приглашал…

— Так я ж про это и толкую, а у тебя на лице совершенно отсутствующее выражение!

— Извини, Макс… — Лора перевела дух. — Повтори, пожалуйста, еще раз.

— Пожалуйста! Я поссорился с одной… в общем… с девушкой… Она мной пренебрегла… А сегодня тусовка в клубе «Квадрат». Ирма обязательно там будет. Она думает, что я без нее стану рвать на себе волосы… а я приду с тобой… Ты у нас девушка эффектная…

— Я, конечно, эффектная, но мне же нет восемнадцати… — напомнила Лора. — Не пустят!

— Брось! Они ж там паспорта не проверяют. А ты… такая высокая, крупная… Тебе запросто можно дать и все двадцать… Пойдем, Лорка, моя судьба решается! Я тебе потом тоже как-нибудь пригожусь!

— То есть ты тоже считаешь, что я… крупная? — не без труда выговорила Лора.

— А ты что, себя за лилипутку держала? — Макс расхохотался. — Ты ж меня всего на полголовы ниже!

Лора смотрела на его смеющееся лицо и понимала, что сейчас в ответ на свой следующий вопрос она узнает еще что-то весьма для себя неприятное, но не задать его уже не могла.

— Макс, — несмотря на его смешливость, очень серьезно начала она. Ей хотелось спросить, собирается ли он на ней жениться, но, чтобы не получилось слишком в лоб, спросила другое: — Почему ты называешь меня… невестушкой?

— Вот так вопрос?! — Он продолжал улыбаться. — Тебя все в нашей семье так называют! Ты ж мне как сестра!

— Разве на сестрах женятся?

Максим убрал с лица улыбку и уже озабоченно спросил:

— А ты что, воспринимала это всерьез?

— Представь себе! — с вызовом ответила Лора. — Я вообще верю людям! Наверно, зря!

— Лорка, перестань… мы сто лет друг друга знаем… Ну какая женитьба… У нас такая разница в возрасте…

— Не такая уж большая. Неполных пять лет. Самая нормальная разница в возрасте для супружества!

— Нет… ты что… в самом деле хочешь за меня… замуж? — Макс совершенно оторопел.

— Я была уверена в том, что мы поженимся, когда мне исполнится восемнадцать! — выкрикнула ему в лицо Лора. — Мне внушали это с детства! И ты об этом прекрасно знаешь!

— Ну так… все ж шутили… Не хочешь же ты сказать, что… влюблена в меня?

— Не хочу!

— Так что же тебе надо… — Тахтаев был уже не способен даже на вопросительную интонацию.

Лора посмотрела на свои кулаки, которые совершенно непроизвольно сжались. Она заставила себя распрямить пальцы, опять смело взглянула ему в лицо и сказала:

— Понимаешь, Макс, похоже, начал рушиться окружающий меня мир, который казался незыблемым…

— И что? — нервно отозвался он. — Я не виноват, что наши мамашки тебе голову задурили!

— Да, не виноват… наверно… — согласилась Лора, а потом перешла на деловой той: — Значит, так, Макс! Я пойду с тобой в «Квадрат», если ты мне сейчас честно скажешь, как я танцую?

— Танцуешь? А почем я знаю? Мы с тобой в клубе ни разу не были…

— Клубы тут ни при чем. Ты сто раз бывал на моих выступлениях. Тебе нравится, как я танцую?! Отвечай!

— Ну… видишь ли… ты все делаешь правильно… Тебя многому научили…

Лора схватилась за куртку Тахтаева и тряхнула его так, что тот как-то дико мотнул головой.

— Я тебя не спрашиваю, чему меня научили! — прошипела она. — Я это и так прекрасно знаю… Ты ответь, как я танцую! Тяжело, да? Тебе, случаем, не казалось, что подо мной может проломиться пол?

Макс отцепил от своей куртки ее руки и сказал:

— Ну, если ты сама все понимаешь, зачем мне это повторять тебе?

— То есть мне надо сесть на диету?

— Ну… если ты не собираешься посвятить свою жизнь танцам, то… пожалуй… и не надо. Ты просто… такая крупная девушка… В этом, между прочим, фишка твоей внешности. Совсем не обязательно всем быть худышками.

— Макс! А пою я как?! Тоже отвратительно?!

Тахтаев еще более нервно повел головой и умоляюще спросил:

— Лора, ну в чем дело? Можешь объяснить? Почему тебя еще вчера эти вопросы не интересовали, а сегодня ты пристала с ними именно ко мне?

— Да потому, что ты именно со мной собрался идти в «Квадрат»! — рявкнула она.

— Значит, правды захотелось?

— Да, захотелось. Не увиливай, Максим.

— Хорошо. Правда так правда. Получите — распишитесь… В общем, я на твоем месте петь бы перестал в самом скором времени.

— Но почему, Макс? У меня ведь такой большой диапазон… Я не сама это придумала… Это говорит учительница по вокалу… Ведь, чтобы спеть верхние ноты «Соловья», надо… — Лора не стала продолжать, потому что увидела, что Тахтаев скривился, будто от зубной боли.

— Понимаешь, невесту… — Максим прервался, виновато посмотрел на нее, тяжело вздохнул и продолжил: — В общем, наверно, голос любого человека можно развить вообще на все октавы сразу, если заниматься с ним, как с тобой, с детства, но петь надо… душой, Лорка. Можно ведь и голоса вообще не иметь, а зал будет слушать и… рыдать…

— То есть я пою не душой?

— Не-а…

— А чем?

— Откуда я знаю! Может, этим… диапазоном своим… Я не спец.

— В общем, тебе не нравится?

— Я бы сказал по-другому…

— Как?

— Когда ты поешь, мне очень жаль тебя, Лора… ты уж прости…

— Хорошо, прощаю, — все так же сквозь зубы процедила она. — Я сама просила все мне сказать. Ну а теперь последний вопрос: почему ты никогда мне об этом не говорил?

— Зачем же я буду вам это говорить, если вы с Антониной Борисовной только этим и живете?

— То есть вы… все… близкие люди… предпочли, чтобы я узнала об этом от других?!

— А ты от кого узнала?

— Неважно, — отмахнулась Лора. — Когда в «Квадрат»? Я же обещала…

— Ну… я вообще-то не настаиваю… Думаю, ты сейчас не в лучшем настроении, а потому…

— Не твое дело, в каком я настроении, — прервала его Лора. — Сейчас уже седьмой час. Когда надо быль готовой?

— Там в восемь начало.

— Я буду ждать тебя. Заезжай. — И, отвернувшись от него, она зашагала к дому.

— Так я… собственно… уже заехал. Вон моя «Мазда» стоит… Может, пока ты собираешься, я чайку попью?

Лора оглядела Максима внимательно, будто видела впервые. Конечно, он хорош собой. Этого у него не отнимешь… Но почему она вдруг решила, что непременно свяжет с ним свою жизнь? Почему так слепо верила матери? И ведь во всем… Может быть, потому, что та восхищалась ею с самого детства? Для Антонины Борисовны никого не было на свете красивее и талантливей дочери…

— Э-э… Ло-ор! — позвал ее Макс. — Я гляжу, ты в полном ступоре. Может, ну его… «Квадрат», а?

— Нет! Мы обязательно пойдем! — жестко сказала Лора. — Только уж будь любезен, сооруди себе чай как-нибудь сам. Мамы еще нет дома, отца, думаю, тоже… А я буду собираться…

— Годится…

— Сколько у меня времени?

— Полно. Почти час. Надеюсь, хватит?

— Естественно!

Выставив перед Максом несколько пачек с разнообразными чайными пакетиками, Лора ушла к себе в комнату и даже закрылась на ключ. Тахтаев согласился пить чай в одиночестве, вот пусть и пьет… А она побудет одна. Ей необходимо обдумать все то, что она сегодня услышала.

Лора подошла к зеркалу, которое занимало почти целую стену. Это мама придумала, чтобы «дочурочка» могла отрабатывать перед ним сценические движения. При этой мысли что-то будто кольнуло в ее груди. Лора сморщилась, стянула джинсы с джемпером и, продолжая кривить губы, уставилась на свое отражение. Неужели она производит впечатление тяжеловесной? Конечно, она высока для своего возраста — метр семьдесят восемь. Не худышка, но очень пропорционально сложена. Или… не пропорционально?

Лора отставила в сторону ногу, осмотрела ее в зеркало и покрылась испариной. Это ж не нога… не нога танцовщицы… Это ж настоящая слоновья, нога! А ступня-то, ступня прямо лыжа! Нет, она, Лора, конечно, всегда знала, что у нее большой размер обуви, но это казалось ей нормальным… при ее росте… Хорошо, что она еще никогда не танцевала в балетной пачке, только собиралась репетировать «Умирающего лебедя». Хорош был бы лебедь! Просто… индюк… откормленная индюшка…

Лора вытянула в сторону руку, которой она собиралась изображать трепетное лебединое крыло. Да-а-а-а… Такой рукой хорошо рубить дрова… дробить уголь… забивать сваи… Еще, наверно, можно мешать борщ в большом столовском котле или метать молот.

Чтобы не заплакать, Лора задышала глубоко и ровно, как на приеме у участкового терапевта. Слезы свернулись и спрятались за серо-стальной радужкой глаз. Ну уж глаза то у нее точно красивые! Удлиненные к вискам, опушенные, как шелковой бахромой, длинными густыми ресницами. Сейчас она их накрасит так, что Максова Ирма выпадет в полный осадок. Она вообще всем им, «квадратным» тусовщикам, покажет!

Как всегда, когда была увлечена каким-то важным делом, она тут же забыла о неприятном. Сразить друзей и подруг Тахтаева — это ли не важное дело! И Лора отдалась ему со всей страстью своей неуемной натуры.

Первым делом она взяла черный карандаш и подвела глаза так, как делала это для испанского фламенко. Потом накрасила ресницы. Удлиненные тушью, они достали почти до бровей. Алую помаду она, конечно, не будет использовать. Она для сценического имиджа… Сценического… А будет ли у нее теперь сцена? Стоп! Стоп! Стоп! Сейчас не время об этом думать! Сейчас надо выбрать помаду нужного тона… Вот этот, бежевый оттенок с чуть лиловым отливом, — самое то!

Тахтаев, который, видимо, напился чаю и дико скучал, начал стучаться в дверь Лориной комнаты, но она даже ухом не повела. Договоренность — есть договоренность. Отпущенный ей час еще не истек.

Та-а-ак… Теперь одежда… Брюки из тонкой кожи в облипку, которые она так любила, что-то не хочется надевать… Наверно, ноги в них выглядят, как две… водонапорные башни… Ну и ладно! Есть же шелковые черные брюки, клешенные от бедра! Широкие брючины спускаются вниз очень красивыми фалдами… А к брюкам… к брюкам… Вот этот серебристый пиджачок… Точно! Абсолютно законченный образ! Нет, еще надо серьги! Вот эти диски, серебряные с чернением! А волосы пусть так и останутся распущенными. Она их только как следует расчешет в клубе…

Когда Лора вошла к кухню, Максим бессмысленно пялился в телевизор, на экране которого резвились странные розово-фиолетовые Смешарики.

— Я готова, — сказала она.

Макс лениво повернул к ней голову, но, увидев ее великолепие, даже вскочил с табуретки.

— Ну ты… даешь… — проговорил он, в растерянности почесывая подбородок. — Ирма точно с катушек слетит… Тебе меньше двадцати… ну ни за что не дашь! Вот что значит хороший рост!

— Хватит пустых разговоров! — отрезала Лора. — Пошли!

Говорить с Максимом ей не хотелось. Она ехала отдавать долг. Он сказал ей правду, а она ему поможет свести с ума Ирму. Последний спектакль… Последняя гастроль артистки погорелого театра Лоры Рябининой… Э-э-эх…

Клуб «Квадрат», чтобы соответствовать своему названию, был до отвращения квадратным. Само помещение, окна, картины на стенах, столики, скатерти на них, тарелки были квадратными. Даже чашки и стаканы представляли собой кубики, имеющие в основаниях все те же квадраты.

— Макс! А еду тут тоже подают квадратную? — спросила Лора, с удивлением разглядывая чайную ложечку в виде чуть изогнутого, насаженного на металлический штырь квадрата.

— Ну… да… Тут ведь только закуски, пирожные и напитки. А бутерброды и пирожные легко изготовить в виде квадратов. — Тахтаев ответил, тут же положил руку Лоре на плечо и шепнул ей в ухо: — Ирма уже пришла… Ну-ка изобрази, что ты от меня без ума…

— Легко, — ответила она и посмотрела на него таким влюбленным взглядом, что Макс от неожиданности издал какой-то клокочущий горловой звук и разразился кашлем.

— Может, потанцуем, — с трудом успокоившись, произнес он. — По-моему, мелодия подходящая…

— Пошли, — согласилась Лора, соорудила на лице счастливую улыбку и сама потащила его в центр зала, где уже танцевало несколько пар. Там она обняла Тахтаева за плечи и, несколько откинувшись назад, продолжила смотреть на него влюбленным взглядом.

Макс опять нервно откашлялся и спросил:

— А ты не переигрываешь, Лорка?

— Нет, все под контролем, — отозвалась она сквозь нежную улыбку. — А где твоя Ирма? Хотелось бы знать, из-за кого я так надрываюсь.

— Она сидит за столиком у окна, в углу. Такая… знойная брюнетка… — ответил Тахтаев и развернул свою партнершу так, чтобы она смогла увидеть Ирму.

Ирма действительно была знойной, но не агрессивно, не по-восточному. У нее была смуглая оливковая кожа и огромные очи, очень темные и какие-то матовые. Казалось, что свет они не отражают, а вбирают в себя и гасят в глубине. Тонкие, бледные, ненакрашенные губы она чуть растянула в спокойной улыбке. Короткие, стильно встрепанные волосы, как и глаза, были темными и тоже матовыми. Лора решила, что девушка наверняка не высока. Уж очень тонкими были ее руки, сжимающие красный кубик чашки, слишком изящной длинная шея, открытая сильно декольтированным платьем. Вот таким девушкам и надо танцевать «Умирающего лебедя». Или нет… Не умирающего, другого… Дочь колдуна — Одилию из «Лебединого озера».

Лора тяжко вздохнула. Ну почему она не такая изящная?

— Чего вздыхаешь? — спросил Макс.

— Так… Мне нравится твоя Ирма. Красивая. И зачем ты с ней поссорился?

— Я не ссорился… Как-то все глупо вышло…

Между тем взгляды Лоры и Ирмы встретились, и та, которой удалась бы партия Одилии, так презрительно скривила губы, что стала похожа на настоящую колдунью. Даже глаза, мгновенно перестав поглощать свет, принялись метать в сторону Лоры с Максимом молнии. Лора еще более умильно посмотрела на Тахтаева и устроила голову на его плече, слегка сомкнув веки и наблюдая из-под ресниц за Ирмой. Той очень не нравилась она, Лора. Очень не нравилась… А это означало, что Лора не так уж плоха. Это подняло ее настроение.

Когда они опять уселись за столик к квадратным чашкам и тарелкам, Макс сказал:

— О! Гляди! Сейчас живой звук организуют!

Лора повернула голову к небольшой сцене. Там устанавливали аппаратуру три длинноволосых парня и один — абсолютно и как-то уж очень гладко лысый. Лора подумала про себя, что круглая блестящая голова парня совершенно не вяжется с общей квадратностью заведения, и, не выдержав, фыркнула.

— Ты что? — спросил Тахтаев.

— Так… — лениво отозвалась она и зачем-то сказала: — Пойти спеть, что ли… Что-нибудь про любофф, чтобы у твоей Ирмы вообще глаза выпали…

— Выпали?

— Ну… не выпали… Вытаращились…

Не позволив себе долго размышлять — последняя гастроль, так последняя, — Лора встала из-за столика и, не реагируя на вопросы Максима, подошла к сцене.

— Э! Ребята! — обратилась она сразу ко всем четверым. — А можно я с вами спою?

Лысый, который оказался самым сообразительным, отозвался первым:

— Че, совсем крышу снесло? Ты хоть знаешь, че мы тут играем-то?

— А я подстроюсь, — заявила Лора, сама удивляясь своей наглости. Потом продолжила, обращаясь уже только к лысому: — Ну что вам стоит? Моя судьба решается. Если я сейчас про любовь не спою, все… кранты… уведут у меня парня…

— О дает! — раздалось из-за спины лысого, и к Лоре обратился один из его длинноволосых товарищей: — Тут тебе не «Фабрика звезд»! Вали отсюда!

— Ну, зачем так грубо? — к ним присоединился третий парень, на груди которого уже висела гитара. — Не каждый день такие красотки свои услуги предлагают! Что поем, миледи?

— Да хоть что… — сказала Лора. — Если подыграете, могу песню группы «Фанты»… ну… ту… которую они только что в свет выпустили…

— «Бабочку-любовь» можешь? — удивился четвертый парень с самыми длинными волосами, смешно завязанными в хвост на затылке, как у первоклассницы.

— Могу… Только если вы после проигрыша, несколько раз подряд сыграете основную тему. Я действительно должна к вам подстроиться…

— А если не выйдет? — спросил лысый. — Че делать будем? Тебе ж и рыло не начистишь!

— Это я тебе начищу! И рыло! И то, что сверху блестит! — рассердилась вдруг Лора и вскочила на сцену, очередной раз удивившись собственной смелости. Она оказалась на полголовы выше парня. — У меня сегодня все получится, понял?! Потому что… впрочем… неважно, почему… Может, это вы «Бабочку» сыграть не сможете?!

— Кто?! Мы не сможем?! — пришел в себя лысый. — Да мы вообще все сможем! А ну, дуй к микрофону! Но смотри, коза… если что… — Он, не договорив, склонил голову к синтезатору и пальцами быстро пробежался по клавишам.

Лора подошла к краю сцены и профессиональным движением укрепила микрофон. Потом посмотрела в зал. Тахтаев, откинувшись на спинку стула, положив ногу на ногу и весьма неопределенно улыбаясь, с интересом следил за ней. Лора перевела взгляд в сторону окна. Ирма тоже глядела на нее неотрывно.

Лора подумала, что сейчас окончательно выяснится, кто есть кто. Уже и так понятно, что Ирма просто проверяет Макса на вшивость. Ей явно не нравится то, что он пришел в «Квадрат» с другой. А Макс в ее сторону даже не глядит. Значит, с его стороны все было вовсе не так уж серьезно. Странно, но Лору это почему-то вовсе не обрадовало. На данный момент ей было абсолютно безразлично явное внимание Макса, хотя еще сегодня утром она была уверена, что сразу после школы выйдет за него замуж. Главным сейчас было другое, а именно: выйдет ли у нее «Бабочка». Эго была песня не ее репертуара. Обычно она исполняла музыкальные произведения для колоратурного сопрано[4]. В «Бабочке» солировало контральто[5]. Хоть она и сказала лысому, что у нее все получится, все равно, конечно, сомневалась. Но делать было нечего. Назвалась груздем — придется лезть в кузов.

Между тем группа этого лысого, который явно был руководителем, грянула вступление. Зал сразу зааплодировал, узнав популярную мелодию, и это сразу успокоило Лору. Она привыкла к аплодисментам, она ими подпитывалась, ради них и выступала, поэтому первую же ноту взяла чисто. И дальше все пошло как по маслу. Лора пела с удовольствием. Песня не зря висела на первых строчках всевозможных хит-парадов. Она была печальной и необыкновенно красивой. Очень скоро Лора забыла о взглядах и Макса, и Ирмы. Для нее существовали только переживания лирической героини, которые она пропускала сквозь свою душу. Девочке казалось, что это ее, Лору, обманул возлюбленный, любовь которого перелетела к сопернице легко, как бабочка на другой цветок.

Когда песня закончилась, аплодисменты оглушили. Лора, впервые увлекшись историей любви, а не собственным пением, даже не сразу поняла, что происходит. Ей казалось, что люди вокруг делают что-то не то. У нее горе, ее предал любимый человек, а они все улыбаются и дико хлопают в ладоши, будто издеваются.

— Ну ты дала, подруга! — услышала она сзади и обернулась, наконец очнувшись от чар дивной мелодии. Лысый, скривив лицо в дурацкой гримасе, очевидно выражавшей восхищение, показывал ей вытянутый вверх большой палец. — Может, повторим?! — предложил он. — Вишь, публика беснуется!

Лора, отрицательно качнув головой, спрыгнула со сцены и быстрым шагом пошла к столику Макса, провожаемая несмолкаемыми аплодисментами.

— Отвези меня домой! — быстро сказала она и направилась к выходу из зала. Боковым зрением она видела, как к Максу подскочил лысый и даже услышала его слова:

— Уговори свою девчонку, чтобы пришла еще! Денежки-то не помешают! Тут неплохо платят!

Ответа Макса Лора уже не расслышала. Она с пристрастием рассматривала себя в зеркале вестибюля. Да, ее все будут бросать и бабочкой улетать ко всяким изящным Ирмам. Она слишком высока, крупна. Вот если, например, ткнет своим кулачищем лысого, тот просто рассыплется… Макс, может, и устоит, но и ему мало не покажется.

— Может, посидим еще? — предложил Тахтаев. — У тебя такой успех! Какого лешего ты все время голосила соловьем! Вот же твое! Я и не знал, какой у тебя на самом деле красивый низкий голос!

— Отвези меня домой, — еще раз попросила Лора. — А потом можешь возвращаться к Ирме. Мне кажется, она примет тебя обратно с распростертыми объятиями.

— При чем тут Ирма… — начал Макс, но она его прервала:

— Не хочешь уходить, оставайся, только дай мне номерок! Я одна дойду!

— Нет… я же не могу тебя бросить… вечер поздний… — Тахтаев достал из кармана номерок и протянул гардеробщику.

Пока они ехали к дому Лоры, Макс что-то беспрерывно говорил. Она не слушала. Ее взгляд застыл на приборной доске его машины. Следя за мельканием красных индикаторов, она вдруг вспомнила слова отца. Ведь действительно, носясь по урокам танца, вокала и актерского мастерства, она явно пропустила в жизни нечто важное. Ей уже пятнадцать лет, а она, в самом деле, никогда не была ни в кого влюблена. Ей не доводилось плакать от счастья разделенной или горя безответной любви. Она вообще не знала, что это такое — любовь, и сегодня вдруг почувствовала себя жестоко обделенной. Конечно, она читала любовные истории (классическая литература ими богата), но считала все это лишь литературой. Надо же людей чем-то развлекать. Еще для кино хороши безумные страсти, а в жизни все гораздо проще. Люди сходятся, чтобы завести семью, воспитывать детей, устраивать свой дом, принимать гостей. Сейчас же, выступив с плачем влюбленной и обманутой, Лора старалась постичь тайну человеческой любви. Неужели можно так мучиться оттого, что кто-то тебя оставил? Вот она сегодня узнала, что Макс предпочел ей Ирму, и ничего… Спокойно пережила. Ей совершенно не хотелось по этому случаю исполнить горькую песнь неразделенной любви! Но вот глаза Ирмы горели огнем! Что же она испытывала? Неужели то же самое, что героиня песни «Бабочка-любовь»?

— Макс, а ты ее очень любишь? — спросила Лора и, видимо, невпопад, потому что Тахтаев даже чуть выпустил руль, и машина резко вильнула.

— Это ты про Ирму? — как-то фальшиво спросил он, справившись с управлением.

— А про кого же еще? У тебя что, много девушек?

— Нет… Не говори ерунды… Хотя… есть, конечно, и еще знакомые девушки… Только я вот подумал, что…

— Что?

— Ну… что, может быть, наши мамашки были не так уж не правы, когда…

— Когда что?

— Когда нас практически помолвили…

Лора вскинула в изумлении брови, а потом расхохоталась.

— Макс, ты чего?! — спросила она, отсмеявшись. — Прямо флюгер! Не ты ли пару часов назад восклицал: «Какая женитьба! У нас такая разница в возрасте!» Чего вдруг тебя перекосило?

— А сам не знаю… — отозвался он. — Честно. Ты так спела, что прямо всю душу перевернула. Думаю, на кой мне все эти Ирмы, Оксаны, Насти, когда прямо под носом… Да что там… Я тебя сегодня будто первый раз увидел. Клянусь! Так, наверно, бывает…

— Может, и бывает, — согласилась Лора. — Только я и сама будто заново родилась, Макс. И в этой новой жизни я что-то не вижу места для тебя… Уж прости…

— Ну это мы еще поглядим, — буркнул он и подрулил к дому. — Сама ты флюгер…

Глава 3

Ты заплатил мне борщом

Львы благородны. Они способны к самой бескорыстной дружеской помощи.

Вечером, после посещения «Квадрата», Лоре совсем не хотелось разговаривать с родителями. Им же, наоборот поговорить очень хотелось. Хорошо, что Лора предусмотрительно привела с собой Тахтаева, предоставив ему почетное право отчитаться, где они были и что делали до такой поздноты, предварительно запретив ему даже произносить слово «клуб», чтобы мама не упала в обморок. Закрывшись на ключ в своей комнате, она легла ничком на тахту и закрыла уши двумя маленькими подушечками. Сквозь их рыхлую мягкость до нее долетали отдельные реплики то мамы, то отца, то Макса:

— Ей еще рано…

— …никогда не води ее…

— … давно пора…

— Ей еще нет даже шестнадцати!

— … уже будет поздно…

Снилась Лоре Ирма, которая пыталась отобрать у нее микрофон. И еще лысый гитарист. Он просил Лору поехать с ними на гастроли по российским городам с «Бабочкой». Лора сказала, что поедет только в том случае, если ей разрешит преподавательница танца.

Утром Лора решила, что именно с разговора с преподавательницей танца она и начнет новую жизнь.

— Лорочка, не забудь, что сегодня у тебя заканчивается абонемент в бассейн, — начала за завтраком мама. — Я думаю, надо купить сразу на полгода. Или даже на год.

— Я больше не пойду в бассейн, — сказала Лора и откусила большой кусок хрустящего хлебца с сыром, чтобы рот был подольше занят.

— Нет, Лорочка, — совершенно не поняла ее Антонина Борисовна, — сегодня непременно надо сходить, потому что первого числа действуют обязательные скидки. Ты же знаешь.

Лора активно хрустела хлебцем и убеждала себя в том, что не стоит выливать на мать все, что она для себя уже решила. Во всяком случае, не сразу. Деньги у нее можно взять, а абонемент покупать… не обязательно. Деньги она отдаст как-нибудь потом… или не отдаст… Лора вдруг с удивлением осознала, что у нее никогда не было так называемых карманных денег. Они ей были не нужны. Ее не интересовало ничего из того, что можно было на эти самые карманные деньги купить. Пирожные с мороженым полнили, и Лора давно отвыкла от них и даже никогда не хотела. В клубы и на дискотеки она не ходила. Все, что было нужно, ей всегда покупала мама, стоило ей только намекнуть. И вот сегодня она может стать обладательницей вполне приличной суммы, которую можно… на которую можно…

Лора даже поперхнулась своим хлебцем, потому что у нее похолодело внутри от того, какие необыкновенные горизонты вдруг перед ней открылись. Если не ходить на занятия танцами, вокалом, фортепьяно… если не ездить на выступления, то можно… можно… А что же можно? Лора дрожащей рукой отложила огрызок хлебца. Какой кошмар! У нее нет никаких желаний! Это ненормально!

— …и еще передашь Галине Федоровне вот это… — В Лорины размышления каким-то непонятным образом вплыл мамин голос. Девочка посмотрела на «вот это», являющееся компактной, но многоэтажной коробкой дорогих конфет. А мама между тем продолжила: — Я, конечно, могла бы и сама отнести, но сегодня с работы пораньше ну никак не уйти, да еще надо к стоматологу, а Галина Федоровна уже привыкла, что первого числа мы у нее всегда с конфетами. Как бы не обиделась… Да ты слышишь ли меня, Лора!

— Да-да… — Лора послушно закивала головой. В конце концов, какая разница, с кого начать. Можно и с Галины Федоровны, преподавательницы вокала. И она торопливо выпалила: — Я обязательно передам ей конфеты! И абонемент куплю! Не волнуйся!

Лора шла по улице в школу, и все вокруг казалось ей каким-то особо выпуклым и пестрым. Будто до сегодняшнего дня она жила отгороженной от мира чуть мутноватой стеклянной стеной. И вот нынешним утром эта стена рухнула, разлетелась на тысячи блестящих осколков, которые теперь яростно поблескивали, пуская во все стороны радужные искорки. Удовлетворенно рассмеявшись, Лора провела рукой по шершавой стене дома, потом по холодным чугунным перильцам горбатого мостика, перекинутого через безымянную речушку в парке перед школой. Простые прикосновения к самым обыденным предметам доставляли ей удовольствие. А еще ей правилось идти быстрым упругим шагом. Нравилось вдыхать пряный воздух осени. Даже тяжесть школьной сумки ее почему-то умилила.

Лорино появление в классе, как и всегда, не произвело на одноклассников никакого впечатления. Никто не повернулся к ней, никто не поздоровался, не кивнул, никто не спросил, как дела. Лора Рябинина была всем чужой. До сегодняшнего дня это ее совершенно не беспокоило, обычно она просиживала положенные по расписанию уроки, отвечала у доски, если спрашивали, перемены проводила в библиотеке, где сразу готовила заданное на дом, а после занятий убегала по своим многочисленным делам, ни с кем не перекинувшись ни словечком.

— Слышь, Натаха, дай алгебру скатать! — Лора услышала за спиной голос одноклассника и удивилась тому, что не знает, кому он принадлежит. Она сначала села вполоборота, стараясь двигаться не слишком заметно, а потом скосила глаза к оживленно беседующей паре.

— Ага-а-а… Сейча-а-ас… Держи-и-и карма-а-ан ши-и-ире… — томно произнесла Наташа Степанова, но было понятно, что она обязательно даст списать тому, кто оказался Сергеем Мищенко. Лоре вдруг почему-то чуть ли не до слез захотелось, чтобы Сергей списал у нее. Она взяла в слегка дрогнувшую руку тетрадь и протянула ее Мищенко со словами:

— Спиши у меня.

— А у тебя правильно… — ошалело проговорил одноклассник без всякого вопроса в голосе.

— У меня твердая «пять» по алгебре, ответила Лора. — Она хотела прибавить: «Разве ты не знаешь!», но вовремя сообразила, что в классе вряд ли кто-то интересуется ее успехами и неуспехами.

— Ну… давай, пожалуй… — все так же отозвался Мищенко, окидывая ее удивленным взглядом. Он взял Лорину тетрадь и, как-то затравленно оглядываясь, пошел к своему месту. Усевшись на стул, он еще раз с удивлением оглянулся на Лору, неопределенно пожал плечами и наконец углубился в тетрадь.

Когда начался урок, к доске сразу вызвали Лору и Мищенко. Им пришлось записать на доске решения двух домашних примеров, пока учительница опрашивала одноклассников устно. Мищенко умудрился списать у Лоры неправильно. Она, за спиной Раисы Никитичны, быстро стерла конец его примера и написала, как надо. Сергей изобразил на своем лице самое зверское выражение, рукой размазал написанное Лорой и снова нацарапал, как было. В этот самый момент учительница обернулась, пробежала глазами по корявым меловым строчкам Мищенко и сказала:

— Если бы ты вот здесь… — Раиса Никитична ткнула ярким ноготком в заваливающийся набок, еле видный последний плюс, — …поменял знак, у тебя вышло бы верно. Но ты все равно молодец, Сережа! Пример был не из простых. Садись. «Четыре»! И вполне заслуженно.

Возвращаясь к своему месту с привычной пятеркой, Лора вдруг наткнулась на неприязненный взгляд Наташи Степановой. Она попыталась улыбнуться ей, но Наташа резко отвела глаза в сторону. Лора, закусив от унижения губу, села на стул и тут же открыла учебник на нужной странице, но сосредоточиться на алгебре никак не могла. Строчки примеров заслоняло злое лицо Степановой, которое будто отпечаталось на радужке глаз Лоры.

Что эта Степанова себе позволяет? Какое она имеет право? И вообще, кто она такая, чтобы… Лора замерла, так и не перевернув страницу учебника, хотя это сделали уже все остальные одноклассники. Она вдруг поняла, что на самом деле не знает, кто она такая, Наташа Степанова? Кто такой Мищенко? Явно не дурак. Лора сообразила, что он не просто ошибся при списывании. Он переделал весь конец примера так, как и должно быть, если не сменить знак.

На перемене Сергей подошел к Лоре и резко сказал:

— Ну ты даешь, Рябинина! Чуть меня не подставила!

— Я не хотела, — вяло отозвалась она, потому что не шала, что сказать в свое оправдание. Похоже, она была не в курсе каких-то элементарных законов школьной жизни. — Я думала, ты ошибся.

— Думала она! Я с роду не получал «пятаков» по алгебре! Раиса сразу догадалась бы, что я списал!

— А почему сам не решаешь? Ты же здорово все провернул с этим плюсом, догадался скобки не раскрывать…

— Ага! Догадался! Не дебил! Некогда мне решать? Дел по горло, поняла!

С Лорой еще никто никогда подобным неуважительным образом не разговаривал. Она поднялась из-за парты во весь свой высокий рост с намерением дать ему отпор по полной программе. Ее глаза оказались почти на одном уровне с глазами Мищенко. Она заглянула в них и замерла. Они были синими. Чуть с дымкой, но редкостно синими. Так вот почему Степанова так разозлилась на нее, Лору. Да в такие глаза только смотреть… одно удовольствие… И все же… И все же она не может позволить какому-то Мищенко…

— Да пошел ты! — бросила ему Лора и, схватив сумку, направилась к выходу из класса, хотя ей очень хотелось стоять и смотреть… смотреть… в бездну его синих глаз.

После уроков по дороге домой Лору догнал Мищенко. У нее как-то странно зачастило сердце, но она принципиально смолчала. Шла себе и шла, будто рядом по-прежнему никого не было. Однокласснику пришлось начать разговор первому.

— Слышь, Рябинина, а чего ты ко мне привязалась? — довольно развязно спросил он.

Лора остановилась и повернула к нему лицо с подрагивающими от гнева ноздрями, не в силах даже сразу найти нужные слова, что вообще-то для нее было не характерно. Мищенко ноздревого дрожания не заметил и опять начал:

— Ну… правда! Я от тебя вообще никогда ни одного слова не слышал… Ну… если, конечно, не считать, когда ты у доски… выступаешь… А тут вдруг списать сама сунула! Зачем, а, Рябинина? Может, ты в меня влюбилась?

Лора приблизила свои глаза к его синим, которые продолжали манить, и четко произнесла:

— Запомни, Мищенко: в такого кретина, как ты, я влюбиться просто не в состоянии!

— И чего же во мне такого уж кретинистого? — не обиделся Сергей.

— Все, что ты говоришь, — идиотично! И то, как себя со мной ведешь, — не менее глупо! И вообще, шел бы ты своей дорогой! Я очень жалею, что дала тебе списать, и никогда больше этого не сделаю! — И она так же резко, как в классе, отвернулась от него и быстро пошла в сторону дома, хотя собиралась сесть на троллейбус, чтобы сразу после школы отвезти конфеты учительнице вокала и переговорить с ней.

Мищенко догонять Лору не стал, и она никак не могла решить, рада этому или нет. С одной стороны, она дала ему понять, что он туп, с другой стороны, почему бы не поговорить с ним еще немного. Вдруг выяснится, что он гораздо лучше, чем хочет казаться. Так ведь тоже бывает…

Не доходя до дома, она остановилась у зеркальных стен нового продуктового магазина. Может, зайти? Взять и купить, себе набор пирожных! Деньги-то у нее нынче есть, а держать форму больше не нужно! Да, но вдруг на пирожных ее разнесет так, что противно будет смотреть? Ну… она же не станет их есть каждый день… А один раз можно… Отпраздновать таким образом начало новой жизни. Вопрос только в том, где она будет их есть? Не дома же! А где? Да хоть где! Вот сейчас она купит себе какой-нибудь эклер и съест его прямо в магазине… или на улице…

Приняв столь мудрое решение, Лора легко взбежала по ступенькам универсама.

Выбор пирожных оказался огромным. Лора срочно расхотела эклер, потому что ее внимание привлекли совершенно необыкновенные пирожные, залитые фруктовым желе с цветами из взбитых сливок и облепленные с боков тонкими пластинками орехов. В розницу они в этом магазине не продавались, и Лора положила к себе и корзинку коробочку, к которой прижимались друг к другу целых четыре штуки. Она уже направлялась к кассе, прихватив по дороге еще и пачку сока, когда вдруг увидела у полок с молочными продуктами Егора. Того самого, из интерната, который первым сказал ей правду. Разумеется, забыть его она не могла, хотя старалась не вспоминать. Ей хотелось думать, что она сама решила покончить со своими выступлениями, как бесперспективными. Рассталась Лора с этим парнем тогда весьма нелюбезно, и ей вдруг очень захотелось это исправить. Она устроила поудобнее в корзинке коробку сока и подняла глаза на Егора. С ним рядом уже стоял какой-то незнакомый длинноволосый парень с белой, сожженной перекисью челкой. При незнакомце подходить к Егору Лора постеснялась. Зачем мешать людям? И о чем с ними разговаривать? О своей персоне?

Вдруг парень, который стоял рядом с Егором, легким молниеносным движением сунул руку в карман его куртки и так же быстро вытащил ее назад. Лора хотела было крикнуть что-то, вроде: «Держи вора!», но оба парня продолжали мирно разговаривать, и она решила, что незнакомец не вытащил что-то из кармана Егора, а, наоборот, положил. Мало ли… может, пару рублей вернул или еще что-нибудь… Откуда Лоре знать их дела. Она передернула плечами и пошла к кассе рассчитываться.

Кассу она выбрала неудачно. Очередь двигалась очень медленно. Когда Лора наконец расплатилась, Егор, стоя возле соседнего столика, уже укладывал продукты в фирменный пакет магазина. Приятеля рядом с ним не было. Следя вполглаза за Егором, Лора сунула в пакет сок и аккуратно пристроила пирожные (очень уж не хотелось, чтобы они помялись) и все же решилась подойти к парню. Она уже совсем хотела было поздороваться с ним, когда его вдруг взял за руку огромный охранник в черной униформе с желтой эмблемой магазина на рукаве.

— Молодой человек, вы за все уплатили? — басовито и очень строго спросил он.

Егор хотел было высвободить руку из огромной клешни охранника, но не тут-то было. Тот свое дело знал хорошо, а потому парня не выпустил, а только прогудел еще более выразительно:

— Я еще раз спрашиваю: вы за все уплатили?!

— За все! — зло рявкнул в ответ Егор.

— А мне кажется, не за все! Покажите карманы!

— С какой стати я должен показывать вам карманы?

— А с такой, что покупатели видели, как ты совал дорогие фрукты себе в карман! — грубо перешел на «ты» охранник.

— Я? — удивился Егор. — Фрукты? Да у меня и денег на них нет!

— Так потому и сунул в карман, чтобы не платить! Но граждане у нас бдительные! А ну давай, выворачивай карманы!

— Не буду я!!! Не имеете права…

— Я здесь на все имею право! А ты что, в милицию хочешь?!

Егор как-то обмяк и глухо сказал:

— Не хочу… — Он полез в карман куртки. — Сейчас сами увидите, что ничего у меня нет.

Лора с ужасом наблюдала, как на столик с продуктовым пакетом Егор стал выкладывать какие-то мелкие предметы. Она не видела, что именно, только слышала шелест его куртки и понимала, что ничего предосудительного в том, что он кладет на стол, нет. Но через минуту охранник огласил магазин радостным воплем:

— Ну вот же! У нас ни один вор не пройдет!

— Я не вор! — так же громко вскрикнул Егор. — Я не брал это! Я даже не знаю, как это… как оно называется…

— А называется это фейхоа! — продолжал радоваться охранник.

— Да зачем мне ваше… это… фей… не запомнил, как дальше! Мне оно не надо! Я даже не знаю, как его есть!

Лору вдруг будто ударило в грудь: это же тот парень ему подложил! Только зачем? Впрочем, это сейчас неважно. Расталкивая покупателей, она бросилась к Егору и охраннику.

— Это не он!! — крикнула она. — Я видела, как ему этот фрукт в карман подложили!

— Подождите, гражданочка! — неприязненно проговорил охранник, закрывая от нее Егора всем телом, будто хищник, не желающий делиться с сородичами своей добычей. — В чем дело? Кто вы такая?

— Я… я просто видела, как этот… ну вот он… — Лора показала рукой на Егора, который с большим удивлением смотрел на нее из-за черной форменной спины. — Он… в торговом зале… говорил с одним парнем, а тот вдруг раз — и что-то сунул ему в карман. Я думала, что это ничего… что они об этом как-то договорились… А вышло вон что…

— Ерунду вы какую-то говорите, девушка! — возмутился магазинный страж. — Зачем кому-то совать в его карман фейхоа? Сами-то подумайте! Это ж глупость несусветная!

— Не такая уж и глупость, как выяснилось, — сказала Лора и тихо добавила: — Отпустите его. Он же не виноват.

— А почему, собственно, я должен вам верить?

— Ну… не знаю… Можете не верить, но я… В общем, я готова заплатить за этот фрукт, хотя, мне кажется, его можно положить обратно.

— Еще чего! Обратно! Неизвестно, что он в своем кармане носит, может, наркотики какие, а к нам потом претензии! Нет уж! Мы сейчас составим протокольчик! Милиция разберется, кто что в карманах носит!

— Ой, глядите! Наркомана с поличным поймали! — завопила вдруг какая-то женщина с толстым лицом и шапкой неестественно желтых жестких волос. — Житья от них нет! Весь подъезд нам изгадили, так теперь и в магазине проходу от них нет!

— Что вы несете?! — возмутилась Лора. — Слышите звон и не знаете, где…

— Товарищ охранник! Да она с ним заодно! — перебила ее женщина. — Одна шайка-лейка! То-то я гляжу, мне ее лицо знакомо! Вот наверняка в нашем подъезде ошивается! Точно! Вы сдайте-ка их в милицию! Там живо разберутся!

Вокруг Лоры и Егора с охранником мигом образовалась враждебно настроенная толпа. Лора прямо чувствовала исходящие от публики электрические волны неприязни. Как часто с ней бывало в непростых ситуациях, она приняла решение мгновенно. Она вытащила из кошелька, который так и держала в руке, деньги и, не считая, половину пачки сунула охраннику со словами: «За фейхоа», а вторую — тетке «За изгаженный подъезд», потом схватила Егора за руку и потащила за собой сквозь толпу, которая послушно расступилась.

Остановились они довольно далеко от магазина в неухоженном, заросшем пожелтевшей травой сквере. Оба тяжело дышали. Не столько оттого, что почти бежали, сколько от нервного напряжения. Лора так и держала Егора за руку. Он с удивлением посмотрел на свою ладонь, крепко сжатую Лориной, осторожно высвободил ее и спросил:

— Зачем ты это сделала?

— Сам знаешь, — выдохнула Лора.

— Нет, не знаю. Мы почти незнакомы, а ты меня выкупила за сумасшедшую сумму. Я видел, там одни пятисотки! Богатенькая, да?!!

— Нет… Деньги родительские. Мне надо было заплатить за бассейн.

— И что теперь? Чем теперь будешь платить? Я не смогу тебе отдать такую кучу деньжищ, понимаешь ты это или нет!!! Ты хочешь, чтобы я у тебя оказался в вечном рабстве?!

— А ты вместо этого предпочел бы ментовку?!

— Выпустили бы в конце концов! Никуда бы не делись!

Лора посмотрела на него злым взглядом и выпалила:

— А чего ж ты тогда побежал за мной?! Остался бы там! Вырвал бы у них деньги, отдал бы мне и прокричал бы на весь магазин: «Готов понести заслуженное наказание! Вяжите меня!»

Лора хотела развернуться и уйти, но Егор вдруг совсем другим тоном сказал:

— Ладно, не злись… Я просто не знал, что делать… Согласись, ситуация нетипичная… Тебе бы хоть деньги надо было сосчитать. И десятой их части хватило бы… если не сотой…

— Может быть… Но не до этого было… Если стала бы пересчитывать, они могли бы решить, что моральное удовлетворение получат на большую сумму, если тебя ментам сдадут. Тут не угадаешь…

Они помолчали, потом Лора, стряхнув со скамейки кучу листьев и аккуратно угнездив свой пакет с пирожными и соком, как-то тяжело плюхнулась рядом с ним и спросила:

— А за что этот парень тебя так подставил? Вы же беседовали с ним как приятели. Я видела.

Егор осторожно опустился рядом, устроив между острых коленок пакет с покупками, подумал немного и ответил:

— Какая тебе разница! У нас с ним свои счеты…

— Не хочешь, не говори, — презрительно бросила ему Лора.

Егор резко повернул к ней голову и сказал:

— А ты что, думаешь, я теперь за эти деньги должен все твои желания исполнять?!

— Дуррак! — Лора опять вскочила, но Егор, пребольно дернул ее за руку, посадил на место.

— Сказал же, не злись! Я в самом деле не знаю, как себя теперь вести, что делать… Может, тебя теперь родоки сгноят за эти деньги…

— Не сгноят…

— Ага, по головке погладят…

Лора промолчала. Тяжесть ситуации навалилась на нее как-то одномоментно. Деньги она действительно отдала немалые. Вытащив кошелек. Лора пересчитала купюры. Осталось всего триста рублей. Объяснить родителям, куда делись деньги за годовой абонемент элитного бассейна, было невозможно. Одно дело баловство в виде сотни на пирожные, и совсем другое — тысячи…

— Ну что? Велик урон? — осторожно спросил Егор.

— Велик, — ответила Лора и тяжело вздохнула.

— Ну… пошли… я тебя хоть борщом накормлю, — предложил он. — Настоящим! Украинским!

— Борщом?! У вас что, в интернате повар — украинец?!

— Не… — Егор помотал головой. — Я сейчас не в интернате. Дома.

— До-о-ома? — удивилась Лора. — А разве в интернате живут не… — Она замолчала на полуслове, поскольку подумала, что парню будет неприятно, если она назовет интернатских сиротами.

— У нас всякие… — как-то сразу понял ее Егор и, похоже, не обиделся. — У меня мама есть, но она болеет сильно. В основном все по больницам да по больницам… Меня директор школы, в которой я раньше учился, в интернат пристроила. Когда мама в больнице, я в интернате, когда она дома, я тоже дома… Ей помощь нужна. Так идем?

— Да ну… неудобно как-то… Твоя больная мама борщи варит, а я вдруг есть явлюсь!

— Брось! Борщ я сам варил! Жизнь заставила научиться! Пошли!

Вообще-то Лора уже давно чувствовала голод. Но она никогда нигде, кроме дома, не обедала, даже в школе. Привыкла к маминой еде. Но отказаться от приглашения Егора посчитала невежливым. Он и так чувствует себя ее должником. Пусть хоть частично отплатит борщом. Ну… если, конечно, его можно будет есть…

Оказалось, что Егор с матерью живут в старом кирпичном доме, расположенном на той же улице, что и магазин, где произошла недавняя история. Квартира была однокомнатной и очень маленькой. Уже в коридоре Лора почувствовала неприятно тревожащий запах лекарств.

— Ма-ам… — тихонько позвал Егор. Никто не откликнулся, и он, кивнув в сторону кухни, сказал: — А ты проходи сразу туда. Мама, наверно, заснула…

Пока он возился со своим борщом. Лора разглядывала обстановку. Хозяева жили очень скромно. Оконные занавески точно с таким же узором висели на даче Лориных родителей столько, сколько она себя помнила. Мама в шутку называла их антикварными и каждое лето собиралась сменить, но так руки до них и не дошли. Стены Егоровой кухни были выкрашены невыразительной темно-зеленой краской, стол прикрывала старенькая, потертая на углах клеенка. Но чистота вокруг сразу примирила Лору с окружающей действительностью.

Через несколько минут кухню наполнил вполне аппетитный запах.

— Хорошо пахнет, да! — утвердительно сказал Егор. — Это меня бабуля научила… еще когда жива была… Надо зелень с чесноком перетереть… Ну… в общем, тебе, конечно, это неинтересно…

Лора сама не знала, интересно ей или нет, а потому предпочла промолчать, тем более что перед ней уже появилась глубокая тарелка, наполненная густо-бордовым варевом, на поверхности которого расплывались оранжевые круги.

— Да ты что! — воскликнула она. — Мне столько не съесть!

— А ты сначала попробуй, а потом говори! — не принял ее возражений Егор и опустился на табуретку рядом с Лорой.

Борщ оказался очень вкусным. К собственному удивлению, девочка съела целую тарелку.

— Ну ты мастер! — не могла она не похвалить Егора.

— Ага! — Тот довольно рассмеялся. — Не зря говорят, что лучшие повара — это мужчины!

— Ты хочешь стать поваром?!

— Не знаю еще. Не определился. Мне многое интересно. В десятый пойду, а там посмотрим. Второе будешь?

— Нет, что ты? — замахала руками Лора. — Некуда! Честное слово!

— Ну смотри… А чаю-то попьешь?

— Чаю… — Лора вдруг вспомнила про свои покупки, выбежала в коридор и вернулась с коробкой ярких пирожных. Она с гордостью поставила ее на стол и сказала: — Вот! С чаем!

— Не… — Егор отшатнулся от пирожных, как от миниатюрных инопланетных монстров в прозрачном космическом кораблике, неожиданно приземлившемся на его столе. — Это очень дорого…

— Ну и что? Все равно уже куплено!

— Домой отнеси!

— Ага! Чтобы родители спросили, на какие шиши я купила?!

Егор перевел испуганный взгляд с пирожных на Лору и спросил:

— То есть… ты их без спросу купила, чтобы…

— Да! — перебила она его. — Я их купила, чтобы тайно съесть!

— Все?!!

— А сколько влезет! Так что наливай чай! Будем пробовать!

Продолжая посматривать на пирожные с тревогой, Егор принялся разливать чай. Лора распечатала коробочку, и пирожные, незащищенные пластиком, стали еще более яркими.

— А тебе не кажется, что это сплошная химия? — спросил он.

— Ну… не знаю… Мне кажется, что сверху просто что-то клюквенное… — отозвалась Лора. — И цвет соответствующий.

— Я, знаешь ли, все-таки сделаю себе бутерброд… Может, и тебе?

— Ну нет! Я из-за этих пирожных столько натерпелась сегодня, что глупо от них отказываться!

Лора вытащила из коробочки одну штуку и с наслаждением откусила немаленький кусок.

— Вкушнота… — проговорила она с набитым ртом. — Зря, между прочим, отказываешься…

Егор улыбнулся, но все равно принялся отрезать себе кусок от батона.

— Егорушка… Ты с кем там? — послышался из комнаты слабый голос.

Егор вздрогнул, и нож, соскочив с батона, полоснул его по пальцу левой руки. Кровь хлынула на стол. Парень, зажав рану рукой, крикнул:

— Да так, мама!.. Гости у меня!.. Я сейчас!..

Он сунул руку под кран, но как только он вынимал ее из-под струи холодной воды, кровь начинала хлестать снова.

— Ну надо ж как… влип… — Егор чертыхнулся, вытащил из ящика стола какую-то тряпку и замотал ею палец. Она быстро окрасилась кровью.

Лора смотрела на происходящее с ужасом. Сегодня явно был не их с Егором день. Все шло наперекосяк.

— Егорушка… надо бы уколоть… — опять раздался из комнаты слабый голос.

— Да-да… Сейчас, мам!.. — крикнул Егор, размотал испачканную тряпку и снова сунул палец под струю воды, приговаривая: — Да что за ерунда такая… Как нарочно…

— Тебе помочь? — на всякий случай спросила Лора, хотя совершенно не представляла, как она может это сделать. Егор, похоже, тоже не представлял, а потому пробурчал что-то вроде:

— Да чем ты поможешь-то? Надо ж, как глубоко саданул!

Из комнаты послышался кашель, а потом очень неприятный хрип.

— Все, Лорка! Действительно, тебе придется мне помогать, — сказал Егор, беспомощно оглядываясь на стену между кухней и комнатой, будто сквозь нее можно было что-то увидеть. — Кровь, проклятая, никак не унимается, а матери надо укол сделать…

— «Скорую», что ли, вызвать? — спросила Лора.

— Да какая «Скорая»! Не навызываешься! Сама сделаешь, не маленькая!

— Я?!! — изумилась Лора. — Я же не медсестра!

— Можно подумать, что я медбрат… — буркнул он, вытаскивая из-под воды палец, который так и продолжал кровоточить. — Видишь, не могу я!

— Можно подумать, я могу!

— Сможешь, я тебе все объясню! Пошли! — И, не слушая причитания Лоры, он направился в комнату.

В комнате на постели лежал изможденный человек с голубоватым лицом. Если бы Лора не знала, что это мать Егора, пожалуй, даже затруднилась бы определить пол больного.

— Сейчас, мам, сейчас… Все сделаем, потерпи…

Женщина издала протяжный хрип. Казалось, она задыхается.

— Так, Лорка, вытаскивай ампулу вот из этой коробочки… а рядом упаковка со шприцем…

Лоре очень хотелось запустить в Егора этой коробочкой с ампулами или клубком смотанной ленты с разовыми шприцами, но она видела, как женщине плохо и как по-прежнему набухает кровью рана на пальце ее сына. А Егор между тем продолжал руководить. Дрожащими руками Лора с трудом отпилила носик ампулы, набрала в шприц лекарство и замерла, выпустив из иглы капельку, чтобы выгнать воздух. Она понимала, что сейчас ей придется впервые в жизни всадить в человека весьма острый предмет. У нее пересохло во рту, а виски, наоборот, взмокли. Лора отдала бы все на свете, чтобы оказаться сейчас в каком-нибудь другом месте, где не надо никого колоть. Но она видела, что выхода нет. Если она сейчас не сделает этой женщине укол, она, возможно, умрет. Даже если на все плюнуть и вызвать «Скорую», медики могут не успеть. Собрав все свое мужество, Лора проговорила, едва ворочая языком:

— Надо же ее перевернуть…

— Зачем? — удивился Егор.

— Ну так ведь уколы же делают в…

— А-а-а… Нет… не обязательно… Можно в любую мышцу. Отгибай ей рукав.

Лора осторожно завернула рукав старенькой ночной сорочки на тонкой руке женщины.

— И где же тут мышцы… — прошептала она. — Она же очень худая…

— Кончай, Лорка! Коли, куда можешь, а то поздно будет! Только поглубже иголку суй, а то под кожу лекарство введешь! Вспухнет! Ну! Давай!

И Лора, зачем-то задержав дыхание, вонзила иглу в безжизненную руку матери Егора.

— Глубже, говорю, глубже! — уже почти кричал Егор. — Вот, а теперь дави лекарство! Давай, Лорочка, не бойся! У тебя все получится!

И у Лоры получилось…

Через несколько минут голубое лицо женщины слегка порозовело, она перестала хрипеть и задышала ровно.

— Вот видишь! — обрадовался Егор. — Все сделали вовремя. И кровь у меня почти унялась…

— Если бы не видела, как ты порезался, решила бы, что специально устроил мне проверку на храбрость: смогу уколоть или нет, — сказала она, улыбаясь.

— Такие, как ты, все смогут.

Лора вздрогнула и спросила, погасив улыбку:

— Какие?

— Ну… такие… решительные, волевые…

— Откуда тебе знать, волевая я или нет?

— Да у тебя это на лбу написано!

Лора машинально дотронулась до лба. Егор рассмеялся, а вслед за ним расхохоталась и Лора.

— Ну… я пойду, — отсмеявшись, сказал она.

— Пирожные забери, а то я и так в долгу!

— Куда я с ними?! А ты уже заплатил мне борщом! — Лора опять рассмеялась. — Даже у моей мамы такой не получается!

— Хочешь, научу?

— Посмотрим… — Она открыла свою школьную сумку и выложила на стол кухни подарочную коробку конфет. Чтобы предупредить вопросы Егора, сказала: — Это твоей маме. Очень хороший шоколад. И не вздумай пихать мне его обратно!

Глава 4

Не пожалеть бы тебе об этом, мадемуазель Лоран…

Львы не боятся трудностей, они способны к преодолению любых преград, особенно в том случае, если это приведет их к новым победам.

— Где ты себе этого бомжа отрыла, а Рябинина? — с таким вопросом на одной из перемен, которую Лора, как обычно, проводила в читальном зале библиотеки, к ней подвалил Мищенко. Он придвинул поближе к ней стул, положил раскрытой перед собой первую попавшуюся книгу и шепнул почти в Лорино ухо: — Вот скажи, на кой черт тебе понадобился этот интернатский замухрон?

Лора отшатнулась, с недоумением смерила его взглядом и спросила:

— Тебе-то какое дело?

— Большое, мадемуазель Лоран! С того памятного дня, как вы позволили мне содрать у вас алгебру, я все больше и больше увлекаюсь вашей персоной!

— А я твоей, Мищенко, совершенно не увлекаюсь! — рассердилась Лора.

— Конечно, конечно… Я давно уже понял, что мне дорогу перешел некто по имени Георгий Майоров.

— А это еще кто?

— Ай, нехорошо! Как можно не знать имени-фамилии своего бойфренда!

На Лориных щеках вспыхнул румянец гнева. Она догадалась, что речь идет о Егоре. Она действительно не знала его фамилии, не знала полного имени, да и бойфрендом не считала. В этом слове было что-то для нее неприятное, а для Егора — унизительное. Бойфренды, они какие? Лощеные, гламурные и кукольные, как приятель Барби Кен. А Егор был… настоящим.

— Вижу, вы догадались, о ком речь, — продолжал кривляться Мищенко. — Так вот! Вы подумайте все же, мадемуазель Лоран, не сменить ли вам вышеупомянутого Георгия на… меня. Выгода, думаю, есть.

— И какая же? — Глаза Лоры уже метали настоящие молнии.

— Ну-у-у… это вы можете узнать, только начав встречаться со мной. Может быть, попробуете? — Поскольку у Лоры уже начали раздуваться ноздри, он решил предупредить ее выпад: — Только не надо посылать меня подальше! Я и сам сейчас пойду по своим делам, а вы, мадемуазель, все же подумайте!

Закончив, Мищенко бесшумно поднялся и вышел из библиотеки. Лора, откинувшись на спинку стула, задумалась.

…Да, она встречалась с Егором почти каждый день. Вместо вокала, хореографии и прочего она либо гуляла с ним по Питеру, либо бывала у него в гостях. Она понимала, что очень скоро ее обман раскроется, родители призовут ее к ответу, и от этого свидания с новым знакомым приобретали особую важность и остроту. В их встречах не было ничего романтического. Они просто болтали обо всем, что приходило в голову, а приходя к Егору домой, Лора, как могла, помогала его матери. Ей уже нравилось делать уколы, потому что руки перестали дрожать, и радостно было видеть, как оживает лицо больной женщины, как начинают поблескивать глаза, как губы растягиваются в улыбке. Лора научилась измерять давление и готовить особые отвары. Однажды, когда ей пришлось остаться с Марией Антоновной вдвоем, поскольку Егор побежал в аптеку, женщина спросила:

— Лорочка, скажи, ты так помогаешь мне, потому что тебе нравится мой сын?

Лора замерла со шприцем в руке. Конечно же, Егор ей нравился: он оказался хорошим другом и интересным человеком, но было похоже, что его мать спрашивает о другом. Лора не знала, как лучше ответить, чтобы женщина не расстроилась. Задержавшись с ответом всего лишь на минуту, Лора сказала:

— Тут все совпало, Мария Антоновна. Егор мне нравится… да… но и помогать людям нравится… Ну… то есть… я собираюсь поступать… в медицинское училище…

Лорин ответ бедную больную вполне удовлетворил. После укола она, по своему обыкновению, забылась сном. Когда Егор вернулся из аптеки, Лора сразу ушла, сказав, что в школе задали слишком много уроков. Домой ей было идти нельзя, поскольку она в это время еще должна была находиться на занятиях по хореографии, и она решила просто побродить по улицам.

Лора шла и размышляла над тем, зачем встречается с Егором, и сколько-нибудь вразумительного ответа почему-то не находила. Вряд ли она будет видеться с ним, когда наконец придется объясниться с родителями. Или все равно будет встречаться? Мария Антоновна привыкла к ней и говорила, что уколы Лора делает совсем не больно, не то что Егор. И вообще, в какой степени этот молодой человек ей нравится? Хотелось бы ей, чтобы он, например, ее поцеловал? Лора представила, как к ней приближается лицо Егора, как совсем недавно пыталась представить поцелуй с Максом, и по коже тут же побежали противные мурашки. Нет, это совершенно невозможно представить. Егор никогда и никак не проявлял к ней никакого интереса, кроме дружеского. А вот Тахтаев… Макс, напротив, после той вечеринки в «Квадрате» стал вдруг на удивление навязчив. Он приглашал ее то на концерт, то на выставку, то просто предлагал покататься по вечернему Петербургу. Лора иногда соглашалась, иногда нет. Она, которая не так давно была уверена, что со временем станет Максовой женой, теперь почему-то стала чувствовать себя в его присутствии неловко. Его вопросительный взгляд ее смущал, она пугалась его мимолетных прикосновений, хотя раньше совершенно спокойно подставляла щеку для поцелуя…

Звонок на урок вывел Лору из задумчивого оцепенения. Она не успела поразмыслить над словами Мищенко. Красивые глаза Сергея ее по-прежнему манили. Но его слова ей не понравились. С ней, с Лорой, нельзя так разговаривать. У него ничего не выйдет. Она из принципа больше даже не посмотрит в его сторону.

И Лора не смотрела. Она вела себя так, будто Мищенко вообще в классе отсутствует. Со всеми остальными одноклассниками она вдруг как-то быстро и без особого труда сошлась. Ни с кем близко не сдружилась, но стала чувствовать себя среди них своей. Когда классная руководительница предложила ей поучаствовать в концерте ко Дню учителя, Лора наотрез отказалась:

— Я больше в эти игры не играю. Ирина Петровна.

— А что вдруг так? — удивилась учительница.

— Не знаю… Детство, наверно, уходит…

Ирина Петровна еще долго ее уговаривала, приводила различные доводы в пользу ее выступления, но Лора стойко отказывалась и чувствовала, что классу ее ответы нравятся. Именно в этот день после школы она решилась пойти к учительнице хореографии.

— Ну наконец-то! — Алла Константиновна встретила ее радостной улыбкой. — А я уж собиралась вам позвонить. Что это, думаю, моя любимица так разболелась…

— Я не болела, — сразу огорошила ее Лора.

Алла Константиновна с ходу трансформировала улыбку в гримасу озабоченности и сочувствия и спросила:

— А что же случилось, Лорочка?

— Алла Константиновна, скажите честно, — не двигаясь с места, начала Лора, — я на сцене похожа на корову на льду?

— Кто тебе сказал такую глупость?! — не задержалась с ответом преподавательница, но в ее голосе девочка не почувствовала твердости.

— Мне сказали зрители! Но дело не только в их словах. Я повнимательней рассмотрела себя в зеркало и поняла, что не гожусь для балета. Я… как бы это сказать… — Лора смогла даже улыбнуться. — …я слишком монументальна… вот!

— Ну… ну и что такого… — замялась Алла Константиновна. — Не всем же быть тростинками. В конце концов, ты можешь выступать со своими, какими-нибудь особенными, авторскими танцами. Примеров тому достаточно. Взять хотя бы Айседору Дункан или, например, Анастасию Волочкову… Волочкова — достаточно крупная женщина, но это не мешает ей…

— А мне помешает, — перебила ее Лора. — Я вас очень прошу, Алла Константиновна, поговорите, пожалуйста, с моей мамой…

— О чем? — насторожилась преподавательница.

— Ну… о том, что мне не стоит тратить время на танцы. Если это скажу ей только я, она посчитает, что мне просто надоело. Она ведь уверена, что я безумно талантлива.

— И ты хочешь, чтобы именно я убила ее мечту? — как-то горько отозвалась Алла Константиновна.

— А вы хотите, чтобы мы с мамой и дальше выставляли себя на посмешище?!

— Но ведь все не так уж плохо, как тебе кажется, девочка, — сказала Алла Константиновна. — Я ведь хорошо знаю свое дело, и со временем ты могла бы…

— Нет! — опять перебила ее Лора. — Я все для себя уже решила и, безусловно, могу обойтись без вашей помощи!

Она развернулась, чтобы уйти, но преподавательница задержала ее, схватив за плечи.

— Ну хорошо… — сказала она. — Я поговорю… Мне, конечно, жаль терять такую ученицу, но если ты действительно решила, то… Словом, я поговорю с твоей мамой. Но если вдруг передумаешь, всегда буду рада…

— Не передумаю! Только вы не сразу, не сегодня…

— Что не сразу?

— Ну… я боюсь, что мама с ума сойдет, если эдакое на нее свалится неожиданно. Я сначала как-нибудь ее подготовлю…

— Да, я понимаю, — согласилась преподавательница. — Тогда ты дай мне знать, когда уже пора будет поговорить с Антониной Борисовной.

— Да, конечно… Спасибо вам… — буркнула Лора и, чтобы не расплакаться, оборачиваться не стала. Она высвободилась из рук преподавательницы и бросилась к выходу. На улице, проморгавшись и загнав слезы поглубже, она устремилась к Галине Федоровне, которая учила ее петь. Главное — это не остыть! Всем все сказать и — освободиться!

Галина Федоровна приняла сообщение об отказе брать уроки пения в штыки:

— Ты с ума сошла, Лора! Мама знает?

— Конечно, нет… — отозвалась девочка. — Она бы лежала в глубоком обмороке, если бы знала…

— Именно поэтому я и не могу пойти у тебя на поводу! Вот если бы Антонина Борисовна сама сказала мне, что вы больше уроков брать не будете, тогда…

— Она ведь не скажет! И вы прекрасно знаете об этом! — Лора выпрямилась и, глядя прямо в глаза преподавательнице, четко произнесла: — Неужели вам так важны эти конфетные подношения на каждое первое число?!

Щеки Галины Федоровны мгновенно окрасил бордовый румянец.

— Ты забываешься, девочка, — тихо сказала она, нервно поправляя пышную прическу.

Но Лору уже понесло. Она была так взвинчена, что ее переживания должны были найти выход. Даже не задумываясь над тем, имеет ли право произносить такие слова, она выкрикнула:

— А разве я неправду говорю? Вы занимаетесь со мной, с бездарностью, лишь потому, что моя мать не знает, как вам угодить! Конфеты — это только то, что я знаю! Может, она вам еще что-нибудь дарит! И вы принимаете… и вам наплевать, что над нами с мамой все смеются!

Из глаз Лоры наконец брызнули долго сдерживаемые слезы, но девочка вовсе не собиралась рыдать перед преподавательницей. Она глубоко вдохнула, резко выдохнула и продолжила на таком же надрыве:

— Вы думаете, я сейчас тут слезы в три ручья пущу? Не дождетесь! Это просто… от обиды и… злости! Как вы могли так поступить со мной?!!

— Ну вот что, дорогая, раз ты хочешь правды, я тебе ее выдам! — Галина Федоровна взяла Лору за руку и потянула за собой в комнату. Там она выдвинула ящик из изящного комодика и подтолкнула ее к нему. Девочка заглянула внутрь и обомлела. Это был склад конфетных коробок. Преподавательница, насладившись Лориным замешательством, выдвинула второй ящик, тоже полный конфет, и сказала: — Родители моих учеников постоянно дарят мне конфеты. Я не могу столько съесть, но не в силах и не брать. Люди очень обижаются, когда я пытаюсь отказаться. Они дарят от чистого сердца. Одни — в благодарность, другие, возможно, думают, что за конфеты я буду лучше работать. А я всегда одинаково работаю! Мне нравится моя работа! Перед вами я виновата, да… Но не слишком… Уж прости. Тебе не надо петь оперные арии для сопрано, «Соловья», которого так любит твоя мама. У тебя действительно большой диапазон, но лучше все ж исполнять партии для контральто. А еще лучше идти в эстраду. Я, кстати, несколько раз говорила на эту тему с Антониной Борисовной, но она и слушать не хочет. Говорит, раз уж моя дочь может вытянуть «Соловья», значит, ее ждет Большой театр. Я не могла идти против воли человека, который платит мне за твое обучение.

Галина Федоровна замолчала. Лора тоже помалкивала. Ей было стыдно за то, что она наговорила про конфеты. Как исправить положение, она не знала. Преподавательница опять потянулась к своей прическе, неуловимым движением в ней что-то поправила и нарушила молчание.

— Ну вот что! — сказала она. — Я предлагаю тебе пойти на компромисс.

— Какой? — прошептала совершенно раздавленная Лора.

— Давай потихоньку от Антонины Борисовны просто сменим репертуар.

— Но как же? Я же дома должна петь…

— А дома пой все вперемешку! Подготовим концертную программу, а потом и продемонстрируем ее маме. Идет?

Лора опять задумалась. Она намеревалась навсегда закончить с обучением и концертной деятельностью, а ей вдруг предложили все несколько переиначить. Она оказалась к этому неготовой.

— Я подумаю над вашим предложением, — наконец сказала она. — Можно?

— Конечно, — Галина Федоровна кивнула головой. — Не надо принимать решений сгоряча. Иди сейчас домой и все хорошенько обдумай.

— А вы не…

— А я не буду говорить твоей маме, что ты пропустила чуть ли не две недели занятий. Но если тебя волнует, что за это время уже было заплачено, я могу вернуть деньги.

— Нет! — некрасиво взвизгнула Лора, покраснела до рези в глазах, еще раз пообещала хорошенько подумать обо всем и, извинившись, ушла.

Она так распереживалась, что не заметила, как добралась до дома. Будто в полусне ехала на троллейбусе, потом шла маленьким сквериком к дому, ехала в лифте. Когда Лора вышла на площадке своего этажа, то с большим удивлением обнаружила Мищенко, сидящего на высоком подоконнике.

— Ты что здесь делаешь? — спросила она.

— Неужели непонятно? — вопросом на вопрос ответил он, и Лора заметила, как щеки его заливает краска.

— Ну… если ты пришел узнать, собираюсь ли я с тобой встречаться, то…

— Нет… не то… — перебил ее Сергей. — То есть то… но не совсем…

— Ты не мог бы выражаться яснее?!

Мищенко спрыгнул с подоконника, и его дымчато-синие глаза опять оказались почти на одном уровне с Лориными.

— Попробую, — сказал он. — В общем, я понял, что вел себя с тобой неправильно… Прости… Ну не выходишь ты у меня из головы… Ничего не могу поделать. И если у тебя с этим… ну… из интерната… не слишком серьезно, то, может быть…

— Что «может быть»? — безжалостно переспросила Лора.

— Ну… не знаю, как это говорят… — Мищенко замялся. — В общем, я хочу, чтобы ты стала моей девушкой… Понимаю, что как-то пошло звучит, но не знаю, как сказать об этом по-другому…

— А если я откажусь?

— А ты не отказывайся!

— А если все же откажусь?

Мищенко пожал плечами и ответил:

— Ну… заставить тебя я, конечно, не могу…

Лора, которой никто никогда таких предложений не делал, призадумалась. Потом опять с присущей ей прямотой спросила:

— Ну а если вдруг соглашусь… это я так, к примеру… то что будет дальше?

— Что, что… Как у всех… Сходим куда-нибудь, погуляем… поговорим…

— Вот о чем нам с тобой, Мищенко, разговаривать? У нас и тем-то нет общих!

— Поищем… Познакомимся хоть по-настоящему. С первого класса вместе учимся, а ничего друг о друге не знаем.

Лора смерила его взглядом. Сергей был очень даже симпатичным, как-то трогательно смущался и совсем не был похож на того наглеца, который подсел к ней в школьной библиотеке. Это ее встревожило. Она не могла понять, хочется ей стать его девушкой или нет, точно так же, как несколько часов назад не могла сообразить, желает ли она романтических отношений с Егором. Тут же некстати вспомнился и Макс Тахтаев. Лора дернула плечом и вместо какого-то конкретного ответа Сергею сказала:

— Пока, Мищенко, — и принялась открывать дверь.

— То есть ты предпочла мне Майорова, я правильно понял? — как-то задушенно спросил Сергей.

Тон одноклассника Лоре не понравился. Она обернулась. Лицо Мищенко было уже не красным, а густо-багровым. Явно от унижения. Он куснул нижнюю губу, процедил:

— Не пожалеть бы тебе об этом, мадемуазель Лоран… — и сбежал по ступенькам вниз.

Лора пожала плечами и вернулась к открыванию замка. Странный он, этот Мищенко… Что он может ей сделать? Какие глупые пугалки… Хотя… может, зря она с ним так? Глаза у него все-таки очень красивые…

Глава 5

Сказал «а», говори «б»!

Львы — прирожденные полководцы. Они всегда в действии, умело руководят другими людьми.

Через два дня прямо на уроке геометрии в тишине класса Лорин мобильник выдал ужасающую трель. Обычно в школе она телефон отключала, а тут вдруг забыла.

— В чем дело? — строго спросила математичка, перестав попеременно тыкать прозрачной указкой в пару начерченных на доске не слишком равнобедренных треугольников. — Сколько можно говорить про мобильники? В зубах уже навязло!

— Простите… — прошептала Лора, почему-то предчувствуя недоброе. — Можно я выйду? По пустякам мне в школу не звонят. — И, не дожидаясь разрешения учительницы, она бросилась из класса. В коридоре девочка нажала на нужную кнопку и почему-то истошно закричала: — Алло!!

Ей ответила Мария Антоновна:

— Лорочка! Лорочка! Егорушку забрали!

— Куда забрали?! — Лора крикнула это так громко, что из класса высунулась Раиса Никитична и уже с тревогой спросила:

— Что у тебя случилось, Рябинина?

Лора не могла ответить учительнице, потому что Мария Антоновна говорила ужасные вещи:

— В милицию! Два таких здоровых бугая приходили! Утверждали, что Егор совершил какой-то разбой… что ли… Бред сумасшедшего!

После этих слов женщина закашлялась, а потом стала задыхаться.

— Раиса Никитична! — обратилась Лора к учительнице. — У меня… в общем… родственнице плохо… У нее сердце… укол надо срочно… Разрешите мне уйти…

— Да-да, конечно! Сейчас напишу записку, чтобы охранник тебя выпустил из школы.

— Некогда, Раисочка Никитична! Человек умереть может… Проводите меня, пожалуйста, к выходу!

Лицо Лоры было настолько встревоженным, что учительница не смогла отказать, и они вместе побежали по лестнице на первый этаж.

Дверь в квартиру Майоровых была открыта. Лора с ужасам прошла в коридор. Слабый голос едва был слышен в коридоре:

— Лорочка, ты?

— Я! — Лора вбежала в комнату. — У вас дверь чуть ли не нараспашку! Кто хочет, войти может!

— Мне уже ничего не страшно… — с трудом проговорила Мария Антоновна, нелепо откинувшаяся на спинку дивана. — Если Егор… если с Егором… — И она заплакала, надрывно и тяжко.

У Лоры перехватило дыхание от жалости и сострадания, но, резко дернув плечами, она взяла себя в руки и сказала:

— Поплачьте немного… поплачьте… Сейчас сделаем укол, а потом вы мне все расскажете…

— Да я уже почти все рассказала… Егорушка сегодня не смог пойти в школу, поскольку с утра мне было так плохо, что пришлось вызывать «Скорую». А потом… — Мария Антоновна опять горько всхлипнула, — …пришли эти… со своими нелепыми предположениями, будто он… он… Да он не мог ничего такого сделать…

Лора властным жестом заставила женщину лечь, ввела ей лекарство и, как могла мягко, спросила:

— И все-таки в чем его обвиняют?

— Какой-то детский сад разорили… продукты унесли, все изгадили… И будто на стене роспись Егорушки…

— Что за ерунда? Какая еще роспись?

— Понимаешь, Лорочка… милиционер один… гадкий такой… низенький… с родимым пятном во всю щеку… так вот он сказал, будто во всю стену одной из игровых комнат того детского сада красуется надпись «Майор»… Мы же Майоровы…

— Как во всю стену? — продолжала не понимать Лора. Она уронила пустой шприц на пол.

— Я тоже удивилась, разве можно на всю стену… А он сказал, что подпись сделана этим… как он теперь называется… не пульверизатор, а… — Мария Антоновна закрыла глаза, пытаясь подобрать нужное слово.

— Баллончик, что ли?

— Да! Точно! Он так и сказал — из баллончика… Графф… графо… — опять замялась женщина.

— Граффити? — подсказала Лора.

— Наверно… слово для меня такое необычное…

Лора в задумчивости подняла шприц, повертела его в руках и произнесла:

— Зачем же было подпись оставлять…

— Да не стал бы он оставлять никакой подписи, если даже вдруг решился бы на разбой, хотя это совершенно невозможно! — Мать Егора, как и всегда после укола, порозовела, и даже голос ее несколько окреп, несмотря на переживания.

— Мария Антоновна! Отвлекитесь от идиотской подписи… и вообще от всякой ерунды, — начала Лора. Она еще раз всмотрелась в лицо больной и решила, что продолжить все же можно: — Подумайте, мог ли Егор решиться на разбой по какой-то… ну… самой отчаянной причине? Не говорите сразу, что не мог! Подумайте: что могло толкнуть его на такой поступок?

— Ничего!

— Ну… предположите хотя бы!

— Лорочка, это совершенно невозможно предположить, но я попробую… У нас, конечно, плохо с деньгами… На лекарства уходит очень много. Питаемся… нехорошо. Он, конечно, мог бы… вот, например… продукты… украсть… хотя это ни в какие ворота… но чтобы при этом еще и вандализмом заниматься… что-то крушить… Нет! Он этого сделать не мог!

— А может, он был не один? Те, другие, крушили, а он только продукты взял?

— Взял продукты? — Мария Антоновна слабо улыбнулась. — Ну и где они, продукты эти? Посмотри в кухне! Там ничего нового нет!

— Может, продал, а деньги на лекарства? — предположила Лора.

— Да ты что? Кому можно продать продукты?

— Ну… например, на рынке каким-нибудь старушкам можно продать бутылку растительного масла подешевле…

— И что купишь на деньги от этого масла, которое продашь подешевле?

— Да это я так… предположила просто… Может быть, в детском саду еще какую-нибудь технику взяли? Например магнитофон, компьютер?

— Ой, Лорочка… — Мария Антоновна опять схватилась за сердце. — Может, что и называли еще… Я уже плохо соображала от ужаса.

— А Егор-то что-нибудь говорил? Или прямо так и согласился со всеми обвинениями?

— Сначала говорил, что он этого не делал, а потом как-то замолчал, и все… Ни слова не сказал, когда уводили…

— Ну вот что! — Лора решительно взяла в руки новую упаковку со шприцем. — Я сейчас вам сделаю укол снотворного. Вы поспите, а я попытаюсь что-нибудь узнать. Вечером обязательно забегу.

— Не засну я, Лорочка! Разве тут уснешь!

Лора надломила ампулу со снотворным и сказала самым бодрым голосом, стараясь не глядеть на Марию Антоновну:

— Заснете! Куда вы денетесь!

Слабая женщина действительно быстро заснула. Лора вышла в кухню, достала мобильник и набрала номер Тахтаева.

— Я на лекции, — прошипел он ей в трубку. — Пере…

Лора не дала ему закончить и отключиться:

— Ты сейчас же отпросишься с лекции… в туалет! — рявкнула она. — Выходи немедленно в коридор! Я перезвоню через пару минут!

И она перезвонила.

— Лорка, ты с ума сошла! — взревел Макс. — У нас такой препод, что…

Лора опять его прервала:

— Максим, ну прости… тут такое дело… Нужна твоя помощь… Срочно! У тебя же одноклассники в школе милиции учатся… ты говорил…

— Ну учатся… И что?

И Лора начала излагать ему дело Егора Майорова. Когда она закончила, Макс начал:

— А какое тебе, собственно, дело до этого придурка, который не может не расписаться под…

Лора опять не дала ему закончить:

— Он этого не делал, Макс!!

— Ну конечно! Все влюбленные дурочки считают своих френдов эльфами с крылышками!

— Я не дурочка!!

— Но ведь влюбленная!!

— Нет! То есть не знаю… Мне кажется, что не влюбленная…

— Ага, кажется ей… А я почему-то должен рыть носом землю из-за этого… который мне поперек горла…

— Ну, Макс, пожалуйста! Мне больше не к кому обратиться! У Егора мать совершенно больная! За них больше некому заступиться!

— А я не из Армии спасения!!

Лора резко захлопнула флипп мобильника, и почти сразу же раздался звонок. Она поднесла аппарат к уху и снова услышала голос Тахтаева:

— Ладно, Лорка, я попробую поговорить с ребятами… Веревки ты из меня вьешь…

— Да… — только и смогла ему ответить она.

Вечером в тревожном ожидании Лора несколько раз набирала номер Макса, но он не отзывался. Когда она в отчаянье уже совсем было собралась обратиться к отцу с рассказом о беде Егора, Тахтаев наконец позвонил.

— Ну что… — еле выдохнула Лора.

— Плохи дела твоего френда! — радостным голосом сообщил ей Максим. — И где ты только его отрыла! Я тебе сразу сказал: открой глаза, Лорка! Дыма без огня не бывает! Представь, этот твой чувак уже давно и прочно состоит на учете в милиции.

— Не будем… про это… — срывающимся голосом ответила она. — Что узнал про детский сад?

— Что ты сказала, то и есть. Взломали решетку на одном из окон. Даже как-то сигнализацию отключить умудрились. Весь детсад испоганили, сволочи! Унесли компы и видеотехнику, всякие дорогие электронные игрушки, пособия… продукты по всему саду раскидали, разлили какую-то дрянь. Прикинь, даже что-то жгли прямо на полу. В общем, ущерб колоссальный. А главное, детей туда не привести до ремонта. Там весь район стоит на ушах. Люди на работу не могут выйти, потому что детей некуда девать. В общем, заплатит твой Майор по полной, а я, знаешь ли, и сам бы ему всыпал по первое число, уроду такому!

Лора молчала, прижав трубку к уху. Макс еще что-то говорил, но она уже слушать его не могла. Она понимала, что тот Егор, которого она знала, не мог всего этого натворить. Конечно, они познакомились не очень давно, но ей не верилось, что можно так ловко маскировать уголовные наклонности. Что-то здесь было не так. Но что?

— Спасибо, Макс, — наконец проронила она, перебив его на высокой патетической ноте обличения зарвавшихся отморозков. Потом она позвонила Марии Антоновне и, как могла, успокоила ее тем, что за дело Егора завтра же возьмутся очень серьезные люди. Бедная женщина очень обрадовалась, так как не могла даже предположить, что этим очень серьезным человеком является сама Лора.

Утром на занятия Лора не пошла. Она отправилась прямиком в интернат № 24, в школе которого учился Егор. Поскольку она там однажды выступала, то на правах чуть ли не друга интерната попросила охранника сразу направить ее в кабинет организатора досуга учащихся Нины Михайловны. Лора очень хорошо помнила эту решительную и грозную женщину, которая всего лишь парой жестов могла утихомирить толпу разбушевавшихся подростков.

К счастью Лоры, Нина Михайловна оказалась на месте. Она тоже сразу узнала вошедшую в кабинет высокую девочку с длинными, до пояса, прямыми волосами.

— Лора? Лора Рябинина? — явно на всякий случай спросила она.

— Да, это я, — отозвалась Лора.

— Снова хочешь выступить?

— Нет. Я совсем по другому вопросу пришла.

— Да ты садись… — Женщина показала рукой на кресло, почти вплотную придвинутое к ее рабочему столу, и, улыбнувшись, сказала: — Ну! Смелей! Внимательно тебя слушаю.

Лора опустилась в мягкое велюровое нутро кресла и не без труда произнесла:

— Я хотела поговорить о Егоре Майорове.

С лица организатора досуга учащихся интерната мигом сползла приветливая улыбка. Неприятно прищурившись, женщина оглядела Лору и спросила:

— Что, еще один сигнал?

— Какой еще сигнал? — не поняла девочка.

— Хочешь еще одну бочку на Майорова накатить?! Имей в виду, я выслушивать всякую ерунду не собираюсь!

Лора помотала головой, будто стряхивая с себя неприязнь Нины Михайловны, и сказала:

— Я без бочек… Наоборот… Понимаете, я… я дружу с Егором. Он не мог сделать ничего такого… Я хотела узнать, что вы думаете по этому поводу. Неужели все так и оставите?

Нина Михайловна осмотрела Лору с ног до головы с еще большим подозрением и проговорила с сомнением в голосе:

— Дружишь, значит…

— Дружу! — твердо ответила Лора.

Эта твердость заставила педагога перестать щуриться. Она резким жестом отбросила от себя листы бумаги, которые держала в руках, и сказала:

— Мне тоже не хочется верить в причастность Егора, но все против него.

— Что именно? Неужели идиотская роспись на стене из баллончика? Да ее кто угодно мог сделать! И вообще, фамилия Майоров не такая уж редкая!

— Во-первых, Егор действительно увлекается граффити, и надпись на стене практически точное воспроизведение его подписи. Своего рода факсимиле… А подпись, между прочим, достаточно сложна. Майоров мастер этого дела. Немало времени надо, чтобы такое изобразить на стене. Мелких разноцветных деталей много. Такое впечатление, что, пока его подельники уродовали детсад, он развлекался тем, что вырисовывал свою замысловатую подпись…

— Но разве это не идиотизм — идти что-то громить и заодно брать с собой кучу баллончиков для того, чтобы оставить улику, по которой тебя сразу вычислят!

— Да, глупо, но вы… подростки… — Нина Михайловна выставила короткий толстый палец с кургузым красным ногтем в сторону Лоры, — …иногда вытворяете престранные вещи!

— Ну не до такой же степени! И потом… вы сказали, что это во-первых. А что во-вторых?

— А во-вторых, там на некоторых бутылках… и еще на чем-то… отпечатки пальцев Егора.

— А еще чьи-то есть?

— Не знаю, возможно… Для нас главное, что Майорова есть.

Лора всплеснула руками, ударила ими себя по коленкам и со злостью сказала:

— Ну не болван ли Егор Майоров! Решил, что уж если оставлять следы — так с музыкой!

— Согласна, что, скорее всего, его подставили, но кто и зачем? Не уверена, что милиция будет с этим разбираться.

— А почему бы ей не разобраться?

Нина Михайловна опять потянулась за своими листами, взяла их в руки и снова отбросила от себя. Было совершенно очевидно, что она волнуется.

— Послушай, Лора, — начала она. — Чего ты от меня-то хочешь? От нас? Мы уже все, что могли, сделали… всякие характеристики написали, все, что нужно в таких случаях, о Егоре сказали, но не волшебники мы, понимаешь! Не вол-шеб-ни-ки!

— Нина Михайловна, а правда, что Егор состоит на учете в милиции?

— Правда. Это тоже осложняет дело.

— За что?

— А тоже за грабеж, представь себе!

— Не может быть… — Лора почувствовала, как от ее лица отлила кровь. Она ведь ничуть не сомневалась в невиновности Егора, а тут еще какой-то грабеж всплыл.

Нина Михайловна как-то горестно махнула рукой и сказала:

— Там тоже было не все понятно. В прошлом году несколько наших пацанов ограбили продуктовый ларек. У меня создалось впечатление, что Майоров не знал, что все остальные идут на дело, а потом уже поздно было отступать. Оправдываться и выгораживать себя он не стал.

— А может, не такой уж он белый и пушистый, как мы о нем думаем? — засомневалась Лора.

Нина Михайловна подумала немного, пожевав бледными ненакрашенными губами, и сказала:

— Понимаешь, невозможно все время притворяться, играть, скрывать свои дурные наклонности… Где-нибудь да проколешься. У Майорова проколов не было, если не считать этот треклятый ларек. Нормальный он парень. Цельный такой, светлый…

— Ну тогда надо же что-то делать! — встрепенулась Лора.

— Ты вот что… — Нина Михайловна встала из-за стола, как бы давая понять девочке, что аудиенция окончена. — Ты иди домой. Мы попытаемся помочь Егору. Честное слово, мы очень не хотим, чтобы наш воспитанник пошел под суд, и сделаем все возможное, чтобы этого не произошло. Не волнуйся!

— Я не могу не волноваться…

— И все же возьми себя в руки. — Организатор досуга учащихся протянула Лоре нелепый мобильник, громоздкий и неизящный, как она сама, и попросила: — Забей в память свой номер. Я тебе сейчас же перезвоню, и у тебя останется мой номер. Звони, если что. А если выяснится что-то новое, я тебе сама позвоню, коли между вами… дружба такая… образовалась…

Погруженная в тяжкие думы Лора не заметила, как зашла под арку собственного двора. Навстречу ей опять попался Мищенко. Он загородил ей дорогу и, нехорошо ухмыляясь и щурясь, почти как Нина Михайловна в начале разговора, сказал:

— Слышал я, что твоего хмыря в ментовку забрали.

Лора на мгновение потеряла дар речи, но быстро взяла себя в руки и ответила:

— Пошел вон!

— А если не пойду, то что? — зло отозвался Мищенко и окончательно загородил ей проход.

— Неужели драться со мной будешь? — удивилась Лора, но даже шага назад не сделала.

— Ну что ты! Это не по-джентльменски! Поговорить хочу!

— Нам не о чем с тобой разговаривать!

— Почему же? Есть о чем! Я же тебя предупреждал, что будет только хуже. Разве нет?

Лора почувствовала, как у нее по спине поползли отвратительно резвые, мерзостно холодные мурашки. Неужели Мищенко каким-то образом причастен к погрому в детском саду… Нет… Не может этого быть…

Девочка глубоко вздохнула, распрямила плечи и выпалила:

— А ну говори все, что знаешь по этому вопросу!

— По какому? — Мищенко опять прищурился.

— По такому… по которому… будет только хуже! Сказал «а», говори «б»!

— Да пожалуйста! Не стоило некоему гражданину в… майорском звании… — Сергея аж передернуло от ядовитости. — …переходить кое-кому дорогу!

Лора сделала шаг к Мищенко, рванула его за полы куртки и, приблизив свое лицо почти вплотную к его, прошипела:

— Так это ты сделал, гад?!! Думаешь, сойдет с рук?! Я в милицию пойду… я все расскажу… про все твои мотивы… Это тебя под суд отдадут, а не его!

— У-у-у-у… — протянул Мищенко. — Как все запущено…

Он отцепил Лорины руки от своей куртки, резко отбросил их от себя и сказал:

— В общем, так! Когда сможешь адекватно реагировать, позвони… Договоримся.

— То есть ты еще со мной торговаться намерен?!

— Да. Есть в этом деле кое-какие смягчающие обстоятельства.

— Какие еще смягчающие обстоятельства?!! — взревела Лора.

— Сказал же: остынешь — позвони. — И, обойдя Лору, Сергей быстро скрылся с ее глаз, нырнув в арку соседнего дома.

Глава 6

Мы с тобой обязательно поможем Егору!

Львы обладают развитым чувством ответственности. Они способны претворить в жизнь самые сложные замыслы, если остро чувствуют необходимость этого.

Последующие два дня Лора прожила как в бреду. Она не могла ни о чем думать, кроме как о Егоре и Мищенко. Последний в ее мозгу вырос до размеров самого кошмарного злодея американских триллеров. Она не шла в милицию только потому, что надо было прежде с ним переговорить, дабы не навредить Егору еще больше. Но Мищенко предлагал переговоры, когда Лора успокоится. Ее же нервное возбуждение с каждым днем возрастало. Иногда ей казалось, что Сергей знает нечто такое, что может помочь Егору. В другой день думалось, что его особое знание способно окончательно утопить Майорова. Она и хотела, и боялась поговорить со своим одноклассником. Кроме того, она страшно нервничала из-за того, что не ходит в бассейн. В определенное время она ускользала из дома со спортивной сумкой, бродила по городу, а потом мочила под краном купальник, мочалку с полотенцем и самым демонстративным образом развешивала это все на просушку. В тот день, когда мама сказала, что пойдет с ней в субботу в бассейн поплавать вместе по разовому абонементу, Лора поняла, что пришел конец той самой веревочке, которая некоторое время свободно вилась. Надо было срочно что-то делать.

Первым Лоре опять пришел на ум, конечно же, Макс Тахтаев. Он хоть и был студентом, но где-то серьезно подрабатывал, и деньги у него всегда водились, а потому Лора решительно взялась за мобильник. Когда Макс услышал, какая сумма ей нужна, он так громко присвистнул, что она вынуждена была отодвинуть трубку от уха.

— Ты, случаем, не своего френда выкупать из ментовки собралась? — спросил он.

— Я его уже однажды выкупила, — вынуждена была признаться Лора и рассказала историю, произошедшую в универсаме.

— Да он у тебя просто матерый уголовник-рецидивист!

— Не говори ерунды! Я же объяснила тебе, что его подставили! Я видела! Думаю, что его и с этим детским садом подставили!

— Ага! Эдакий мальчик для битья! Все его используют, подставляют! Как ты можешь верить в это, Лорка?

— Не твое дело! Говори лучше, найдешь денег или нет? Я тебе отдам… со временем… обязательно…

Тахтаев помолчал немного и ответил:

— Нет у меня, Лора, сейчас таких денег. Думаю, что не достану так быстро, как тебе надо. Могу предложить только на месячный абонемент. В конце концов, не обязательно его показывать матери. Главное, что по нему можно будет пройти в бассейн.

— Хорошо, давай на месячный. Хоть временный, но выход. Куда мне за ним приехать?

— Давай вечером встретимся. Сходим куда-нибудь…

— Куда?

— Да хоть в тот же «Квадрат»! Меня музыканты о тебе все время спрашивают.

Лора согласилась. Макс обещал ее выручить, а потому в данный момент имел полное право ею руководить. Она порадовалась тому, что один вопрос хоть временно, но решен. Теперь можно было сосредоточиться на другом. Лора позвонила Нине Михайловне, чтобы узнать последние новости, но она находилась вне зоны доступа. Чтобы хоть как-то успокоиться, пришлось взяться за домашку по алгебре, но мысли все равно уходили в сторону. В конце концов девочка отбросила от себя тетрадь и опять поднесла к уху телефон.

— Я готова обсудить все спокойно, — сказала она Сергею Мищенко.

— Когда и где? — тут же отозвался он.

— В ближайшее же время в парке у кинотеатра. Там, где клумба с астрами.

— Думаешь, я знаю, как выглядят астры?

— У кинотеатра одна клумба, так что не промахнешься!

— Хорошо. — Мищенко явно усмехнулся. — Встречаемся возле нее через полчаса. Идет?

— Идет, — вынуждена была согласиться Лора.

Когда она подошла к кинотеатру, Сергей уже сидел на скамейке, терзая пальцами сорванный венчик ярко-малиновой астры. Мищенко поднялся Лоре навстречу, и она успела подумать, что ей почему-то очень не хочется, чтобы он был виноват в бедах Егора.

— Ну что?! — с ходу спросила она. — Что ты можешь мне сказать?

— Прямо так, сразу? — Он опять усмехнулся, отбросив от себя смятый цветок.

— А зачем тянуть?

— Ну… может быть, затем, чтобы попозже услышать неприятные для себя известия.

Лора напряглась. Что может быть еще неприятнее того, что уже и так случилось с Егором?

— Какие еще неприятные известия? — спросила она, бросив на Мищенко уже снова ставший неприязненным взгляд. И почему она решила, что он скажет ей что-то утешительное?

Сергей посмотрел ей в глаза и вместо ответа тоже спросил:

— Неужели он так тебе нравится?

Это уже не лезло ни в какие ворота, и Лора справедливо разозлилась:

— Ты ведь не за тем меня позвал, чтобы выяснить мое отношение к Майорову! Говори, что обещал!

— А одно с другим связано.

— Послушай, Мищенко… — Лора от негодования уже готова была сорваться на крик, но вспомнила, что одноклассник настаивал на спокойном разговоре, и заставила себя закончить довольно миролюбиво: — Раз уж мы встретились, расскажи, что знаешь. Ну… пожалуйста…

Последнее Лора произнесла просительным тоном, и у Сергея как-то странно дрогнули губы.

— Значит, все же Майоров тебе очень нравится… — произнес он, глядя в сторону яркой клумбы, потом резко повернул лицо к Лоре и сказал: — Так вот! А он влюблен совсем в другую!

— В какую еще другую? — сразу севшим голосом спросила Лора и даже вынуждена была откашляться.

— В одноклассницу свою, Таню Николину.

— В какую еще Таню? Врешь ты все! Откуда это может быть тебе известно?!

— А я специально справки наводил! — Мищенко произнес это так твердо, что Лора поняла: он говорит правду.

— Зачем? — только и могла спросить она.

Вместо того чтобы ответить на это «зачем», Сергей стал рассказывать:

— В общем, эта Таня у них в классе — первая красавица… Хотя по мне… ничего особенного в ней нет… Так вот: в нее все их парни влюблены, и твой Майоров — не исключение. Думаю, он встречами с тобой от любви к этой Тане лечиться пытался.

— «Лечиться»… — зачем-то повторила Лора.

— Ну… это я так думаю… на самом деле, конечно, не знаю. Но Таня особо отличала в классе двоих: Майора твоего и еще одного парня по кличке Шкаф.

— Шкаф?

— Ага. Фамилия у него для этого подходящая: Шкапский. Когда Таня начала склоняться в сторону твоего френда, этот Валера Шкаф местным пацанам поклялся, что Майор еще пожалеет, что перешел ему дорогу. У Шкафа нет родителей, зато есть кое-какие связи со всякой уголовной братвой. Его уже несколько раз ловили на всяких мелких кражах, разбоях.

Лора вдруг очнулась, и перед ее глазами встала картина в универсаме: высокий, плечистый парень с невинным лицом еле уловимым быстрым движением что-то опускает Егору в карман.

— А как он выглядит, ты знаешь? — Лора спросила это так неожиданно, что Мищенко вздрогнул.

— Кто? — спросил он, но тут же догадался, о ком она ведет речь. — Шкаф-то… Видел я его. На настоящий шкаф он не тянет, хотя высокий. Волосы такие… ну… нестриженые, до плеч.

— И челка осветленная, да?

— Осветленная? Ну… наверно, осветленная… Я в этом не разбираюсь. Белый такой чуб… Прямо на глаза свисает. Этот Шкаф очень живописен. Ты, конечно, прости, но Майор твой против него простак простаком. И я понимаю, отчего Шкаф взбесился. Он такой клевый, а Танечка — к Майорову лыжи навострила. Тут не хочешь, да взбесишься.

— Этот Шкаф однажды у меня на глазах Егора уже подставил, в магазине… — И Лора рассказала Сергею о том что видела.

— Ну вот! Если бы ты не спасла своего Майора тогда, его за вандализм в детском саду не повязали бы!

— В смысле?

— А в том смысле, что за кражу мелкой вещицы из магазина наверняка не было бы такой статьи, которую твоему Майору за детсад впаяют! Ему уж всяко больше четырнадцати-то лет!

— Не хочешь ли ты сказать, что это я во всем виновата? — взревела Лора.

— Я не так примитивен, ясно! — в ответ ей не менее громко крикнул Мищенко. — Просто этот Шкаф после неудачи с магазином более серьезное дельце на Майора спихнул! Чтоб уж наверняка!

— Ты точно знаешь, что это его рук дело? — спросила Лора, убавив грозных интонаций в голосе.

— Точно, — отозвался он тоже довольно спокойно.

— Значит, это можно доказать?

— Не уверен. Интернатские пацаны не пойдут против Шкафа. Опасно.

— И что же делать?

— Думаю, тебе надо к Танечке идти.

— Зачем? — удивилась Лора.

— А затем, что Танечка из-за тебя от Егора отвернулась. Она видела вас вместе с Майором несколько раз.

— Ничего не понимаю… — проговорила Лора, сделала несколько шагов к соседней скамейке и опустилась на нее. Сергей плюхнулся рядом. Она подумала немного и продолжила: — Что-то у тебя не стыкуется, Серега. Если Егор был влюблен в Таню, зачем тогда со мной знакомился?

— Ну… ты у нас девушка видная… артистка… Может, это ему душу грело.

— Ерунда! Если человек влюблен, никто другой ему душу не согреет. Ну… я так думаю…

— Вот я тебе и предлагаю самой все у Николиной выяснить!

Лора посмотрела в красивые синие глаза Мищенко и спросила:

— Скажи честно, зачем ты все это узнавал?

— Можно подумать, что ты не понимаешь… — ответил он.

— Ну… не все…

— Я могу и еще раз сказать, не гордый… Ты мне… нравишься… Я сначала хотел о Майорове побольше каких-нибудь мерзостей насобирать… ну… чтобы тебе противно стало даже думать о нем… Но узнал про Таню. Это, как ни крути, тоже мне на руку.

— Ты можешь ошибаться! — возразила Лора.

— Могу. А ты проверь. — Мищенко порылся в кармане куртки, вытащил из нее смятый клочок бумаги, протянул ей и сказал: — Здесь номер мобильника Николиной. Вот… А я… значит… того… пошел… Если что, звоните, девушка…

Сергей встал со скамейки и, не оборачиваясь, пошел в глубь парка. Лора смотрела ему вслед и почему-то улыбалась самым глупейшим образом.

Таня Николина действительно оказалась очень хорошенькой и ничем не походила на Лору. Худенькая и миниатюрная, она казалась какой-то ненастоящей, будто сошедшей с книжной иллюстрации к произведениям Александра Грина. Наверно, такой была Ассоль, или Дэзи, или сама Бегущая по волнам. У Николиной были легкие светлые волосы, спутанной гривкой набегающие на бледные щеки и высокий лоб, и огромные глубокие глаза цвета темного янтаря. Глядя, как Таня приближается к ней стремительным шагом, Лора испытала укол настоящей ревности. Да уж, любое сравнение их двоих будет не в ее пользу. Она против Тани, будто грубо намалеванная картина непрофессионала против изящной графики настоящего мастера. Лора с удивлением поймала себя на том, что резким движением стерла с губ яркую помаду, чтобы хоть как-то соответствовать нежным краскам Тани.

— Ну вот… я пришла… — таким же нежным, серебристым голоском произнесла Таня, взглянув Лоре в глаза на удивление смело и решительно, что мало соответствовало ее воздушности.

— Спасибо, — отозвалась Лора и сразу перешла к делу: — Думаю, мы с тобой должны помочь Егору Майорову.

— Да? Именно мы? — Таня приподняла красиво очерченные тонкие бровки. — А что у нас с тобой общего?

— Но ты ведь знаешь, кто я такая?

— Конечно, знаю. Ты — подруга Майорова, вот и помогай ему. А мне это как-то без надобности.

Было видно, что Таня специально старается говорить бесстрастно и невыразительно, но бьющаяся на виске голубая жилка выдавала ее с головой.

— Неужели тебе безразлично, что некто по кличке Шкаф решил расправиться с Егором из-за тебя? — спросила Лора.

— При чем тут Валера? — выкрикнула Таня, мгновенно порозовев. — Почему, если что-то вдруг происходит отвратительное, обязательно надо свалить на Шкапского! Да он давно ничем таким не занимается! Он нормальный человек!

— А Егор разве не нормальный?

— Понятия не имею! Тебе лучше знать!

— Ну почему же? Я знакома с ним примерно с месяц, а ты ведь куда больше!

— Ну и что! Откуда я знаю, на что теперь Майоров готов пойти ради тебя! Может, ты потребовала от него… каких-нибудь… подарков… вот он и пошел грабить детский сад. У него своих денег нет, а из сада, говорят, дорогая техника пропала!

Танино лицо было уже не розовым, а ярко-малиновым, глаза потемнели, а пальцы нервно скручивали в жгут поясок плаща. Ее волнение передалось и Лоре. Она облизнула пересохшие губы и спросила:

— А ты можешь предположить, что ради кого-то — меня или не меня… неважно — Егор Майоров способен не просто украсть, а еще при этом разломать игрушки, раскурочить детскую мебель, расписаться на стене краской из баллончика и вообще всячески нагадить вокруг?

Таня ничего не ответила. Она смотрела на Лору тяжелым взглядом и продолжала крутить свой поясок.

— Ну что же ты молчишь? — опять начала Лора. — Ты ведь хорошо знаешь Егора. Разве мог он такое сделать?

— Допустим, что он не мог… — наконец проговорила Таня. — Но, говорят, он был там не один.

— И что, он позволил кому-то расписаться на стене за себя?

— Мне все равно, что и кому он позволил, ясно?! Мне нет до него никакого дела! — выкрикнула одноклассница Егора.

— Вот ведь врешь! — так же громко ответила ей Лора. — У тебя же на лбу написано, что ты влюблена в него по самые уши, а этот Шкаф у тебя так… с горя!

— Это не твое дело… — прошептала девочка и вдруг задавленно всхлипнула, закрыв лицо руками.

Лора осторожно подхватила ее за локоть и посадила на ту скамейку, на которой они день назад сидели с Мищенко. Таня уже рыдала в голос. Лоре тоже очень хотелось всплакнуть за ней следом. Она особенно остро ощутила сейчас, что никогда не испытывала ни к кому таких чувств, как эта девочка, и ей было завидно. Неужели она такая каменная и непробиваемая? Неужели никого не может так любить, чтобы рыдать в людном парке, не обращая никакого внимания на прохожих, посылающих в их сторону любопытные взгляды. По которому из молодых людей, которые крутились подле нее, она, Лора, могла бы всплакнуть: по Егору? Максу Тахтаеву? Мищенко? Выходило, что ни по кому. Она просто хотела помочь Егору. Ей было не очень приятно, что Таня нежнее и явно красивее ее, но никаких уколов ревности она больше не испытывала.

— Хватит плакать, — сказала она и, вытащив из сумочки платок, сунула его в Танину мокрую ладонь. — У нас с Егором ничего нет.

— Как нет? — Таня встрепенулась и перевела на Лору полные слез глаза.

— Так. У нас теплые, дружеские отношения — и все. Маме его я помогаю. Уколы научилась делать. Ну и вообще… всякое разное… И мне, прикинь, это даже нравится!

— Да ладно…

— Правда. Я всерьез стала подумывать, не пойти ли мне в медицинское училище.

— Ты ж артистка!

— Какая там артистка! Мне, кстати, Егор, первым сказал, что я ужасно выгляжу на сцене. Как-то так и подружились…

— Но ведь вы с ним встречаетесь… Я сама вас видела… несколько раз… а Шкапский сказал, что вы целовались… — на последнем слове Таня смешно сморщилась, и из глаз ее опять потекли слезы.

— А ты верь больше этому своему Шкафу. Не хотелось бы признаваться, но… в общем, чтобы ты поверила, я скажу… Я не только с Егором, я вообще в своей жизни еще ни с кем не целовалась.

— Не может быть… — проговорила Таня, в удивлении покачивая головой. — Ты же такая красивая…

— Я красивая? Да что во мне красивого? Я же как… гренадер… огромная… Вот ты — это совсем другое дело! Нежная такая…

— Нет… Я пигалица… худющая, а ты… как королева… ты…

— Ну вот что! — перебила ее Лора. — Не о том мы с тобой говорим! Этот твой Шкаф — большой мерзавец. Вот послушай! Никакие не сплетни! Это я сама видела собственными глазами! — И она рассказала о случае в универсаме.

— Не может быть… — Таня охнула, опять закрыв лицо руками.

— Не только может! Это так и есть! И ты, пожалуйста, кончай охать! Раз ты сейчас встречаешься с Валерой, поднапрягись! Может, он в чем-то прокололся? Может, сказал что-нибудь такое, что доказывает его участие в грабеже и вандализме? Может, ты видела у него что-то необычное, новое? Вспомни! Ну как там в детективах-то бывает… Может, краской он перепачкан был? Этой… из баллончика, которой граффити на стене делал? Может, еще что… Подумай!

— Нет! Нет! Нет!! — Таня изо всех сил качала головой. — Ну не мог Валера на такое пойти! Сама подумай, зачем ему это?!

— Во даешь! Да из-за тебя же! Чтобы Майорова упекли от тебя подальше и надолго!

— Да зачем это Валере, если я и так с ним?!!

Лора пристально посмотрела в лицо Николиной и тихо спросила:

— Послушай, Танька, неужели ты не чувствуешь, что Шкаф гад?! Чем он тебе глаза-то замазал? Неужели еще и целовалась с ним?

Таня некрасиво шмыгнула носом и ответила:

— Ничем не замазывал. Я с ним — Егору назло, раз он с тобой… И целовалась с ним… да… Тоже назло… Я же не знала, что между вами ничего нет… Шкапский такое… ужасное… рассказывал…

— Нет, вы посмотрите на нее! Шкапский ей рассказывал! — возмутилась Лора. — Да откуда ему знать-то? Как говорится, свечку над нами не держал!

— Но ведь Егор никогда даже не пытался как-то подойти ко мне… как-то опровергнуть!

— А зачем ему это надо? Может, он на тебе крест поставил как раз после того, как со Шкафом увидел. Уж Егор-то наверняка точно знает, что представляет собой этот твой Валера.

Танино лицо опять сморщилось, и Лора приготовилась переждать очередной приступ рыданий, но одноклассница Егора вдруг встрепенулась и вместо плача выдала совсем другое:

— Послушай! А ведь Валерка подарил мне калькулятор!

— Калькулятор? И что?

— Понимаешь, — торопливо начала Таня, — не так давно нам надо было что-то сосчитать на улице. У Валерки батарея села в мобильнике, а в моем телефоне вообще нет калькулятора. И вот недавно он приносит мне калькулятор. Говорит, что купил специально для меня. Принес без коробочки. Я еще спросила, где инструкция. А он сказал, что у себя в тумбочке забыл… ну… в спальне… потом принесет. Но так и не принес. Я больше и не спрашивала, потому что в калькуляторе и без инструкции нетрудно разобраться.

— Это уже кое-что! — обрадовалась Лора. — А он какой… ну… калькулятор? Может, на нем какие-то особые приметы: царапины там… или еще что…

— Ну… я уж очень внимательно-то не рассматривала. Как-то ни к чему было. Кажется абсолютно новым.

— Ты все-таки рассмотри получше!

— Конечно! А еще… — Таня болезненно скривилась. — А еще он мне зеркало подарил… такое интересное… на длинной ручке… Мне теперь все его подарки подозрительными кажутся.

— Нет, зеркало вряд ли имеет отношение к детскому саду, — с сомнением произнесла Лора. — Зачем маленьким детям зеркало? Еще разобьют, порежутся… А вот калькулятор… знаешь, Таня, давай-ка я завтра приду к вам в интернат, и мы с тобой вместе предъявим его вашей Нине Михайловне. Пусть отнесет в милицию. Вдруг он все же из детского сада! Конечно, можно было бы и самим в милицию сходить, но взрослым людям, думаю, веры больше будет.

— Конечно! — Таня обрадованно закивала. — Я его принесу! Мы с тобой обязательно поможем Егору!

Глава 7

Я буду ждать тебя, сколько смогу

Львов невозможно заставить сделать что-то против их воли. На своем же желании они всегда умеют настоять.

Лора рыдала на кухне собственной квартиры. Она так давно сдерживала подступающие слезы, что воплям и стенаниям теперь предавалась в охотку, с большим наслаждением. Для полноты ощущений она резким движением смахнула со стола свою любимую чашку с розой. Та отлетела к стене, ударилась об нее, раскололась надвое, и два уродливых осколка с жалобным звяканьем упали на пол. Вслед за чашкой на пол полетела сахарница. Она была сделана из толстого фаянса, а потому не разбилась, только по всей кухне рассыпались мелкие белые кристаллики песка. Лора поймала себя на том, что ей очень хочется сокрушить все не только на кухне, но и во всем мире, что в общем-то абсолютно бесполезно. Со всем миром ей не справиться, а за разбой на кухне надо будет отвечать перед мамой, как придется ответить за детский сад Валере Шкафу. Калькулятор действительно оказался оттуда. Мало того, зеркало на ручке, оправленное в перламутрово-розовый пластик, тоже оказалось из эксклюзивного детского набора «Парикмахерская маленькой принцессы», который детскому саду совсем недавно подарили спонсоры из какой-то навороченной фирмы. Все уладилось у Егора. Все уладилось у Тани. То есть у них обоих все уладилось. Все нити интриг, заплетенные Шкафом, были окончательно распутаны. Влюбленные объяснились и воссоединились. Лора осталась ни при чем. Она, конечно, заходила иногда к Марии Антоновне, но на здоровье женщины таким замечательным образом подействовало полное оправдание сына, что она даже в уколах перестала нуждаться так остро.

Егор смотрел на Лору виновато, но ничего не говорил. Она и сама понимала, что теперь в его доме лишняя. Майоров не мог отдать ей денежный долг, влюбиться в нее тоже не смог, а потому она являлась для него постоянным живым укором. Получалось, что он кругом перед ней виноват. Вчера Лора дала себе слово больше никогда не приходить даже к Марии Антоновне. В конце концов Егор и сам умеет делать уколы. Лоре не хотелось бы общаться и с Таней, но та теперь считала ее подругой и завела моду звонить и рассказывать, как счастливы они с Егором за что ей, Лоре, бесконечно благодарны.

По какому поводу она рыдала, Лора понимала не очень. Она совершенно точно знала, что тоже не смогла влюбиться в Егора, хотя как человек он был ей бесконечно симпатичен. Возможно, она просто завидовала им с Таней: они были вместе и счастливы, а она — одинока и несчастна. Наверно, она боялась, что никогда не сумеет стать такой же счастливой. Говорят же, что вовсе не ко всем в этом мире приходит любовь. Может быть, ее, Лору, артистку погорелого театра, она как раз обойдет стороной. Потом она, конечно, наверняка встретит какого-нибудь неплохого мужчину, выйдет за него замуж, они станут вместе копить добро и воспитывать детей, но таких сумасшедших от счастья глаз, как у Тани, у нее не будет никогда.

От эдаких размышлений сладкие рыдания только усилились, хотя Лора уже понимала, что их пора прекращать. Надо до прихода родителей из театра привести в порядок кухню и собственное лицо. Нос наверняка уже похож на вареную свеклу, да и глаза красные, как у вурдалака.

Лора как раз убрала с пола рассыпавшийся песок, когда позвонил Тахтаев.

— Как насчет «Квадрата» сегодня? — весело спросил он.

— Послушай, Макс, а ничего более оригинального ты придумать не в состоянии? — Рассердилась она. — Может, ты сговорился с музыкантами, a? Может, они тебе какой процент отстегивают?

Тахтаев расхохотался.

— А это, между прочим, мысль! — весело сказал он. — Надо у них потребовать свою долю! Это будет только справедливо!

— Мне не до шуток вообще-то, — буркнула Лора.

— А что случилось? — Макс тоже сразу стал серьезным.

— В общем и целом — ничего. Но… я давно хотела спросить тебя: ты с Ирмой помирился?

Тахтаев помолчал, а потом коротко ответил:

— Нет.

— Почему?

— Ты знаешь.

Лора тоже подумала несколько секунд и ответила так же односложно и тем же самым словом:

— Нет.

— Брось! Я все тебе сказал после первого нашего похода в этот «Квадрат»! Меня, думаю, и тянет туда постоянно, потому что я там будто впервые увидел тебя.

— И что?

— Послушай, Лора, чего ты от меня хочешь, скажи честно? — резко спросил Максим.

Лора опять задумалась. Чего она от него хочет? Хочет, чтобы он признался ей в любви, на которую постоянно намекает. Вдруг от этих слов она сможет стать такой же счастливой, как Таня Николина. Конечно, Макс намного старше ее, а потому может не дождаться, пока она наконец дорастет до совершеннолетия, но… Словом, надо все же развести его на любовное признание. А там, может, и до поцелуев дело дойдет. Небось двадцатилетний Тахтаев получше целуется, чем какой-то там интернатский Валера Шкаф или даже сам Егор Майоров. Может, поцелуи-то как-то смирят Макса с долгим ожиданием?

— В общем, так! Заезжай за мной через полчаса! — начала она командирским тоном, но, взглянув на собственный красный нос в карманное зеркальце, уточнила: — Нет! Лучше минут через сорок! Мне надо с тобой поговорить! По телефону не хочу! Не то! Надо с глазу на глаз!

Разумеется, Тахтаев согласился.

Лора вдевала в уши серьги, когда в квартиру буквально ворвалась мама, а за ней — отец.

— Доченька! Почему ты мне ничего не сказала?! — крикнула Антонина Борисовна, остановившись в дверях. Ее помада была смазана, волосы растрепаны. Плащ, застегнутый неправильно, смешно топорщился на груди.

У Лоры упало сердце. Похоже, родители наконец о чем-то узнали. Это когда-то должно было произойти, вот и произошло. Ничего удивительного нет. Нашелся конец лживо вьющейся веревочки. Эх, надо было лучше самой обо всем рассказать, ну да уж что теперь…

— О чем ты, мама? — Лора спросила это самым невинным тоном. Она могла позволить себе невинность, поскольку на самом деле не представляла, что узнали родители. Алле Константиновне, преподавательнице хореографии, Лора так и не позвонила, а потому та, исходя из договоренности, не могла бы ее выдать. С Галиной Федоровной, учительницей вокала, Лора усиленно занималась. Они вовсю готовили новую программу, а дома для конспирации все еще периодически продолжал звучать несчастный «Соловей».

— Как это о чем? Мы с папой в фойе театра столкнулись с Аллой Константиновной! Я хотела ей сразу заплатить за следующий месяц, раз уж мы так удачно встретились… не надо через весь город ехать… а она… — Антонина Борисовна запнулась, нервно и очень некрасиво дернула шеей, зачем-то вытащила из кармана плаща и надела на одну руку перчатку, потом снова сняла ее и продолжила: — А она вдруг начала говорить мне такое… Я, конечно же, ей не поверила… Я ей так и сказала: «Алла Константиновна! Вам просто надо освободить место для какой-то другой, более выгодной ученицы!» Вот и папа подтвердит, что она сразу покраснела, потому что я ее раскусила! Но ты не волнуйся, Лорочка! Мы найдем другого педагога! Еще лучше этой Аллы Константиновны!! Слишком много она о себе думает! Зря ты мне не сказала, что уже не ходишь на занятия… Понимаю, что ты не хотела меня огорчать, но…

Антонина Борисовна, безвольно прислонившись к дверному косяку, говорила и говорила какую-то ерунду. Лора понимала, что мама пытается успокоить саму себя. Она не может не понимать, что Алла Константиновна сказала ей правду, но принимать ее не хочет. Она, говорит без остановки, чтобы Лора не смогла вставить ни слова, потому что те слова, которые Лоре вдруг захочется вставить, могут оказаться совсем не теми, которые ей хотелось бы от нее услышать.

Лора не осуждала Аллу Константиновну. Хоть они так и не договорились о том, когда ей стоит поговорить с Антониной Борисовной, но лучшего случая трудно было бы и ожидать. Театральный антракт имеет обыкновение быстро заканчиваться, а потому разговор наверняка волей-неволей пришлось строить очень конкретный, без лишних эмоций, и свернуть его, как только прозвучал третий звонок к началу действия. Конечно, зная Антонину Борисовну, Алла Константиновна не могла не понимать, что та не высидит до конца спектакля, но что такое какой-то спектакль по сравнению с тем, что надо наконец как-то решить судьбу дочери.

Лора взглянула на отца. Тот смотрел на жену мягким, бесконечно любящим взглядом. Он давно все понял правильно и, похоже, принял как должное, поскольку и раньше не очень-то одобрял стремление своих женщин к покорению театрального Петербурга. Сейчас он не знал, чем облегчить боль своей Тони, а потому просто стоял с ней рядом, готовый в любой момент броситься на помощь, если ей она потребуется.

Лора подошла к маме, обняла ее за напряженные плечи и тихо сказала:

— Мамочка, что-то мне расхотелось танцевать. Вот честное слово.

Антонина Борисовна, передернув плечами, попыталась освободиться от рук Лоры, но та обняла ее еще крепче и горячо заговорила в ухо:

— Мамочка, дорогая ты моя и любимая! Не хочу я быть артисткой! Передумала!

— То есть как это передумала?! Разве можно передумать, когда столько сил отдано… столько денег…

— Тонечка, не в деньгах дело! — тут же вставил отец и приобнял свою жену с другой стороны. — Денег мы еще заработаем! Не пенсионеры поди! В силах!

— Нет! Что вы такое говорите?! — Антонина Борисовна самым решительным образом освободилась от объятий своих домашних и, заметавшись по комнате, заговорила о Лоре почему-то в третьем лице: — Да… конечно… дело не в деньгах… Но я всю жизнь мечтала, что моя дочь… что у нее все получится… что ей будут рукоплескать… что мы будем гордиться… что это будет нам наградой… А моя дочь взяла и все это одним махом порушила… И получается, что я зря прожила жизнь… что все мои усилия и самоограничения были напрасными… что я ничего в этой жизни не добилась…

— Зачем ты такое говоришь, мама?! — крикнула Лора. — Неужели гордиться можно только артистками?! Неужели, если я стану, например, хорошей… медсестрой… мной нельзя будет гордиться?

— Медсестрой… — прошептала пораженная в самое сердце Антонина Борисовна, прекратив бессмысленно метаться по комнате. — Почему вдруг медсестрой? С чего это вдруг медсестрой? Кто тебя подучил? Алла Константиновна?!

— Тонечка, не выдумывай! — не мог не встрять Эдуард Николаевич. — Причем тут ваша танцовщица? Она наверняка даже не знает о существовании каких-то там медсестер! Она вся в эмпиреях! А ты, Лора… — Он с осуждением взглянул на дочь. — Думай, что говоришь!

— Вот интересно! — еще громче взвыла Лора. — Можно подумать, будто я сказала, что вместо того, чтобы блистать на сцене, собираюсь всю жизнь мыть туалеты!

— А медсестры и моют туалеты! — взвизгнула Антонина Борисовна. — Да! Санитарок сейчас не хватает! И медсестрам в больницах приходится и туалеты мыть, и горшки выносить!

— Ну и что! Кто-то ведь должен это делать! Ведь если вдруг ты заболеешь…

— Я-а-а… — протянула вконец утратившая всякое соображение Антонина Борисовна, ноги ее подломились, и она опустилась на вовремя подставленный мужем стул. — То есть ты хочешь сказать, что я непременно должна заболеть…

— Папа! Ну скажи хоть ты ей, что… — начала Лора, но продолжить не смогла, потому что раздался звонок в дверь, от которого все трое одновременно вздрогнули.

— Кого там еще несет… — недовольно буркнул отец и пошел открывать. Вернулся он с Тахтаевым, о котором Лора уже совершенно забыла.

Антонина Борисовна очень обрадовалась свежему человеку и тут же взяла его в оборот:

— Как хорошо, что ты, Максим, пришел! Ты только представь, Лора совершенно сошла с ума и прекратила брать уроки танцев! А я ведь помню, какое впечатление на тебя производил ее «Танец с вуалью»!

— Да? — По лицу Тахтаева было видно, что он очень удивился сказанному Лориной матерью, но тут же взял себя в руки и довольно уверенно произнес: — Ну… вообще-то… да… хороший такой танец был… как же… как сейчас помню… вуаль там была… да… Но, честно говоря, мне гораздо больше нравится, как Лора поет.

— О да! — Антонина Борисовна чрезвычайно обрадовалась, что хоть кто-то с ней соглашается. — Особенно ей «Соловей» всегда удается, не правда ли?

Пока Макс обдумывал, как бы не ударить в грязь лицом своим ответом, Лора решила вывалить на маму и остальные нерадостные новости. Пусть сразу все переживет и успокоится.

— Я больше никогда не буду петь «Соловья», мама, — сказала она.

— Как не будешь?! — Лицо Антонины Борисовны сделалось совершенно белым, и она с трудом прошептала дрожащими губами: — Ты что, и пение бросила?

— Нет, не бросила! Но мы решили, что мне надо поменять репертуар!

— Кто это «мы»? Как поменять?

— Мы с Галиной Федоровной! Я буду петь партии для контральто. И вообще… она говорит, что мне с классики лучше перейти на популярную музыку.

— Это точно! — встрял Тахтаев, обрадовавшись тому, что хоть чем-то может принести пользу Лоре. — Она в клубе так поет «Бабочку», что зал просто рыдает!

Бледнеть лицу Антонины Борисовны было уже некуда, а потому оно сделалась голубоватым. С трудом сфокусировав свой взгляд на дочери, она уже совершенно потерянно спросила:

— Как в клубе? В каком еще клубе?

Лора понимала, что выступление в клубе для мамы было сродни пению в вагонах пригородных электричек или жалобному подвыванию на церковных папертях, а потому поспешила ее разуверить:

— Мамочка! Макс шутит! Ты же знаешь, какой он шутник! Ну ты сама-то подумай, разве я могу петь в каком-то клубе! Да я и не знаю, где эти клубы находятся! Вот разрази меня гром!!

Она обняла маму за шею и сделала Тахтаеву страшные глаза. Тот мгновенно как-то съежился и жалким, виноватым голосом произнес:

— Ну да… пошутил я… значит… неудачно как-то… Вы уж меня простите, Антонина Борисовна! Хотел разрядить обстановку, а получилось… неумно…

— Господи! Максим! Что вы со мной делаете! — заголосила Антонина Борисовна, и по ее синюшному лицу заструились обильные слезы. Лора вздохнула с некоторым облегчением. Слезы — это все же получше столбняка. От них человеку всегда делается как-то полегче.

Антонина Борисовна всхлипнула пару раз, вытерла лицо полой плаща и с большой надеждой обратилась к Тахтаеву:

— Максимушка! Я тебя прошу, хоть ты Лорочку убеди не бросать балет! Меня она не хочет слушать, а тебя послушает! Ты же вон какой красивый! Молодой! Умный! Ты же хочешь, чтобы твоя жена выступала на сцене Большого театра? Ведь хочешь?

Макс с Лорой одновременно вздрогнули и уставились друг на друга. Еще месяц назад эти слова не произвели бы на них никакого действия. Лора пропустила бы их мимо ушей, потому что всегда была убеждена: когда-нибудь, в каком-то необозримом и очень туманном будущем, она непременно станет женой Тахтаева. А Макс наверняка отделался бы какой-нибудь залихватской шуткой. Сейчас же они стояли друг против друга и понимали, что шутить на этот счет больше нельзя, что они ничего не знают о своей дальнейшей судьбе, которую никто и никогда за них решать уже не сможет.

— Тоня, оставь ты Максима в покое! — вступил в разговор Эдуард Николаевич. — Ерунду какую-то напридумывали с его мамашей! Лорке еще и шестнадцати нет, а Макс вполне взрослый человек! Не сегодня-завтра женится на какой-нибудь ровеснице и будет прав!

Антонина Борисовна опять некрасиво сморщилась, и слезы снова залили ее лицо. Лора понимала, что прямо сейчас рушится тот шикарный замок, который в своих мечтах мама выстроила для нее, своей единственной и горячо любимой дочери. Но он когда-нибудь все равно рухнул бы, ибо стоял на песке. Пусть это случится сегодня. А уже завтра они все начнут жить сначала. По-другому. Лора набрала в грудь побольше воздуха и сказала:

— А еще, мама, я не покупала годового абонемента в бассейн, потому что…

Она не успела закончить, так как ее перебил Тахтаев:

— Потому что мне срочно понадобились деньги, и я занял их у Лоры! Да! Но вы не волнуйтесь, она в бассейн ходила! На месячный абонемент денег хватило! А сегодня я как раз пришел, чтобы возвратить долг. — Он полез в карман своей куртки, вытащил из него пачку купюр и протянул Антонине Борисовне. — Вот… Спасибо большое… очень выручили… я бесконечно благодарен… Никогда не забуду… Я не мог не отдать… Лора ни в чем не виновата…

Антонина Борисовна с удивлением взирала на деньги и явно не знала, что сказать. Потом несколько собралась и задавленно произнесла:

— Уж добивай меня, дочь… На фортепьяно тоже не ходишь?

Лора рассмеялась и с облегчением сказала:

— Хожу! Вот на фортепьяно я хожу!

Она развернулась к стене, где стоял инструмент, ногой выдвинула из-под него круглый стул, села и заиграла любимую мамину «Лунную сонату». Музыку Лора действительно любила и бросать занятия ею не собиралась. При этом никаких иллюзий давно не строила. Она знала, что настоящей пианисткой ей никогда не быть. Учительница всегда посмеивалась над тем, с какой силой и темпераментом Лора ударяла по клавишам. Она говорила, что даже «Лунная соната» у нее получается — солнечной, а любая печальная мелодия — веселой. Вспомнив это, она прервала сонату и заиграла «Турецкий марш» Моцарта. Когда закончила и повернулась к матери, лицо той уже не было таким бледным и несчастным, хотя, конечно, и радостным назвать его было Трудно.

— Скажи, Лорочка, — начала Антонина Борисовна, — про медсестру ты все-таки со злости сказала, да? Чтобы мне больнее было?

Лора тяжело вздохнула, уронив руки на колени. Потом протянула их к маме и сказала:

— Да ты посмотри, какие у меня руки сильные! И еще они чуткие… Я это недавно поняла… Я действительно смогу людей лечить. И я очень хочу это делать!

— Ну почему непременно медсестрой? Можно ведь после одиннадцатого класса поступить в медицинский вуз и стать… ну, я не знаю… стоматологом, к примеру. Очень выигрышная специальность.

Лора видела, что мама начала сдавать позиции, но поддакивать ей все равно не хотела.

— Нет! — отрезала она. — Я не хочу быть стоматологом с выигрышной специальностью. И одиннадцать классов я заканчивать не буду. Будущим летом непременно поступлю в медучилище. Я хочу пройти этот путь с самого начала, с самых азов. Если даже санитаркой придется работать на практике, я не против, потому что еще не решила, какую врачебную специальность выбрать. Мне надо осмотреться в больницах, в поликлиниках. Разобраться, что к чему.

— Я всегда знал, что ты у меня молодец, Лорка, — с улыбкой сказал Эдуард Николаевич. — Ты сильная! Решительная! И у тебя все получится! А мы с мамой всегда тебя поддержим, ведь правда, Тонечка!

Бедная Тонечка вынуждена была встать со своего стула и спрятать расстроенное лицо на груди у мужа, который с готовностью очень ласково прижал ее к себе.

— Ну раз все так хорошо устроилось, — начал Тахтаев, — может быть, мы с Лорой прогуляемся, а? А вы… — Он указал рукой на обнявшихся Рябининых-старших, — …пока все переварите… Время-то еще детское… начало восьмого…

— Идите, — махнул рукой Эдуард Николаевич, а Антонина Борисовна смогла только пробурчать в грудь мужа что-то нечленораздельное.

— Ну ты выдала! — восхитился Тахтаев, когда они с Лорой уже сидели у него в машине. — Чего это тебя вдруг в санитарки потянуло?

— Не так давно пришлось вдоволь насмотреться на человеческие страдания и даже облегчить их в некоторой степени. Поняла, что это мое, — ответила она.

— Не на страдания ли твоего френда интернатского?

— И на его тоже, — быстро ответила Лора и, не желая развивать эту тему, перешла к другому вопросу: — Макс, я ведь очень не скоро смогу отдать тебе деньги. Наверно, зря ты встрял. Уж вывалила бы сегодня все на родителей до кучи…

— Ага! Им только еще рассказов про ментов, грабежи и вандализм не хватало! Боюсь, Антонину Борисовну тогда вообще не откачали бы.

— Ну… может, ты и прав… И все равно денег у меня в ближайшее время в руках не будет.

— Охотно верю! А если еще и в санитарки пойдешь, то их у тебя вообще никогда не будет, а не только в ближайшее время!

— Нет! Я обязательно как-то извернусь… заработаю… Летом где-нибудь. Я найду способ. Ты же меня знаешь: если я чего-то хочу, то обычно добиваюсь этого!

— Послушай, Лора… — Тахтаев начал это каким-то совсем другим, не дурашливым, как обычно, а очень серьезным голосом. — …не нужно мне отдавать деньги. Я их для тебя заработал. Сам. Ни у кого не занимал. Честное слово. А ты… Ты ведь о чем-то поговорить со мной хотела. О чем? Я тебя слушаю.

Лора посмотрела в глаза Максима и задумалась. А надо ли спрашивать его о том, о чем хотела? О таких вещах, наверно, не спрашивают. О них люди сами говорят, если захотят.

Молчание затягивалось. Тахтаев отвернулся от Лоры и, глядя строго в лобовое стекло машины, медленно произнес:

— Ну… тогда я сам скажу… Я вижу, что интересен тебе только как друг детства. Хоть нас мамаши уже давно виртуально поженили, но все это несерьезно. У тебя нет ко мне никаких романтических чувств. Мне кажется, что ты иногда даже стараешься полюбить меня, но у тебя ничего не получается, а потому — брось стараться. Лорка… А вот я… — Макс помолчал, нервно потер рукой подбородок, потом, упрямо качнув головой, все же продолжил: — Вдруг дико влюбился в тебя, в девчонку, которой помогал куличики строить в песочнице и учил на велосипеде кататься… Но это тебя ни к чему не обязывает. Тебе всего пятнадцать. И я ни на что не имею права рассчитывать. Но я буду ждать тебя, сколько смогу… А если не дождусь, то, как сказал твой отец, женюсь на ком-нибудь другом. Хоть на той же Ирме… Надеюсь, ты не против? Он повернулся к Лоре и как-то тихо улыбнулся.

Она покачала головой и тоже улыбнулась ему, ласково и нежно. Макс без всяких просьб с ее стороны сказал сейчас именно то, что было ей так необходимо. Он сказал, что любит ее, но его слова не вызвали в ней почти никакой ответной реакции, кроме тихой нежности. Лора поняла, что не Тахтаев — тот человек, от которого она хотела бы слышать эти слова. Будет еще в ее жизни кто-то другой, от признания которого она все же сможет ответно зажечься факелом. Она будет еще счастлива, как Таня Николина! Будет! Она очень хочет этого!

Глава 8

Я люблю тебя

У Львов отличное здоровье и железные нервы, но слабое место все-таки есть. Это нежное, чувствительное сердце, жаждущее любви.

В школе не было Сергея Мищенко и Наташи Степановой. Лору почему-то это задело. С того дня, когда Мищенко рассказал ей про происки Валеры Шкафа, они почти не разговаривали. Лора, конечно, попыталась поблагодарить его за важные сведения, с помощью которых с Егора Майорова были сняты все предъявленные обвинения, но Сергей отмахнулся от нее, как от надоедливой мухи, и, бросив: «Не стоит благодарностей, мадемуазель Лоран», смешался с группой одноклассников. Лора тогда презрительно поджала губы и сказала себе, что с этих пор не удостоит Мищенко даже взглядом. Но почему-то удостаивала. Тайных взглядов искоса. Сергей их не замечал. Или не хотел замечать. Он часто болтал на переменах со Степановой, и однажды Лоре даже показалось, что он быстро поцеловал Наташу в висок. Как же ей это не понравилось! Как сильно не понравилось!

С момента того мимолетного поцелуя Лора принялась наблюдать и за Степановой. Ничего особенного в ней не было. Девчонка, как девчонка. Без изюминки. Накрашена чрезмерно. Явно не хватает вкуса. И шмотки с вещевого рынка. Сплошной самопал. И учится — так себе… На литературе двух слов связать не может. Еще бы: лобик узенький, извилин, похоже, нехватка.

Очень скоро Лора поняла, что готова лопнуть от переживаний. Она впервые ощутила, что ей не хватает подруги, перед которой можно было бы выговориться, с которой можно было бы поделиться… Стоп! Стоп! Стоп! Чем же это ей, Лоре, вдруг захотелось поделиться? Ну не тем же, что Наташка Степанова совершенно неинтересная, вульгарная особа? Да кому какое дело, хороша или плоха Степанова? А, собственно, о чем вообще говорят подруги? У нее их никогда не было. Всех подруг всегда заменяла мама. Хорошо это или плохо? Выходило, что плохо. Нет никакого смысла затевать с мамой разговор о Степановой, которую она даже не знает. Впрочем, зачем говорить о Степановой, когда ей хочется поговорить совсем о другом человеке… Нет! Не может быть! Просто не может быть такого, чтобы ей хотелось говорить о Мищенко! Да кто он такой, этот Мищенко? Самовлюбленный болван! Троечник! Математику так и продолжает у своей Степановой списывать! А та и рада стараться за двоих… Дурочка! А как она поглядывает на нее, Лору! Явно свысока. Она думает, что Мищенко предпочел Лору ей. Наивная! Да Лора сама от него отказалась. На что он ей нужен-то? Да ей двадцатилетний Макс Тахтаев не знает, как угодить. Если бы Степанова видела Тахтаева, сразу спрятала бы подальше свой дурацкий взгляд. А что? Попросить, что ли, Макса как-нибудь заехать за ней в школу? Все рухнут, увидев его новенькую «Мазду»! А когда он сам выйдет из машины, высокий, красивый, шикарный, Степанова вообще удавится от зависти! А вот когда она удавится, Лора и подойдет к Мищенко, и скажет…

От этих своих мыслей Лора чуть не рассмеялась прямо на алгебре. Сдержалась с трудом. Но смех рвался из груди горький, чуть ли не со слезой. Да что ж это такое. Ну почему ей так хочется уесть Степанову? И что такое она сможет сказать Мищенко, когда Наташка удавится от зависти? Ну… вообще-то Сергей как-то ненавязчиво предлагал ей стать его девушкой… Боже! Какой пошлый оборот «стать его девушкой»! Но что-то в этом обороте, безусловно, есть. Конечно, она вполне может подойти к Мищенко и спросить: «А помнишь, ты мне предлагал…» Когда он вспомнит, можно сказать: «Ну так вот: я согласна. Временно. На пробу». Да, но вдруг он не вспомнит? Или скажет: «Дорого яичко к обеду! А теперь поздно, мадемуазель Лоран — я с Наташей!» Тоже нашел с кем быть! С Наташей! Кстати, очень интересно, где сейчас Сергей находится? И неужели вместе со Степановой? Какой кошмар! Какой же это кошмар!

Лора с трудом дождалась, когда закончится день, в котором потерялись Мищенко со Степановой. Она плохо спала и наутро явилась в школу с темными кругами под глазами. Как она ни пыталась их замазать тональным кремом, они все равно предательски синели под глазами.

Последнюю парту кабинета физики, в котором должен был проходить первый урок, облепили девчонки. Лора прислушалась к их разговору. В общей болтовне явно солировала Степанова:

— А потом мы пошли в кафе! Представляете, Сережа купил два коктейля, две такие огромные креманки мороженого с шоколадом, потом кофе, пирожные… и даже… какое-то вино… чуть-чуть… вку-у-усное… такое тягучее…

— Ликер, наверно, — подсказал кто-то Наташе.

— Наверно, — легко согласилась она. — Я пока не разбираюсь.

— Лиха беда начало! — опять сказал кто-то, и девчонки услужливо рассмеялись.

Когда Степанова заметила Лорин взгляд, то, явно повысив голос, произнесла:

— А в субботу мы поедем в Павловский парк! Он меня уже пригласил! Я сначала отказалась, а потом, думаю, отчего бы и не съездить… проветриться. Может, еще чем-нибудь вкусным угостит, правда, девочки!

Девчонки все так же услужливо рассмеялись, и в этот самый момент в класс вошел Мищенко. С лица Степановой мигом исчезло самодовольное выражение. Она протиснулась сквозь строй девчонок, подошла к Сергею и спросила:

— Сережа, ты математику успел сделать? Мы ведь очень поздно приехали!

Мищенко мельком глянул на заднюю парту, откуда к их разговору прислушивались одноклассницы, потом скользнул странным взглядом по Лоре и буркнул:

— Я сделал.

— Сам? — удивилась Наташа, что, похоже, здорово разозлило Сергея. Он развернулся к ней всем корпусом, упер руки в бока и резко ответил:

— Представь, сам! Ты думаешь, что я полный дебил?!

— Нет, ну что ты… я так не думаю, — зачастила Наташа.

В этот момент прозвенел звонок на урок, и из лаборантской в кабинет вышла физичка. Начался урок.

Этот школьный день прошел для Лоры будто в бреду. Она с трудом досидела до конца уроков. На английском даже схватила первую в своей жизни тройку. Вообще-то ей надо было бы поставить пару, но учительнице явно было жаль бывшую круглую отличницу. Она пыталась выяснить, не больна ли Лора и все ли в порядке у нее дома.

— Все в порядке, а я — здорова, — отрубила та и положила на учительский стол дневник со словами: — Ставьте, что заслужила.

Эмма Васильевна долго мялась, зачем-то листала дневник, а потом все же нетвердой рукой вывела отметку. Лора была уверена, что получила «неуд», и, когда увидела «трояк», бросила на учительницу недоуменный взгляд. Та жалко пожала плечами и сказала:

— Я очень надеюсь, что ты на следующем уроке исправишь эту отметку.

— Конечно, — согласилась Лора, удивляясь тому, что ее совершенно не волнует ни эта тройка, ни английский, ее вообще не интересует ничего, кроме отношений Степановой и Мищенко, которых не должно существовать в природе. Не должно!

После уроков, вместо того чтобы идти домой, она опять отправилась в парк. Почему-то ее потянуло к той клумбе с астрами, где они совсем недавно сидели сначала с Мищенко, а потом с Таней Николиной. И у Мищенко, и у Тани в личной жизни все было просто отлично, а у Лоры личной жизни не было вообще. Кроме того, она страшно мучилась и уже знала о происхождении этих мук. Это была самая чудовищная ревность, которая только существует на свете. Лора так глубоко задумалась о своей несчастной судьбине, что вздрогнула, когда кто-то с размаху плюхнулся рядом с ней. Лора повернула голову и увидела Сергея. Сердце горячим шаром ухнуло куда-то в живот.

— Сидишь? — насмешливо спросил Мищенко.

— Как видишь, — с трудом ворочая языком, ответила она.

— А чего высиживаешь?

Это идиотское выражение и, главное, кривая наглая усмешка очень не понравились Лоре. Ну о-очень сильно не понравились! Да что он себе позволяет? Горячее Лорино сердце опять вернулось в исходное положение и закаменело там.

— Не твое дело! — зло процедила она.

— Ну почему же не мое? Очень даже мое! Тебе же не нравится, что я с Наташкой! Ой как не нравится!

— Да мне нет никакого дела до того, с кем ты, как и где?! — гневно выкрикнула Лора и почувствовала, как лицо заливает краска стыда. Он, конечно, разгадал ее, но она так просто ни за что не сдастся! Не на ту напал!

— Врешь! — крикнул он. — Я же вижу, что ты готова Степанову удушить!

— Ничего подобного! — Лора расхохоталась. — Да целуйся ты со своей Степановой, сколько хочешь! И в любые парки ее води! И корми ее мороженым до умопомрачения! И пирожными с ликером!

— Ага! Ты уже и про мороженое знаешь! И про парки! Значит, тебе не все равно! Ты ведь хочешь оказаться на ее месте! Хочешь! Только ты мне, мадемуазель Лоран, теперь и даром не нужна! Понятно?!

Лора вскочила со скамейки, Мищенко поднялся за ней следом. Они стояли друг против друга, оба высокие, сильные, злые и непримиримые. У обоих гневно подрагивали ноздри, а щеки пылали.

— Ты… ты забываешься… — прошептала Лора. — Я такого не прощаю…

— Да на что мне твое прощение? — отозвался таким же зловещим шепотом Мищенко. — Я в нем не нуждаюсь! Как и в тебе, артистка недоделанная!

Лора замахнулась, чтобы отвесить ему пощечину, но Сергей перехватил ее руку и вывернул так, что она вскрикнула.

— Ладно, прости, — тут же сказал он. — Я не хотел сделать тебе больно. Но все остальное — в силе.

И Мищенко пошел от нее прочь в глубину парка, как уже однажды уходил после того, как рассказал о происках Валеры Шкафа. Лора вспомнила, что тогда следила за его уходом с глупой радостной улыбкой. Сейчас она улыбаться не могла. Ей было плохо. Очень плохо. Надо было что-то сделать, но она не знала, что именно. Может быть, стоит догнать его и сказать, что он во всем прав, что она ревнует его к Наташе, что она согласна, согласна, согласна стать его девушкой. И не временно… не на пробу… Может быть, навсегда… Нет! Это унизительно! Она, Лора, вдруг так низко падет перед каким-то парнем! А собственно, почему перед каким-то? Он не какой-то… Он ей… нравится… Да, он ей очень нравится… Она, может быть, даже… любит его… Впрочем, нет! Это совершенно невозможно, невероятно и глупо. Чтобы она влюбилась в Мищенко? Не может такого быть! Да разве можно такого любить? И почему они с ним все время так злятся друг на друга? Почему у них все на таком нерве?

Лора опять присела на скамейку и задумалась. А ведь у них с Сергеем дни рождения друг за другом. У нее, Лоры, — десятого августа, а у него… кажется, восьмого… В классе совсем недавно поздравляли тех, кто родился летом, в каникулы. Да, точно, у Мищенко день рождения восьмого. Значит, по гороскопу он тоже Лев. Вот оно в чем дело! Они с ним — два Льва, ни один из которых уступить другому никак не хочет. А, собственно, за что держаться-то? За какие-такие львиные ареалы охоты? Не звери же они, в самом деле…

Дома Лора никак не могла успокоиться. Безобразная сцена в парке не выходила из головы. Ну зачем она так с ним? Она же девушка! Зачем строить из себя железную леди? Сергей же нравится ей, и это уже, наверно, видно невооруженным глазом всем. Не только ему. Не случайно Наташа рассказывала о парке прямо ей в лицо, отвернувшись от подружек. Так зачем же ей, Лоре, противиться нахлынувшему на нее чувству? Кому от этого будет лучше? Ей? Мищенко? Или, может быть, Наташе? Нет, Степановой-то как раз будет хуже всего, потому что Сергей встречается с ней явно назло Лоре. Значит, надо прекратить валять дурака. Надо пойти и поговорить с ним. Немедленно! Вот интересно… а куда же она пойдет? Разве она знает, где он живет? Не знает… Ну и что! У нее же есть его телефон! Можно позвонить и вызвать его на разговор все в тот же парк или хотя бы просто па улицу. Можно и у дома поговорить. Или, например, возле школы. Да, но вдруг он не согласится, что тогда? Тогда хоть помирай!

Лора вздохнула и решила все-таки для начала сделать уроки, чем, собственно, и отвлечься от тяжких дум. Английский надо исправить, ведь она обещала Эмме.

Очень долго Лора никак не могла сосредоточиться на занятиях. Перед глазами стояло злое лицо Мищенко. Лора ловила себя на том, что ей хочется дотронуться до его щеки и погладить ее, чтобы спало напряжение, чтобы Сергей перестал злиться на нее понапрасну.

Но Лора не была бы Лорой, если бы не заставила себя отвлечься от дум об однокласснике и не занялась бы уроками. Когда она наконец закончила, за окном уже начало темнеть. Она соскочила со стула и принялась торопливо, нервно одеваться. Вот ворона! Нельзя, чтобы стало совсем темно! Она должна видеть лицо Сергея, его глаза!

Выскочив на улицу, Лора даже не вспомнила, что так и не позвонила Мищенко. Он не знал, что она идет ему навстречу, но она шла, будто Сергей уже давно на месте и ждет ее. Возле школы она немного сбавила темп. Куда же идти? Где он ее ждет? Господи! Что за глупости лезут ей в голову! С чего она взяла, что Мищенко ее где-то ждет? Совсем с ума сошла! Это ж надо так…

Лора остановилась, поежилась от холода и повернула к дому. Нечего с ума сходить. Она ему не нужна. Он сам сказал.

Она медленно шла обратно и уже ни о чем не думала. Просто передвигалась, чтобы не оставаться одной в этой сгущающейся темноте. В конце пустынной улицы показалась какая-то фигура. Лора подумала, что было бы неплохо, если бы фигура принадлежала какому-нибудь убийце. Он бы ее сейчас придушил, и все ее мучения на этом закончились бы. Она теперь понимает, с чего вдруг утопилась несчастная бедная Лиза. Разве можно жить, когда сердце разбито?

Лора гордо выпрямилась и пошла навстречу тому, кто вполне мог оказаться убийцей. Но чем пристальней она вглядывалась в приближающуюся фигуру, тем сильнее билось ее сердце. Когда она окончательно убедилась, что видит перед собой Сергея, то сорвалась с места и побежала ему навстречу. И он, видимо, тоже узнав Лору, перешел на бег. Встретившись, они на минуту замерли в нескольких сантиметрах друг от друга, а потом Лора уткнулась лицом в его плечо. Сергей обнял ее и прижал к себе.

— Прости меня, — сказал он.

— Это ты меня прости, — тут же отозвалась Лора. — Я люблю тебя, Сережа…

— Я знал… я видел… чувствовал это…

— Как же ты мог тогда с Наташей?

— А вот так и мог… Пусть подлец… Но я уже не знал, что мне еще сделать, чтобы ты… чтобы мы с тобой… Я же еще раньше тебе все сказал… ну… что нравишься ты мне… очень… А ты так странно себя вела…

— Ну прости, прости, я сама себя не понимала… И я помню, конечно, что ты говорил… И все равно… скажи еще раз… прошу тебя…

— Да я сто раз могу повторить! Я люблю тебя, Лора! Люблю! Так люблю, что никаких сил терпеть твое отсутствие рядом нет. Сам не знаю, зачем вышел из дома. Пошел почему-то к твоему дому, потом обратно… И вот ты! Такая радость… Я уж и не ожидал…

— А я ожидала тебя встретить! Представь, я вышла на улицу только для того, чтобы тебя увидеть!

— Значит, судьба! — Сергей рассмеялся.

— Судьба… — повторила Лора, улыбаясь.

Потом она повернула голову и наконец посмотрела в синие глаза своего одноклассника. Он будто стер с лица улыбку и очень серьезно сказал:

— Я люблю тебя.

И сердце Лоры вспыхнуло в ответ самым настоящим жарким факелом, как она и мечтала.

ЗОЛОТЫЕ ПРАВИЛА ЛЬВА

1. Вы, солнечные Львы, больше всего любите блистать, выделяясь из толпы царственной осанкой, одеждой, оригинальными взглядами. В компании вы чаще всего в центре внимания. Но, согласитесь, бывало и так, что на некоторых вечеринках вам приходилось сидеть в углу с самым мрачным видом, поскольку присутствующие смели предпочесть вам кого-то другого. Да! Среди представителей других знаков Зодиака бывают не менее блистательные и обаятельные люди, но зависть к ним плохой помощник. В подобных случаях не дуйтесь понапрасну на весь мир. Лучше понаблюдайте за интересным человеком и возьмите на вооружение какие-нибудь его приемы воздействия на окружающих. Пользы, безусловно, будет больше!

2. Львы очень энергичны и деятельны. Им необходимо находиться в постоянном движении, проявляя свой недюжинный ум и широту натуры. При этом они могут ущемлять интересы других. Иногда, не замечая этого, иногда — сознательно, поскольку они считают свои интересы приоритетными. Боритесь с собственным эгоизмом, дорогие Львы!

3. Тайный страх любого Льва — потерпеть поражение и быть высмеянным. Чувство собственного достоинства у них несколько преувеличено. Отпустите себя, не держите в постоянном напряжении. От ошибок никто не застрахован. Умение признать их и посмеяться над собой вместе с другими — это качество свойственно только по-настоящему сильным людям.

4. Львы — прирожденные лидеры, а потому любят всеми руководить, отдавать приказания, чем часто производят отталкивающее впечатление. Вспомните, вам ведь тоже не нравится выполнять чьи-то распоряжения, а потому сдерживайте свои командирские замашки. Люди сами с удовольствием следуют за теми, кого уважают и любят. Не надо никого ни к чему принуждать.

5. Вы никогда не замечали за собой, что разговариваете, как правило, снисходительным тоном, будто все на свете знаете? Бывало? Конечно! А еще вы любите советовать и объяснять, как правильно себя вести в той или другой ситуации? Хороший совет, конечно, никогда никому не повредит, но не надо ничего делать чрезмерно! Не надоедайте своим друзьям назиданиями!

6. Львы довольно часто пытаются взять под опеку кого-нибудь, кого считают неудачником, с самым искренним желанием помочь, а человек может совершенно в этом не нуждаться. Помните, что нельзя навязывать другим свою волю!

7. Поскольку Львы уверены в своей исключительности, они часто бывают излишне легковерными и падкими на лесть. Окружив себя льстецами и прилипалами, вы можете перестать отличать правду от вымысла и станете видеть мир, словно в кривом зеркале. Знайте, что при этом вы и сами будет отражаться именно в нем. Правда, которая вам вдруг неожиданно откроется, может быть очень горька.

КАК ДРУЖИТЬ СО ЛЬВОМ

1. Лев — царь зверей, а человек-Лев должен царить над остальными людьми. Что? Не согласны с этим утверждением? Вы, конечно же, правы, но не говорите об этом Льву, а то разобьете его эгоистичное сердце! Льву лучше потакать (но делать по-своему!), и тогда он будет мурлыкать, а не рычать.

2. Гордый Лев на самом деле очень уязвим. Его глубоко ранит, если вы не проявляете должного уважения к его исключительной натуре. Льву нужно льстить. Лесть действует на него, как бальзам, а недостаток уважения заставляет гневаться, а гнев, в свою очередь, делает абсолютно слепым и неуправляемым.

3. Необузданным Лев делается и в том случае, если задевается его гордость. Не забывайте, что Лев всегда готовится к прыжку, а в мягких, но сильных лапах спрятаны очень острые когти.

4. Львы любят жаловаться, что без них все крутом развалится, что они тянут на себе слишком большой воз дел и чужих проблем. Соглашайтесь с этим, но не пытайтесь взять на себя часть Львиной ноши. Они со всем справятся, а в бездействии увянут и даже могут заболеть!

5. К сожалению, Львы любят сплетни. Им нужно знать все, что происходит вокруг них. Смиритесь с этим. В вашей власти лишь помочь Льву не переходить в этой страсти границы порядочности.

6. Львы — верные друзья. Не подозревайте их в предательстве и измене. Этим только напрасно оскорбите.

7. Львы — прирожденные артисты. Перед ними всегда должна быть аудитория, зрительный зал. Хотите быть верным другом Льву, будьте его аудиторией! Дайте ему возможность хоть иногда блеснуть перед вами, показать свое актерское мастерство.

Анна Воронова

СТРЕЛЕЦ

ПЛАМЯ НА ЛАДОНИ

Глава 1

Дождалась, тварь!

Стрельцы — самоуверенные существа. Нет на свете такого дела, за которое они бы не брались охотно и радостно. Поручите им пасти стадо медведей, и они только деловито спросят, нужно ли их вечером подоить.

— Дождалась, тварь! — Анька, шипя от боли, допрыгала на одной ноге до дивана.

Тварь, притихнув, повисла наискосок на сломанной петле, приоткрыв черное нутро шкафа, из которого папины галстуки тут же разгильдяйски высунули разноцветные языки. Анька пальцем потрогала ободранную косточку на лодыжке. Больно.

— Будет теперь синячище. Экая пакость! И почему всегда на меня? В квартире полно народа, а ногу ломать — сразу мне? Ууу, зараза деревянная! — она погрозила шкафу кулачком.

Тварь, то есть сломанная дверца, скромно помалкивала. Девочка перестала ругаться, раздраженно смахнула с глаз рыжую челку, откинулась на спинку дивана, потирая ногу.

Определенно, жизнь катилась к закату.

Только-только, минуту назад, она с пыхтением ввалилась в квартиру, волоча за собой здоровенную дорожную сумку (пятый этаж стандартной блочки без лифта). Только-только облегченно свалила груз в коридоре. Прошла в комнату, покрутилась перед зеркалом, полезла в шкаф переодеться в домашнее…

И все накрылось проклятой дверью.

Иногда Аньке казалось, что мир играет с ней в бесконечную игру: «Невезучая». Развлекается. Нарочно подсовывает вещички, которые, соприкоснувшись с ней, немедля начинают падать, лопаться, трещать по швам и разваливаться на куски. Лампочки, обычные лампочки, превращались в электронных зомби. Они мигали и перегорали у нее над головой. А порой даже разлетались веером осколков.

Чашки с горячим чаем вываливались из рук — непременно на колени.

У кроссовок рвались подошвы и путались шнурки.

Джинсы сами собой цеплялись за торчащие гвозди.

Краны начинали хрипло плеваться ржавчиной, стоило ей протянуть руку за водой. Однажды, когда она набрала горячую ванну, из крана закапала черная мазутная жижа. Совсем чуть-чуть, как раз хватило, чтобы потом отдраивать ванну месяц.

А уж двери — коронный номер озверевшего мира! Они лупили ее по ногам в подъезде, толкали в спину, цепляли за лямки рюкзака, норовили с размаху накатить в лоб… а недавно вот повадились коварно на нее падать.

***

Хлопнула входная дверь, как людоед, разминающий челюсть перед обедом. Анька вздрогнула вместе с диваном, а в комнату деловито заглянул старший брат Валентин.

— И где ты была? — наехал он первым делом. — Я пятнадцать минут ждал тебя на остановке.

— Не свисти! Небось примчался на две секунды, когда автобус уже полчаса как отчалил. Мне как раз времени хватило сумку волоком по площади протащить.

— Звякнула бы, в чем проблема-то?

— Спасибо, звякнула бы, если б ты включил телефон. Я не телепат, из мозга в мозг не транслирую.

— Да? — Валик вытащил мобилу и хмыкнул. — Точно, отключился. А я и не заметил… Ну ладно, сама ведь дошла, все нормально? Тады я побежал. Скажешь предкам, что я тебя встретил, о’к?

Ане немедля захотелось чем-нибудь в него кинуть. Лучше тяжелым предметом. Стиральной машинкой или холодильником. Валька никогда не отличался обязательностью. Наверняка клятвенно обещал родителям, что поможет ей с вещами. И вот пожалуйста, опоздал. Лучше бы с самого начала отказался ее встречать, честное слово! Как так можно: сначала наобещать с три короба, а потом не сделать? Это же вранье!

Анька не любила врать сама и не любила, когда обманывали ее. Она полагала, что вместо развешивания лапши по ушам человек всегда может промолчать. Никто ведь за язык не тянет, верно? А уж если наобещал с три короба, будь любезен выполнять. Валька же считал, что все нормальные люди врут по поводу и без повода, чем и пользовался в мелочах и по-крупному. Мало того, он частенько просил сестру соврать за него, полагая, что в этом нет ничего дурного.

— Сам говори!

— Не, ну ты просто подтверди, если спросят, будь человеком. Я совсем немножко опоздал, в следующий раз буду как штык. А я тебе, хочешь, домашку по физике решу? Ого, дверь опять свалилась?

Брат с интересом протянул руку к полуразвалившемуся шкафу.

— Второй раз падает, — отметил он наблюдательно. — В первый раз навернулась, когда ты супер-лягушку свою сфотала. Кстати, какой тебе приз дали?

— Какой дали, такой и дали, — проворчала сестра, оттаивая (злиться дольше пяти минут она не умела). — Книжку по фотографии и диплом.

— Короче, мы договорились? — хитрый Валик мигом уловил смену настроения.

— Короче, почини дверь! — в тон ему ответила Анька.

— Ага, вечером починю, — тут же непринужденно соврал Валик, убегая.

Надо было швырнуть ему вслед хотя бы тапку.

***

Захар медленно поднимался по лестнице. Медленно, потому что сзади, в рюкзаке, у него глухо булькала пятилитровая канистра с родниковой водой. А вторая оттягивала руку. Сверху раздался приближающийся топот, ясен пень, это летела соседка Анька Яблочкина. Не так чтобы совсем летела, на бреющем полете, а просто лихо перепрыгивала сразу через три ступеньки. Сразу понятно: не девчонка — коза. Опытный Захар прижался к стене. Анька уже почти пролетела мимо, но тут, на повороте, пола ее расстегнутой ветровки зацепилась за перила.

— Ой!

Соседку неумолимо дернуло назад, она взмахнула руками и повалилась на Захара. Канистра тяжело брякнулась на пол.

— Маньячка! — покачал головой пострадавший, не особенно удивившись. И отлепил от себя девчонку. — Сто раз тебе говорил: смотри, куда скачешь.

— Отстань, некогда! А ты — проспорил, ты — проспорил! Не забудь! — Анька рванула дальше, только перила загудели. — Корочезавтраднемкакдоговорились! — донеслось до Захара снизу.

— От, ненормальная! — Он сердито подобрал канистру. — Забудешь такое! Надеюсь, через сто лет ты перестанешь мне сниться в кошмарных снах…

С Анькой они жили на одной площадке дверь в дверь начиная с пятого класса. Хоть и дверь в дверь, а не сказать, что душа в душу. С одной стороны, соседство не было лишено приятности. Есть в кого снежком запульнуть зимой. Или репейником летом. Есть у кого домашку списать, и прочие радости.

С другой стороны, Яблочкина казалась ему на редкость бестолковым созданием. И как такие вообще выживают на белом свете? Вечно носится взад-вперед, гости — толпами, в комнате (как раз за стенкой) то музыка орет, то брякает чего-то, то грохочет. И ничего всерьез, главное, не принимает, что ни скажи — в ответ только улыбается. Захар сам видел, как она зимой провалилась по колено в незамерзшую лужу и хохотала на месте минут пять, вместо того чтобы в тепло бежать. Коза и есть коза, что с нее возьмешь?

Дома он первым делом перелил родниковую воду в ведро, набухал свеженькой вкусной водички в чайник. Хозяйственно приготовил здоровенный бутерброд. Ломоть хлеба, масла в палец, два толстых кругаля розовой колбасы. Налил пол-литровую кружку сладкого чая и переместился с этим добром в комнату, поближе к телевизору.

Коза Яблочкина никак не хотела вылезать у него из головы. Обосновалась там, как у себя дома. Чуть ли не гнездо свила!

Дело в том, что солидный человек Захар, твердый и надежный, как хороший топор для колки дров, проиграл Аньке спор. Да какой спор! Спорили не на пару слабосильных щелбанов, не на пачку жвачки и даже не на кукареканье с балкона. А на целое желание. Любое… Во попал!

Соседка, вдобавок к другим своим недостаткам, всегда и всех щелкала маленькой цифровой мыльницей. Захар фотографироваться терпеть ненавидел. Но просто по соседству частенько попадал в кадр, о чем вредная Яблочкина всегда сообщала ему по Интернету. И фотки присылала, как правило, совершенно дурацкие. Так вот, в один далеко не прекрасный день он увидел, как соседка с фотиком в руках на коленях ползает возле болотца, которое мирно соседствовало с главной городской площадью. Конечно, не удержался, подошел поближе. Оказалось, мыльница нацелилась на крошечного лягушонка. Тот важно плавал в детской ярко-оранжевой формочке по великанской, почти атлантической луже.

— Только не пугай его, Захарище! — зашипела Анька, изгибаясь под немыслимым углом. И лихорадочно защелкала: щелк, щелк, щелк!

Захар подождал, поглядел на лягушонка покровительственно, сверху вниз. Тот ответственно пучил глазенки. Щелк, щелк, щелк! — раздавалось без перерыва.

Наконец лягушонок не выдержал мировой славы, плюхнулся в тину и деловито погреб по своим лягушачьим делам. Ему еще предстояло вымахать в матерую квакуху. Анька распрямилась и тут же, довольная, принялась пересматривать на экранчике снятые фотографии. С коленок отваливалась грязь, одуванчиковый пух забился в рыжие волосы, серые глаза таращились, почти как у того лягушонка.

— И зачем тебе это надо? — снисходительно хмыкнул Захар, через ее плечо разглядывая картинки.

— На конкурс пошлю! — счастливо зажмурилась Анька. — В Петрозаводске фотоконкурс объявили: «Карелия — страна озер». Я в Интернете прочла.

Захар фыркнул. Нашлась тоже конкурсантка!

— Там же настоящие фотографы будут, балда! — счел он нужным предупредить глупышку. — У них техника, фотоаппараты, крутые объективы — и вообще… Куда ты со своей мыльницей лезешь?

— Конкурс открытый, — ничуть не смутилась Яблочкина. — Любой может поучаствовать. Хоть я, хоть ты. А фотка классная, в тему. Почему бы не попробовать?

— Потому что ты не фотограф, — начал раздражаться Захар.

— Почему это я не фотограф? — удивилась Анька. — Очень даже фотограф!

— По кочану! — отрезал сосед и замолчал.

Ну, как ей было объяснить? Любым делом должны заниматься профессионалы. А коза с фотоаппаратом на профессионала никак не тянула.

— Раз я фотографирую, значит, фотограф! — показала ему язык вредная девчонка. — Мне еще приз дадут, вот увидишь!

— Угу, догонят и еще раз дадут.

— Спорим?! — хихикнула Анька.

— Да че тут спорить?!

— Ага, боишься!

— Кто боится, я боюсь?! — рассвирепел Захар. — Да это я тебя жалею! Ладно, считай, ты меня довела! Спорим, только не на ерунду всякую…

— А на что?

— На желание!

— На какое?

— На любое!

Яблочкина глаза потаращила, покраснела…

Предупредила:

— Только без глупостей!

— Каких глупостей? — тут же заинтересовался он.

— Ну, там… без глупостей, короче, — упрямо помотала разлохматившейся головой. Потом серьезно протянула ладошку: — Ладно, спорим!

Разбили. Отступать было некуда.

— Ну гляди, Анька, — расхмылился Захар. Я себе такого нажелаю…

— Выиграй сначала! — независимо фыркнула та и ускакала. Небось торопилась создать художественную галерею из портретов всех окрестных жаб.

И что б вы думали? Пока Захар время от времени вспоминал о желании (которое, считай, было у него в кармане) и прикидывал, как бы эдак посмешнее выставить соседку (чтоб и ей не очень обидно, и ему польза), она взяла и выиграла на этом чертовом конкурсе приз!

Ее дурацкая фотография с дурацким названием. «Пролетая над гнездом квакушки» была отмечена грамотой!

Нет, определенно на этом фотоконкурсе грамоты раздавали кому попало!

В начале августа родители разрешили Аньке съездить на недельку в Петрозаводск — погостить у бабушки, а заодно побывать на финальной фотовыставке и хлебнуть свою долю фотографической славы. А теперь она вернулась. На его голову.

Поэтому, сами понимаете, Захар встрече на лестнице не особо обрадовался. Он уже знал, что проспорил. И что завтра ему предстоит…

Нет, конечно, могло быть и хуже… Спасибо, голым, без штанов, бегать не заставила (тут он в сотый раз мысленно пообещал себе никогда больше не спорить на желания). Но коза, она и есть коза. И желания у нее дурацкие, как обгрызенный кочан капусты.

***

Нику на лоб следовало бы привинтить табличку с одним словом: «Гений». Но, увы. Такой таблички у него на лбу не было. И о гениальности его догадывались только немногие избранные.

На первый взгляд ничего особенного не было в этом немного сутулом темноволосом подростке с покрасневшими от вечного недосыпа глазами.

Аллочка, наблюдавшая за работой Ника, тихонько фыркнула. Какими все-таки разными бывают парни, ужас просто! Взять этого компьютерщика. Джинсы — мешком, футболка дурацкая, рюкзак без всяких прибамбасов… И весь он дурацкий какой-то. Не модный. Не гламурный. Все время бурчит под нос. Одним словом пролетарий.

Сказать по секрету, Аллочка была искренне уверена, что слово «пролетарий» образовалось прямиком от слова «пролететь». То есть «быть в пролете». Как фанера над Парижем.

Сама Аллочка пролетарием не была. Слава богу, папа у нее был при деньгах, в бизнесе крутился. И обеспечивал все доченькины капризы. Капризов было много, но и денег у папика пока хватало.

Ник вытащил из-под стола старый системный блок и принялся подключать новый. Провода перепутались, и он, чертыхаясь, снова полез под стол.

— Долго еще? — спросила Аллочка у его торчащих наружу ног.

— Да все, — он выбрался окончательно.

Аллочка фыркнула еще раз. Джинсы компьютерного гения облепила пыль, волосы торчали дыбом. Нет, представить рядом с собой такое чучело было совершенно невозможно. Интересно, у него девушка-то хоть есть? Такая же отстойная, пролетарская, или еще хуже?

Ник включил компьютер, подождал, пока он загрузится, пощелкал мышкой.

— Пашет.

— Ага, вери гуд, — по-английски, светски, поблагодарила продвинутая Аллочка.

Ник погладил старый системный блок.

— Хорошая штука, — отметил он, — память большая…

— Фу, отстой! — поморщилась Аллочка. — У меня теперь двухъядерный! А этот был одноядерный.

Ник покосился на счастливую обладательницу двух ядер, но промолчал.

— Как там Лев поживает? — Аллочка спросила это как бы между делом. Упертый компьютерщик Ник ничем, кроме своих компьютеров, по жизни не интересовался. Все остальное человечество ему заменял один-единственный друг Женька Левин, солист школьной рок-группы «Сумерки». Впрочем, Женька вполне мог бы заменить собой и два человечества, и три.

— Нормально поживает, — прозвучал меланхоличный ответ.

Такой ответ Аллочку не устроил. Женька Левин интересовал ее очень живо. Она уже несколько месяцев представляла, как эффектно появится с ним на ночной дискотеке в клубе «Кирпич». Ползала как минимум умрет от зависти. А что? Чем они не пара? Она — блондинка, он — блондин. Она — красавица, он — симпатяшка. Она — богатая, он — звезда. Прямо хоть в «Доме-2» снимайся!

Беда только, что Женьку Левина постоянно окружали влюбленные дуры-старшеклассницы. И на нее, Аллочку, всячески ему подходившую, он не обращал никакого внимания.

Никакого.

Ужас просто.

— У него же сегодня репетильник? — уточнила Аллочка, прекрасно знавшая расписание репетиций на месяц вперед. — И завтра тоже?

— Не-а, завтра не будет, — Нику уже надоело болтать, его тянуло домой, к своему драгоценному компьютерному «железу». — Он завтра на остров едет. Сбылась мечта идиота.

— На остров? — насторожилась Аллочка. — На какой остров?

— На Серебряный, какой же еще. Сокровища искать. Какой-то чувак его на катере отвезти обещал.

В тишине раздался громкий скрип.

Это скрипели Аллочкины мозги.

Значится, Лев едет на остров… И будет там целый день… Совершенно один… Искать доисторические сокровища (она смутно припомнила замшелые городские байки). Какой прекрасный случай ненавязчиво остаться с ним наедине!

— А ты? — взволнованно подскочила она к Нику. — Тоже с ним?

— Я больной, что ли? — изумился тот. — Охота ему по скалам лазать, пусть лазает. А я не горный козел.

Но Аллочка уже завелась.

— Ты должен быть рядом с ним! — вцепилась она Нику в рукав и для пущего эффекта несколько раз тряхнула. — Ты его лучший друг! А вдруг с ним что-нибудь случится?! Ты что, про Серебряный не слышал?

Про Серебряный слышали все. Сто лет назад там работал настоящий рудник, добывали серебро, ходила специальная баржа, перевозившая руду. В начале двадцатого века рудник забросили, серебряная жила иссякла, но жутковатые истории про сокровища продолжали плодиться и размножаться.

— Короче, так. Позвони ему! Мы едем с ним, ты и я!

— Еще одна больная, — сделал вывод Ник, отцепляя наманикюренную лапку от своей футболки. — До свидания!

— Стой! — Аллочка постучала розовым ноготком по старому системнику. — Хочешь, подарю?

Ник замер.

— Скажи Леву, что мы за компанию завтра поедем, — и забирай!

Ник заколебался. С одной стороны — в гробу он видал остров Серебряный и все его сокровища, тем более в придачу с гламурной дурой Аллочкой. С другой стороны — мощная память, новая видеокарта…

— А то на помойку выкину! — пригрозила блондинка и снова постучала ноготком по крышке. — И молотком перед этим раздолбаю.

Ник помрачнел.

Представлять, как богатая дура крушит хорошую вещь, было невыносимо.

— Забирай прямо сейчас, — поднажала Аллочка, — только Левину позвони!

Ник буркнул что-то вроде «страна непуганых дятлов» и вытащил мобилу.

***

Женька Левин по кличке Лев бежал в Дом культуры. Бежал, потому что неслабо опаздывал. Хорошо, хоть репетиции сегодня он отменил, так что опаздывал совершенно в другое место. Что, впрочем, все равно было плохо.

На репетиции он опаздывал строго два раза в неделю. В среду и в четверг. Иногда и в субботу тоже. В другие дни недели у них просто не было репетиций.

Нынешнюю репетицию он отменил из-за событий чрезвычайной важности. А бежал за мобильником, который забыл в ДК накануне.

Лев взлетел по лестнице, прогалопировал мимо дежурной бабушки, просвистел коридор и ввалился наконец в комнату, уставленную по углам блестящими трубами духового оркестра. Там, среди труб, на стуле сидела Яна и читала книгу.

Про Яну можно сказать одно — мальчишки с нее вешались. Выражаясь фигурально. А если бы буквально, то с каждого дерева вокруг ДК гроздьями свисало бы человек по десять.

Яна была красавица. Высокая — ростом с Лева, светленькая, с тонкими запястьями и карими глазами, блестящими, чуть раскосыми, в стрелах черных ресниц. Похожая на эльфийскую принцессу, которая отчего-то переселилась в маленький провинциальный городок. Вдобавок она еще и пела.

Конечно, Женька Левин был в группе звездой номер один. Он сочинял песни, он их исполнял, а для пущего эффекта еще и подыгрывал себе на гитаре. А Янка только подпевала ему глубоким печальным голосом, от которого невольно хотелось то ли смотреть на звезды, то ли выть на луну, то ли обрывать нежный белый шиповник в колючих зарослях возле ДК и охапками швырять ей под ноги.

Когда она только-только пришла в группу, Лев и сам повешался от нее немного. Но быстро прекратил. Дело в том, что Янка была абсолютно, невозможно спокойна! Спокойна, как танк. Как бульдозер. Как носорог. Как Кремлевская стена. Лев же был стремителен и порывист, вроде бабочки, присевшей отдохнуть на рог носорога. Эльфийская принцесса с замашками танка ему не очень подходила.

— Привет! — кивнула Яна, не поднимая головы.

— Хэллоу! — отозвался Лев. — А ты здесь чего?

— Ключ дома забыла, дверь захлопнула, — она с хрустом раскусила красное яблоко. — А родители на работе. Яблочко хочешь?

— Хочу, — кивнул Лев. — Так ты чего теперь… до вечера тут будешь сидеть?

— Угу, — кивнула Яна, — все равно скоро репетиция.

— Какая репетиция? — удивился лидер группы. — Я же всех предупредил!

— О чем?

— Что ее не будет!

Яна подняла наконец голову и невозмутимо глянула на него загадочными темными глазами (так, должно быть, носорог смотрит на вспорхнувшую с его могучего загривка бабочку). Потом пожала плечами:

— Меня не предупредил.

— Да? — почесал затылок Лев, смутно припоминая, что Яне он вчера действительно не дозвонился. Потому что Яниного домашнего телефона не знал, а у парней спросить не догадался. Забегался, вылетело из головы. А мобильный со всеми номерами как раз забыл здесь. Вон он, на подоконнике валяется.

— Если бы ты сказал, что репетиции не будет, я бы уехала со своей сестрой Полиной, — Яна не осуждала, просто размышляла вслух. — Они на лесное озеро собрались, купаться, на Шестерку. Меня звали.

Леву немедленно стало стыдно. Не иначе как совесть проснулась и принялась точить когти о его трепетную ранимую душу.

— Яна, извини! — искренне покаялся он. — Я тебе вчера не дозвонился! А так я всех наших предупредил, что сегодня отбой.

— Меня не предупредил, — отметила Яна еще раз, утыкаясь обратно в книгу.

Ни упрека, ни раздражения.

Женькина совесть совсем распоясалась.

— Так ты чего… так и будешь здесь сидеть?

— Буду сидеть, — кивнула Яна.

Лев вздохнул. Она будет сидеть в темной каморке, а он — мчаться навстречу приключениям. Нехорошо.

— Слышь, поехали с нами!

— Куда?

— На лодке кататься.

— Мне и тут неплохо.

— Брось, Яна, — Лев вытащил книжку у нее из рук, — айда со мной. А то я из-за тебя страдать буду. Тебе что, меня ни капельки не жалко?

— Не-а, — ответила бессердечная бэк-вокалистка, — ни капельки.

— А мне жалко! — с некоторым упреком отметил Женька. — Вместо того чтобы думать о приключениях, я буду думать о тебе, такой одинокой… Так что не порть мне поездку. Представь, что я — твоя сестра Полина. Сама говоришь, что она тебя на пляж звала. И я почти на пляж еду.

Яна задумчиво поглядела на него, видимо, в душе прикидывая: отстанет или нет? И поняла: нет, не отстанет, проще уступить.

— Ладно, — она с сожалением покосилась на книгу и убрала ее в маленький рюкзачок, — куда хоть едем-то, сестра Полина?

— Секрет! — Лев от нетерпения слегка подтолкнул ее в спину. — На месте скажу!

Яна, не проявив к секрету ни малейшего интереса, вышла из комнаты.

***

Солнце припекало. По площади носилась стайка восторженной малышни, волоча за собой воздушного змея Бэтмена. Супергерой простирал черные крылья, воспарял метра на три, а потом, обмякнув, тяжело рушился детишкам на головы. Те счастливо визжали.

«Хорошо, ветра нет, — думал Захар, наблюдая эти печальные летательные маневры, — на Ладоге штиль… Хоть в этом повезло».

Он покосился на Аньку и сплюнул. Соседка выглядела так, словно с утра ей приземлился на голову самый настоящий Бэтмен. Весом килограмм в сто. С двумя пыльными мешками под мышками.

Захар сплюнул еще раз. Бензина в лодке — в обрез. Только-только туда-обратно сгонять. Спасательных жилетов ни одного. А тащиться то придется далековато. Серебряный — не ближний свет, не дай бог, рыбнадзор встретится, а отвечать — ему.

По Анькиному лицу бродила бессмысленная улыбка Буратино, обнаружившего тропу в страну говорящих бревен. Они сидели на скамейке под огромной сосной. Над ними всматривался в светлое будущее памятник Ленину, прозванный в народе чупа-чупсом.

— И где он? — угрюмо подал голос Захар.

— Сейчас, сейчас будет!

Анька волновалась. Хотя бы потому, что Захар подавал голос уже во второй раз. Вместо третьего раза железобетонный сосед мог просто встать, развернуться и уйти. Нет чтобы сидеть и спокойно вглядываться в светлое будущее. Проспорил желание — сиди смирно…

Анькин характер представлял собой странную смесь активности и покорности судьбе. Она охотно верила гороскопам, но только если гороскопы предсказывали ей что-нибудь хорошее. Если гороскоп пророчил гром, молнии и прочие катаклизмы, она мгновенно выкидывала его из головы. Зачем, спрашивается, запоминать всякие гадости? И в каждом событии, которое с ней случалось, Анька старалась увидеть прежде всего хорошую сторону. Если ей случалось наступить на грабли, она радовалась, что грабли наконец нашлись. Ей даже нравилось то, что она родилась в конце ноября, в самое глухое, темное и пасмурное время на границе зимы. Ведь чем холоднее зима, тем больше радуешься будущему теплу.

Вот и Захару почему бы не порадоваться? Какой чудесный день у него впереди! Поездка на свежем воздухе, да в хорошей компании, да по легендарным местам… Если бы не она, Анька, сосед в жизни бы туда не выбрался. Она же ему своими руками дарит настоящее приключение. Понимать надо такое, радоваться надо. А он недовольными плевками голубей на лету сшибает.

Тут она снова перевела взгляд на площадь и возбужденно подскочила:

— Вижу!

Одуванчики разом склонили летучие головы и выпустили в небо сотню танцующих парашютиков. Бэтмен приветственно взмыл вверх, малыши завизжали громче, гранитный Ленин, казалось, чуть повернул голову и прищурил суровый глаз. Даже ленивая собака Атас перестала чесаться, вскочила на ноги и потрусила в сторону приближавшегося героя рок-н-ролла. Женька-Лев помахал им с лестницы Дома культуры, и у Аньки во рту разом пересохло, а сердце рвануло вперед, набирая разгон, словно дикая скифская лошадь,

— Вон он идет! Ой, только, кажется, с ним еще кто-то…

Лев быстро шагал по площади, а чуть позади шла очень красивая девчонка. Со стороны их можно было принять за брата с сестрой: оба высокие, светловолосые, большеглазые. Лев счастливо белозубо улыбался. Девушка невозмутимо доедала яблоко.

— Анюта, привет! — подошедший парень чуть ли не на лету чмокнул Аньку в щеку и крепко тряхнул руку Захару.

— Женька, можно Лев!

— Захар.

— Отлично! Сейчас еще двое подойдут — и вперед!

Захар сплюнул.

«Начина-ается…» — мрачно подумал он.

Лев чутко уловил в воздухе сгустившееся напряжение, но ни капельки не смутился:

— Познакомьтесь, это Яна, наша бэк-вокалистка. Ей идти некуда, я ее с собой пригласил. А сейчас еще Ник подойдет, мой друг. Тоже со своей девушкой. И вперед, на поиски приключений! Вместе ведь прикольней, правда, народ? Вот и я так думаю.

Поначалу, когда Анька увидела Лева с девушкой, то слегка растерялась. И — будем честными — капельку расстроилась. Но теперь радость вспыхивала в ней маленькими горячими искрами. Ей хотелось раскинуть руки, закружиться по площади, защекотать малышей, влезть на сосну, обнять Ленина, растормошить собаку Атаса и чмокнуть хмурого Захара прямо в холодный нос. Она была за народ двумя руками и двумя ногами. Будь у нее четыре руки и ноги — она проголосовала бы всеми конечностями с огромной охотой. Вместе действительно веселей, это даже ежу понятно! Женька прав, никак нельзя было бросить Яну (которую она прекрасно знала по концертам группы «Сумерки») на произвол судьбы. Он ведь не сказал: «Это моя девушка» (ползал, ползал среди фанаток такой нехороший слушок). Он сказал: «Это наша бэк-вокалистка… ей некуда идти». Значит, если б ей было куда идти, он бы ее с собой не взял. Значит, они просто друзья. А Лев просто до ужаса благородный. И веселый. Анька сама любила большие шумные сборища. Раз Лев решил ехать в компании — они поедут в компании!

Вот только как на это посмотрит Захар?

Она покосилась на соседа, отметила, как закаменели у него скулы. Похоже, он к шумным сборищам относился без оптимизма. Анька поскорей отвернулась от неприятного зрелища.

С другой стороны площади к ним торопилась вторая парочка. Впереди решительно цокала каблучками симпатичная блондинка. Отстав от нее метра на три, следом тащился сутулый парень с таким кислым лицом, словно, выйдя из дома, он сунул в рот лимон и сейчас дожевывал последнюю корочку.

— Ник! — представился кислый. — А это, типа, Алла.

— Аллочка, — поправила блондинка, церемонно поджав накрашенные розовые губки. Она внимательно оглядела всех, особо задержавшись взглядом на невозмутимой Яне.

— Все в сборе! — подвел итог Лев. — Можем двигать.

Захар сплюнул.

«Всю площадь заплевал, зараза! — про себя подумала Анька. — Сейчас начнется!»

Захар повернулся к ней. Глянул исподлобья, как тигр, который выбирает, что откусить у добычи для начала — ногу или голову?

— Точно все в сборе? — издевательски уточнил он, глядя исключительно на нее. — Может, еще кто подвалит? Чьи-нибудь друзья, девушки, братья, сестры? Другие родственники? Тети, дяди, бабушки, дедушки? Двоюродные племянники? Кошки, собаки? Говорите, не стесняйтесь! Весь табор с собой возьмем!

Все озадаченно переглянулись, а Лев охотно разулыбался, будто в жизни не слышал ничего смешнее. От возмущения Анька даже кроссовкой притопнула, но промолчала.

Конечно, раз Захар ей проспорил, то должен выполнять желание, это святое. И, коли уж она пожелала поехать на Серебряный, надо брать в зубы лодочный мотор и выполнять. Правда, поначалу она сказала: «Хочу поехать с другом». Кто ж знал, что «друг» захочет прихватить еще троих? Но подумаешь, могла бы с самого начала сказать «с друзьями», они ведь таких условий не обговаривали. Катер у Захара здоровый, небось все влезут. В тесноте, да не в обиде.

— Ладно, пошли, — сплюнул Захар в последний раз, — а то до вечера не управимся.

Глава 2

Серебряный встречает гостей

Стрельцы очень любят приключения. Если приключений в ближайшем будущем не предвидится, Стрельцы охотно их организуют. Причем не только себе, но и всем окружающим. Они сядут отдыхать на пчелиный улей, сунут руки в жерло действующего вулкана и приветливо расцелуют голодную акулу.

Дачи бывают разные. Бывает — огород посреди чистого поля, украшенный собачьей будкой, в которую влезает один стул и один чайник, а собака уже не влезает. Бывает — заставленная теплицами территория, где хозяева озабочены только подсчетом ведер, с огурцами. Бывает — заросший бурьяном пустырь, на который хозяева набегают раз в год с бандой друзей, разгребают мусор, торжественно жарят на расчищенном пятачке шашлыки — и пропадают до следующего набега, унося на губах дымный вкус диковатой свободы.

А уж чего только не строят на дачных участках не обделенные фантазией русские люди! Халабуды и халупы, избушки и хоромы, домики и дворцы, а иногда — настоящие замки и усадьбы.

Захар как раз счастливо повелевал небольшой усадьбой. Все там было: и ухоженные грядки, и три картофельных поля, и теплицы, и банька, и сарай с инструментами, и длиннющие мостки с причалом на конце. Вот к этому причалу, к мосткам (которые он воздвиг своими руками), сосед и привел разношерстную команду искателей приключений.

— Щас катер подгоню, ждите, — распорядился он. — А тебе вот персонально — переоденься, — он ткнул корявым пальцем в Аллочкины туфли. — Это не пойдет, ноги сломаешь.

Замечательные были туфельки. Розовые, со стразами, расшитые блестящими цветочками. И на каблучках.

Алла от изумления аж перестала хлопать ресницами в сторону Лева и совершенно по-пролетарски, без изысков, уставилась на Захара. Словно впервые его увидела. Тот уже успел опоясать ножнами зеленые пятнистые штаны, накинул легкую брезентовую ветровку. На ногах у него оказались высокие шнурованные ботинки, поцарапанные и потертые с боков.

Чучело, ей-богу, чучело лесное! И это порождение милитаризма предлагает ей простые резиновые сапоги?!

Сапоги, зеленые с белым ободком, нагло улеглись на дорожке, всем своим видом грубо попирая тонкий Аллочкин вкус. Ни в каком трижды кошмарном сне не могли эти сапоги сочетаться с ее кремовыми, в обтяжку, бриджами, с голубым топиком в легкомысленных ромашках, с розовым рюкзачком и тщательно заглаженной, залитой лаком прической. Из прически выбивались две накрученные спиральки, кокетливо подпрыгивали возле ушей.

Сейчас спиральки вибрировали от возмущения:

— Я че, колхозница, в сапогах топтаться?!

— Мы, типа, в лес едем, девушка. А там, знаете ли, асфальтов к вашему приезду не проложили. Там бурелом, камни, болото. На каблуках далеко не ускачешь.

— Никаких сапог! — завопила Аллочка. — Убери пакость эту!

Захар усмехнулся, подхватил сапоги, кинул в лодку.

Пока они препирались, Яна прошлась по саду и обнаружила за яблонями разросшийся роскошный малинник.

— Ой, у вас тут малина! — обрадовалась она. — Такая крупная!

— Рвите, не жалко, — великодушно разрешил с причала Захар, — мне все равно еще мотор вешать. Вы мне только мешаете, валите все в сад. Сбор минут через пятнадцать.

Ник с облегчением плюхнулся на скамейку у бани, нацепил наушники, прикрыл глаза.

Лев скинул кроссовки, пошлепал босиком по мосткам, на ходу стаскивая майку, подставляя плечи августовскому солнцу.

Анька осторожно скользнула следом.

Мостки у Захара казались почти бесконечными. Поскрипывали под ногами широкие серые доски, засыпанные рыбьей чешуей. Снизу плескала вода, ладожский прохладный ветер шевелил волосы. Медовый запах скошенного клевера смешивался с резким, свежим запахом рыбы. Лев остановился на самом краю, у быка, глядя на далекие острова.

Анька влюблялась много-много раз в жизни. Первый раз в детском саду. В знак своей любви она притащила тому мальчику, Толику, чудесную конфету — огромную, с две ее ладошки, в красивой золотистой обертке. Толик конфету принял, но тут же коварно разделил ее с кудрявой Ленкой, которая вечно кидалась макаронами и вообще казалась Аньке существом неприятным. Ленка вцепилась в конфету острыми зубками начинающей гиены, и Анька в первый раз ощутила горечь настоящей любви.

С тех пор она никогда не доверяла чернявым мальчикам, ее тянуло к блондинам. Лев как раз был блондин, достойный того, чтобы засыпать его конфетами по колено.

До чего же он был красив, этот мальчик, последний герой, звезда рок-н-ролла! Анька осторожно навела резкость, щелкнула несколько раз — высокий силуэт на фоне синего летнего неба. Потом опустила фотик, полюбовалась на его загорелую спину, на изогнутую ложбинку посредине… Ей хотелось протянуть руку и поворошить короткие белые волосы на затылке, чтобы он повернулся и глянул на нее веселыми голубыми глазами, чтобы…

— Все сюда! — заорал с берега Захар.

Тьфу ты, пропасть?

Лев быстренько натянул майку, развернулся, улыбнулся ей мимоходом.

— Анька, Женька! — продолжал надрываться противный сосед. — Вам что, персональное приглашение требуется? Кончай эротическую фотосъемку, опоздавшие гребут за катером самостоятельно!

Издевался, гад.

— Так, — скомандовал он, когда все собрались, — залезайте, парни, назад, на корму…

— Я — вперед! — тут же перебил Лев.

— Я тоже! — Аллочка быстро перекинула ногу через борт. И взвизгнула — катер на воде опасно качнулся от резкого движения.

— Что, страшно? — хмыкнул Захар. — Каблучки не жмут? Ладно, лезь, я ж держу.

— Женечка, помоги мне, — Алла неприязненно скосила на Захара накрашенный глаз.

Лев лихо прыгнул внутрь прямо с мостков. Катер заходил ходуном. Последний герой протянул блондинке руку, та неловко перевалилась внутрь, брезгливо вытерла платочком жесткую скамейку и наконец уселась.

— Потише, лоси, — проворчал Захар, — дома так будете прыгать. Теперь вы двое давайте на корму.

Яна спокойно шагнула через борт — Захар умудрился, изогнувшись, подать ей свободную руку.

— А сколько у нас спасательных жилетов? — спросила она, усаживаясь.

— Нисколько, — буркнул Захар.

Последним, не снимая наушников, в катер ввалился Ник.

И свободные места кончились.

Анька, которая усердно щелкала фотоаппаратом, стараясь запечатлеть посадку с разных ракурсов, растерянно затопталась на мостках. Неужели Захар оставит ее на берегу? Нет, не может быть!

Мир, по мнению Аньки, держался на разных чувствах, но одно чувство, несомненно, было главным. Чувство справедливости. Это была хрустальная ось, на которой качались весы с чашами добра и зла. Ну, знаете: кто первым встал, того и тапки; а тому, кто неправедно вырывает тапки из слабых рук, непреклонное небо непременно пошлет ржавую отмстительную кнопку. Из закона справедливости вытекал другой главный закон: поступай с ближними так, как хочешь, чтобы они поступали с тобой, Анька не задумывалась о мировых законах, но всегда охотно делилась с ближними своими сокровищами. Улыбкой, хорошим настроением, солнечным днем, удачным кадром, интересной книжкой… Но и от ближних она ждала ответной справедливости. Сейчас же на ее глазах творилась чудовищная несправедливость. Это ведь было ее желание, в конце концов! Это она должна была сидеть рядом с Левом на носу, она, которая все придумала и устроила! Кто угодно пускай остается на берегу — красивая Яна, капризная Алла, кислый Ник, — только не она!

Захар рассовывал под сиденья всякие нужные вещи: канистру, старую куртку, дождевик, пакеты с едой. Остальные тоже были заняты собой. Никто как будто не замечал, что ее забыли. Надо крикнуть, пусть вылезают и тянут жребий, а иначе она сейчас разревется…

— Ты чего там переминаешься? — Захар сварливо загремел веслами. — С вами только за смертью собираться, торопыги. Ночью, что ли, обратно поедем? Нашли тоже лодочника! Давай шуруй на самый нос — ты мелкая, в ногах у них сядешь. Ничего, поместишься.

И добавил про себя чуть слышно:

— Во коза, а?

***

Пока Захар выгребал от берега, все молчали. Отплыв метров пятьдесят, он бросил весла, перебрался назад, дернул за веревку, заводя мотор. Тот угрожающе рыкнул. Захар дернул еще раз. Катер сильно качнулся, запахло бензином. Ветер дунул сбоку, плеснуло в скулу, катер заплясал на мощной волне, разворачиваясь обратно к берегу. Но Захар выпрямил нос и прибавил скорости.

— А кто умеет плавать? — неожиданно спросила Яна. И первая честно призналась: — Я вот совсем не умею.

Ник ничего не ответил, потому что слушал плеер.

— Я тебя спасу, не переживай! — белозубо развернулся к ней Лев.

— А ты хорошо плаваешь?

— Как Ихтиандр.

— Я тоже совсем не умею плавать, — протянула Аллочка, стреляя на него глазками, — в бассейне еще ниче, плыву. А в озере даже не знаю. Вот мы ездили в Турцию, там в отеле такой бассейн был, что я до моря ни разу не дошла.

— Ни разу? — удивленно развернулся обратно Лев. — Море же самое интересное. Там ветер, волны, песок, крабы.

— Ой, жареных крабов и этих… креветок нам прямо к шезлонгу приносили, без проблем. А волн мне и в аквапарке хватило.

Анька вслед за Левом удивленно покосилась на Аллочку. Аквапарк — это, конечно, здорово, она была в аквапарке в Крыму. Но ни разу не дойти до моря… До жаркого берега, где волна, развеселившись, ворочает разноцветную гальку или сонно перебирает песок. До прозрачного соленого ветра, который сдувает с кожи капельки воды. До самого моря, которое дышит, потягивается, раскачивает и подталкивает к горизонту — вперед и вперед, в бирюзовое марево…

— Держитесь крепче! — заорал сзади Захар, перекрывая рев мотора. — Сейчас в открытой будет качать!

Аллочка немедля пододвинулась ближе к Леву, хотя они и так сидели на скамейке почти в обнимку. Аньке пришлось уместиться прямо на железном полу, подстелив под себя рваный грибниковый плащ. Снизу она видела только железные борта катера да ноги сидящих, поэтому то и дело норовила приподняться. О, как ей хотелось, чтобы Левин сказал: «Я и тебя, Анька, спасу!», но врать она не умела, а потому сердито призналась:

— Я плаваю. Только не очень хорошо.

— Будет кому и меня спасти, — не растерялся Лев.

Анька замерла от счастья. Спасти его! О, она готова была переплыть океан, переловить руками всех акул и выдрать водяному царю всю мокрую бороду, чтобы только спасти его. Но Лев никогда не падал рядом с ней ни в какие водоемы. Даже лужи благополучно перешагивал, не оставляя никакой надежды.

Мотор взревел, катер, круто забирая на повороте, обогнул мыс и вылетел в открытую Ладогу. Сразу ударил ветер, острова разбежались по сторонам, широкая ладожская волна подхватила их, подняла наверх, плавно опустила в яму, снова подняла… Аллочка вцепилась в Лева, Анька же все старалась приподняться над бортом, пока очередная волна не окатила ее холодными брызгами. Хорошо, фотоаппарата в руках не было.

***

Серебряный показался через полчаса. После открытой воды они снова петляли в проливах, огибали отмели и гранитные гряды, оставляя за собой взбаламученный пенный след. Захар то сбрасывал скорость, то снова прибавлял. Иногда он выпрямлялся во весь рост, выглядывая опасные затопленные камни, на которых можно было сгубить мотор. Здесь, на озере, он был совсем не таким, как дома. Там он казался грубоватым, вредным, порой занудливым и удивительно обыкновенным. Подумаешь, сосед. Ну что в нем героического, в соседе, если ему можно постучать в стенку или кинуть соленым огурцом, когда он вылезет на балкон? Но здесь, на катере, Захар превратился в настоящего повелителя морей — загорелый, с резким лицом, на котором светились прозрачные родниковые глаза. Не хватало только шпаги и капитанской треуголки. Анька не выдержала, достала фотоаппарат и сумела-таки поймать момент, когда он стоял во весь рост на фоне неба, а позади него смыкались красноватые гранитные лбы.

— Вот он, Серебряный! — крикнул Захар капитанским голосом, когда перед ними замаячила огромная, поросшая лесом скала. Лев вскочил со скамейки, качнулся, выпрямился, разглядывая берег. Вопросы из него так и посыпались горохом:

— Ого, это точно рудник? Там ведь озеро на скале, ты туда ходил? А где пристань? А почему мы сюда заворачиваем, тут же камни… А что это за скала?

— Это Высокая. — Захар сбросил обороты, осторожно направляя лодку между камней. — Здесь и высадимся. С той стороны сплошное болото (он бросил быстрый взгляд на светлые брючки блондинки), не пролезете. А тут через бурелом напрямик. Проведу, так уж и быть. А то до ночи провошкаетесь.

Лев стоял задрав голову, вцепившись руками в пластиковый ветрозащитный козырек катера. Анька тоже приподнялась на полусогнутых, вскинула наконец фотоаппарат. Ей хотелось, чтобы Высокая скала, ощетинившаяся поверху высохшими елками, целиком влезла в кадр.

— Сядь! — цыкнул на нее Захар. — Мешаешь! Вылезем, тогда.

— Вид паршивый с берега, — возразила Анька, но ослушаться не посмела.

С боков наплывали черные мокрые валуны, уходящие в коричневую ладожскую глубь. Солнце набрасывало на них золотую сетку, высвечивало то бородатую зеленую корягу, то беспокойную стайку мальков. Скалы все ближе подступали с двух сторон, высовывали навстречу длинные гранитные языки. Редкие камышинки шуршали в трещинах, порой так близко, что можно было оборвать их, не вылезая из лодки.

— Так! — приказал их суровый проводник. — Сидеть, не рыпаться! Никаких лишних движений! Тут место узкое, не дай бог, бревно или луду днищем поймаем. Сейчас я катер во-он в тот проливчик заведу… — Он совсем заглушил мотор, а потом ловко спрыгнул с кормы прямо на длинный гранитный выступ.

Лев немедленно шагнул на борт и прыгнул в другую сторону.

— Куда! — заорал Захар.

От сильного толчка катер тревожно затанцевал.

Лев приземлился между торчащими гранитными клыками, торжествующе улыбнулся — мол, все путем! — поскользнулся на слизких водорослях и во весь рост рухнул в воду.

Брызги взлетели фонтаном, накрыв всю компанию.

Чайка, завопив, шарахнулась прочь.

«Тогда ты меня спасешь! Вот оно!» — стукнуло у Аньки в голове.

Она швырнула фотик вбок, на мягкую куртку, взвилась с места, метнулась к борту. Ноги, затекшие от долгого сидения, подвели, она зацепилась за скамейку и растянулась, придавив Яну с Ником. Аллочка истерично визжала, хватая всех за ближайшие части тел:

— Йааа! Мама!!! Он же утонет, утонет! Прыгайте за ним, идиоты, спасите его!

Она возбужденно стукнула по шее Ника, который только-только спихнул с себя барахтающуюся Аньку.

— Отцепитесь, истерички! — взвыл Ник.

— Всем сидеть! — взревел Захар.

Он перемахнул обратно в лодку, потом — на скалу, возле которой барахтался Лев, лег плашмя на камни — и в два приема вытянул того из воды.

Лев потряс головой, округлив и без того круглые глазищи. Вытер лицо мокрым рукавом, глянул, как весело стекает с джинсов вода, перевел взгляд на тревожные, перекошенные физиономии и… расхохотался.

— Дебил… — процедил Захар, подводя к нему лодку, — залезай, хватит ихтиандрствовать. Тут топляка полно, вода мелкая, стукнулся бы башкой, может, поумнел бы. С этой стороны все равно прохода по камням нет, придурок.

Лев, разбрызгивая воду, шумно перелез в лодку. Захар, осторожно отталкиваясь от берега, провел ее между гранитными обломками, и через несколько минут лодочный нос уперся в тяжелые бревна полуразрушенной старой пристани.

***

Все вылезли на берег, с любопытством оглядываясь. Лев первым делом сбегал глянуть на тропу, которая пересекала прибрежную полосу и круто уходила вверх, на заросший иван-чаем и соснами склон. Аллочка одним глазом умильно посматривала на Лева, а вторым почему-то возмущенно косилась на Яну. Яна смотрела под ноги, Анька — в фотоаппарат. Ник присел на камень и копался в меню проигрывателя.

Захар никуда не смотрел, он просто привязал катер, повесил на пояс фляжку с водой, глянул на часы и сказал, сплюнув далеко в траву:

— Че встали? Идти надо, время не резиновое!

— Погодите, Женя ведь совсем мокрый. Ему надо переодеться.

Это сказала Яна. Спокойно сказала, без осуждения. Мол: небо — голубое, трава — зеленая, Ладога — большая, Женя — мокрый.

Аллочка чуть слышно фыркнула, и косящий на Яну глаз ее недобро сверкнул.

— Ерунда! — отмахнулся Лев. — Подумаешь, мокрый! Зато не жарко.

— Ты хотя бы носки отожми, — серьезно посоветовал Захар, — ноги сотрешь.

Тот спорить не стал — в лесу с такими вещами не шутят. Присел на бревно, стащил хлюпающие кроссовки, вылил из них воду, снял носки, майку… Анька с замирающим сердцем сделала украдкой пару снимков. Представила, как распечатает эти фотки, положит перед собой на стол — и вспомнит до самой последней травинки, до золотистого лучика эти серые рассохшиеся бревна, загорелые руки, стаскивающие красную футболку, плечи, облитые солнечным медом… Тут Лев взялся за ремень, расстегнул джинсы. Пришлось, срочно отворачиваться.

— Мобильник промок, — хмыкнул за спиной звездный мальчик. — Ну что за тотальная невезуха?! Вечно с ним неприятности. Янка! Помнишь, как я его в ведре с водой утопил, уборщица-то оставила?

— Помню.

— Ага… Он, кстати, после того заработал. Боюсь, второго купания не переживет. Это ж все равно что два раза из мертвых восстать. Дашь потом номера списать, если карточка гикнулась?

— Дам — коротко кивнула Яна.

— Коленку в кровь разбил, больно, — пожаловался Лев.

Яна вытащила из рюкзачка прозрачную косметичку, набитую лекарствами, и вытащила оттуда зеленку-карандаш.

— Помажь, кровь остановится.

— Ты что, зеленкой еще больнее! Я лучше подорожник прилеплю.

— На, пластырем прижми.

Яна молча убрала аптечку, вытащила книжку. Заправила за уши светлые волосы, и, больше не отвлекаясь, уткнулась в текст. Теперь с нее можно было бы писать картину «Эльфийская принцесса на привале».

Аллочка фыркнула осуждающе. Она несколько раз прошлась перед Яной, стараясь, чтобы тень падала на страницы. Яна безмятежно читала. Тогда Аллочка ушла к Леву, но время от времени сверлила Яну взглядом, словно маньяк-строитель триста тридцать третью бетонную стену. Казалось, она вот-вот завизжит на повышенных оборотах, как раскаленная докрасна дрель.

Никто не обращал на нее особого внимания. Аллочка, надувшись, достала из рюкзачка разноцветный журнал и раскрыла его в конце, где был помещен небольшой гороскоп.

— Эй, народ! — крикнула она. — Сейчас мы узнаем, кому что приготовили звезды.

Народ встрепенулся. Даже хмурый Захар перестал слоняться туда-сюда и подошел поближе. Хотя на лице его отражались явные сомнения, что звезды в принципе могут приготовить что-нибудь годное. Разве что какой-нибудь звездный винегрет.

— О! Овен… Овен — это я! — важно поведала Аллочка. — Знак огня, решительный и энергичный. Тут написано, что сегодня меня ждут великие дела. Романтическое свидание, ага… внезапное интересное знакомство…

— Партизаны, что ли, из лесу выйдут? — предположил Захар.

— Партизаны уже вымерли, — досадливо мотнула головой Аллочка, — не мешай! Все сложится удачно, если вы будете меньше думать о себе… Как это, меньше думать о себе? О ком же тогда думать, о партизанах? Чушь какая-то!

— Прочитай про Женьку, — попросила Анька, — он — Близнец.

— Сама знаю, — перебила Аллочка. — Близнец… Хм… Близнецы сегодня могут встретить свою судьбу. Слышь, Левин? Тебе сегодня судьба светит!

— Так что ты лягушек на болоте поменьше целуй, — вставил свое слово Захар, — а то ты ее чмокнешь, а она в судьбу твою превратится. Будете потом квакать, обнявшись, долго и счастливо. И умрете в один день во французском ресторане.

— Тебе лишь бы все опошлить, — сердито шлепнула журналом по коленке Аллочка, — а тут, между прочим, все правильно написано. У меня романтическое свидание, у него — встреча с судьбой. Все сходится.

Она отложила журнал.

— А остальные, — заинтересовалась Анька, — дай-ка я прочту!

Аллочка пожала плечами и кинула ей журнал.

— Яна, ты кто по гороскопу?

— Козерог, — отозвалась Яна, отрываясь от книги.

— Козерогам надо внимательно глядеть по сторонам, чтобы найти человека, которого они долго ждут…

— Не дождутся, — фыркнула Аллочка.

— Ник, а ты кто? Ник, эй, Ник! Ау!

— Бесполезно, — отозвался Лев, который прыгал, вытряхивая воду из ушей. — Он из-за своей музыки вас не слышит. Я помню, он по гороскопу Водолей.

— Водолея ждут всякие опасности, преодолеть которые ему помогут друзья.

— А, ну тогда все в порядке, — Лев, судя по звукам, отжимал майку и джинсы, — компьютера тут нет, а то самая большая опасность, что он к экрану прилипнет и не отлипнет. А остальные, опасности я за него, как друг, преодолею.

— Захар, ты ведь Телец?

— Я в гороскопы не верю. — Захар притащил из лодки брезентовую ветровку, кинул на колени Левину.

— Не веришь, и зря. Я тебя знаю, ты вылитый Телец. Упрямый, основательный. Настоящий знак земли. И ждут тебя сегодня бесконечные хлопоты, а в конце — внезапный проблеск счастья.

— Я и без гороскопа уже все понял про бесконечные хлопоты. А счастье — это, видимо, если я вас на этом острове внезапно забуду.

— Ну и я, Стрелец. Так… сегодня все в ваших руках. Огонь может разгореться ярко или погаснуть… все зависит от того, сможете ли вы преодолеть себя.

— Очередную жабу сфотографируешь, — предположил Захар, — как она с Левиным целуется.

— Что вы мне все время жаб каких-то подсовываете? — подал голос Лев. — У меня сегодня как-никак встреча с судьбой.

— Не жабу, так снежного человека поцелуешь.

— Лучше русалку. Вон, Янка вполне за русалку сойдет!

Аллочка нахмурилась и зверски расплющила ленивого от жары комара, который посмел приземлиться ей на мизинец. Яна улыбнулась, возвращаясь к чтению. Захар с сомнением оглядел команду. Дольше всего он смотрел на Аллочку. Стройные ножки в кремовых бриджах навевали на него исключительно мрачные мысли.

— Как ты через болото полезешь? — ткнул он еще раз в гламурные розовые туфельки. — На каблуках по бурелому? Ты себе представляешь эту экстремальную романтику?

— Полезу?! — взорвалась Аллочка. — Да вас тут три мордоворота! И ты спрашиваешь, как я полезу?! Уж найдите способ, как переправить одну хрупкую девушку через болото! Руки-то у вас есть.

— И че? Мост хрустальный все равно не построим.

— Реальные парни носят девушек на руках, — припечатала Алла.

Захар остолбенел. Он вовсе не рассчитывал таскать эту весьма упитанную блондинку через болото на руках. Видимо, это входило в предсказанные звездами «бесконечные хлопоты».

— Интересно, — заметила Яна, убирая книгу, — первый раз слышу, что на горе есть болото. Получается, оно наверху? Возле озера?

— Я тоже про болото ничего не знаю, — встрял Лев, — а наверху затопленный рудник. И пещера.

— И болото, — раздраженно повторил Захар, чувствуя себя полным идиотом. У него появилось легкое, но настойчивое желание своими руками придушить тут каждого. А соседку аж два раза подряд.

— Двигаем, что ли? — Лев зашнуровал кроссовки и встал.

— Может, кто остаться хочет? — с надеждой поинтересовался Захар. — Жарко, идти тяжело, и прямо посмотрел на Аллу, посылая во взгляде ободряющий намек. Но та уже трогала Лева за локоток.

— Я останусь! — неожиданно подал голос Ник.

Про него, честно говоря, все забыли.

— Отлично! — обрадовался Захар. — За катером присмотришь? Тут никого нет, но мало ли… Там канистра с родниковой водой под сиденьем. А еще термос с чаем. Бутерброды в пакете. Разберешься, короче, сам.

— Ник, ты что, наверх не полезешь? — изумился Лев. — Это же легендарное место!

— В гробу я твои легенды видал, — отмахнулся повеселевший компьютерщик, — я лучше высплюсь и похаваю.

— Ладно, хватит базарить, — Захар меланхолично сплюнул и первым свернул на тропу, — айда за мной.

***

Блямм! Блямм! Плюю-ух! — весело шлепали по бортам маленькие волны, ласково покачивая лодку. Ник, причмокивая, дожевывал третий бутерброд. Сразу было видно, что делал их человек основательный, не пожалевший ни колбасы, ни масла.

Он отхлебнул горячего чая из крышки термоса и счастливо прилег на нос катера. Железо нагрелось на солнце, снизу приятно грело, вот только ногам было неудобно, свисали. Как всякий компьютерщик, Ник вечно недосыпал, поэтому главной мечтой его жизни был долгий и здоровый сон. Суток трое, не меньше. Он уже присмотрел себе неплохое местечко на скале, где можно вытянуться во весь рост. Сейчас чаек допьет — и баиньки, баиньки…

Мысли в голове проплывали вкусные и основательные, как бутерброды. Хорошо-то как получилось с этим походом. И железо у Аллочки забрал — отличное, кстати! — и по горам прыгать не пришлось…

Ник потянулся, выбрался из лодки. Волны сразу заговорили тише. Только чуть пришептывали между камнями. Затренькала в соснах птичка. Шмель, жужжа, закопошился в клевере. Ник кинул на камень старую куртку, которую тоже нашел под сиденьем, блаженно растянулся, закинул руки за голову…

Шшу-ух, шшу-ух. — шуршали волны где-то на краю сознания.

Ззыыы… взыыы… — настойчиво раздалось над ухом.

Ник недовольно разлепил веки — как раз чтобы увидеть, как здоровенный серый слепень деловито приземляется ему на шею.

— Ах ты! — шлепок по шее пропал даром. Серый легко уклонился и кровожадно закружил над годовой.

Вззззыыы…

По коже забегали мурашки. Вспомнилось вдруг, как мама читала ему в детстве: «Муха, муха, Цокотуха, позолоченное брюхо…» Сейчас это брюхо пыталось напиться его, Коленьки, крови!

Он злобно отмахнулся.

Слепень отстал, но через секунду вернулся с подмогой. Теперь уже два вампира-гопника конкретно жужжали ему в оба уха.

— Пошли прочь, гады! — Ник замахал руками.

Гады продолжали нарезать круги.

Зря, зря мама читала ему, маленькому, «Цокотуху». «Инструкция по разделке мясных туш» в исполнении графа Дракулы и то было бы лучше. Дело в том, что он под покровительством старшего брата умудрился посмотреть ужастик «Муха» в четыре года. И с тех пор жизнь насекомых предстала перед ним в особом свете. Он ежился в кроватке, представляя себе позолоченное волосатое брюхо, шипастые паучьи лапы, ядовитые жвала, липкие нити паутины, треск хитинового панциря, зеленую вонючую кровь… И все это шевелилось, ползало, жужжало… И «Чужой» и «Хищник», которых он посмотрел гораздо позже, показались ему телепузиками против той детской «Цокотухи». Наверно, стоило отложить просмотр первою своего ужастика хотя бы до пяти лет.

Ник затаился.

Крылатая скотина села ему на колено, потирая лапки. Он садистски саданул ее полой куртки:

— Сдохни, зараза!

Второй слепень, потрясенный трагической смертью другана, мгновенно куда-то исчез. Никто больше не жужжал.

— Вот так, — Ник отряхнул колено, — мы вас мочили, мочили и мочить будем. Потому как человек — венец эволюции.

Спать расхотелось.

Он встал. Кругом непрерывно что-то шуршало, шворкалось, шушукалось и шелестело. Качались волны, отбрасывая солнечных зайчиков, качались кроны сосен, качалась высокая прибрежная осока.

Ник поежился. Неприятные мурашки забегали по коже. Мир окружал его со всех сторон, подступал все ближе — живой, шевелящийся… страшный.

То ли дело родное железо! Такое простое! Такое свое! Такое понятное!

Налетел ветер, сосны загудели, и Ник внезапно осознал, что он на берегу — совершенно один. Тут, как на грех, снова раздалось зловещее «вззы!» — второй слепень решил скрасить его одиночество, невзирая на риск.

Некоторое время Ник караулил слепня с курткой в руках, но проклятая тварь все время уворачивалась. Тогда он сам погнался за ним вдоль берега, зорко отслеживая маневры кровососа. Тропа завела его в густой молодой ельник. Тут было сумеречно и сыровато. Попадались кочки с мокрой травой, а потом вовсе начался изумрудный мох, противно чавкающий под ногами. «Вззы» прекратилось, слепень исчез.

Несколько кружек чая неудержимо потянули его в кустики. Ник потоптался на месте, оглядываясь. Гм, а вдруг кто-нибудь застукает его в процессе?

— Никого тут нет, не будь идиотом! — напомнил он себе. — Ты же в лесу!

Но все равно мысль о том, что кто-то вдруг выскочит и застанет его за таким деликатным делом, не давала покоя. Он выбрал закуточек возле огромного валуна, верхняя кромка которого приходилась ему по грудь, и протиснулся туда.

До чего же нервное занятие… А вдруг стая девчонок из леса выскочит? Диких. Или домашних, без разницы! А может, медведь. Еще неизвестно, чего бы он испугался больше — медведя или девчонок.

— Ерунда, — вслух, чтобы приободрить себя, шепнул Ник, — нету тут никаких девчонок, И медведей нет.

Шепот растворился в зеленом сумраке. Стало жутковато. А вдруг не медведь? Вдруг — лось? Или этот… кабан? Он как-то смотрел передачу по «Планете животных», там африканский кабан с бандитской кликухой бородавочник, шуганул целую грядку львов. Чуть не убил их своими бородавками! А вдруг и здесь такое же чудо водится?

Ник подавил панику. В карельском лесу не могли водиться африканские кабаны. Уф, наконец-то все…

Он с облегчением застегнул джинсы, протиснулся обратно… И тут на уровне груди с камня поднялась изящная змеиная голова, зашипела, разевая рот, ощупывая воздух черным стремительным язычком. Заструилось гибкое туловище, доселе совершенно слитое с серым гранитом. Мелькнул черный ремешок на спине, характерный признак лесной гадюки…

И раскаленный прут воткнулся ему в горло.

***

— Прикиньте, несколько тонн серебра, прям отсюда. Баржами вывозили, баржами! В Кирпичку, ну, через залив. Там до сих пор развалины кирпичного завода, кстати. Строили много, нужен был кирпич. И тогда владелец рудника… — Лев остановился на тропе, на метр выше девчонок, притормозил, развернулся, показывая:

— Bo-он она, Кирпичка, во-он там… за тем островом.

Как только они полезли вверх, так из него полились рассказы: о старых заводах, о заброшенных шахтах, о взорванных и затопленных рудниках… Анька прямо разрывалась на части. С одной стороны, очень хотелось послушать. С другой, приходилось смотреть под ноги. Тропа дыбилась почти вертикально, подошвы скользили, ветки цеплялись за волосы, иголки и кора сыпались в лицо… Вдобавок ей очень хотелось поймать в кадр великолепного Лева, который азартно размахивал руками в такт рассказу. Она подлезла ближе, изогнулась, уткнувшись в объектив… потеряла равновесие, ойкнула, схватилась за тонкий ствол…

Яна, которая стояла чуть ниже, вовремя подставила ей плечо,

— Держись! — улыбнулась дружески.

— Спасибо! — с чувством кивнула Анька. — Я ведь, когда снимаю, как в том анекдоте: ничего не вижу, ничего не слышу, и вообще, сбивайте меня палками…

— Тоже мне папарацци, — хмыкнула Алла. Она отдыхала, прислонившись спиной к сосне. — Фуу, устала… Папарацци свои фотки хоть продают. А от тебя какая польза? Нас снимать бесполезно, мы растрепанные, взорванное спагетти, не иначе. Вон у Янки на голове как будто мамонты паслись. Не дай бог, в «Контакте» или в «Одноклассниках» мои подобные фотки засветишь. Я тогда со стыда вымру.

— Красиво же, — Анька повела руками вокруг.

— Краси-сиво, — передразнила Алла, — лысые сухие елки и куча булыжников!

— Эй, чего стоим? — спустился сверху Захар (возвращение не прибавило ему оптимизма). — Чего выстроились, как на митинге? Цигель, цигель, ай лю-лю! Я тут ночевать не намерен.

— А далеко еще? — подала голос Яна.

Захар покосился на нее и безжалостно припечатал:

— Далеко! Пилить еще и пилить! И все в гору, через бурелом!

Яна, однако, не обиделась. Кивнула — ясно, мол, спасибо за информацию — и первая полезла дальше.

— Слышь, ты, большая недетская энциклопедия, — ядовито заметил Захар, протискиваясь мимо Левина, — Кирпичка, между прочим, вовсе не за во-он тем островом. Она вааще с другой стороны.

— Не может быть! — вскинулся Лев. — Я точно знаю где. Я читал!

— Где, где, — откликнулся Захар сверху, — это ты девочкам заливай где. В Караганде. А я в Кирпичку сто раз гонял за теми самыми кирпичами, в отличие от тебя, умника.

— Захар, перестань! — не выдержала Анька. — Не слушай его, Лев!

— Женя, дай мне руку, — подобралась к ним снизу Аллочка, — помоги же мне, тут так тяжело… А я высоты боюсь!

— А я не боюсь, — разозлилась Анька, поднимаясь следом за Яной и Захаром.

«Ну и пусть, — думала она, штурмуя гору, — ну, протянул руку девушке. Ну, заглянул сверху в топик. С кем не бывает? А Захару, как вернемся, я выдам по первое число. Тоже мне, железный дровосек: «Я в Кирпичку сто раз гонял…» Вот оболью ему двери валерьянкой, чтоб кошаки всю ночь под ней орали… Или в фотошопе разрисую под Шрека и на первое сентября в школе вывешу…»

Захар, не подозревая о грядущих карах, трещал ветками впереди.

Аллочка лезла последней, раздражаясь все больше и больше. Она даже за Левина не могла как следует ухватиться на узкой тропе и видела перед собой только его ноги в модных потертых джинсах. Он что-то вещал на ходу, опять историческое, то и дело оборачиваясь, протягивал руку, помогая обогнуть то камень, то пень — но это не спасало. Туфельки обреченно чавкали по грязи. За шиворот сыпались иголки. От жары запах пота начал просачиваться сквозь тщательно подобранный запах дезодоранта.

И куда они прутся? И зачем? Надо было остаться на берегу, зажечь там… ну что там зажигают? — костер, что ли, сосиски пожарить, искупаться, то-се… Она такой купальник клевый купила в Турции, с блестками, но кто ж его тут заценит? Разве только комары. И когда кончится этот лес, сучья, пни, коряги? Вдобавок две дебилки в компании, одна к тому же с фотоаппаратом, не дай бог, щелкнет ее, растрепанную! Ужас просто! Левин умничает, нет чтобы заткнуться и назад повернуть! Прям сериал «Альпинисты тоже плачут», мамма миа… Но ничего, ничего… Кончится же эта чертова скала когда-нибудь! Вот тогда она Левиным и займется. Говорят же, что красота требует жертв. Вот пусть он чем-нибудь и пожертвует ради нее…

И тут скала кончилась. Они взобрались на выпуклую, поросшую сухими белыми мхами пологую макушку в редких высоких соснах, в бегущих ветвистых тенях, в золотых пятнах света. Непривычно синяя Ладога открывалась отсюда, дымящая труба завода, крошечные домики на далеком противоположном берегу, виток дороги с муравьиными машинками. Поодаль скалы снова дыбились вверх, рассыпаясь у подножия огромными валунами. Сухой мох под ногами ломался, чуть потрескивая, ветер тек мимо, перемешивая запахи нагретой смолы, клевера, большой воды, цветущего иван-чая… Ладожский ветер, сосновый, смоляной, грибной, окуневый, брусничный… Анька бесстрашно встала на самый дальний выступ, позволяя ветру огибать ее, течь сквозь нее, путаться в волосах.

— Пять минут отдыха, — разрешил Захар, — я пока дальше гляну.

И скрылся за огромной осыпью.

— Иии! — завизжала вдруг Аллочка. — Мама! Ай! Больно!

Анька чуть фотик в Ладогу не выронила.

Первым к вопящей подбежала Яна.

Аллочка вертелась на месте, хлопала себя ладонями по плечам.

— Что случилось?

— Ты че?

— В чем дело?

— Мамочка! Ааа! Гоните его! Убейте! Снимите с меня, снимите!

Аллочка хлопнулась на грудь подскочившему Леву:

— Достань его, Женя, достань!

— Кого? — тупо переспросил Лев.

— Да комара же! Он меня кусает, кусает!

— Эээ… где?

— Тебе показать? — перестав визжать, по-деловому осведомилась Алла. — Там, на спине где-то, под майкой…

— У тебя еще в волосах ветка, — перебила Яна.

— С рожденья, видимо, — зло откликнулся прибежавший последним Захар. — Аллочка — в голове палочка! Белены, что ли, объелась? Ты в лесу, вдруг что серьезное случится? А тут картина кровавыми слезами: барышня и комар.

— Заткнись! — ощетинилась звезда гламура. — Достал уже!

— Да ты сама тут всех достала! Даже комаров!

— Не ссорьтесь! — закричала Анька, вставая между ними. — Алла! Захар, ну будь человеком!

Она ненавидела, когда люди ссорились. Особенно вот так, на пустом месте.

Захар даже не взглянул на нее. Развернулся и ушел вперед по тропе.

Аллочка всхлипывала, не отрываясь от Женькиной груди. Но тот не торопился ее утешать. «Козлы! — думала Аллочка. — Им меня совсем не жалко. Надо было сказать, что не комар укусил, а этот… шмель. Или скорпион».

Глава 3

Орхидеи еще не зацвели…

Стрелец — миротворец. Он ненавидит свары и ссоры. При нем невозможно выяснять отношения, он тут же бросится разводить вас в разные стороны. Иногда Стрельцы так активно берутся мирить врагов, так увлекаются процессом, что ссора перерастает в небольшую миротворческую драку.

Как олень мчался он, как безумный лось, как бандитский кабан бородавочник, загоняющий целую стаю львов. Как девчонка при виде дикого медведя, как медведь при виде дикой девчонки, на пятках у которой висит африканский кабан.

Вот так он мчался.

Прыгая через камни, взлетая над лужами, обгоняя свою тень. Карабкался вверх, хватаясь за колючие ветки, спотыкался, рушился вниз.

А когда остановился — под ногами сухо потрескивал белый мох. Сосновый лес, продернутый золотыми солнечными нитями, насмешливо шумел. Впереди открывался просвет. Он сделал еще несколько шагов и увидел бесконечную зеленую чащу на крутом склоне, а за ней — снова зеленую чащу, и снова, и снова… Он стоял в центре дикой планеты, в центре дремучей тайги, по уши набитой гнусными жужжащими насекомыми, ядовитыми змеями, угрюмыми лосями, голодными медведями, отмороженными кабанами…

От бешеного бега дыхание рвалось, кровь гулко стучала в ушах, кружилась голова. На мгновение мир почернел, замигал зелеными звездочками, расплылся перед глазами, а потом из сумрака снова появились золотистые сосны, серые валуны, белые мхи… Он потряс головой. Опустился на каменный выступ. Потрогал пострадавшее горло. Насосавшийся слепень тяжело взлетел из-под пальцев. Даже на лету видно было, как просвечивает розовым светом его полное крови брюшко. Слепень удачно, с ветерком, прокатился и отлично позавтракал. Ему было хорошо-ооо…

— Ах ты! Я тебя! — взревел Ник, вскидываясь, но лесные дебри не удостоили его ответом. Он осторожно почесал опухший укус. Почесал сильнее. На самом деле чесаться хотелось до безумия, скрести пальцами, раздирать ногтями, чтобы проклятый зуд наконец прошел! Попадись ему сейчас этот кровопийца на расстоянии хорошего шлепка… Ник еще раз остервенело почесался и с усилием оторвал руку от горла.

Одно хорошо — слепень все-таки не змея. Да и укусил вовремя. Благодаря этому укусу гадюка его и не достала. Трудно достать, когда человек с воплем взлетает над молодыми елками. Не отпрыгни он, сейчас, может, отбрасывал одновременно кеды, рога и копыта.

— И никто не узнал бы, где могилка моя, — процитировал Ник для бодрости. Но бодрость к нему не спешила. Напротив. Сосны вверху терлись ветками, ветер гудел, что-то поскрипывало и шуршало… А в кустах наверняка затаились всякие гады. Ядовитые. Шипящие.

Эх, сейчас бы стрелялку, да выбрать базуку помощнее, да расколбасить всех в кровавые макароны!

Он повертел головой. Направо — лес. Налево — тоже лес, скалы. И сзади — лес. И никого. Совсем, совсем никого. Ни души.

Хоть бы слепень вернулся, что ли. Родное, можно сказать, существо. Он с ним, пока по лесу бегал, почти подружился.

Что же делать?

Что делать?!

Что делать человеку, венцу эволюции, в дремучем лесу, в окружении дремучих животных? Дарвина наизусть учить?

— Ау! — познал Ник пересохшими губами. — Люди!

Кажется, в таких случаях должно отзываться эхо?

Так вот — никто не отозвался. Эхо, очевидно, было из породы бесшумных ниндзя.

— Ау! — громче крикнул Ник. — Эй! Кто-нибудь! Эй! Грибники! Все сюда!

(Он твердо помнил, что на крик «ау!» прибегают люди с корзинками грибов.)

Контакт с цивилизацией не налаживался.

Горло пересохло, хотелось пить, но воды не было. А сильнее всего хотелось домой. На родную улицу: к магазинам, круглосуточным ларькам, к рынку, к лавочке у остановки, к вечным бабушкам с кошелками, к темному подъезду, к уютной, заваленной разобранными процессорами комнате, к родным гоблинам, зомбикам, анимэшкам. Хотелось, чтобы под ногами расстилался твердый серый асфальт, на котором ни одна гадина…

— Не надо про гадин! — приказал сам себе Ник. — Тьфу-тьфу-тьфу, вдруг они подслушивают? Надо выбираться молча.

Но куда? И как?

Он еще раз огляделся. Лес со всех четырех сторон казался совершенно одинаковым. Впереди маячил провал, значит, это направление отпадало. Оттуда он точно прибежать не мог. А откуда мог? А леший его знает!

Все больше и больше хотелось пить. А еще сильнее — выть с перепугу, выть на высохшую серую сосну, на расколотые огромные валуны, на россыпи незрелой брусники… Он обхватил сам себя руками — чтобы не так страшно было, — и нащупал к нагрудном кармане некий угловатый предмет.

Мобильник!

Ну конечно же, мобильник!

Никогда он так не радовался средству связи. Сейчас он позвонит в МЧС…

Нет, постойте. А как МЧС его спасет? Он же на острове!

Ник наморщил лоб. Вряд ли у городских спасателей есть спасательные вертолеты. Вряд ли у них в городе вообще есть МЧС. Разве что пожарные да рыбнадзор, который по весне снимает ошалевших рыбаков с расколотых льдин. Катер у рыбнадзора, конечно, есть. Но, судя по тому, что Захар специально петлял между шхер, «чтоб на рыбнадзор не напороться», служили там потомственные живодеры. Да и номера он не знает — кто ж знал, что номер рыбнадзора следует заучить наизусть? Нет, так не пойдет. Должны быть другие пути спасения.

Он открыл телефонную книгу, и в голове зажегся путеводный фонарь. Левке надо звонить, вот кому! Он его сюда затащил, он пусть и вытаскивает!

Ник мигом отыскал номер, нетерпеливо прижал мобильник к уху.

— Абонент не отвечает или находится вне зоны доступа…

В голове всплыла картинка: мокрый Лев прыгает на одной ноге, пытаясь вытрясти воду из ушей. Вот ч-черт! Нашел, когда мобильник утопить! Лучший друг в лесу загибается, а он мобильники в воде полощет!

Ник быстро перелистал список контактов. Несколько одноклассников, родители, компьютерный клуб, компьютерный магазин, знакомые, которым он собирал компьютеры, приятели по клубу… Кого же попросить о помощи? Может, все-таки компьютерный клуб? Не родителям же звонить, в самом деле: папа и мама, снимите меня с острова, домой хочу! Нет, это совершенно немыслимо!

И тут телефон зазвонил сам.

Высветился незнакомый номер.

Ник, чувствуя сильное желание заплакать и поцеловать экран, торопливо ответил:

— Але, это кто? Помогите!!!

***

Белый хрустящий мох исчез, его сменили влажные зеленые моховые кочки. Анька несколько раз падала, при этом промочила оба колена. Не огорчившись (джинсы все равно были походные), она первая радостно сообщила всем:

— Началось болото!

— Надо же, все-таки оно есть, — Лев умел признавать свои ошибки, — никогда бы не подумал: скала, а на вершине — болото. Хотя там дальше вообще озеро.

— А полезно иногда думать, — вполголоса процедил Захар, шедший теперь позади всех, — нужный такой процесс. А то у некоторых голова для того, чтобы кепка не падала.

Анька, которая шлепала рядом, возмущенно наклонилась к Захару.

— Перестань! — зашипела она. — Ты просто знал, умник. А болото на вершине может представить только извращенец. А Лев— парень городской…

— Ага, первый городской парень на деревне. Озеро наверху, значит, есть, а болота быть не может. Так только придурки рассуждают.

— Он не придурок! — зло ткнула его в бок Анька. — Не будем показывать пальцем, но придурок тут только один…

Впереди раздался резкий недовольный голос Аллочки.

— Ну-ну, — усмехнулся Захар, — только один, говоришь? Боюсь, придурков тут целая команда…

Анька плюнула с досады и побежала вперед.

Все-таки Захар своим упрямством мог кого угодно довести до белого, а потом и бардового каления. Аньке в таком раздраженном состоянии прям хотелось взять и укусить его за коленку. Или пересчитать им ближайшие сосны. Или заткнуть ему рот книжкой «Война и мир». Послушать его, так жизнь состоит из сплошных недостатков. Лето кончается в июне, человек произошел не от обезьяны, а от долбоносика, яблоко представляет собой сплошной огрызок. Теперь будет талдычить себе под нос: «Придурки, придурки…» — как минимум до конца недели. Лучше бы улыбнулся Леву, ведь, поссорившимся или помирившимся, им все равно вместе еще топать и топать.

— Я не могу лезть в эту лужу! — верещала Аллочка. — Там глубоко! И грязно! И вообще! Я вам что — нанималась по лужам лазить?

— Не нанималась, шуруй назад, — отодвинул ее подошедший Захар, — тут всего одна тропа, не заблудишься.

Аллочка прикусила язык.

Впереди разливался коричневый широкий ручей, от которого пахло ржавой водой, перепревшими мхами, тиной. Через ручей горбился мостик, три кривых бревна, небрежно стянутые проволокой.

— Алла, давай я первая пройду, — вышла вперед Яна (и это была ее вторая фраза с начала подъема).

— Подожди, я тебе помогу! — тут же откликнулся Лев.

Он, балансируя, удачно перешел по бревнам, ухватился на том берегу за небольшую сосенку — и протянул Яне руку. Та вполне благополучно перешла мостик. Захар выразительно закатил глаза к небесам — мол, каков джентльмен! — но промолчал. Аллочка надула губки:

— А я?!

— Давай руку! — потянулся с того берега Лев.

— Я не могу, я на каблуках!

— Сними их, — предложил Захар.

— Босиком я тоже не могу! — отвергла капризная девица.

— Хочешь, я тебе свои хаки отдам? — издевательски предложил Захар. — От сердца, можно сказать, оторву.

— Не надо тут ничего отрывать. Ты ботинки снимешь, а твоими носками небось медведей можно травить. Я не люблю газовые атаки.

Пока они препирались, Лев перебрался обратно.

— Хорошо, давай я тебя понесу, — вздохнул он и подхватил Аллочку на руки. Та немедленно вальяжно обхватила его за шею.

«Ишь, развалилась, — с неприязнью подумала Анька. — Прям как на диване!»

И тут же ей стало стыдно. Лев такой благородный, вон — пыхтит, но тащит, а она злобствует…

— Чтоб ты споткнулся! — напутствовал парочку Захар, но Лев уже поставил блондинку на сухой пригорок. Аллочка шепнула что-то ему на ухо, рассмеялась и победно сверкнула глазами на Яну.

Герой рок-н-ролла, однако, тут же повернулся именно к Яне

— Янка, в следующий раз с тебя начну, — пообещал он.

— Я тяжелая, — предупредила та.

— Отлично! Заодно и подкачаюсь. Может, тебя каждую репетицию на руках носить? Если от ДК по лестнице бегать вверх-вниз, то никакой качалки не надо.

Аллочка хмуро свела выщипанные бровки.

Яна, против обыкновения, не стала утыкаться в книгу, а что-то ответила. Лев рассмеялся. Пока они болтали, Анька, замирая, ждала: вдруг он повернется к ней, вдруг скажет что-то вроде: «Давай, Аня, я тебя тоже перенесу…»

— Вали, коза, — подтолкнул в спину бесчувственный Захар, — видишь, у мальчика светский раут. Не до тебя ему.

От обиды защипало в носу. Кажется, Захар был прав.

— Или хочешь, я тебя перенесу? — предложил он вдруг.

— Обойдусь! — отрубила Анька и мигом перебежала по бревнам.

Лев с Яной отошли в сторонку. Краем уха Анька слышала, что они говорят о песнях, но все равно сердце замирало. Конечно, он с самою начала оповестил всех, что они просто друзья… Но неужели Лев совсем в Яну не влюблен? Она ведь такая красавица!

Анька всегда влюблялась в красоту. А еще — в тайну. Ей нравились загадочные истории, мистика, дома с привидениями, оборотни, вампиры… Настоящие вампиры, конечно же, а не какие-нибудь банальные кровососы, банальный кровосос — это Захар, когда у него настроение плохое. Он не только всю кровь, но и весь мозг способен высосать своими дурацкими придирками.

Тут Захар, по обыкновению, заорал из подлеска:

— Двигаем, двигаем, не расслабляться!

— Ой, мне камешек в туфлю попал! — всплеснула руками Аллочка. — Погодите, я вытрясу. Пять сек!

Она, страдальчески подволакивая ногу, добралась до сухого бревна, сняла туфлю, долго трясла ею, потом увлеченно зарылась в рюкзачок… Захар ушел вперед, на разведку. Яна, пользуясь перерывом, все-таки уткнулась в книгу. Анька подобралась поближе к Леву. Надо просто заговорить с ним. Ну что такого? Сейчас подойдет и попросит: «Расскажи мне о Серебряном…»

Тут у Аллочки зазвонил телефон.

— Аллоу, — пропела она. — Ник? Что ты говоришь! Какой ужас! Отстой полный! Во невезуха. Аллес, я тащусь! Бедненький… Да не вопрос, конечно! Сейчас скажу, о’к!

И замахала руками, созывая остальных:

— Все сюда! Ник звонил! Он, короче, упал и разбился, прикиньте?

— Насмерть? — растерянно спросила Анька и тут же поняла, какую глупость сморозила. Насмерть — так, наверно, не звонил бы. Покойники, как известно, не пользуются мобильной связью.

— Не, еще жив, — утешила Аллочка, — короче, он там свалился откуда-то… или куда-то… короче, говорит, что ногу поранил.

— Я возвращаюсь, — нахмурился Лев.

— Ну, типа, он не очень сильно поранил, — осадила его Аллочка, — слегка так поранил… поцарапал чуток. Кровь, говорит, только идет.

— Надо срочно! — подпрыгнула Анька. — Вдруг перелом, надо в больницу сразу!

— Да нет у него перелома! — начала раздражаться Аллочка. — Он же сказал — царапина. Но кровь, типа, течет…

— Что опять случилось? — вернулся на крик Захар.

— Ник ногу сломал, — пояснила Анька.

— ! — Захар, по всему видать, хотел сказать многое, но только энергично сплюнул: — Надо возвращаться.

— Да не надо возвращаться! — перебила Аллочка. — Ничего он не сломал! Че ты гонишь, какую ногу?! Он так и сказал — не смейте из-за меня возвращаться! Пусть, говорит, только Янка вернется.

— А Яна ему зачем? — удивился Лев.

— Ну, она же тут главный Айболит, у нее аптечка. Я, кстати, крови ужас как боюсь, даже палец когда колют, боюсь. А Янка, типа, ничего, она его вылечит.

— Давайте перезвоним, — предложила рассудительная Яна, — если просто царапина, то я одна спущусь. А если перелом или сильное кровотечение — тогда всем надо, а Ника — в больницу.

— Да нет у него перелома, дурдом какой! — фыркнула Аллочка. — Он же по-человечески сказал: ца-ра-пи-на!

— Ты откуда знаешь? — хмуро повернулся к ней Захар.

— Да я ж с ним разговаривала! И че ему снова звонить? Выдумали тоже — звонить! Пусть ему Янка аптечку притащит — и все дела.

— Нет, надо звякнуть, — покачал головой Лев, — я уже ничего не понимаю. То перелом, то царапина. Это все равно что насморк и свиной грипп перепутать. Яну зачем-то требует. Такое ощущение, что он головой стукнулся, а не ногой. — Лев привычно полез в карман за телефоном, но застыл на середине движения. — Я же свою мобилу в лодке оставил, — вспомнил он, — она ж мокрая.

Яна достала маленькую аккуратную черную трубку:

— Диктуй номер.

— Э… номер? — поскреб в затылке Лев. — А у тебя в памяти нету, что ли?

— Он же твой лучший друг, не мой.

— Номер, номер… ммм… номер… так. Восемь, — уверенно начал Лев, — восемь, потом девять… восемь-девять… Яна, я не помню! Он, эээ… симку недавно сменил.

Яна понимающе покачала головой. Наверно, хотела сказать: «Недавно — это лет десять назад? Когда вы только-только вырвались в большую жизнь из детского садика?» — но промолчала. Да и что толку говорить, ведь Лев и ее номера не помнил. Он и свой номер тоже не запоминал. И вообще терял телефон в конце каждой репетиции. Тогда Яна его набирала, и все слушали, где играет. Играло обычно у Левина в заднем кармане. Такой вот был забывчивый мальчик.

— Алла, подскажи номер, — повернулась Яна к блондинке.

Та открыла свою красную раскладушку:

— Ой, он сдох! — ахнула. — То есть Ник не сдох, телефон сдох! Зарядка села.

— У кого есть номер Ника? — повернулась Яна к остальным.

Анька помотала головой. У Захара можно было не спрашивать, у него точно не было.

— Значит, все-таки ноги в руки и все возвращаемся, — подытожил Лев.

— Зачем всем-то? — возразила Яна. — Я схожу одна, раз Ник меня звал. Отнесу ему аптечку, если там вправду царапина… а если что посерьезней — позвоню, вы спуститесь.

Все посмотрели на Захара, а Захар посмотрел на Яну.

— Нет, тебе одной нельзя, — решил он, — я с тобой спущусь.

— Зачем? — изумилась та. — Обратную тропу я помню, вниз легче, чем вверх. В конце концов, дорогу до рудника знаешь только ты один.

— Я тоже знаю, — встрял Лев, — теоретически. Я читал!

— Практически дорогу до рудника знаешь только ты, — уточнила Яна, — тут ведь еще три человека, их тоже довести надо. И каждый может заблудиться, провалиться, поцарапаться… Всем возвращаться сейчас глупо. Если б все было серьезно, кровь фонтаном лилась — он бы так и сказал, верно?

— Да! — встряла Аллочка. — Мне вообще показалось, что он там тупо заскучал.

— Хочешь сказать, что он развлекается?

— Да он вообще какой-то странный, — наябедничала Аллочка, — я это сразу поняла. По ногам. Ну, в смысле — штаны у него отстойные.

Лев посопел — друг все-таки, — но возражать не стал. Штаны Ника ему самому не нравились.

Захар заколебался.

— Да не парься, я девчонок доведу! — успокоил его Лев.

— Ладно… давай одна, — помедлив, решил Захар, — ты права, ничего страшного тут нет. Номер свой оставь. И вы, — он кивнул Леву с Аллочкой, — тоже.

Все быстро обменялись номерами, Захар перевел Яну через мостки (переносить не стал, но руку подал), немножко проводил ее по тропе и вернулся.

— Лучше б я все кирпичи из Кирпички в зубах перетаскал, чем с вами связался! — Он пристроился рядом с Анькой. — Один в озеро падает, второй че-то ломает, сам не знает че. Третья комаров боится. В цирк начали принимать сумасшедших, адназначна, у нас первые гастроли. Смертельный номер: психи показывают своих тараканов.

— Да все нормально, что ты ворчишь? Все живы!

— Пока все. Но че-то я не уверен…

Сердитый, он быстро обогнал ее и ушел вперед.

За болотом начинался дремучий, даже не медвежий, а лешачий какой-то бурелом. Как будто нечистая сила веселилась всю зиму, раскидывая и сцепляя между собой деревья. На два метра вверх громоздились завалы сухих еловых стволов, голых, с ободранной корой, изъеденных жучками, с острыми обломанными сучьями. Вывороченные корни сцеплялись друг с другом в какие-то совсем непролазные дебри. Огромные стволы стояли на растопыренных ветках, словно вымершие динозавры. Иногда попадались трухлявые мертвые бревна, в моховых подушках, в наростах древесных грибов, они легко подламывались под ногами, разлетаясь облаком коричневой трухи.

— Ничего себе! — Анька бегала вдоль завала, выискивая удачный ракурс. — Тут что, табун снежных людей резвился?

— Не табун, а косяк, — поправила Аллочка,

— Угу, — обрадовался Лев, — только не снежных людей, а бобров. Эго ведь бобры деревья валят? Косяк бешеных бобров. Иду как-то по осени — смотрю, бобры косяками в теплые края потянулись… и крякают с высоты так жалобно.

— Шквал тут был, с Ладоги прилетел, — просто пояснил Захар, не включаясь в соревнование по остроумию, — бывает.

— Суровые места, — уважительно оценил Лев, осторожно пробираясь по стволу, — собаки Баскервилей только не хватает. Чтоб зловеще выла.

— Так орхидеи еще не зацвели, — улыбнулась Анька, которая тоже любила Шерлока Холмса.

— Вы вааще о чем? — Аллочка не терпела, когда кто-то перетягивал на себя внимание.

— Забей! — великодушно разрешила ей Анька. — Мы о высокой литературе, тебе не понять. Комиксы про Холмса еще не нарисовали, а книжку ты вряд ли читала.

Раньше она никогда не стала бы обрывать ту на ровном месте, но раздражение, которое копилось внутри, искало выхода. И уж если задираться, то, конечно, с достойным противником. Аллочка привыкла выступать, вот пусть и почувствует, каково это, на собственной шкуре.

Блондинка онемела от такой наглости, ступила мимо ствола — и ветка, за которую она держалась, подломилась с сухим треском. Лев успел подхватить девчонку за лямку рюкзачка.

— Осторожней!

— Ненавижу лес! — рассвирепела Аллочка. — Ненавижу сучья, деревья, камни, шишки, болота, сапоги… все ненавижу!!!

— Зато комары местные тебя с ходу полюбили. А ты их давишь, как садистка. Может, они тебе в ухо жужжат: почувствуй, как говорится, нашу любовь! — Анька снова не смогла удержаться от подколки. Хоть и понимала, что блондинку лучше не злить.

— Ты че тут, самая умная… — начала ответную атаку Аллочка, но впереди раздался могучий треск. Там, где кончался бурелом, густо росли молодые, однако высокие елочки, высохшие снизу почти до макушек, в рыжей болезненной хвое, с длинными бородами серых мохнатых лишайников. В одном месте вершины елок энергично раскачивались. Потом одна из них повалилась.

— Ничего себе! — присвистнул Лев. — Захар-то, по ходу, дерево уронил.

— Голыми руками! — восхитилась Анька. — Во дает!

— Может наконец он костер разожжет? — измученная Аллочка подлезла под ствол, уже не заботясь о кремовых брючках. — Может, ему дрова нужны?

Лев оглянулся на необъятную груду сухих стволов, через которую они только что перебрались.

— Знаешь, солнце, дров тут и без него хватает.

Аллочка встрепенулась. Солнце! Он назвал ее «солнце»! А жизнь-то начала налаживаться. Она, как могла, отряхнула колени, вытерла потное лицо платочком и даже быстренько мазнула блеском по губам. Благо он всегда был под рукой, в боковом карманчике. Комплимент — это хорошо, это вери гуд! Сначала — солнце, потом — котенок, а потом… в воображении немедля возник разноцветный мигающий танцпол, завистливые шепотки девчонок, каменные лица бывших поклонников… Вот только эта вредная Анька, папарацци фигова! Что-то больно много стала вякать. Шла бы лесом вместе с дылдой Яночкой, не путалась бы под ногами у взрослых людей.

Захар еще потрещал в отдалении, а минут через пять неожиданно вынырнул из подлеска:

— Ну ты крут! — одобрил Лев. — Целую сосну заломал. Прям Николай Валуев на утренней пробежке. Может, ты и банки с тушенкой зубами вскрываешь?

— Угу, а потом поедаю вместе с банками, — хмыкнул Зaxap. — Сосну я по-любому заломать не мог. Кругом одни елки.

— А… Ну, Дед Мороз их разберет, похожи очень, колючие все.

И тут зазвенел телефон у Захара.

Глава 4

Самый главный вопрос

Стрелец любит говорить правду, правду и только правду. Если правду высказать невозможно, Стрелец предпочитает помалкивать. А еще Стрельцы уверены, что все остальные тоже предпочитают говорить правду, правду и только правду.

Яна спустилась к лодке быстро и без приключений. На берегу было солнечно и наконец-то прохладно. Ладога дышала, волны по-хозяйски шуровали в прибрежных камышах. Гудели шмели на клеверной полянке, пахло грибами.

— Ник! — позвала Яна.

Тишина.

Она подошла к лодке, заглянула внутрь.

Никого.

Крикнула еще пару раз, обошла лодку, углядела на плоском нагретом выступе скомканную старую куртку

— Ни-ик!

Шу-ухх, шу-уххх… — нагнетали волны. Свистнула в отдалении птичка. Поближе отозвалась вторая. Ника не было. Яна расстелила ту самую куртку и села на камень ждать.

***

— Как это — нет? — удивился Захар. — А катер на месте? Так. Так. А следы какие-нибудь есть? Понятно. В смысле — черт-те что! Пошарь кругом — может, кровь, еще что… Нет, звери тут ни при чем. Единственные звери, которые тут на человека нападают, — комары. Жди, я мигом.

Он повернулся к ребятам:

— Ник исчез. Возвращаемся.

— Может, куда отошел? — начала было Анька, но тут же осеклась: взгляд у Захара был тяжелый.

— Яна там сидит уже пятнадцать минут. Ника нет. Мы в лесу все-таки, а не в песочнице. Что-то случилось.

— Ой, да знаю я, что случилось! — скривилась Аллочка. — Я же с ним разговаривала! Он нас разыгрывает, вот и все. Я слышала, как он трубку рукой прикрывал и хихикал. Скучно ему, он и спрятался, когда Янка пришла. Сейчас небось выскочит сзади, напугает ее до смерти, поржет, конь компьютерный, — и пойдут они мирно бутерброды трескать.

— Разыгрывает?! — У Захара аж глаза засветились от злости. Хотя и так были исключительно прозрачными.

— Типа того, — протянула Аллочка, — мне все сразу ясно стало.

— Что ж ты молчала? Мы же Яну вниз отправили!

— Подумаешь, отправили… — фыркнула блондинка, — если хочешь знать, у Яночки поперек лба было написано, что ей дальше тащиться неохота. Вот книжечку в теньке почитать — это да. Сидит небось, ножки в воде полощет, счастлива по уши. Она сама вызвалась, поскакала чуть ли не галопом, ей все эти приключения до фонаря!

— Та-ак, — зловеще протянул Захар.

— Вообще-то на Ника не похоже, — возразил Лев, но не очень уверенно. Сам он на месте друга поступил бы именно так: спрятался получше, а потом выскочил у девчонки под носом. Прикольно ведь — девчонок пугать.

— Вы как хотите, — хмыкнула Аллочка, — а я возвращаться из-за одного идиота не намерена. Раз уж притащились сюда, в комарятник, то надо хотя бы до рудника этого добраться. А то перли-перли вверх, как конница Мамаева, а теперь что, вниз колбаской?

— Не Мамаева, а Чапая, — машинально поправила Анька.

— Какая разница — Мамай, Чапай! Главное, что я тут остаюсь!

— Та-ак, — протянул Захар, но уже спокойней, — Женька, видишь тропу?

— А то! — отозвался Лев.

— Тут до пещеры с полкилометра осталось. Тропа вас на гольцы выведет, на скалы голые. Там еще одну болотину перейдете — и сразу к развилке. Возьмешь вправо — и чеши по прямой. Пройдете через лес, тропа прямо в рудник упрется.

— Элементарно, Ватсон! — обрадовался Женька. — Все понял, все сделаю.

— А я вниз сбегаю, гляну на этого шутника. Потом за вами вернусь.

— Не переживай! — напутствовал Лев. — Мы и сами с тормозами, справимся. Ника только сильно ногами не бей.

— Да за такие шуточки в лесу ему голову надо оторвать!

— Да он в лесу небось никогда до этого не был, — вступился за друга Лев, — откуда ему знать, какие тут шуточки можно, а какие — нельзя? Я знаешь как удивился, когда он мне звякнул: хочу с тобой на Серебряный, и точка. Обычно его из берлоги КамАЗом не вытянуть, а тут сам вылез.

— Ладно, посмотрим, — привычно сплюнул Захар, — Анька, на пару слов. Дело есть.

Он отвел ее в сторонку. Краем глаза Анька видела, что Аллочка завела с Левом какой-то приятный разговор, а краем уха слышала ее исключительно приятный кокетливый смех.

— Ты это… — начал сосед.

— Чего? — Анька слушала, а сама все посматривала на ребят.

— Ну… ты… присматривай тут, лады? Дорогу запомнила? Если что — звони, я мухой прилечу.

— Лады, лады, — кивнула она, нетерпеливо выглядывая из-за его спины. Блондинка уже заботливо отряхивала Женькино плечико, а тот, близко наклоняясь, рассказывал ей что-то фееричное, судя по тому, что она то и дело округляла глаза.

— И вот еще, Яблочкина…

— Ну?

— Ммм… короче, если этот Лев… ну вдруг там… бывает…

Захар, всегда решительный и прямой, замялся в середине фразы. Анька никак не могла понять — что же он от нее хочет?!

— Если Лев — что? — переспросила она.

— Ну, это…

— Это?! — наседала Анька.

Тут Захар протянул руку и поправил что-то у нее в волосах.

— Иголка сосновая застряла, — объяснил.

— Ты про Лева говорил, — перебила Анька, — я так и не поняла…

— Да и леший с ним! — зло сплюнул вдруг Захар. — Если, короче, он заблудится — сразу звони мне. И лапшу с ушей не забывай снимать, когда вешает! У него, по ходу, ее полный тазик. Понтярщик!

— Кого, лапши? — растерянно переспросила Анька ему в спину. — Почему понтярщик?

Захар даже не обернулся.

Вот кто его разберет? То «коза-коза», то вдруг «ты… это… того… там… если что». К чему? Почему? Какое «если что»?

Анька вернулась к Леву и мигом выкинула странную беседу из головы.

***

Захар в третий раз обошел поляну возле лодки, тщательно осмотрел прибрежный лесок, осмотрел песчаный пляж, на котором четко отпечатались их следы. Потрогал на тропе нижние ветки — не поломаны ли? Чуть ли не обнюхал старую куртку, покричал, взобравшись на здоровенный валун…

Ничего не помогало.

Отпечатков полно, ветки поломаны, куртка порвана, а Ник как сквозь землю провалился. Вернее, если бы он провалился сквозь землю, то на месте обнаружился бы свежий провал. А Ник, получается, не только провалился, но еще и мастерски заделал за собой дыру.

Яна молча наблюдала поисковые маневры.

— Что дальше? — спросила она, когда парень, утомившись, присел рядом.

— Вдоль берега пойдем. Все-таки мы на острове. Будем кричать, звать, через каждые сто метров. Далеко от воды он вряд ли ушел.

— Направо пойдем или налево?

— Без разницы. Все равно обойдем по кругу и вернемся.

— А остров большой? — прикинула Яна.

— Порядочный, — кивнул Захар и печально сплюнул. — Ладно, пошли…

— Погоди, — Яна поправила светлые волосы и в упор уставилась на него эльфийскими очами (от одного такого взгляда любой согласился бы целовать песок, по которому она ходила, но Захару было не до сантиментов), — у него ведь есть телефон, раз он звонил, так?

— Номера-то нет.

— Надо его найти.

— Каким образом?

— Должны же у него быть друзья, знакомые, родственники…

— Вот только родственников нам тут не хватает! С белыми тапочками под мышкой.

— Погоди, не злись, — на Яну, похоже, эмоции совсем не действовали, — я сейчас позвоню своей однокласснице…

Через десять минут любимый парень подруги одноклассницы другой подруги, которому Ник год назад успешно вылечил компьютер, уже прислал эсэмэской вожделенный номер. Яна невозмутимо поднесла телефон к уху:

— Гудки есть, — сообщила она.

Захар окаменел. Он представлял худшее — свалился со скалы, разбился, переломал руки и ноги…

— Алло-о, — протянула Яна, — Ник, это ты?

— Помогите!!! — донеслось из трубки так громко, что Захар вздрогнул. — Где я?! Куда мне идти?!

— Ммм… а где ты? — уточнила Яна.

— Не знаю! — выкрикнул Ник. — В лесу!

— А как ты туда попал? — рассудительно поинтересовалась Яна.

— Бежал, бежал и прибежал, — туманно пояснил Ник, — только не знаю куда.

— Он занимался бегом. И, похоже, заблудился, — пояснила Яна для Захара.

Тот немедленно взял трубку:

— Это Захар. Ты где?

— Я на острове, — сообщил Ник. По голосу чувствовалось, что он наконец-то счастлив — его нашли!

— Рад за тебя, — кивнул Захар, — если б ты был на материке, с ориентировкой было бы хуже. Ты куда от лодки-то дернул, бегун? В какую хоть сторону?

— Я, эээ… не обратил внимания.

— Ясно… Пойдем другим путем. Ты что сейчас видишь? Ну, вокруг себя?

— Сосны, камни, мох, скалу, обрыв, — заторопился Ник, — за обрывом снова сосны, камни…

— Сосны или ели?

— Сосны или ели? — повторил Ник.

— Это вопрос: сосны или ели?

— Нууу… Сосны. Или ели.

— А другие деревья есть?

— Есть.

— Какие?

— Нууу… точно не сосны. Другие.

— Мох какой? — деловито перебил Захар.

— Белый,

— А бурелом видишь впереди?

— Нет, там провал, а потом лес, лес, лес…

— Так, ты на Высокой, со стороны черничника, — мгновенно сориентировался Захар, — белый мох и сосны без бурелома как раз там. А впереди провал, все верно. Тебе надо повернуться к нему спиной и спуститься вниз, к озеру.

— А где озеро?

— Если ты стоишь к провалу лицом, то озеро у тебя за спиной, — Захар проявлял чудеса терпения.

— А почему я его не вижу?

Захару очень хотелось ответить: «Потому что ты абсолютный, безнадежный, тупой городской лох, которого на километр нельзя подпускать к лесу!!!» Но он собрал в кулак всю свою кротость и мягко пояснил:

— Зрение у тебя слабое. Да и отлив сейчас на озере. Вода отступила за линию горизонта. Спускайся, короче, только ноги не переломай. Как спустишься — звони. Это Янин телефон, а я тебе еще свой номер сейчас скину.

— А… — Нику ужасно не хотелось обрывать разговор и снова оставаться одному. — Может, не разъединяться? Я буду говорить, что вижу, а ты — куда поворачивать.

— Ага, и уйдешь ты до первого камня. Потому как споткнешься. Короче, я на связи, не переживай. И Яна тоже. Звони, как спустишься, — Захар нажал отбой.

Ник огляделся. Он по-прежнему стоял в середине дремучего леса. Но теперь у него появилась цель. Он больше не был одинок. Внизу его ждали друзья, бутерброды и горячий чай. Он чуть не заплакал от нахлынувшего счастья. Да что там скрывать — слезы все-таки полились, горячие, неудержимые. Яна, Захар! Какие замечательные, милые, чудесные ребята! Ник утерся рукавом и торопливо отправился искать подходящий спуск.

***

«И что это она ею так вертит?» — внутри Аньки все копилось и копилось раздражение. Прямо перед ней покачивалась Аллина пятая точка, туго обтянутая бриджиками… вправо, влево… и в такт подпрыгивал розовый рюкзачок на спине. Весьма упитанная пятая точка, как отметила про себя Анька. Но это ее не утешило. Лев шагал впереди, то и дело поворачивался, рассказывал про рудник. Аллочка картинно ахала, поддакивала, причмокивала, наверняка делала большие глаза и хлопала ресницами — в общем, создавала впечатление, что этот рудник всегда был ее шоколадной мечтой, присыпанной розовыми гламурными звездочками. Лев, польщенный вниманием, разливался соловьем, но Аньке плохо было его слышно, а шагать рядом она не могла — узкая тропинка не позволяла.

Когда тропа исчезла, выведя их на серую скалу-голец, она с облегчением обогнала блондинку и пристроилась было к Леву. Но Аллочка решительно зашла с другой стороны.

— Это потрясающе, — промурлыкала она. — Это просто финиш! Как здорово, что ты меня сюда пригласил. А там брюлики, случаем, не добывали, на руднике? Может, еще куда-нибудь сходим?

— О! — оживился Лев. — Давно хотел в Кителя смотаться. Туда на велике ехать всего ничего — пару часов!

— Хммм… — протянула Аллочка. — Ну конечно… как-нибудь… может, потом… когда мне велик купят. А вот на следующей неделе в «Кирпиче» неплохая вечеринка намечается. Конечно, не аццкий отжиг, как на проводы белых ночей, но очень даже миленько…

— Болото! — прервала воркотню Анька.

Впереди выныривал из моховых кочек коричневый ручей, разливался в ложбинке широченной лужей, пахнущей тиной и ржавчиной. Через лужу когда-то был перекинут мостик, связанный из бревнышек, но проволока перетерлась, и бревна расползлись в разные стороны.

— Опять болото, — скривилась Аллочка, — да еще какое-то непролазное! Ненавижу болото!

— Сейчас пролезем, — утешил ее Лев.

Недолго думая, он скинул кроссовки, стянул носки, закатал джинсы до колена да и полез в воду. Приподнял черное скользкое бревно, уложил на кочку. Через минуту рядом плюхнулось второе. Лев неумело, но сосредоточенно скрутил их куском толстой алюминиевой проволоки.

— Ну вот, можно идти.

— Там глубоко, — заупрямилась Аллочка, — там трясина!

— Алла да тут воды по колено, я же стою! — попытался воззвать к ее разуму Лев. — Иди, не бойся, я тебя подхвачу, если что!

Аллочка опасливо ступила на краешек мостика грязной розовой туфелькой. Тут же ахнула, скособочилась и схватилась за лодыжку.

— Ой, я подвернула ногу!

Лев вздохнул, выбрался из лужи и без дополнительных просьб поднял ее на руки. На мостик даже смотреть не стал, зашагал прямо по воде, медленно переставляя ноги, чтобы не поскользнуться. Анька настроила было фотоаппарат — щелкнуть романтическую сцену, — но вдруг поняла, что не хочет это снимать.

Странное дело. Больше всего на свете она уважала, независимость и свободу. Терпеть не могла, когда родители или брат входили к ней в комнату без спроса, и наконец после долгих протестов отстояла свое право запираться изнутри на щеколду. Постепенно отучила маму наводить порядок в шкафу, где «все всегда вперемешку, черт ногу сломит!». Это была ее, Анькина, родная перемешка. и она не собиралась уступать ни одного грязного носка, пусть хоть все черти мира обломают там свои волосатые конечности. Свой личный беспорядок был ей гораздо дороже, чем чужой, навязанный мамой, порядок. Тем более что и в шкафу, и на столе, в мешанине дисков, бумаг, папок, мягких игрушек, фотографий и фенечек она мгновенно умела отыскать нужную вещь. Она чуть не подралась однажды с братцем, но так и не дала ему сунуть нос в свою электронную почту. Чужое мнение мало ее задевало. Одевалась Анька так, как ей было удобно, — и плевать на моду с высоты вулкана Кракатау! Мода приходит, и уходит, а она, Анька, единственная и неповторимая, остается. Почему она должна покупать клетчатые штаны только на том основании, что где-то какие-то немолодые уже дядьки и тетки объявили на весь мир сезон ношения клетчатых штанов? В конце концов, не стоит прогибаться под изменчивый мир — однажды он прогнется под нас.

А если человек уважает свою свободу, то он чужую свободу уважает не меньше. Хочешь быть независимым — разреши эту независимость другим. Поэтому Анька старалась не дергать друзей по пустякам, не загружать их своими проблемами и просьбами. Зачем навязываться людям, вдруг у них другие дела и планы?

А уж тем более — навязываться Леву… Он ведь звезда, все и так липнут к нему со страшной силой, налетают, как хищные осы на расколотый розовый арбуз. Ходить в табуне поклонниц — увольте, это было выше ее сил. А видеть его хотелось ужасно: видеть его, разговаривать с ним (или хотя бы о нем), перебирать его фотографии, мечтать, воображать будущие встречи… Она часами гуляла с фотоаппаратом возле ДК, чтобы «невзначай» глянуть, как он возвращается домой с репетиции. Иногда он возвращался с девушкой, и это были несчастные дни. Город хмурился, Ладога набрасывала тяжелый свинцовый плащ, бараки казались косорылыми, встречные мужики — все, как один, алкашами, а кошки — тощими блохастыми тварями. Тощища! Но когда Лев шагал домой один, город преображался. В бараках мягко золотились окна, счастливые пацанята смеялись и брызгались водой возле колонки, коты смахивали на рыжих тигров в зарослях белых одуванчиков, старушки на лавочках сонно улыбались вслед. Анька кралась за Левом с фотоаппаратом — и щелкала, щелкала, щелкала все подряд: его, старушек, котов, одуванчики, бараки, собак в будках… а потом снова его, его, его! Какое наслаждение было перебирать фотографии! Вот здесь он, на сцене, смешно приподнял бровь, а здесь похож на древнего воина — так сурово смотрит! Так твердо сжимает губы! А вот здесь ерошит короткие смешные волосы, здесь сдувает одуванчик, здесь поет, сидя на школьном крыльце…

Запершись в комнате, она раскладывала фотографии на ковре — так, что со всех сторон на нее смотрело его лицо, его глаза. Она мечтала: когда-нибудь он сам — непременно сам! — подойдет к ней, протянет руку и скажет: «Привет! Ты мне давно нравишься! Давай сегодня сходим куда-нибудь вместе…» Тут ей становилось невыносимо сладко и страшно, словно летишь на карусели вниз или на качелях ночью, и волосы разлетаются, и тело невесомо, и звезды, словно яблоки, качаются над головой…

— Ой, я так устала, давай чуть-чуть здесь посидим. Местечко-то — полный ништь! А потом уже в пещеру рванем, ноги по камням ломать. Куда она теперь денется, пещера-то? Вон развилка, как этот придурок Захар и говорил. Тьфу, он такой противный! Пролетарий дремучий. Сапоги мне предлагал, думал, я колхозница, че ли? Ему только с доярками тусоваться.

Анька вздрогнула и очнулась. По лесу громко разносился оживленный Аллочкин голосок. Значит, переправа прошла удачно. А она-то тут чего стоит, тормозит? Девочка быстро огляделась, подобрала сухой, но крепкий еще длинный сук и, опираясь на него, осторожно перешла разлив по бревнышкам. Уже в самом конце нога соскользнула и почти по колено радостно окунулась в коричневую воду.

— Ч-черт! Все-таки промокла!

Впрочем, ничего страшного. Лев с самого начала промок, а ведь ни разу даже не пикнул. И она не растает, небось не сахарная. Надо только воду вылить из кроссовки да носок отжать.

Подволакивая мокрую ногу (чтобы не чавкало противно на каждом шагу), она выбралась на маленькую полянку. Ребята уже удобно устроились на толстом сухом бревне.

— Пить хочу! — не обращая на нее никакого внимания, протянула Аллочка. — Женя, дай водички.

На берегу решили бутерброды с собой не брать, а воду Захар раздал. У него самого на поясе болталась походная фляга, обтянутая брезентом, и Левину он всучил такую же. Пить вправду хотелось ужасно. Блондинка развинтила крышечку, сделала пару глотков, передала фляжку Леву. Анька в это время опустилась рядом, стащила обувь и принялась болтать босыми ногами в воздухе, чтобы быстрее просохли.

— Ой, мне еще глоточек! — Аллочка забрала воду из рук Лева, отхлебнула с наслаждением, потом смочила в воде платок, протерла личико…

— Эй! Между прочим, тут еще я есть, — громко напомнила о себе Анька, — и я тоже пить хочу. Кстати, у Захара, конечно, в голове полно тараканов, но он вовсе не придурок. И не надо о нем так говорить. Он мой друг, понятно? Он нас сюда привез, нянчится тут с нами, вон Ника пошел спасать. И чтобы мы без него вообще делали? Заблудились бы в два счета, вот и все приключение. А насчет сапог… знаешь, Алла, я бы на твоем месте не кочевряжилась. Много тебе тут твои каблуки помогли? Тебя вон на руках надо таскать, думаешь, легко? Килограмм небось шестьдесят. А Женька надрывается. Топала бы себе в сапогах и горя не знала.

Лев с Аллочкой одновременно повернулись к ней. Лев с изумлением, Аллочка — с нехорошим прищуром.

— Э-э-э… — протянул Лев, — да мне не так уж и тяжело…

Анька вздохнула:

— Да не о тебе, в общем, и речь.

Какие все-таки элементарные вещи приходится объяснять. Хочешь шляться по лесу в розовых туфельках? Пожалуйста, флаг тебе в руки! Это твой личный выбор, твое решение. А личный выбор всегда надо уважать. Но почему остальные должны страдать от твоих закидонов? Пришла в туфельках, увидела болото, каблучки в зубы — и вперед с песнями. А то за каблучки почему-то Лев отдувается. А придурок по итогу получается Захар. Блондинка в полном шоколаде, а все кругом виноваты, все ей чего-то должны. Встретилось болото, сразу: «Же-еня, понеси меня…» Могла бы ведь тоже раздеться и вброд перейти. Так нет же: «Несите меня, я королева!» А с какой стати?

Вот эта абсолютная Аллочкина уверенность, что все кругом только и мечтают ей услужить, оставалась для Аньки загадкой. Мало того что всех напрягает… так еще, похоже, уверена, что все счастливы для нее напрячься!

— Воду дай, пожалуйста.

— Ах да, конечно… — Аллочка перегнулась через Лева (тот сидел посередине), но открытая фляжка выскользнула у нее из пальцев. — Ой! Упала, ну надо же! Прости, я нечаянно.

Лев тут же гибко наклонился, поднял баклажку, потряс — на дне еще что-то булькало, — протянул Аньке.

Утешил:

— Пара глотков еще есть.

— Спасибо!

Она мигом выхлебала эту несчастную пару глотков. Аллочка громко причитала о том, что «не хотела», «так получилось», «извиняй, ладно?».

— Да ладно, ладно, — Анька вытрясла последнюю капельку, — ну уронила, с кем не бывает?

Алла мигом перестала извиняться. И вроде как призадумалась. И все поглядывала на Аньку искоса, размышляя.

— Ну что, последний рывок? — сменила та тему. — Лев, а там правда сокровища?

— Если б я знал точно, я бы сразу лопату прихватил. Да побольше, побольше. Серебро там точно было. А сокровища… Ты себе хоть представляешь, как выглядит старый рудник?

— Нет.

— Сверху — пещера, снизу — затопленная шахта. Пещера — гробешник, в смысле — хоть на экскаваторе въезжай, здоровенная. Там два перехода и один колодец. Темнотища, как у нас в парадняке. А у нас в парадняке даже кошки блуждают по неделям. Мой кошак как уйдет наверх, так спускается дня через три. Тощий и печальный, а консервы все равно, гад, не лопает, только рыбу. Снаружи открытая выработка, которая теперь озеро. Метров двадцать в глубину. Шаг с обрыва — и каюк. А на дне, говорят, серебряные самородки разбросаны…

— Так уж и разбросаны? Загибаешь ты, Лев.

— Ну и загибаю, — рассмеялся тот, — девчонки, осознайте, мы на Серебряном! К черту сокровища, главное — приключения! У меня катера нет, я не Захар, так на веслах хотел махнуть, представляете? Только лодки все равно не было. Я уже, прикиньте, решил зимой в поход двинуть прямо по льду. Как белый медведь. Но зимой темнеет быстро, неинтересно. В смысле я смелый, но иногда боюсь. Но все равно пошел бы, только не с кем, пацаны дальше хоккейной коробки не сгоношились. Веришь?

— Верю, — кивнула Анька.

— А тут такой подгон! Спасибо тебе!

— Ну что ты, — смутилась Анька, — это я так… Мне же не трудно… Захар все равно бы отвез…

— Ой, ну прямо любовь до гроба, — протянула Аллочка. — Может, уже пора навстречу приключениям-то? А то ты щас ей руки начнешь целовать, она тебе — ноги, а там и вечер наступит.

— Эх, девчонки! — потянулся Лев, поднимаясь. И эдак, по-гусарски, раскинул руки, словно хотел обнять их обеих, чтобы идти потом втроем, томно раскачиваясь и распевая песни, полные необъятной ширины и глубины. Что-нибудь про русское поле и тонкий колосок. Но тут Аллочка по-хозяйски продернула руку ему под локоть и заговорила о каком-то будущем супер-вау-мега-отжиге в «Кирпиче» (вы представляете себе супер-вау-мега-отжиг в Кирпиче»? А ведь владельцы вообще поначалу хотели назвать клуб «Бензопила»).

Про «Кирпич» слушать было неинтересно, Анька обогнула парочку, убежала вперед. Она первая вышла на развилку, от которой разбегались две тропки. Одна направо, другая налево.

— Направо, — скомандовал Лев-предводитель.

Аллочка затормозила.

— Почему направо? — удивилась она. — Налево!

— Ты что, Алла, бум-бум? — Лев тоже остановился и постучал по стволу. — Захар ясно сказал: юго-юго-восток. То есть — направо и до упора.

— Какие тут юго-юго, а какие восток, не знаю, но точняк до упора, только не направо, а налево.

— Да быть того не может!

— Пфу! — надулась Алла. — У меня тоже уши, а не плошки для лапши! Направо не пойду, зря протаскаемся, — уперлась она.

— А мне тоже кажется, что направо, — встряла Анька.

— Когда кажется — крестятся!

— Любви, надежды, тихой славы недолго нежил нас обман, — возвысив голос, продекламировал Лев. — Девочки, не ссорьтесь. Раз нет согласия в массах, мы его организуем. Посидите тут, вон — два пенька, а я мигом слетаю до шахты. Захар говорил, что отсюда через лес метров пятьсот. Значит, вернусь минут через десять.

Аллочка недовольно шевельнула бровью, но свернула «к пенькам». Анька хотела завопить: «Лев, я с тобой!» — но постеснялась. Поневоле тоже присела на пенек, с которого, впрочем, тотчас вскочила. Сидеть было невтерпеж.

— Че ты прыгаешь, как блоха гриппозная, че суетишься? — раздраженно бросила Аллочка. — Я зуб даю, что никакого юго-юго! Сейчас он вернется, потом дойдем уже до этой пещеры. Только ты хоть там от нас отлипни, ладно?!

— Че? — от неожиданности Анька заговорила с Аллочкиными интонациями. — Отлипни?

— Ну! — кивнула та, подводя губки. — Ты че, так и не вникла, из-за чего я тут жабьи кочки пересчитываю?

— Нет.

— Ффы! Он же меня пригласил, ясен перец! Так романтично, — вздохнула гламурная девушка, возводя глаза вверх. — Сказал: хочу, чтобы наша первая встреча стала незабываемой…

У Аньки в голове была только одна мысль. Что, если какой-нибудь дятел сядет сейчас на сосновый сук, как раз над Аллочкиной головой, да не сдержит, как говорится, естественного порыва, да метко попадет Аллочке в глаз — вот тогда встреча воистину окажется незабываемой. А остальные мысли она пока в голову не пускала.

Пауза даже не повисла, а рухнула между ними, точно свинцовый гроб. Так, пустячок, тонны на три. То есть минуты.

Аллочка первая прервала гробовое молчание:

— А ты че, не знала?

— Нет.

— Ну так мы с ним уже давно… в смысле, он мне давно как бы намекал. А я ему говорю: «Солнце мое, Женечка, ты меня в «Кирпич» приглашаешь? А он мне вдруг: «Лучше в романтическое путешествие…» Тоже мне романтика! — сердито перебила она сама себя. — Комары, стервозы, все пальцы обкусали. Вон, кругом маникюра опухло, а парни же сразу первым делом на руки смотрят! Ну ладно, парни — это я загнула, не туда они смотрят, но девчонки же все увидят, обсмеют потом за спиной — фу, ногти грызенные! Ветки эти, кочки, бревна… крокодилов, спасибо, нету. А ты эту коричневую воду видела? Там небось пиявки, фу, мерзость! Или даже глисты водятся. Хотя, краси-иво… — мечтательным голосом протянула она. — Не болото, в смысле, красиво, а романтика. Девчонкам потом расскажу, от зависти локти обкусают. И будут потом строчить в «Одноклассниках»: «Ах, ах, расскажи! Ах, как это было? Ах, клево! Ах, шарман!»

Этот «ах, шарман!» звучал так дико, что Аньку на минуточку отпустило, и мысли в голове перестали путаться. Аллочка и Лев… одно никак не вязалось с другим. Во-первых, сам Лев как-то не давал знать. А во вторых…

— Но Женька ведь с самого начала сказал, что ты — девушка Ника! — Анька попыталась удержать распадающийся мир, — Он так и сказал: «Сейчас придет Ник со своей девушкой».

— А, этот Ник, — пренебрежительно дернула плечиком Алла, — они просто друзья с Левиным. Женечка говорил, что за ним вечно какие-то дураки бегают, а дуры — вааще табунами, в подъезде караулят, под окнами свистят, — доверительно хмыкнула Аллочка.

— Одна чуть ли не с чемоданами к нему под балкон пришла, типа ночевать, а на самом деле навеки поселиться… Он напрягается, понятно? Если, типа, все эти поклонницы узнают, что он в мою сторону дыхалку напряг, начнут всякие записочки гадкие писать, да и вообще… Хотя я их не боюсь, конечно, — многозначительно улыбнулась она, — я сама какую хошь записочку накатаю в два счета. Поэтому Левин, короче, попросил Ника его прикрыть. Пусть, типа, все думают, что я — девушка Ника. А этот Ник (тьфу, тоже мне друг!), короче, стал липнуть ко мне со страшной силой, пролетарий компьютерный. Я же вижу. Он, конечно, ресничками так хлоп-хлоп, типа: «Я че — я ниче!» — понимает, что ему девушка такая, как я, в жизни не светит, разве что в виде постера… но ревнует, гад, я же чувствую! С одной стороны, жаль пацанчика. Он так-то умный, комп мне сделал недавно, двухъядерный… А с другой стороны, достал своими вибрациями! Ты думаешь, че он мне звонил-то?

— Ногу поцарапал?

— Ногу… Мозги он поцарапал, мозги! Никуда он не падал, а это… контролирует, короче. Думал, я сразу обратно ломанусь, как услышу. А я уперлась рогом. Знаю я эти шуточки, мерси! Это он психанул вначале, обиделся на меня, типа, что я его друга забойфрендила, а потом названивать стал.

— Ты его любишь? — задала Анька единственный вопрос, который остался у нее в голове. Не было больше ничего. Только это.

И сердце выстукивало: ты! ты! ты! лю! лю! лю!

— Кого, ботаника этого, в мешковину завернутого? — поразилась Аллочка.

— Ле… Левина.

«Лев! Лев! Лев!» — подгоняло сердце.

— Ты пролетарка, че ли? Я его люблю, сказанула… Да это он, он меня любит! Я ж и говорю — давно по мне сохнет, не так, конечно, как этот кактус компьютерный… Но по уши втюрился, жесть.

— Он тебя любит, — прошептала Анька.

Сердце споткнулось, а потом зачастило: лю-бит, лю-бит, лю-бит!

— Без балды! — самодовольно утвердила блондинка. — Видала, как ухаживает всю дорогу? На руках носил. Вот дурачок, правда? Хочет, типа, скрыть, а сам на руках носит. Ну, тут чего скрывать после этого, скажи? А воду, видала, как мне подавал? На колено встал, типа рыцарь, во. Приятно, че там. Я ж не против, пусть носит. — Аллочка оживилась, глаза заблестели, спиральки кокетливо подпрыгнули, — только после романтики все равно в «Кирпич» надо. Кстати, подруга, — тут она развернулась к Аньке, — у меня к тебе конкретная просьба — не мельтеши а? Всю поляну портишь. Только, типа, уединимся, как белые люди: то-се, в ушко подышать, плечико погладить — и тут ты прешься, как Чапай на боевом слоне! Я уж намекала-намекала… Янка, вон, дура дурой, а все просекла с первого раза, свалила быстренько. Соседа твоего лесничего с собой уволокла. Ну че, понятненько, конечно, на безрыбье и рак рыба… то есть со мной-то ей не тягаться, ее Левин тоже для прикрытия притащил. Так хоть этого, Захара твоего, приберет, хоть я таких, из категории «я, блин, гоблин!», не очень люблю, я все-таки культурная девушка.

Анька молчала. Прислонилась к сосне, колупала тонкие медные чешуйки. На стволе, прямо перед глазами, белел свежий разруб, по краям сочились золотые прозрачные капельки смолы. Некоторые висели на тончайших медовых ниточках. К самой большой капле прилип крылом крохотный комарик — висел смирно, не трепыхался. Вот затянет его внутрь, пройдут тысячелетия, сосны смоет сердитое море, капля превратиться в янтарь — а комарик так и будет висеть, раскинув крылышки, тихий, пустой…

— Короче, договорились?

— Договорились? — эхом повторила она, не понимая.

— Ну ты че, не слушала меля? — обиделась Аллочка. — А я тут распинаюсь-распинаюсь! Говорю — прогуляйся до низа, проведай народ, а мы тут помурлыкаем, в смысле — потусим в гордом одиночестве. Ты не думай, я только ради романтики. Ну, Лев меня, конечно, в пещеру сводит… Ну, поцелуемся там пару раз, такой разгул романтики, я ж понимаю… Э! Э! Ты че?! Стой, дура, куда?!

Анька оттолкнулась от сосны и побежала.

Куда?

А все равно!

На северо-северо-юг. Или востоко-востоко-запад. Просто хотелось бежать. Двигаться. Вдыхать воздух. Чернота внутри головы сгустилась в одну фразу: «Он тебя любит?» — и вдруг разорвалась на тысячу прозрачных ледяных осколков. И стало пусто. И она сразу прыгнула с места, чтобы убежать от самой себя… но пустота догоняла, как радиация, как невидимые лучи смерти. И как бы ни грохотало на бегу сердце, не могло оно разогнать пустоту, прошитую черными осколками. Анька бежала отчаянно, не глядя, — и уже не слышала, что там Аллочка кричит ей вслед…

Глава 5

Любовь — это боль

Стрельцы импульсивны. Они предпочитают сначала действовать, а потом думать. Именно они разрубают узлы, которые попадаются на пути. Впрочем, остыв и успокоившись, Стрелец перестает махать мечом и начинает размышлять. После размышлений он часто возвращается к разрубленному узлу, чтобы заново связать куски веревки.

— Встань лицом к большой воде. Теперь глянь вперед. Что ты видишь?

— Вижу камыши, — сосредоточенно доложил Ник, — камыши, воду, камни.

— На горизонт смотри. Острова видишь?

— Вижу вроде.

— Не вроде, а точно надо. Какие острова?

— Лесистые, — подумав, определил Ник, — там, наверно, сосны…

— И елки, — добавил Захар, покосившись на Яну, — ладно, давай по-другому попробуем. Солнце где?

— На небе.

— Э-э-э… молодец. Теперь встань лицом к островам и скажи, справа или слева от тебя солнце. На небе. Относительно тебя, — уточнил Захар.

В телефоне зашуршало, замолчало. Видимо, Ник для большей точности решил отправиться в поход навстречу солнцу. Пауза затягивалась. Станиславский давно бы уже заорал: «Верю», а Ник все не возвращался.

— Справа! — внезапно ожила трубка. — Если лицом к островам, то справа.

— Отлично! Поворачивай направо и шуруй вдоль берега.

— Просто вдоль берега? — усомнился Ник.

— Ага. Просто. Вдоль берега в сторону солнца. Мы сейчас тебе навстречу пойдем. Если что — звони. Отбой!

— Теперь ясно, куда нам, — Захар спрятал мобилу. — Пошли скорей, найдем этого гаврика, а то у меня от него небось волосы уже поседели.

— На ногах? — улыбнулась Яна, закрыла книжку и поднялась.

Захар озадаченно молчал. До этого Яна ни разу не шутила.

— Волосы на ногах украшают мужчину, — выдал он наконец.

— Ага, особенно седые.

Удивительное дело. Иногда день так паршиво начинается: хоть три жабы подряд скушай с утра, хоть дикобраза вместо кнопки сам себе подложи — все равно дальше будет хуже. То ли жабы в животе заквакают, то ли родственники запишут на чемпионат по гонкам верхом на дикобразах. А бывает, что утром слопаешь жабу, а днем все проходит. Как с белых яблонь дым. И бегаешь счастливый, как будто только что из сада дымящихся яблонь.

В этот день Захару пришлось многое пережить. И дикобразы сами под бочок ползли, и жабы хором каркали. Но теперь день засверкал, засветился, словно золотая капля смолы, поймавшая солнце. И захотелось ему стать мошкой, шагнуть в золотое тягучее счастье — и остаться там, раскинув крылышки, навсегда. Чтобы потом болтаться на чьей-нибудь нежной шее, внутри янтарной капельки, с дурацкой счастливой улыбкой.

***

Вот говорят: ноги вынесли, ноги вынесли. Аньку ноги, напротив, не вынесли. То есть долго выносили, как боевые кони из огня, а потом захромали и уронили. Только правая взбрыкнула в воздухе отчаянно — и все.

Аллочка непременно сказала бы: «Оба-на, как фанера над Парижем!» Да мало ли каких изящных оборотов можно тут сказать: как пингвин над полюсом или как Бетмэн над Пентагоном. Одним словом — ах, шарман, шарман!

Грохнулась она плашмя, с размаху, так, что перехватило дыхание. Полежала немножко на земле, закашлялась, села, отчаянно обхватила себя за грязные коленки и заплакала. Хочется же иногда и поплакать.

Кап-кап… лю-бит… кап-кап… лю-бит…

Потом просто сидела, всхлипывая, потом слезы высохли, а сердце вроде как остановилось навеки. «Фотоаппарат, — подумалось тихо, без эмоций, — чадо проверить фотоаппарат».

Она расстегнула чехол, нажала кнопку. Чудо техники проснулось с нежным жужжанием, помигало лампочками. С объективом ничего страшного не случилось упала-то она на живот, и рюкзачок просто крепко треснул ее по спине. Если бы он улетел на камни, вышло бы хуже. А так просто синяк на позвоночнике, пустяки. Она машинально включила просмотр кадров и долго смотрела на самые первые: силуэт Лева на мостках, Лев в саду у Захара, мокрый Лев, улыбаясь, стаскивает кроссовку. Потом все выключила и спрягала обратно.

Если честно, то не так уж часто Анька мечтала. Конечно, ей хотелось, чтобы в нее кто-нибудь смертельно влюбился (желательно старшеклассник), чтобы родители подарили сразу кавказскую овчарку, ирландского волкодава и бультерьера (или хотя бы разрешили взять бездомного котенка), чтобы домашка по математике-физике решалась сама, чтобы папа совсем не пил водку, чтобы ей купили ноутбук, чтобы поехать через всю Африку с фотоаппаратом… А еще она мечтала о Леве. И совсем немножко (еще до Лева) — о незнакомом вампире, пусть не таком красавце, как в «сумерках», но тоже загадочном и прекрасном.

Хотя о чем с ним говорить, с вампиром-то? О группах крови? О том, сладко ли ему спится в черном гробу? Лев был такой же загадкой, как и вампир. Его невозможно было понять, совсем не ясно было, о чем с ним разговаривать. Только смотреть и слушать можно было, только смотреть и слушать.

А вот в соседе, к примеру, вовсе не было ничего загадочного. С ним легко болталось о фильмах, о кавказских овчарках, о бутербродах, о родителях, которые никогда их, собственных детей, не поймут, и об учителях, которых никогда не понять им.

А с Левом говорить ни о чем таком нельзя, он невозможный, и воздух рядом с ним раскален, и хочется одновременно сбежать — и навеки застыть рядом.

Анька уже встала, уже тихонько шагала по тропке, а внутри рушились горящие обломки и с грохотом сталкивались угрюмые ледники. Огонь и лед сходились в ее душе. Огонь назывался — ревность. Страшный, черный огонь. «Да как он мог! — ревело пламя. — Ты ж подарила ему мечту! Мечту! Как он мог после этого выбрать не тебя, променять тебя на такую дуру! Да лучше бы он с космическим дятлом целовался! Забудь его, брось его, — шипели багровые искры, — плюнь на него! Выкинь его из своей жизни навсегда! Забудь о любви! Стань Снежной королевой, куском льда, морозной острой иглой. Он еще обо всем пожалеет…»

Другой голос перебивал: «Это же его выбор, пойми. Он тебе ничего не должен. Выбрал дятла — значит, ему нравятся дятлы, вот и весь разговор. А ты, такая умная, замечательная, талантливая, — не нравишься. Да, да, да! Ты просто ему не нравишься. Вбей это себе в башку! Он не обязан тебя любить! Он свободный человек! Отойди в сторону, не мешай, не путайся под ногами… А если хочешь что-то подарить — пусть даже мечту, — не думай о своей выгоде. Ты ведь желала ему счастья? Так вот, он счастлив. Радуйся».

— Но без меня! — полыхал огонь.

— Но счастлив! — чеканил лед.

Анька схватилась за голову. Господи, ну почему, почему так больно? Помоги мне, ты же добрый, отдай, верни его, плевать мне на его свободу, я хочу, чтобы он любил только меня — и никого больше!!!

Легче не стало.

И что теперь делать? Пойти задушить Аллочку? Убить Лева? Утопиться? Пробить в лодке дыру на середине Ладоги и утопить всех скопом?

— Ничего не хочу! прошептала Анька. — Ненавижу всех!

Завибрировал телефон. Она рывком сорвала рюкзак, вытащила трубку, нажала на все кнопки разом, а потом стукнула телефон о камень. Попала в мох, тот не разбился, но угрюмо затих.

— Оставьте меня в покое! Провалитесь все! Никто мне не нужен, поняли, никто!

Тропинка привела к обрыву. Внизу заблестели серебристые искры, плеснуло в глаза густым изумрудным цветом — и открылся знаменитый карьер. Изломанные серые скалы уходили вниз, в изумрудно-зеленую воду. Что может быть в природе такого цвета? Разве что первые листья одуванчиков да глаза у русалок по весне.

Тут только Анька заметила, что тропинка-то была не простая, а цивилизованная. По бокам уложены были белые камни, на поворотах стояли стрелки с надписями. А на противоположном берегу виднелась крутая деревянная лестница, сбегающая вниз, к дощатому лодочному причалу. А по кручам стояли сосны, а сами кручи рассыпались сахарными полосатыми многотонными кубиками, а две крапивницы вдруг закружились у нее перед носом и унеслись, подрагивая крылышками, в заросли иван-чая… Анька машинально вытащила фотоаппарат, щелкнула один раз, но опустила объектив. Аллочка права: зачем ей все это? Зачем красота, зачем изумрудная русалочья зелень, зачем белый пух одуванчиков и настоянная на шмелях тишина? Зачем ей легендарный Серебряный остров, чужая радость, чужая мечта, чужая любовь?

Ей-то от этого только больней!

Ухоженная тропинка убегала вперед, а рядом висел пластмассовый яркий указатель: «К пещере». Вдруг захотелось в пещеру. Там темно, холодно и одиноко. Как раз то, что надо. Не могла она стоять здесь на солнцепеке, потому что солнце давно должно было погаснуть, скалы — расколоться, а вода — высохнуть. И стала бы вся земля безвидна и пуста…

Пещера оказалась огромной, полукруглой. Она вошла и несколько минут постояла у входа, чтоб привыкли глаза. Впереди чуть вырисовывался падающий сверху столб света. За ним, совсем далеко, сияла полукруглая дырка, второй выход из пещеры. Было сумрачно и сыро. Звенел комар. Анька без всякого страха вступила в полумрак, и пошла к вертикальной шахте.

Сумерки! Так звали его дурацкую группу! Она пришла на концерт во вторую школу, куда до этого не заглядывала даже на дискотеку. Ну что может быть интересного во второй школе, а? Поэтому она и опоздала к началу. А когда вошла, Лев взял на гитаре завывающий волчий аккорд глянул поверх голов горящими глазами и начал:

Ветер над городом, ветер над миром,

Ветер зовет меня прочь из квартиры,

Город застыл в ожиданье субботы…

А девчонки внизу, у сцены, вскинули руки вверх и хором подхватили:

До-оброй охоты!

Доброй охоты![6]

Ей на секунду показалось, что он точно вампир, вампир с серебристой кровью. И на завтрак хрустит серебряными пулями, и вечерами гуляет по крышам с крылатым львом, и давно уже не пьет кровь, а сразу лунный свет, прямо с неба.

Потом он пел всякую очаровательную чушь, про веснушки и вербу, но под конец вдруг исполнил такую песню, что ей стало страшно:

Тысяча стен, тысяча глаз

Между тобой и мной.

Я догадался только сейчас,

Что любовь — это боль.

Тысяча слов, тысяча книг

Между тобой и мной.

кровью пишу строчку в дневник:

Любовь — это боль.

Да или нет, тьма или свет

Между тобой и мной?

Тысячу лет знает поэт:

Любовь — это боль.

Зал взорвался, подхватил:

Между тобой и мной.

Любовь это боль!

Любовь — это боль!

Как он смог? Он же просто вытащил эту песню у нее из головы! Это она, Анька, сочинила про любовь-боль, а он почему-то спел. Какой еще нужен был знак? Какой перекресток судьбы?

На том концерте она пробралась под самую сцену, и, когда музыка кончилась, так и осталась стоять, уставившись вверх. Девчонки кругом прыгали и визжали, высоко поднимали мобильные телефоны. А она застыла среди прыгающей толпы и просто смотрела. Мальчик в красной майке, с гитарой и глазами, в которых вспыхивали серебряные звезды, вдруг присел, наклонился к краю сцены и спросил:

— Нравится?

Анька не смогла ответить, только кивнула. Звезды срывались и падали, разрезая сердце, серебряные звезды с острыми ледяными лучами.

Он белозубо улыбнулся, выпрямился, крикнул в микрофон что-то веселое (она не разобрала) и затянул совсем дурацкую песню, которую, похоже, обожала вся вторая школа:

Ты,

Ты приходи ко мне сюды,

Кады,

Кады уснули медведы…

Хоть и симпатичной была эта сага о медведях, но не могла она после той песни ничего слушать. Так и вышла из зала, словно лунатик. Ей казалось, что песня залила ее по горло, как Ладога по весне, вся в звенящих осколках шуги, в колючих прозрачных льдинках.

Тогда она первый раз подкараулила его после концерта и, прячась за кустами шиповника, проводила до самого дома. Жил он в обычной хрущевке, и район был по соседству (хотя в маленьком городе все по соседству). Через месяц она знала о Женьке Левине по кличке Лев все. Точнее — самое главное.

Что она его любит.

И была ее любовь, как голос и молчание, поезд в ночи, божья коровка на ладони, снежное поле с бегущей собакой, глаза и губы, нежность и печаль. Любовь совсем маленькая, потому что вмещается в одного человечка, но безграничная, потому что человек сам становится целым миром. И смысл этого мира, солнце этого мира — любовь. А для чего же еще жить?

Вот тогда она и решила, что исполнит его мечту, увезет его на Серебряный остров, затерянный и ладожских шхерах.

***

Захар вообще-то не дружил с девчонками. Ну кто они, девчонки? Бестолковые создания, никакой пользы. Взять хотя бы Яблочкину… О, про Яблочкину он мог бы написать трехтомный роман под названием: «Как дружить с соседкой, при этом не убить ее сразу и самому остаться в живых». Такая у них была атомная дружба, иногда переходящая в термоядерную, что цивилизации впору было бы опасаться скорого Армагеддона.

Но, хотя Яблочкина вся состояла из недостатков, тараканов и взбрыкиваний, дружить с ней было необыкновенно легко.

Зато остальные! Мученье, просто мученье. Не умел он с ними. Всего несколько лет назад они все вперемешку, пацаны и девчонки, с воплями носились по двору: в салки, в лапту, в выбивалу — и свирепо орали друг на друга, не разбирая, так сказать, где сильный, а где слабый пол. И в лес вместе ходили, и на дальнее озеро купаться, и даже курили иногда за гаражами, одинаково кашляя от дыма. А теперь идешь домой — сидят на лавочке. Подойдешь — хихикают. Посмотришь — отворачиваются, шепчутся, заразы, демонстративно. Понятное дело о ком. Развернешься уходить — хихикают вслед, а у него футболка липнет к мокрой спине. Челочки, ноготки в цветочках, пирсинг в пупке… браслетики, секретики, вечное шушуканье, а потом искоса — зырк! И снова хихикать. А запросто кивнуть, поздороваться — мол, привет, Захар, как дела? — да вы что, уж лучше падение тунгусского метеорита пережить, непосредственно в голову, чем такой позор. Одна Анька среди девчонок была свой человек. Такую и подушкой треснешь без душевных мук, и купаться позовешь без миллиона терзаний.

Шагал Захар рядом с Яной, косился в ее сторону — и опасался. Девчонка, да еще и красивая. Мало ли что у нее на уме? То, глядишь, тихоня — а то вдруг на сосну полезет, шишки начнет зубами отрывать. Вместе с ветками. Или, как эта, вторая, начнет канючить: «Неси меня на руках, да смотри, не останавливайся…»

До сих пор Яна, правда, вела себя прилично, по сравнению с остальной безумной компанией. Он-то, глядючи на них, окончательно убедился, что некоторые люди не от обезьяны произошли, а прямиком от капусты. До сих пор вместо головы — кочан. А некоторые, избранные, — прямиком от полена, минуя культурную обработку рубанком. От рубанка хоть три извилины остается, как у Яблочкиной. А большинство деревянных товарищей думать умеют только корнями. И руки у них тоже обычно прямо из корней растут.

Яна легко шагала рядом, посматривала направо-налево, на жизнь не жаловалась. Один раз остановилась, заметив синюю стрекозку-стрелку на камышинке. Поулыбалась, дальше пошла.

— Эй, ты не устала? — спросил Захар. Сам не понял, зачем спросил. Вот у Аллочки он бы такого ни за что не спросил, даже если б тащил ее за ногу третий километр волоком по колючей проволоке.

— Нет, — ответила Яна и опять замолчала. Хихикнула бы, что ли, для приличия.

— Уже скоро, — занервничал Захар, — не мог же он на другой конец острова уйти. Сейчас гряду обогнем, оттуда берег далеко виден. Или, хочешь, я ему звякну, а он пусть сам, рысью? Вдруг тебе тяжело?

Пока Яна была вместе с остальными, казалась совершенно нормальной. А тут вдруг нахлынули подозрения. Вернее, он совсем не знал, что же с ней делать, о чем говорить, как себя держать, чем ее развлекать. И оттого попросту трусил. Заранее.

— Мне не тяжело. Мне нравится гулять, — успокоила красавица.

Захар почувствовал, что спина, вместо того чтобы промокнуть, зловеще похолодела.

Прошагали еще с десяток молчаливых мрачных минут. Яна не вздыхала, не хромала, не взбиралась на сосны, не сюсюкала, не требовала объяснений, не спрашивала: «Куда мы идем?», «А скоро мы придем?», «А нам точно туда?», «А ты какие сериалы больше любишь?»

Яну не надо было спасать, ругать, читать нотации и носить на руках. Стукнуть ее сразу по голове подушкой рука не поднималась. Захар нервничал ужасно.

И тут она остановилась. Он тоже. В голове творился полный винегрет, приправленный манной кашей. Так, наверно, чувствует себя подводная лодка в степях Украины, столкнувшись в неравном воздушном бою с клином марсианских тарелок.

Она остановилась и полезла в рюкзачок.

— Яблочко хочешь? — достала два красных яблока, кинула одно ему. Захар, который умел ловить на лету чашки с горячим чаем, скользкую рыбу и масляные блины, метнулся в противоположную от яблока сторону. Не иначе как эльфийская магия сработала. Яна на промах внимания не обратила, морозно хрустнула своим и зашагала дальше. Захар подобрал падшее яблоко, обтер. Сунул в карман.

— Яна, постой! — она обернулась. — А-а-а… — сбился он перед эльфийскими темными очами. — Ммм… э-э-э, а что ты все время читаешь?

— Книжку одну. По истории древних славян.

— Я тоже люблю историю! — обрадовался, нащупав знакомую тему. Захар. — На огороде чего только не раскопаешь. То черепки, то патроны, то петли кованые от дверей. Я тут весь музей облазил. У нас ведь шведская война была при Петре, я даже пушечные ядра находил…

— Ты только историю Карелии любишь?

— Не-а, вообще древнюю.

Вот тут Яна перестала хрустеть яблоком, развернулась к нему и глянула с интересом.

— Ты про Велесову книгу читал?

— Угу.

— Ого! А вот скажи…

По счастью, Яна никогда не задумывалась над главными девичьими вопросами: «Для чего он мне все это говорит? На что он намекает? Что он думает обо мне на самом деле?!» Когда ей что-то рассказывали, она просто слушала. Когда становилось непонятно, задавала вопросы. Поэтому через пару секунд они с Захаром уже мирно беседовали о древней истории славян, и Захар говорил ей именно то, что хотел сказать.

Ник вышел из леса минут через пятнадцать. Он вылетел из-за мыса, как паровоз, нащупавший фарой светлое будущее. Глаза его воссияли. Лик восторжествовал. Тело прыжком воспарило над землей. Он раскинул руки и, вопя, устремился к своим спасителям.

Спасители в это время горячо спорили, и Захар так махал руками, как будто исполнял танец с саблями, переходящий в танец с пушками.

— Нет, ты зацени! Чувак упорно пишет, что Святослав не мог воевать с Византией!

— С Византией он, конечно, воевал, но христиане в Киеве появились раньше…

— Да язычество там было, язычество!

Тут на них налетел Ник, снес Яну и радостно впечатал ее в Захара. Обнял обоих и принялся трясти:

— Ура! Ура-а-а!

— Бешеный, — Захар попытался отцепиться, — ты бы еще с дерева на нас прыгнул!

Отпускать его Нику не хотелось, но Захар оказался сильнее. Через минуту Яна, осторожно улыбаясь компьютерщику, украдкой трогала свое ухо — не распухло ли от встречи?

— Как же я вас люблю! — Ник все еще хотел обниматься. — Как же я там испугался, в этом лесу, мрачняк! На меня змея кинулась, прикиньте?!

— Укусила? — замер Захар.

— Нет, промахнулась! Я в сторону прыгнул.

— Как она хоть выглядела? Болотная гадюка, медянка, уж?

Из рассказа Ника стало ясно, что на него напала гигантская анаконда, у которой с клыков капал дымящийся яд. Подробности все прибывали. Покончив со змеями, он перешел к новым компьютерным игрушкам, потом — к достижениям цивилизации, потом отчего-то к устройству вселенной… Понятно было, что это — стресс, что остановить его сейчас не сможет и вся Космическая Армада. Они уже и до лодки дошли, а Ник все не унимался.

Захар его не слушал, ему хотелось взять Яну за руку, сбежать с ней и всласть доспорить о походах князя Святослава, о страшной мести княгини Ольги, о таинственной Велесовой книге…

Но тут у него зазвонил телефон. Ник поневоле замолчал.

— Слушаю, — обрадовался молчанию Захар.

— Спасите!!! — истошно завибрировала трубка.

Глава 6

Красная пустыня

Каждый Стрелец, похоже, маленькое независимое государство. На меньшее они не согласны. Порой им трудно признать такую же независимость за остальными. Но, поразмыслив, Стрельцы всегда признают, что чужая свобода так же священна, как их собственная.

— Там просто фантастика! А где Анька? — удивился Лев, вернувшись.

— Анька, Анька, — скривилась Алла. — Что ты к ней прицепился? Усвистала куда-то твоя Анька. Скатертью дорожка! Нам и без нее хорошо, правда?

— Куда усвистала?

— Ой, ну я не знаю! Ну, туда, — блондинка нервно потыкала в противоположную тропу. — Зачем нам Анька? Мы наконец-то вдвоем, Женечка…

Алла кокетничала. Алла надувала губки. Алла блестела глазами. Алла накручивала спираль на палец.

Лев не понимал:

— А что случилось? Почему она убежала?

— Ой, ну я знаю? Психованная! Вдруг подпрыгнула и ломанулась, как страус. Я че, следом должна бежать?

Левин отчего-то никак не соблазнялся, а задумчиво смотрел налево. Алла зло щурилась на него, разочаровываясь. Вот чего еще дураку надо? Вот чего он из себя корчит? Самому ж наверняка плевать на эту малахольную девку! Так не-ет, ломается, изображает из себя… А ведь на руках ее, Аллочку, носил, а не Аньку. Носил ведь? Носил как миленький, а теперь? Правду говорят: любовь — зла, кругом одни козлы!

— Она ничего не сказала, куда пойдет? — вернулся к ней Лев.

— Ничего! — взорвалась Алла. — И чудненько! Ускакала небось к лодке, там этот дикий человек, Захар, ее утешит, не переживай. За версту видно, как он к ней неровно дышит. Так жалом следом и водит.

— Так она обратно вернулась? Она тебе что-нибудь сказала? Вы поссорились, что ли?

— Полюбились! — рявкнула Аллочка. — Я в чужих тараканах не разбираюсь. Я сама тут чуть не померла, когда эта дура взбесилась! Может, ее укусил кто бешеный? Вот клещ — от него можно взбеситься? Она сначала дерево колупала, а потом как рванет на низком старте — ах, простите, ах, он меня не любит…

— Кто не любит?

— Дед Пыхто!

Лев повернул налево, к тропе.

Аллочка вскинулась:

— Женя, ты чего, вернись! Я правда не знаю, чего она. Взяла и ломанулась в лес, вон туда, налево. Может, этот Захар ее не любит? Женя! Ты не можешь меня бросить! У меня нога… подвернулась, ой, сломалась! Ты не пацан будешь, Левин, если меня бросишь! Тут бешеные клещи, я боюсь! Ты че, правда бросишь меня одну???

Последний вопль по громкости перекрывал пожарную сирену — и Лев остановился.

Вернулся.

Подошел близко-близко. Взял ее за плечики. Притянул к себе. Заглянул в глаза. И столько в этом жесте было спокойной уверенности, что Аллочка стушевалась. «Сейчас целовать будет! — трепыхнулась в приятном смятении. — Ой, тушь, тушь небось потекла, позор!»

***

Женька Левин всегда был победителем. Мама рассказывала, когда его спросили в три года, кем он хочет быть, он нахально ответил:

— Я хочу быть первым!

И встал в позу Наполеона, завоевавшего первую песочницу.

И ведь правда, часто он становился первым. Не во всем. Только там, где хотел. Он первым научился брать на гитаре аккорды. Он первым собрал школьную рок-команду. Он стал первым гитаристом и вокалистом.

Он любил побеждать. Мир принадлежал ему.

И вот теперь он нос к носу столкнулся с чужой железобетонной уверенностью, что мир-то, оказывается, не висит в космосе, а покоится на трех слонах! А слоны эти стоят на коленях перед девочкой Аллочкой. Которая убеждена, что все должны быть ей благодарны только за то что она, девочка, милостиво повелевать соизволит.

Лев любил азарт, борьбу, приключения, ветер в лицо, смех, девчонок, музыку, которая взрывается в голове… Мир дарил ему все это с избытком, и он благодарно улыбался миру в ответ. Он нравился миру, и мир нравился ему!

Аллочка же, похоже, из всего мира выбрала для восхищения только один объект. Себя любимую. Остальные были пролетарии, пролетали где-то внизу, копошились в своих мелких, ничтожных проблемах. Нет, некоторые представители человечества были достойны ее, Аллочки. Но эти достойные, все поголовно, должны были носить ее на руках…

Лев нежно, но твердо развернул Аллочку спиной к развилке.

— Видишь эту широкую тропу?

— Тропу?! Хммм… вижу.

Аллочка еще томилась, но уже смутно прозревала.

— Пойдешь по ней. Впереди будут камни. Потом — болото. Там мостик, сними туфельки и перейди. А кто сказал, что будет легко? Потом все время по тропе вниз. Остерегайся бурелома. Поскользнешься — езжай на попе, я благословляю. Потом второе болотце, там можно на четвереньках. Встретишь комара — убей его! Прямо голыми руками, ты сможешь, я в тебя верю. И бегом-бегом до лодки. Ползком, кувырком, волоча сломанную ножку. Там уже Захар тебя обнимет. Беги рысью, сол-ныш-ко!

И вот тут, негодяй, он ее и поцеловал.

В макушку.

Каков подлец, а?

***

Анька потрогала руками золотой столб света. Ладони розовато засветились, словно у привидения. Она стояла на тонком железном мостике. Внизу была шахта, залитая водой. Черная, густая, мазутная. На поверхности плавали сбитые ветром листья. Ствол шахты уходил и вниз, и вверх — стоило задрать голову, как там, метрах в семи, в дыре шелестели березы. Небо казалось не синим, а сияющим, белым, серебряным. Анька вновь наклонилась к колодцу и прошептала в него:

Тысячи лет мы говорим о том,

Что нас уже нет в этом раю пустом,

Шум городов там, где цвели поля…

Только любовь старше, чем ты и я.

Это тоже была песня Лева. Песня, которую она всегда слушала с закрытыми глазами. Ей казалось, что с первых же строчек она входит внутрь музыки. И это уже не музыка, а красная сумеречная пустыня. И она бредет между горячих красных дюн, смотрит на вершины барханов, черпает песок руками, а ветер сдувает пыль с древней дороги, обнажая черепа и костяки коней. Тысячу лет назад умерли эти кони, но до сих пор мчатся в песчаной буре, распустив красные гривы, закручивая впереди ревущие смерчи.

Красную глину держит гончар в руках,

Красная кровь — ты превратишься в прах,

В круге земном станут песком моря…

Только любовь старше, чем ты и я.

И заброшенный город открывался ей в красном мареве: белые дома, квадратные маленькие окна, красные колонны — странный город, призрачный город, — а посредине города бил родник. Звенела из-под земли серебряная вода. И сидел на песке человек, странник, воин, потерявший коня, спрятавший лицо в ладонях. И всегда ей в этом месте страшно хотелось пить, так, что горели губы. Она черпала воду ладошками — и протягивала страннику.

Солью земли стал их последний вздох.

Тех, кто ушли сквозь череду эпох,

В красную глину капает кровь моя…

Только любовь старше, чем ты и я.

***

Все-таки нельзя на Аллочку злиться. Она ни в чем не виновата, если вдуматься. В мире никто ни в чем не виноват.

— Зачем мне теперь жить? — спросила Анька.

— Чтобы просто жить, — ответила красная пустыня. — Смеяться, ходить в школу, фотографировать, слушать музыку, гладить собаку. Зачем облако отражается в луже? Зачем яблоко сладкое? Зачем луна над лесом? Зачем он поет такие песни?

— Я не смогу жить без него… Лучше умру!

— Умрешь, умрешь, — зашелестели пески, — ты все равно умрешь когда-нибудь. Но кто вместо тебя съест яблоко, кто поймает ветер, кто увидит луну, кто будет слушать его голос? Ты умрешь — и все это тоже умрет, рассыплется красным песком.

— Но мне больно!

— Потому что внутри тебя стало пусто. Пусто, темно и холодно. А где пустота — там смерть… Тебе больно, потому что ты играла с ним, как с куклой. А он — живой, настоящий. Разбей куклу. Отпусти его. Пусть делает что хочет и любит кого хочет, пусть сочиняет что хочет. Главное, что он есть, что он жив, что ты всегда можешь услышать его голос. Чего же тебе еще?

Анька снова окунула ладони в золотой свет

— Господи, — прошептала она, — не надо его возвращать. Пусть он живет без меня. Пусть ему будет хорошо. Пусть сам выбирает.

Мостик тихонько зазвенел под ногой.

Пожалуй, пора возвращаться. Захар, наверное, волнуется. Это ведь он звонил, а она не ответила. Захар тоже ни в чем не виноват.

Надо вернуться.

***

— Аня! Ты где? Отзовись!

Кто-то звал ее снаружи. Голос звучал издалека, но ясно. Она сообразила, что человек кричит наверху, над шахтой. Наверно, именно там проходила тропа.

— Аня! Эй!

— Я здесь! — машинально откликнулась она.

Ее услышали. Кто-то подошел к верхнему отверстию шахты, свесился вниз, через перила. Она увидела черный силуэт.

— Ты что там, в пещере? Я к тебе сейчас спущусь, не уходи!

Это был Лев. Анька шагнула с освещенного места в тень, ближе к началу мостика. Силуэт исчез. После светового колодца мрак казался особенно густым, чернильным. Она постояла, прислушиваясь. Вроде тихо. Перебежала мостик, гулко лязгнувший под ногами, и пошла, держась одной рукой за стенку (так было удобней), к яркому полукругу дальнего выхода.

Если честно, то она испугалась. Зачем Лев пришел сюда? Получается, Аллочка все ему рассказала. Но для чего? Почему вместо романтики они пошли ее искать? Неужели испугались, что она тут без них пропадет?

Анька круто остановилась. Сначала она хотела первой незаметно выбраться из пещеры и спуститься вниз, к лодке. Но теперь не знала, как поступить. Она прислонилась к влажной угловатой стене. Холод мрамора мигом просочился сквозь майку. А изнутри разливался болезненный лихорадочный жар.

Убежать или остаться? Как она будет говорить с ними? Вдруг не выдержит и расплачется? Нет, нельзя. Она и так почти сорвала Леву поездку. Вместо того чтобы спуститься к зеленому озеру, вместо того чтобы искать свои сокровища или романтично тискать Аллочку, он носится по холмам, выкрикивая ее имя.

Нет, надо бежать! Не дай бог, он начнет ее жалеть. Тогда она точно расплачется! И снова не захочет его отпускать.

Анька оттолкнулась от стены, но тут черный силуэт появился как раз у того самого дальнего выхода, к которому она шла.

Что теперь?

Развернуться и убежать обратно, через мостик, пока не поздно? Нет, глупо. Он ее услышит, рванет следом. А это уже комедия…

— Аня, ты здесь?

Надо сказать ему несколько слов, объяснить… Например, так: «Извини, но я хочу побыть одна». Или так: «Все в порядке, не ходи за мной, я буду ждать вас внизу».

Главное, сдерживаться. Никаких эмоций. Ровный дружелюбный голос, лица он все равно в темноте не разглядит.

— Аня! Ты ушла, что ли?

— Здесь! — крикнула она. — Не ходи, я выйду.

Сердце заторопилось: ту-ду, ту-ду, ту-ду! Черный силуэт ждал ее. Нет, нельзя трусить и отступать. Ведь это самая настоящая трусость — сбежать, отключить связь, бросить его без всяких объяснений. В чем он провинился. В том, что выбрал другую? А разве это вина? Надо сказать ему несколько слов, попрощаться и спокойно уйти. Отпустить его, чтобы между ними не протянулась тоненькая призрачная ниточка недосказанности. Ведь когда один вдруг замолкает, второй начинает невольно искать ответ, ловить, добиваться объяснений. Нет, это нечестно. Человек — не собака на поводке, она не хочет дергать за невидимую веревочку. Пусть у него все будет хорошо, может быть, тогда кончится эта «любовь-боль». Или вся останется у нее в душе, как тяжелый осколок мрамора, как кусок, вырезанный из промозглой пещерной тьмы…

Анька шла, вела кончиками пальцев по влажной холодной стене, и ей становилось жарче и жарче… Тут что-то на ходу стукнуло ее по ребрам, ноги подогнулись, длинная поперечная палка уперлась в живот. «Да это какой-то заборчик», — успела сообразить она, падая на заграждение. Заборчик кровожадно хрустнул и подломился. Анька полетела вниз.

***

Женька очень обрадовался, когда рыженькая отозвалась. Смешная она была со своим фотоаппаратом. Он ведь помнил, как встретил ее в первый раз, на концерте. Поклонницы постоянно липли к нему, но никогда он не видел, чтобы человек так его слушал. Как будто не было никого в зале, только он и она — и песня между ними. Потом, помнится, их кто-то познакомил. А через пару дней она повела его к ободранной кирпичной стене фотографироваться. Объяснила, что красные кирпичи как-то по-особому высвечивают его лицо. Он был не против: высвечивают так высвечивают; кирпичи так кирпичи. А фотки клевые получились, не ожидал. С тех пор он в шутку называл ее своим официальным фотографом. Они болтали порой, а несколько раз даже возвращались вместе из Дома культуры. Говорили о его песнях — она читала ему куски наизусть — Лев довольно жмурился. Здорово, когда тебя наизусть, учат, чего там. Хорошая девчонка, только уж очень серьезная. Он ведь не Пушкин и не Виктор Цой, а она на него снизу вверх смотрит, словно он уже на пьедестале, великий поэт. А он никакой не поэт, простой пацан, который песни иногда сочиняет, а потом поет (тут Лев немножко лукавил: в глубине души он, конечно, считал себя великим поэтом).

Когда она была рядом — с ней было хорошо, но, как только они расставались, он сразу о ней забывал. Просто еще одна прикольная девчонка рядом. Не более того.

Почему же она сбежала? Аллочка та еще штучка. Запусти ее в отряд ангелов, так они через полчаса оторвут себе крылышки и коллективно расплющатся о землю. Но и Анька не похожа на беззащитный одуванчик. Сразу видно — добрая, но если задеть — ответит, как топором отрубит. Так что блондинка могла и обломаться. На Аньке ядовитые когти не шибко поточишь. Тогда в чем дело?

Он быстро спустился к ближайшему входу в пещеру, уф переволновался, самому странно. Так классно шли, он в середине, девчонки по бокам… и, здрасьте, пожалуйста, такой облом. А ведь он взялся доставить девчонок целыми и невредимыми. А они у него бегают одни по лесу. И Аллочки он, может, зря нахамил? Хотя нет, этой не зря! Прилипла, как жвачка. Сразу не отошьешь, таскай ее потом до конца жизни на руках!

Лев вглядывался в пещеру, но глаза еще не привыкли к темноте. Мелькнула смутная тень в золотом прямоугольнике возле дальнего мостика. Потом она крикнула из темноты, что идет. Скоро он услышал ее шаги.

Потом короткий крик…

…треск…

…удар!

Лев, не раздумывая, рванул на звук.

***

Одинокая Аллочка шла по лесу.

Она! Одна! Шла! По лесу!

Как такое могло случиться?!

Молчала вселенная, и не было у нее ответа на этот глобальный вопрос. И главное, хоть бы какая живая человеческая тварь под рукой оказалась! Так нет же, сплошное дерево, сплошные дрова!

Вы думаете, что Аллочка страдала молча? Ни в коем случае. Каждому встречному дереву, каждому замшелому валуну, каждому вывороченному пню она ласково сообщала, как сильно любит деревья, валуны, пни. А особенно любит одного милого парня. Прям любит-любит. Невыносимо. До мозга костей.

Лес, не привыкший, чтоб на него повышали голос, невольно притих. Только комары беспечно дзинькали, норовя поцеловать Аллочку в обнаженное плечико. А равно и в загорелую щиколотку.

На ходу отмахиваясь от комаров, она вылетела к болоту. Притормозила, оценивая обстановку. От болота тянуло прелью и ржавчиной, в коричневых, поросших мхом глубинах что-то зловеще журчало. А временами и хлюпало. Возможно, там успело свить берлогу болотное чудовище. Но Аллочку это не остановило. Она чувствовала себя гранатой, которую положили в костер. Очень хотелось взорваться.

И никакой страх не мог бы сейчас перебить ее злость. Попадись ей болотное чудовище, да она б ему мигом голову откусила!

Вздыхая, она потыкала палкой в воду и убедилась, что глубина там чуть больше метра. Изображать из себя принцессу на горошине было не перед кем. Поэтому Аллочка отыскала сук подлиннее, с помощью которого довольно ловко прошла по бревнам. На последних сантиметрах каблук поехал по мокрому, нога подвернулась и с чавканьем провалилась в маленький бочажок. Все бы ничего, но туфельки уже натерли ей кровавые мозоли. До этого она кое-как терпела, но теперь промокший задник принялся давить на кровоточащую корочку. Аллочка, ругаясь, сорвала обувь, пошлепала босиком. Но теперь нежную стопу кололи острые иголки и сучья. Тропа мигом превратилась в аццкую дорожку, любовно сплетенную из шершавых корней и щедро присыпанную колючими шишками. А впереди приветливо растопырился бурелом.

Аллочка наступила на шишку, зашипела, пнула от злости пень, отбила ногу, попрыгала, подвывая, чтоб перетерпеть боль, и поняла, что так жить нельзя. В конце концов, она рождена для счастья, а не для страданий.

— Плевать мне на всех! Никто мне не нужен! Лошары, пролетарии! Я без вас в два счета обойдусь!

Достала трубу и набрала Захара.

Глава 7

Ужас, летящий на крыльях ночи

Стрельцы очень храбры. Конечно, они испытывают чувство страха. Но зачастую этот страх только подхлестывает их врожденное любопытство: ведь преодолевать страхи так увлекательно! Это не значит, что они охотно ночуют на кладбище и укрываются могильной плитой. Но то, что Стрельцы часто в одиночестве гуляют в таких местах, куда другие знаки днем с огнем не сунутся, — чистая правда.

— С цепи, что ли, все посрывались?!

Яна не стала тратить время на слова, просто глянула вопросительно. Захар раздраженно потряс телефоном, как будто тот был в чем виноват.

— Теперь Аллочку надо спасать! Какой-то день сурка-спасателя, честное слово!

— А что с ней?

— Судя по крикам — сломала две ноги, две руки и еще каждый палец отдельно. Идти не может, впереди бурелом.

Телефон настырно заверещал.

— Меня укусил клещ! — раздалось оттуда. — У меня будет энцефалитный грипп! Меня комары жрут!!!

— Бедные, ведь отравятся, — негромко буркнул Захар и заорал в ответ: — А где Женька? Женька где?! Почему он тебе не поможет?!

— Он меня бросил, сволочь! Козел он! Спаси меня, Захар!

— Он ее бросил, — подмигнул Захар Яне, — по ходу нормальный парень оказался. А я поначалу решил, что полный даун.

— Он тебя с какой высоты бросил? — уточнил в трубку и тут же отставил ее подальше от уха. — Да таким голосом лес валить можно…

Яна перехватила телефон:

— Алла, мы сейчас придем, не волнуйся.

Захар хмыкнул. Вообще-то он хотел спокойно посидеть возле катера, попить чайку, с чувством сжевать бутерброд. Но Яна, конечно, была права. Блондинку следовало спасти. Хотя бы потому, что она девчонка. Что не мешало ей оставаться прямым потомком куклы Барби с голосом одичавшей бензопилы.

Так что Захар вытащил из лодки те самые колхозные сапоги, кинул в пакет, а потом спросил:

— Я так понимаю, ты, Ник возле катера не останешься? Тогда ломанемся по-геройски, повторим твой забег в гору.

***

Рвануть-то он рванул, но через несколько прыжков остановился. Тьма колыхалась перед ним, он ничего не видел во тьме. Только в отдалении маленький мостик чуть золотился в световом столбе. Крик и треск больше не повторялись.

— Анька! — завопил он отчаянно. — Анька, ты где?!

— Шшш…

Шуршало впереди, неподалеку. Он вытянул руку, шагнул поближе:

— Аня, это ты?

Снова шорох, а потом — странный негромкий звук. Он слушал и не верил своим ушам. В темноте, рядом кто-то негромко… смеялся. Тут рука его наткнулась на перегородку. Глаза уже освоились, и он сумел разглядеть невысокий деревянный заборчик, небрежно сколоченный из наструганных досок. Доски огораживали неглубокий, но широкий провал. И там, в глубине провала, прямо на земле сидела Анька. Она трясла головой, пытаясь вытряхнуть из волос песок, и давилась смехом.

Да, пол провалился у нее под ногами. Да, изумившись этому, она улетела во тьму и тут же всем телом приложилась о землю (между прочим, второй раз за день). Да, теперь у нее болел ободранный локоть, першило в горле, саднил ушибленный позвоночник… И не успела она оценить все эти мелкие и крупные гадости, как над ухом отчаянно гаркнул Лев:

— Анька!

«Встанька!» — хотела ответить она, но спазм перехватил горло. Вот и сбылась ее мечта, вот они и остались только вдвоем. Сейчас он увидит ее с разбитыми локтями, с опухшими от слез глазами, лохматую, в грязных разводах по щекам… Однозначно, влюбится с первого взгляда. Кто же устоит перед такой красоткой? К тому же первое свидание на природе, разгул романтизма… Дикий восторг, короче. Девчонки в «Контакте» нервно ощипывают иголки на компьютерных кактусах.

Тем временем Лев отодвинул забор — теперь-то, снизу, Аньке прекрасно все было видно, — спрыгнул к ней, поднял на ноги. Спросил растерянно:

— Ты чего смеешься?

От смеха у нее подгибались ноги, пришлось вцепиться ему в майку:

— Локоть… ободрала, песок в голове… — попыталась она ему объяснить.

— Тише, тише… Ничего страшного. Сейчас мы вылезем, поднимай ногу, вот так…

Лев, похоже, решил, что от удара у нее чуток поехала крыша. Анька задохнулась от нового приступа смеха — до слез, до судорожных спазмов в животе.

— Да ты чего?! — испуганно затряс ее парень.

— О-ой… не могу… бедная Золушка… ровно в полночь… твоя голова… превратится в тыкву!!! Ха-ха-ха!

— Какую тыкву, Аня, ты чего? Сейчас я Захару позвоню, мы тебя на руках вниз отнесем.

— О-ей, не могу… ты меня… вместо дятла… на руках! — зашлась она, сползая на пол.

Наверно, Леву надо было ее ударить. Ну, так всегда в фильмах показывают: если барышня плачет или визжит, надо ее по щеке хлопнуть, и никаких проблем. Но Лев только вытащил ее из пещеры и возле самого выхода в зеленоватом сумраке прижал к себе. Обнимал и шептал в макушку: «Ну все, все, тише, успокойся, я с тобой…»

Анька несколько раз всхлипнула и затихла, уткнувшись ему в грудь. Теплый воздух сменил проморзглую подземную сырость, запахло цветущим иван-чаем, смолой, грибами. Рябины с березами подступали тут к самой скале, шелестели, ловя зелеными ладошками мимолетный ветер.

— Успокоилась?

— Да я и не волновалась, — буркнула Анька.

Было немного стыдно, но хорошо, уютно, тепло. Так бы и стоять под шушуканье листьев, чувствовать, как рядом, под красной майкой, бьется его сердце. А главное — не думать о том, что он сейчас скажет.

Она завозилась, не поднимая головы, вытерла об него мокрые щеки — чего уж там, все равно майку испачкала — и ворчливо попросила:

— Подожди, я салфетки достану.

Лев отстранился.

Она, отвернувшись, вытерла лицо. Конечно, салфетка оказалась в грязных разводах, да и майка у него тоже. Теперь вроде полагалось сказать: «Спасибо, а теперь я хочу побыть одна». Или: «Все в порядке, не ходи за мной, возвращайся к Алле».

— Давай к озеру спустимся, умоешься, — предложил Лев.

— Давай, — все так же ворчливо буркнула Анька, — только подожди минутку, я сейчас.

Ей захотелось еще разок заглянуть в глубину пещеры. А может, просто страшно было встретиться с ним взглядом, и она изо всех сил оттягивала этот момент. Упорно рассматривая носки своих кроссовок, она зашла под арку. Лев остановился сзади, в шаге от нее. Впереди, во тьме, все так же золотился вертикальный столб света, высвечивал совсем далекий отсюда мостик. А вот и ограждение в темноте белеет, обмотанное вдобавок яркими оранжевыми лентами. Как можно было его не заметить, уму непостижимо. Ладно хоть ямка оказалась маленькая, так, грунт немного просел. Хорошо, что вокруг шахты забор повыше и железный, а то мало ли… Анька представила, как Лев пытается выловить ее в мазутной воде. Нервно хихикнула. Он тут же положил руку ей на плечо. Может, боялся, что она рванет во тьму…

…но тьма сама рванула к ней!

Сгусток мрака, темный оживший клок сорвался с потолка, прыгнул в лицо, мазнул по голове, больно дернул растрепавшийся хвост. Анька прыгнула вверх и вперед, но Лев непреклонно рванул ее обратно, к себе.

— Тихо!!! — заорал он изо всех сил. Не иначе как представил себе вторую буйную истерику, которую, хлопай не хлопай, все равно не остановишь.

Анька замерла. Сердце перешло на барабанный ритм, словно туда запустили семейку чумовых негритосов.

Вцепившись в волосы, у нее на голове что-то сидело…

Что-то живое, почти невесомое, но теплое…

Она слышала недовольный писк, который издавало неведомое «что-то». Верней, «кто-то»! Этот «кто-то» цеплялся за пряди и слегка царапался острыми коготками! Мамочка!!!

— Тихо! Не шевелись! Только не шевелись! Я ее сниму сейчас…

Лев повозился за спиной, несколько раз больно дернул за волосы, выдохнул — «уфф!»… писк стал громче… и мягкое, теплое, невесомое исчезло.

— Эй, лучше не смотри! Не оборачивайся, говорю! Я ее сейчас подальше выпущу…

Анька мгновенно развернулась.

У Лева в ладонях сидел настоящий монстр! Только маленький. Монстренок. Волосатый, с огромными серо-розовыми ушами, с черным ртом, полным игольчатых белых зубов. Когтистая драконья ланка уцепилась за пальцы, а сама неведомая зверушка уместилась в полураскрытом кулаке.

Анька взвизгнула:

— Летучая мышь!

Лев вздрогнул:

— Не бойся, она не кусается!

Кулак с мышью он на всякий случай спрятал за спину. Наверно, думал, что Анька подлетит вверх, как тренер сборной олимпийских кенгуру, да и умчится в безвестном направлении.

— Я не того… не боюсь, — Анька уставилась на монстрика, а плечо уже само скинуло лямку, а руки жадно искали в рюкзаке чехол фотоаппарата. Она лихорадочно поменяла настройки и ме-едленно стала наклоняться к мышке.

— Вот так повернись… ага… руку вот так подними чуть-чуть… ага, хорошо…

— Чудны дела твои, господи! — Лев с готовностью исполнял ее просьбы. — Ты первая девчонка, которая у меня на глазах не боится мыши! Помню, собрались мы с пацанами на рыбалку. А ночевали у одного чувака, дача у него была рядом, в поселке. Двинули на великах с удочками, без балды, даже без пива. А мне девчонка одна очень нравилась, с нами была. Я аж застеснялся. Приехали, короче, вошли в домик, то-се, дрова-воду таскать, печку топить… Вдруг она, вереща, на стол! Чума полная! Посуда бьется, все орут… А это мышонок, оказывается, на середину комнаты выбежал. Не видел никогда такой толпы, любопытно стало — чиво там? А как только кипеш поднялся, он вдоль стенки — шырк! В сапог старый — шасть! И затаился. Потому как реально молодой еще, дурачок. Сидит, короче, в сапоге, не трогает никого… а эта орет со стола: «В озеро эту мышь, вместе с сапогом!» Такая красивая была, большеглазая… девушка, в смысле, не мышь, — и такая садистка оказалась. Ладно там, выпусти в огород, отнеси в лес. А то сразу — в озеро! И с сапогом, главное. Спасибо, хоть в бетон не попросила закатать. Ну и разонравилась мне сразу. Характерами не сошлись. Не мазохист я, наверно.

— Я тоже испугалась, когда эта прилетела, — откликнулась Анька.

— А ты прикинь, она-то как испугалась! Летит себе, думает: «О, какое уютное гнездышко на дереве! Сяду, отдохну…» А дерево как давай реветь и прыгать, да вдобавок другое дерево ветвями ее сцапало!

Мышь сердито пискнула, пытаясь вытащить и распрямить черное крыло. Ей явно не понравились оживающие деревья.

— Ладно, ладно, не вертись, сейчас пущу…

— Погоди, я сюда встану, тут свет хороший… Давай!

Лев разжал ладонь. Мышь посидела, недовольно попискивая, потом сорвалась в воздух, вильнула вправо-влево, резко нырнула вниз и пропала в темноте.

— Ах, какой кадр! Смотри, снизу снимала! Шедевр! Я — гений!

Лев заглянул в окошко фотоаппарата. На зеленом смазанном фоне мышь улыбалась, как дантист, посетивший кладбище вставных челюстей. Крылья, освещенные солнцем, тоже попали в кадр. Видны были кровеносные сосуды и тонкие лучевые косточки.

— А ты, оказывается, мышей любишь?

— Скорее, хорошие фотографии люблю, — честно покачала головой Анька, — а мышей просто уважаю. На расстоянии. Но могу и в руки взять, если привыкну.

— Я думал, все девчонки боятся мышей.

— Угу. И топят их вместе с сапогами. И все в глубине души садистки.

Анька чувствовала себя странно. Словно на время потеряла память, а теперь опять нашла, но уже отстраненную, немножко чужую. С таким чувством она часто разглядывала старые фотографии. Вот ты стоишь, сидишь, бежишь, обнимаешься с друзьями, танцуешь, показываешь язык, читаешь книжку, валяешься в одуванчиках. Вот в голове мелькает припев песни, которая крутилась в наушниках, апельсиновая долька луны, миндальный вкус шоколадки, запах наваристой ухи с костра, мягкий собачий бок. Но куда ушло то, что заставляло тебя смеяться или хмуриться? Почему мгновение осталось, а целый год до него — пропал? Только лица на фотографиях не изменились, причем некоторые можешь вспомнить, а некоторые — уже нет. Только смех остался, только грусть, песня, раскрытая книга, закат над озером, корзина малины, разлетевшийся одуванчик.

Лев вывел ее на тропу и зашагал к лестнице. Оба помалкивали. Анька — оттого, что пережила сегодня слишком много. Изумление, боль, страх, опустошенность, дикий ужас, любопытство, азарт… После такой эмоциональной встряски эпизод с Аллочкой казался комариным укусом. Кто-то кого-то любит. Подумаешь, мировая трагедия.

«А как же бег по лесу? — напомнила она сама себе. — Как же стихи, которые ты шептала в мазутную воду? Как же красная пустыня?»

Все осталось внутри. Только потеряло остроту, стало казаться игрой, детской обидчивой разборкой на уровне «кто кого по голове совочком стукнул». Спроси: сколько времени прошло с тех пор? Анька ответила бы: год, десять лет, сто лет…

— Кстати, я сам садист! Я блондинку нашу отправил обратно одну-одинешеньку, — подкинул невинную тему для разговора коварный Лев.

— Да ну?

— Ну да!

Она покосилась на него, пытаясь понять. Логика тут не работала, логику следовало отключить. Умом она не понимала Лева ни капельки. Вот почему он отправил Аллу одну на берег?

— И почему ты отправил ее обратно?

— Потому что ты убежала.

— Хорош дразниться! Если поссорились — помиритесь, с кем не бывает.

— Помиримся? — удивился Лев. — Зачем мириться? Мы и не ссорились особо. Просто я парень добрый, если мне на шею сесть — потерплю. Но вот если эту шею еще и пилить начать, долго не выдержу. Надеюсь, я эту Никову роковую страсть в последний раз вижу. Разве только на концерте пересечемся: привет — пока. И разбежались. Пусть сам Ник отдувается. Куда он смотрел, креведко близорукое? О вкусах не спорят, не вопрос, но пусть будут друзья отдельно, а подруги друзей — отдельно.

— Погоди… Ты хочешь сказать, что Алла — девушка Ника?

— Ну не моя же!

Таинственное шестое чувство давненько уже скреблось внутри… Подсказывало, шептало, намекало…

А чем голову ломать, лучше спросить напрямую! «Стыдно!» — полыхнуло в душе. «Плевать!» — отрубила новая Анька. Слишком много она сегодня плакала, смеялась, падала, боялась и прощала. Неужели смутится от одного вопроса?

— Лев! — позвала она.

Красиво звучало — Лев. Нравилось. Звериное имя, с хищным золотым проблеском, с красноватыми искорками внутри. А в то же время — легкое, как котенок в клубках шерсти.

— Ты Аллу любишь или нет?

— Я? Люблю? — Тот поскользнулся на ступеньке и чуть было не продолжил путешествие на пятой точке.

— Ты ответь, — она остановилась.

Он тоже замер на несколько ступенек ниже, глаза в глаза. В черных, изумленно расширенных зрачках отражалось круглое небо, скалы и она, Анька.

— Я, конечно, по жизни блондин, — с достоинством отчеканил Лев, — но блондин — это далеко не блондинка. И голова мне дана не только для того, чтобы накручивать на ней локоны. Ты как себе это представляешь? С какого этажа я должен пасть, чтоб возлюбить эту романтическую фурию?

— Ты ее не любишь… ты ее не любишь…

Фантастический этот факт никак не укладывался в голове. Выпирал. Требовал объяснений. Лишал покоя и сна.

— Но она сказала, что любишь!

— Ну, раз она сказала, значит, люблю. Стопудово. У меня можно уже не спрашивать. Конечно, Аллочка лучше знает, кого я люблю, а кого нет.

— Но ты ж ее на руках носил!

— Ыыы! — взвыл Лев. — И теперь я на ней жениться обязан, как честный человек?! Носил, да! Щупалец нэма, поэтому на руках! Жалко же дуру в туфельках посреди болота! Откуда мне знать, какое мечтательное гониво она в это время сочиняла? Я вижу-то ее так близко в первый раз, понимаешь, в первый!

Анька зажмурилась. Логика с интуицией помалкивали в тряпочку. Мир, дружелюбно подмигивая ей, ме-едленно переворачивался с ног на голову. И, словно замедленный взрыв, внутри поднимались эмоции. Аллочка попросту все наврала. Элементарно, Ватсон, поздравляю вас с титулом Предводителя Планеты Лохов! Сколько уж можно повторять: люди не всегда говорят правду. Иногда они обманывают, вот незадача. И не стоит сразу делать из этого очень логичные, но очень далекие от реальности выводы. Если муха плавает в варенье, это не значит, что владелец банки любит засахаренных мух.

Голова гудела.

Лев молчал.

Сквозь закрытые веки она чувствовала солнце на щеке, словно трогал кто-то маленькими горячими пальчиками. Планета ме-едленно набирала разбег, внутри ме-едленно разрастался огонь, плавился камень, огненными пузырями вскипала магма… А снаружи качались золотистые сосны, шлепала по доскам зеленая вода, синие хрустальные стрекозы гонялись друг за другом.

— Я спускаюсь, — Леву надоело стоять без толку, он хотел приключений. Анька открыла один глаз.

— Если б Аллочка была здесь, я б посадила ее в муравейник!

— В муравейник, добрая девочка? И, наверно, клещей бы еще за шиворот насыпала?

— И клещей!

— И комаров за пазуху?

— Лучше пчел. Злых, неправильных пчел.

— И собственными зубами обгрызла бы ей маникюр?

— Ну, это уже перебор! — не выдержала Анька. — А будешь подкалывать, мигом тебе самому муравьев за пазуху насыплю.

— Все понял, молчу-молчу. Хочу только заметить — исключений не бывает. Все девушки в душе садистки. А я — белый и пушистый, как обросшая мехом жаба. Надо, что ли, Захару позвонить, пусть подстрахует нашу Красную Шапочку.

Глава 8

Твое имя сегодня — Зима

Наконец, Стрельцы — прирожденные счастливчики! Удача так и ходит за ними по пятам. Может быть, потому, что все мелкие неприятности они предпочитают не замечать, встречая их жизнерадостным смехом. Именно поэтому с ними иногда случаются самые настоящие чудеса.

— Холера, ты заткнешься сегодня или нет?!

Телефон в кармане надрывался. Захар двумя руками держал ветки, пропуская вперед девчонок, а хобота для телефона у него, увы, не было.

Аллочка встретила их, пылая праведным гневом, как небольшой метеорит, мечтавший посетить столицу мира Париж, но промахнувшийся в Тунгусскую тайгу.

Захар, впрочем, не дал разгореться кострам инквизиции. Первые тридцать два упрека он пропустил мимо ушей, а на тридцать третьем аккуратно положил ей под ноги пакет с сапогами. Нежно ухмыляясь.

Аллочка натягивала их со змеиным шипом. До этого ей смутно рисовались картины переправы: Захар, сажающий ее на широкие плечи, или Ник, быстро сколачивающий на месте носилки. Сапоги, мда. Чего еще ждать от пролетариев? Спасибо, подойник не прихватили. Вместе с коровами.

Сапоги скрывали райское блаженство. Пальчики, раньше стиснутые розовыми пыточными колодками, получили полную свободу. Она на ходу тихонько ими пошевеливала. Пятку наконец-то не терло. Подошва не скользила, внутри было упоительно сухо, несмотря на болотные пиявочные лужи.

В бурелом лезли уже почти как в собственный огород. И вот, когда Захар отогнул ветки на последнем гигантском стволе, у него зазвонил телефон. И не верьте детскому стишку, что вам позвонил слон. Вам звонит гадская тварь, которой от вас позарез чего-то надо. И это далеко не шоколад.

Захар отпустил ветки, глянул на Аллочку — она перла к троне напролом, как тираннозавр, твердо топча сапогами россыпи шишек, и наконец ответил:

— Чего надо? Шоколада?

— Слушай, Захара… — это оказался смущенный Лев. — …тут такое дело… может, ты это…

— Я не это, — перебил злой Захар. Лев запнулся, но тут же взял быка за рога:

— Помоги спасти Аллу!

Вправду удивительный был день. Все повторялось. Всех надо было спасать. Даже не День сурка, а День заблудшего суслика. Или Блуждающего бобра.

— Валите до лодки, спасатели, — посоветовал Захар, — Аллу мы уже без вас эвакуировали. Она обещала к вашему приходу изобрести атомную бомбу, а потом собрать ее из подручных средств и взорвать у тебя на голове. Так что бегом. Пусть она не успеет. Дадим миру шанс.

***

По лесу они неслись рысью.

— А как же сокровища? — на бегу кричала Анька. — Ты ведь хотел найти!

— Да я только глянуть! — Лев держал ее за руку. — Там свет нужен, фонарь… прыгай тут… металлоискатель… в школьном кружке моделирования есть, кстати… и вообще… рудник под водой… нырять надо!

— Захар больше не повезет!

— Дорогу показал, это главное… Теперь я сам могу.

— Зимой по льду?

— Ага… как раз в прорубь с аквалангом наперевес…

— Возьми меня! Знаешь, как я люблю плавать! Тем более — зимой! В проруби! Даже без акваланга!

— Погоди! — Лев дернул ее к себе, и оба остановились.

— Чего? — испугалась Анька.

— Смотри, брусника. Я, когда туда шел, так и не попробовал.

Лев присел на корточки и стал торопливо грести ягоды. Зеленый, будто лакированный, брусничник разбегался по белому мху, прижимался к расселинам скал. Ягоды свисали гроздьями.

— Ничего себе! А сладкая! Никогда такой не видел!

— Лев, нас ждут!

— Подождут.

— Захар же звонил!

— Угy…

— Так бежим!

— Анька! — он выпрямился. — Посмотри на меня!

— Чего?

(Почему так: звезда, последний герой, тайная твоя мечта с придыханием говорит: «Посмотри на меня…», а ты в ответ по-простецки мычишь: «Чего-о?», как будто папа с мамой у тебя неандертальцы, а дедушка с бабушкой — сразу гориллы.)

— Аня, посмотри на меня…

Она уставилась на его кроссовки, перемазанные в болотной жиже. Потом — на потертые светлые джинсы в пятнах травяного сока и глины. На красную майку в белесых солевых разводах… Все что угодно, только бы не встретиться с ним взглядом.

Наверно, это не он вытаскивал ее из ямы, отряхивал от песка, а она прижималась щекой, чтобы услышать его сердце.

Наверно, это не он спускался по ступеням к зеленому рудничному озеру, а потом босиком, голый по пояс, балансировал на перилах причала, пока она ловила кадр.

Наверно, это не он нырял в странную малахитовую воду и вытаскивал ей со дна полосатые каменные обломки.

Наверно, это не он протягивал руку, помогая перейти болотце, да так и не отпустил ее, так и тянул за собой по лесу.

Тогда она не думала, о чем надо с ним говорить, она просто говорила.

Тогда она не думала, как на него надо смотреть, просто смотрела.

А теперь испугалась и зажмурилась.

— Во дурочка! — хмыкнул Лев. — Возьми, это я для тебя. — Он сложил ей ладонь горсточкой и высыпал туда ягоды. С одного бока белая, с другого — красная. — Попробуй.

Она ссыпала горсточку в рот. Сладкая, солнечная оказалась брусника. С хвойным привкусом сосновой смолы, с болотной горчинкой, с медовым запахом позднего клевера.

И что-то коснулось ее волос. Чуть-чуть, как паутинка. Как ветер, уронивший иголку. Невесомо. Самым краешком губ.

Вот тут она распахнула ресницы.

— Послушай, есть такие стихи, — Лев невинно всматривался в даль: — Я люблю тебя, мулатка, — я люблю тебя, халиф, жить невыносимо сладко, поцелуи в ливни влив… Хороший поэт написал, Алексей Королев. Ладно, теперь побежали. Интересно, кто кого загрыз: Захар Аллочку или она Захара? Или они ждут нас вместе, живодеры, щелкая челюстями?

***

— Кстати, че у тебя с ногой?

— С правой или левой?

— С пятой, чудовище!

— А что с ней?

— Вот и поговорили, — Захар счастливо отхлебнул чайку. — Ты же панику поднял: нога, у меня нога! Аццкая рана, доктор Айболит нервно курит в сторонке. Подайте сюда Яну с аптечкой немедленно. Так прошла, али што?

— Куда прошла?

— У-у-у… нельзя вам, компьютерщикам, соприкасаться с дикой природой. Интеллект теряете.

— Захар хочет сказать, — подняла голову Яна, перестав читать, — что ты позвонил Алле из-за ноги.

— Я позвонил Алле из-за ноги, — повторил Ник, — из-за чьей ноги?

— Ну, тебе видней.

— А что я сказал Алле, когда позвонил? — искренне заинтересовался Ник.

— Алла, — заорал Захар, — что тебе сказал Ник по телефону, когда позвонил?!

Блондинка сидела чуть в стороне от всех, гордо приподняв плечи, давая понять, что ей не место среди плебеев. И только двухэтажный бутерброд примирял ее с сомнительной компанией.

— А ничего не сказал!

— Э-э?

— Ничего он, пролетарий, не сказал! Я все сочинила, — мстительно призналась Аллочка с набитым ртом, — это у меня будильник включился, а не звонок.

— Ты… сочинила? — Захар чуть не выплеснул на себя кипяток. — Зачем?

— Тебе не понять, — напустила тумана Аллочка.

— Зачем ты отправила Яну вниз?!

— Чтоб не мешала. Че она на Лева вешалась? Вешалась бы дома, а тут скромнее надо быть.

— А Ник?

— А что Ник? Ника я вообще спасла. Если б не я, кто б его искать стал? — Аллочка повернулась к компьютерщику. — Ты мне по гроб жизни должен быть благодарен, понял? У, лошара! Глаза б мои не смотрели! — Аллочка схватила многострадальный колхозный сапог и запустила им в компьютерщика.

Ник онемел, а потом запустил сапог обратно в Аллочку.

Захар присвистнул.

И тут из леса появились Анька с Левом. Они держались за руки. На щеке у Аньки красовалась свежая царапина, медные волосы разметались по плечам. На шее покачивался фотоаппарат. Она чуть смущенно улыбалась и все время поглядывала на Лева.

— О! — белозубо заорал тот, как только увидел компанию на скале. — Еда! Бутерброды! Наконец-то! я так долго этого ждал!

Анька поняла, что ничего не понимает в великих поэтах и, наверно, никогда не поймет, до конца жизни. И это и есть самое великое счастье, которое только можно испытать.

***

— Анька! — раздалось с соседнего балкона. — Коза! Яблочкина! Я знаю, что ты дома! Вылазь!

Анька фыркнула. Не очень-то она и скрывалась. Но выбегать по первому зову соседа считала дурным тоном. Она не собачка, чтобы ее высвистывали. Ничего, подождет Захар, не развалится.

Тут на столе у нее зазвонил мобильный телефон. Ну конечно, не сумев, так сказать, прорубить дорогу топором, сосед решил поискать обходных путей.

— Подождешь! — назидательно велела она телефону, оставляя его без ответа.

Телефон, будто услышав, замолчал. Но тут же звякнул, сигналя об эсэмэске. Она с любопытством ткнула в желтый конвертик: «Отзовись, а то выйду на лестничную клетку и заклиню замок», — оповещал ее вредитель из-за стенки.

— Замок он мне заклинит, ха! Напугал! Он мне замок заклинит, а я ему… — Анька задумалась, подыскивая достойную месть. — А я ему…

— Анька, все равно ничего круче не придумаешь, — завопил сосед, снова коварно переместившийся на балкон, — давай: мир, дружба, жвачка — и выходи! Дело есть!

— Ну, чего? — недовольно отозвалась Анька, появляясь на балконе. — Чего вопишь? Потоп? Пожар? Путин приехал? А будешь мне гадости про замок писать, я на тебя водяную бомбу с балкона сброшу, понял?

— Я не дурак, под нашими балконами не хожу, — показал ей язык Захар, — с них вечно гадость всякая сыпется.

— Ты меня зачем звал? — прищурилась Анька. С замком — это он хитро придумал. Надо все-таки напрячь мозги, прикинуть какую-нибудь достойную месть.

Тут Захар вспомнил, что коза Яблочкина понадобилась ему вовсе не для нагнетания боевых действий. Он постарался придать своему лицу мирное, немного даже заискивающее выражение.

— Мать Тереза из тебя все равно не выйдет, — авторитетно указала Анька, — колись, чего надо?

— Ты последний концерт «Сумерек» снимала?

— Конечно, снимала.

— Это… — помялся Захар. — Яна есть?

Ох, велико было искушение ответить «нету». А еще лучше ехидно напомнить соседу, как он всегда хаял ее фотографии. Ничего ему никогда не нравилось, все время он над ней издевался. Даже когда она диплом получила на настоящей взрослой фотовыставке. Вот сейчас она ему и выложит — ступай, дружочек, поищи себе другого фотографа.

Вместо этого Анька глянула на компьютер — там как раз закончилась перекачка фотографий.

— Заходи! — милостиво кивнула она. — Флэшку прихвати, чучело.

Захар решил, что лучше всего будет притвориться немножко глухим, и «чучела» не заметил. И в дверь позвонил осторожно, деликатно, одним пальчиком.

— Вот тебе твоя Яна, — сдержанно (для порядка) проворчала Анька, делая отдельную папку и загоняя туда фотографии, — любуйся, Ромео. Хоть на потолок ее клей.

Захар чуть покраснел, но возражать опять-таки не стал. А что возражать, если у него в комнате вся стенка Яниными портретами увешана? Анька у него в гостях была, видела. Но она — могила, чужих секретов трепать никогда не будет. Поэтому на этот счет Захар мог оставаться совершенно спокоен.

— У меня новые записи «Сумерек» есть, — заметил он, выдергивая флэшку. — Хочешь, запишу?

— У меня тоже скоро будут, — отвергла Анька. — Мне Лев обещал записать.

— Трепло твой Лев, — пренебрежительно хмыкнул Захар. — Он все равно забудет! Только обещает тебе…

— А вот и не забудет!

— Да он даже свой телефон везде забывает? Вечно по Янкиному звонит. Это про него стишок сочинили: вместо тыквы на ходу он надел сковороду?

— Ах ты… — возмутилась Анька, цапнула со стола здоровенный том новомодной саги про вампиров и попыталась треснуть Захара по лбу. Сосед умело перехватил руку, но краешком книги ему все-таки досталось.

— Коза! — завопил он, покидая поле боя.

— Козел, — мгновенно парировала Анька, но преследовать противника не стала. Что толку? В чем-то он, несмотря на врожденную вредность, прав. Лев действительно все забывал. Ну так она, Анька, на память пока не жалуется, всегда может ему напомнить. Что в этом такого? А вредному соседу она не только скинула фотографии с концерта, но и целую серию с Яной отдельно сняла. Специально водила ее в лес около Дома культуры. Там она с распущенными волосами, около рябины. Красота такая, что самой на стенку повесить не стыдно.

— И пусть тебе будет стыдно, — настучала она в компьютере и послала Захару письмом. Он, наверно, уже открыл у себя фотографии.

Сама же потянулась, прошлась по комнате, сунулась к зеркалу, закружилась перед ним, любуясь собой.

— Какая разница, что он все забывает? Пусть он не помнит свой телефон, пусть он всегда опаздывает на свидания, пусть он звонит мне с Янкиного телефона! Зато он гуляет по крышам с крылатым львом на поводке! Зато я помню самое главное! Я люблю его!

Дверца шкафа зловеще скрипнула и придавила ее сверху.

В столе у нее, под грудой старых блокнотов, лежал листочек. Там было написано:

«Это тебе на день рожденья, Анька! Самой лучшей девчонке, которую я знаю!

Подари мне осколок луны, волчью шкуру пурги,

Нитку клюквы, чешуйку русалки, ладони-ледышки.

Это падает, падает снег в середине строки,

Это в печке уже догорают последние книжки.

Где заснеженный лес прорастает из рук,

Где растрепанный ветер летит из окна,

И снежинку судьбы вяжет белый паук,

И на коже змеятся твои письмена,

На моей леденеющей коже…

Твое имя сегодня — Зима,

До чего мы похожи,

Твое имя сегодня — Зима,

Твое имя — Зима…»

День рожденья у нее был в конце ноября. Сейчас едва начинался ленивый сентябрь.

Но какая разница, правда?

ЗОЛОТЫЕ ПРАВИЛА СТРЕЛЬЦА

О, Стрельцы, я все о вас знаю! Я сама — Стрелец. Поэтому на этой страничке я поделюсь опытом, который, как известно, сын ошибок трудных.

1. Стрельцы справедливы — это хорошо. Но из-за этого им трудно прощать чужие слабости и ошибки — это плохо.

Чувство справедливости — такая машинка, которая всегда работает в глубине широкой стрелецкой души. Справедливо — не справедливо, правильно — не правильно, честно не честно — примерно так они оценивают и свои поступки, и поступки окружающих. Например, если наказание назначено правильно (не выучила урок — получи пару), Стрелец не будет роптать.

А справедливо, по мнению Стрельца, всегда держать данное слово, поступать по правилам (если они оговаривались) и не нарушать договор. И горе тому, кто на глазах Стрельца позволит себе пренебречь этими глобальными мировыми принципами. «Нечестно!» — сразу завопит оскорбленный Стрелец и стукнет обидчика копытом по макушке. И ввергнет старую дружбу в пучину обид. И сия пучина поглотит ее.

Аминь.

Если ты Стрелец, помни, что ты все-таки не прокурор. Ты живешь среди людей. А людям свойственно нарушать договоры, забывать о данном слове, вставать с левой ноги, садиться в калошу и накрываться медным тазом. Такова уж человеческая природа.

Поэтому — учитывай человеческие слабости. Учись прощать. Всегда делай скидку — особенно своим друзьям. Все мы ошибаемся — помни об этом. Даже ты ошибаешься. И счастье не в том, чтобы наказывать себя и других за ошибку (пусть и справедливо), а в том, чтобы не совершать больше подобных ошибок.

2. Стрельцы прямолинейны и честны — золотые качества. Но — думай, какую правду ты говоришь! И кому! И когда!

То, что Стрелец любит говорить правду, правду и только правда — прямое следствие того, что в мире «все должно быть по-честному». Поэтому представители этого невозможного знака любят порадовать окружающих комплиментами: «О, у тебя новая прическа! Твои три волосины уже почти прикрывают лысину!» Или: «Куплю такие же духи, как у тебя, — мне нужен новый освежитель воздуха для туалета». При этом Стрельцы так искренни и дружелюбны, что сразу становится понятно: псе сказанное ими — чистая правда. А теперь подумайте — кому от этой правды становится легче?

Поэтому, дорогая Стрелка, прежде чем высказаться, — притормози. Покрути фразу на кончике языка. Представь, какой она произведет эффект. Я-то знаю, что ты никаких особых эффектов не добиваешься — просто говоришь, что думаешь, — но другие об этом не догадываются. Поэтому они в ответ на твои «комплименты», «разбор полетов» и «всю правду в лицо» обижаются, скрипят зубами и швыряют телефонную трубку. А это, согласись, не лучший способ наладить отношения с людьми.

Ой, знала я одну Стрелку, которая, видя, что ее соседка по самолету отчаянно боится лететь, принялась рассказывать ей истории чудесных спасений в авиакатастрофах. Мол, упал один самолет в лес — и все пассажиры погибли, но одна девочка чудом зацепилась за елочку и уцелела. А другой самолет упал в море — и тоже все погибли, но одна девочка чудом всплыла на обломке кресла… Глаза у соседки стали сначала круглыми, потом квадратными, потом она завопила: «Мама!» — и попыталась выпрыгнуть в иллюминатор.

И это очень характерный пример. Так порой кончаются все попытки Стрельца утешить и поддержать друзей. Поэтому всегда думай, прежде чем начинать «жечь глаголом»!

3. Ты — человек действия. Действуй! Но дай и другим поработать!

Понятно, что Солнце вращается вокруг Земли, Земля лежит на спинах трех слонов, а слоны стоят на гигантской черепахе. И эта черепаха, конечно же, — ты, Стрелец! Все держится только на тебе, однозначно.

Стрельцы — деятельные люди. Они мелькают тут и там, крутятся в колесе, как взбесившиеся белки. В каждой бочке они затычки и оттычки. Как следствие — им вечно не хватает сил и времени. Они проносятся мимо с горящими глазами, с растрепанными волосами, на ходу сбивая стулья и роняя важные бумажки. Обидно, что из-за своей гиперактивности они то и дело попадают в состояние «перегрузки». Стрелец устает не просто «как собака», а как собака, трижды обежавшая вокруг Северного полюса. Вопрос: и зачем это собаке надо? — остается без ответа.

В итоге мы наблюдаем раздраженное, замотанное существо, которое хватается за все и вся — и ничего не успевает довести до конца.

Дорогая Стрелка! Я знаю, что ты всегда все делаешь лучше всех. Но все-таки остальному человечеству тоже надо дать малюсенький шанс проявить себя. Пусть они справятся не так идеально, как тебе хотелось бы, — но они справятся. Поэтому будь ласкова, не стесняйся перекладывать часть общественной работы на чужие плечи. Не стой над душой, не раздавай ценных указании, не рвись тут же все и вся переделать — просто дай другим возможность действовать самостоятельно. Может быть, они тебя приятно удивят. Хороший руководитель — не тот, кто пашет «за троих», а тот, кто знает, кому какое дело следует поручить. Сам же вдохновляет примером и поддерживает добрым словом. Вот и вдохновляй, и поддерживай (про добрые слова сказано пунктом выше).

4. ты — электровеник, это неисправимо. Но, пожалуйста, не тычь в соседа по столу рукой, в которой зажата вилка!

Каждый Стрелец в самом детстве, видимо, сел на ежа, что обеспечило ему непрерывное покалывание в пятой точке. И днем, и ночью он ищет приключений на эту самую точку. И, увы, находит. Я знаю, что больше всего отравляет жизнь Стрельцам… Больше всего жизнь Стрельцам отравляют сами Стрельцы!

Это они, столкнувшись в лесу с медведем, первым делом хватаются за фотоаппарат и верещат на весь лес:

«Улыбочку!»

Эго они, если в машине отказали тормоза, открывают дверцу и бесстрашно тормозят ногой.

Это они роняют мобильный телефон в кастрюлю с борщом, перепутав его с половником. Ладно, ладно, готовить и одновременно болтать по телефону — дело святое. Но зачем же еще при этом пялиться в телевизор и пытаться левой рукой красить ногти на правой ноге?!

Там, где промчался Стрелец, всегда есть жертвы и разрушения. Поэтому вывожу золотое правило Стрельца: никогда — слышите, никогда! — ничего не рассказывайте за столом, когда в руке у вас зажата вилка! Окружающие не могут вечно пригибаться. А также не влезайте туда, где написано: «Не влезай, убьет!», потому что, когда будете вылезать, вас непременно захотят убить жильцы дома, которым вы устроили короткое замыкание. Не засовывайте лампочки в рот. Не ставьте кипящий чайник в холодильник.

Да, я знаю, вам всегда хочется дернуть за кольцо — но хотя бы гляньте, от парашюта оно или от гранаты. Если вы не свернете себе шею «по приколу», то у вас есть все шансы дожить до глубокой и беспокойной старости.

5. Стрельцы ироничны, остроумны и насмешливы. Попросту говоря, ржут как лошади.

В стране Хохотании жили смеянцы,

Любили смеянцы веселье и танцы.

И просто смеяться любили смеянцы!

Этот детский стишок наверняка про Стрельцов. Они готовы хохотать над чем угодно.

Отвалился на ходу каблук — вот умора!

Сгорел на плите забытый чайник — какой прикол!

На дворе мировой кризис, развал экономики и вообще — полный Армагеддон, — держите меня семеро, так весело мы еще никогда не жили!

Увы, чужие неприятности Стрельцы тоже считают поводом для веселья. Не все разделяют такой оптимизм. И единственная причина, по которой Стрельцы еще не вымерли на белом свете, — это то, что над собой они смеются с такой же охотой, как и над остальными.

6. Стрельцы любят общаться и высоко ценят дружбу. Очень любят общаться. Очень-очень.

Телефонные книжки Стрельцов можно выпускать многотомным изданием. Они частенько забывают дату своего рождения, но знают клички всех дворовых собак.

Как вы понимаете, даже родившиеся под одним знаком люди все-таки различаются между собой. Поэтому одни Стрельцы любят часами трепаться по телефону, а другие разговаривают коротко и ясно: «Ага. Угу. Вау! Упс… Пока!» Но общаться — заводить новые знакомства, перемещаться из компании в компанию, узнавать новости — любят все Стрельцы поголовно.

А если учесть, что некоторые общительные Стрельцы пренебрегают всякими условностями, то получается просто адский коктейль. Стрелец может позвонить вам в три ночи и весело спросить: «Что, тоже не спился?» Или с живым любопытством задать вопрос: «А правда ты влюблена в соседа снизу и теперь сверлишь дыру в полу, чтобы за ним подглядывать?»

Стрельцам ничего не стоит пригласить на день рождения всю школу и еще парочку соседних. У них масса знакомых, из которых они едва ли половину вспомнят по именам. Зато если Стрелец запишет вас в настоящие друзья, — будьте спокойны, даже смерть не разлучит вас. Я уверена, что, если Стрелец превратится в привидение, он тут же помчится наносить визиты друзьям и примется пугать их жизнерадостным уханьем.

Стрельцы так любят общаться, что порой начинают разговаривать сами с собой. Простим им эту маленькую слабость.

7. Стрельцы независимы и любят нарушать правила. Они никогда никому ничего не должны! Ну, может, когда-то, кому-то, чего-то…

Ахтунг, ахтунг! Независимость Стрельца беспредельна! В глубине души все они «граждане мира», потому что не слишком серьезно относятся к государственным границам. «Веди себя прилично» — тоже ограничение, поэтому Стрельцы зачастую ходят на голове просто из чувства протеста. Манеры, этикет, условности, примерное поведение — все это не для них.

Нет, Стрелка вполне может изобразить из себя «светскую даму» или «трепетную барышню». Но рано или поздно ей все равно захочется заняться дуракавалянием. Не препятствуйте! Любое «Нельзя, ни за что, ни в коем случае!» кажется Стрельцам вызовом. А на вызов Стрельцы отвечают одним способом — прут вперед, как кони, снося все на своем пути.

Но, считая свою независимость священной и неприкосновенной, Стрельцы удивительно близоруки там, где дело доходит до других. Они не терпят, когда кто-то пытается их исправить, — тут же охотно берутся исправлять все человечество.

Любезные моему сердцу Стрельцы! Помните — ваша свобода кончается там, где начинается свобода соседа. Уважайте чужой взгляд на мир! И тогда мир станет уважать вас.

КАК ДРУЖИТЬ СО СТРЕЛЬЦОМ

1. В те времена, когда мамонты были основной пищей человечества, именно Стрельцы первыми придумали дружбу. Встретив волосатого собрата, они не стукнули его дубинкой по голове, как обычно, а застенчиво протянули ему обглоданную Мамонтову ногу. Поэтому дружить со Стрельцом очень просто. Встретив Стрельца, надо улыбнуться ему и сказать: «Привет!» Даже очень стеснительный Стрелец тут же вылезет из-под стола и охотно улыбнется в ответ.

2. Первый контакт вы установите быстро. Второй контакт тоже не проблема: для поддержания разговора надо найти тему, которая нравится Стрельцу. А нравится ему все новое и интересное: фильмы, книги, школьные новости, компьютерные игрушки, освоение космоса, глобальное потепление и прочие волнующие вещи. Не надо рассказывать Стрельцу о своих болячках и неудачах. Если вам совсем не о чем говорить, попросите Стрельца составить вам компанию. Рядом с ним можно и молчать, но при этом желательно двигаться в какое-нибудь интересное место, чтобы Стрелец не слишком заскучал.

3. Запомните: больше всего на свете Стрелец ненавидит скуку. Тот кто скучен, зануден, ворчлив и осторожен, имеет не слишком много шансов подружиться со Стрельцом. Конечно, вовсе не обязательно сразу предлагать прыгать со второго этажа, используя вместо парашютов зонтики. Но некоторая доля безумия должна присутствовать при общении с этим знаком.

4. Тащите своего Стрельца в компанию. Или дайте ему утащить в компанию вас. Уютное воркование вдвоем, конечно, дело хорошее. Но рано или поздно Стрелец захочет расширить круг воркующих до нескольких десятков. Не сопротивляйтесь, это бесполезно.

5. Стрелец — человек компанейский. Но очень независимый. Поэтому никогда не трогайте без спроса его вещи, не читайте его дневники, не суйте нос в его мобильный телефон, чтобы увидеть, какие ему приходят эсэмэски. Если вам что-нибудь нужно — попросите. Стрелец наверняка не откажет. Но без спроса — ни-ни, ни в коем случае.

6. Стрелец любит говорить правду. В глубине души он уверен, что все остальные люди тоже любят говорить правду. Когда на горьком опыте (обычно в детском саду) он узнает, что люди часто врут, в голове у него случается печаль и мировая скорбь. Поэтому пожалейте голову Стрельца, говорите ему правду. Или помалкивайте.

7. Стрелец не любит, когда друзья «присваивают» его вместе с хвостом и копытами. «Ты только мой друг, с тем — дружи, а с этим — не дружи» — такие слова — верный путь к разрыву со Стрельцом. Помните, у него много друзей, и всех он ценит одинаково. Не заставляйте его выбирать только себя — Стрелец, скорее всего, обидится на такой выбор. Это не значит, что вы хуже остальных. Это значит, что Стрелец способен полюбить как минимум половину человечества. Вот и оставайтесь в той половине, которая ему мила.

Анна Воронова

ВЕСЕЛЫЙ ГОРОСКОП

ЗНАКИ ОГНЯ

OBЕH — БУРЯ И НАТИСК

Что это со свистом пролетело у нас перед носом? Ракета? Метеорит? Стая перелетных бэтменов? Взбесившийся Змей Горыныч?

Ах нет, это всего-навсего Овен отправился по своим срочным делам. Ничего, что он между делом снес пару ларьков и пропахал в асфальте траншею глубиной метра три. Эти Овны — они всегда так прогуливаются, не обращайте внимания.

Буря и натиск — вот суть характера истинного Овна. «Нас не догонят!» — такой девиз выбит на его упрямом лбу. А ниже большими буквами приписано: «Мы сами всех догоним!» Буквы слегка прикрывают шишки, которые Овны набили, пытаясь всех догнать, перегнать, да еще и наподдать рогами для полного счастья.

Овен — огненный знак, вспыльчивый и нетерпеливый. Его символ — вулкан посреди моря клокочущей лавы. Как Близнецы мечтают все перепробовать, Дева — везде навести порядок, а Весы — всех помирить, так и Овен мечтает всех победить и первым залезть на вершину горы. Чтобы потом прыгать там, наверху, радостно вопя на весь мир: «Я — царь горы!»

Овен — самый первый знак Зодиака, символическое начало, поэтому энергия из него так и прет. Он не склонен долго раздумывать над проблемами. Им управляет воинственная планета Марс, и поэтому Овен уверен: ему но плечу победить кого угодно. Хоть банду оголодавших зомби, хоть стадо тираннозавров. Поставьте перед ним космический крейсер — и Овен немедленно захочет протаранить его лбом.

Вот и жизненные проблемы Овен решает так же — прямиком в лоб. Он не дипломат: если дверь не открывают — стучит ногой, а если дверей нет — проходит сквозь стену. Овен всегда предпочитает действовать. Там, где другие будут разводить руками или причитать: «Это невозможно!» — Овен пойдет и сделает невозможное.

Овны способны рассуждать разумно, если научатся сдерживать свои эмоции. Беда только, что встретить неэмоционального Овна можно нечасто. Не чаще, чем снежного человека в Европарламенте. Поэтому там, где появляется Овен, сразу начинаются крики, топот, хохот, громкое пение и битье посуды.

Стихия Овна — огонь, поэтому эти неукротимые существа без раздумий бросаются в огненное море любви (бросаться куда-нибудь без раздумий — вообще фирменная фишка Овна).

Пусть по сути Овен — это баран, барышню-Овна никак нельзя назвать овцой. Она, конечно, может прикинуться кротким агнцем, но ненадолго. Это же шаровая молния в овечьей шкуре — пламенная, раздражительная, честолюбивая, упрямая. Сильная воля не знает предела, деятельный ум толкает вперед, в кулаке зажата сковородка, чтобы отмахиваться от врагов. Она неукротима, как паровоз. Внутри ее происходят ядерные реакции, как на солнце. Когда она проходит мимо в красном платье (ну, конечно же, в красном!), все головы поворачиваются следом, а сердца начинают трепетать, как пойманные пташки. И ей это, несомненно, нравится. Овен любит быть в центре внимания. У нее всегда много поклонников. Один стучится в дверь, второй топчется на лестнице, третий мается под балконом. А она идет на свидание с четвертым. Но бойтесь ошибиться — если вы, допустим, захотите поцеловать ее, когда она этого не хочет… как минимум — получите сковородкой по кумполу. Она горда и сама решает, кого наградить своим вниманием.

Хотите с ней расстаться — начните нерешительно мямлить или, наоборот, сообщите ей приказным тоном: «Я лучше тебя знаю, что тебе нужно!» И все, до свидания. Расставание будет быстрым, но бурным. Вы немедленно улетите куда подальше, получив крепкий прощальный пинок.

Мальчик-Овен всегда начинает говорить первым. Будьте уверенны — он вам словечка не даст вставить! Сам все расскажет — за себя и за вас, сам тут же все решит и сам немедленно поскачет все исполнять. Вам останется только протянуть ему руку и рысью бежать следом. Овны — прирожденные лидеры и всегда хотят сами принимать решения. Да и пусть себе принимают, тоже мне удовольствие… А вот незаметно подвести их к нужному решению довольно просто. Овны обожают завоевывать и покорять. Поэтому их легко раздразнить неприступным видом, поймать «на слабо», подцепить какой-нибудь шуточкой — и вот они уже пылают, словно степной пожар в ночи. Влюбленный Овен способен на все. Подчеркиваю — на все. Он готов каждую минуту бухаться на колени, дарить вам кусты шиповника, выдранные с корнем, читать полное собрание сочинений Шекспира в подлиннике. Любит он всегда навеки, всем сердцем и до смерти. Каждое утро он счастливо мечтает о том, как вы умрете в один день и вас похоронят в одной могиле. Но, увы. Любовь Овна иногда проходит. Только что горело, пылало и обжигало и вдруг — фьють! — унеслось в холодные небеса. И теперь Овен мечтает разделить двухместный гроб с какой-нибудь другой барышней.

Отчего это случается? Оттого, что вы начинаете им командовать, покрикивать и пытаетесь водить его на поводке. А главное — вы начинаете сравнивать его с другими. Бросьте! Помните, что Овен — победитель, он хочет быть первым и единственным. Что бы ни учудил этот упрямец — одобряйте! И тогда, вот увидите, вы будете жить долго и счастливо, вызывая восхищение и зависть окружающих.

ЛЕВ — ЦАРЬ ЦАРЕЙ

Звучат фанфары. Подданные падают на колени, цветы охапками летят на красную дорожку. Палит Царь-пушка, бьет Царь-колокол, стекла в окрестных домах бьются от непереносимого счастья.

Салют! Брызги шампанского!

Сверху сыплются лепестки роз и перья ангелов. Президент в белых перчатках, согнувшись, открывает дверцу бесконечного лимузина. Толпа ликует и вопит, вверх взмывают чепчики и космические ракеты.

Это прибыли Львы. И пусть реальность немного отличается от нарисованной выше картинки, они ведут себя так, словно весь мир должен им по миллиону. И неважно, выходят они из бесконечного лимузина — или просто выходят из подъезда. Алмаз на то и алмаз, чтобы блистать даже на фоне серых будней.

Весь мир — театр, а Львы в нем — нет, нет, нет, не актеры… Львы в нем — звезды! Созвездия! Они даже ничего не играют на своей воображаемой сцене — им достаточно просто милостиво появиться на ней. Внутренним слухом они тут же слышат рев восторженных фанатов. И если кто-то рождается в рубашке, Лев рождается на пьедестале. Каждый из них — прижизненный памятник самому себе.

Лев — огненный знак, и его спокойный огонь олицетворяет само Солнце, которое освещает и согревает весь мир.

Хочется сразу предупредить, что жизненный путь Львов, а особенно — Львиц, усеян бездыханными телами жертв их царского величия. Ну, манера у Львов такая — они движутся по жизни, будто никого, кроме них, на свете не существует. Глаза блестят, щеки пылают, волосы развеваются от невидимого ветра… осколки разбитых сердец печально похрустывают под ногами.

Львы счастливы от постоянного общения с собой, любимыми. Они настроены, как минимум, на управление миром, поэтому им кажется, что управлять другим человеком — плевое дело. Сами понимаете, какой зоопарк, а порой даже и цирк от этого получается.

Однако бесполезно обвинять Львов в эгоизме. Это не эгоизм — это врожденные повадки особ королевской крови. Поэтому, если хотите контактировать с этим царем царей, примите львиное превосходство как данность. Да, они лучшие. Да, они такие вот — с пьедесталом за пазухой. Спорить с ними бесполезно, критиковать — опасно. Лев всегда прав, и баста! В глубине души все Львы — небожители, а их недостатки всего лишь пятна на солнце.

А вообще Львы — довольно ленивы и любое свое деяние готовы приравнять к подвигу. Для них и проснуться — подвиг, и зубы почистить — подвиг… Но это даже хорошо, иначе они давно бы уже поставили на колени весь мир. Потому что, если уж накатит на Льва охота работать, он не только горы своротит, но и в песок их вручную перетрет.

Несмотря на частые приступы лени, Львы — активный знак. Они любят общаться, охотно ходят на вечеринки и предпочитают, чтобы жизнь кругом кипела, бурлила и переливалась праздничными огнями. Лев, тихонько сидящий в своем углу, такая же редкость, как Козерог, радостно прыгающий в центре танцпола. Львы щедры, охотно делятся всем, что у них есть, любят давать мудрые советы и вообще помогать. Они хорошие друзья (если все время помнить про пьедестал).

Барышни-Львицы соединяют в себе лучшие и худшие свойства этого знака. У них как-то не получается быть серыми мышками — все больше черными пантерами. Львицам нравится, когда вокруг поднимается суматоха, когда все обставлено торжественно и шикарно. Если принц — то, как минимум, властелин галактики на белом космолете, в белых тапоч… молчу, молчу, ваше величество!

Самый короткий путь к сердцу Львицы — каждый раз при встрече с ней торжественно опускаться на колено и по-рыцарски целовать королеве руку. Ну и всякие приятные пустячки — миллион алых роз перед дверью, бесконечный лимузин (смотри самое начало). «Шоу должно продолжаться!» — мурлыкает Львица и снисходительно делает шаг навстречу аплодисментам. Вы готовы до конца жизни целовать песок, по которому она ходит? Что ж, счастье и награда будут королевскими.

Мальчик-Лев, как правило, уже окружен друзьями и подругами. Как пробиться через этот плотный круг, как обратить на себя его внимание? А не надо этого делать вообще. Есть один беспроигрышный способ завоевать любого Льва. А именно — поставить его в центр вашей вселенной. И хвалить, хвалить, хвалить! Недогадливые барышни будут демонстрировать Льву, как они прекрасны. Они будут надевать соблазнительные платья, кокетничать и вертеться у него под носом, как бы говоря: «Выбери меня, я лучшая!» Но Лев выберет ту, которая скажет: «Это ты — лучший, ты — солнце моей жизни, а я создана для того, чтобы повторять это каждый день». Вот и весь секрет. Отныне он сам будет носить вас на руках (в перерывах между приступами лени), чтобы только слышать эти золотые слова.

Ну а если захотите с ним расстаться — намекните, что он не один такой, единственный. Хотя лучше не надо. Разъяренный Лев, знаете ли, он и голову может откусить. Так что даже сниться вам, на всякий случай, должен только он. В золотой короне, сидящий на облаке, исполняющий скромную роль бога этого мира.

СТРЕЛЕЦ — ВСЕ МЫ НЕМНОЖКО ЛОШАДИ

Стрелец — это лошадь, которая гуляет сама по себе. Жутко независимая и жутко любопытная. А порой такая буйная, что со стороны ее можно принять за целый табун.

В чем счастье лошади? — правильно, носиться по степям, по лесам, по горам, раздувая ноздри, распустив гриву и тараща глаза. Это именно Стрельцы — путешественники, исследователи и мореходы — обогнули рысью весь земной шар, открывая новые страны.

Стрелец — огненный знак, и огонь в нем трепещет, шипит и взрывается разноцветными фейерверками. «Что ни делается — все к лучшему!» — вот девиз, под которым подпишется настоящий кентавр. Стрельцы активны и деятельны. Обычно они не ходят, а бегают и скачут. Вприпрыжку они способны обогнать даже гонки «Формулы 1».

Стрельцы обожают путешествовать. Ведь путешествия — это смена впечатлений, а Стрельцы чудовищно любопытны. Больше всего на свете они боятся скуки и рутины.

Многие Стрельцы — прирожденные «счастливчики», им часто везет. Если такой везунчик случайно вывалится из самолета — то наверняка воткнется головой в единственный, на ближайшую тысячу километров, стог сена.

Стрельцы — несмотря на крайнюю независимость — охотно прислушиваются к чужому мнению. Хотя бы потому, что не мыслят себя вне общества. Они — пророки и завоеватели, революционеры и ораторы, бунтари и вожди. Для самореализации им необходим коллектив. Попробуйте-ка поораторствовать на необитаемом острове перед парой случайных мартышек. Чего ради распинаться, если вся награда — метко стукнувший по макушке кокосовый орех? Поэтому Стрельцы, так или иначе, собирают вокруг себя соратников и тут же спрашивают: «Ну что, ребята! Против кого бунтовать будем?»

Стрельцы очень высоко ценят дружбу. Они преданные и надежные друзья, хоть и не слишком тактичные. «О! Сегодня ты здорово выглядишь! А вчера была похожа на мумию!» — это комплимент из их репертуара. Обижаться не стоит — они хвалят искренне, просто к таким похвалам надо привыкнуть. Зато они всегда дадут списать контрольную и честно разломят пополам последний бутерброд.

Увлечений у Стрельцов больше, чем звезд на небе. Они любят книги и музыку, людей и животных. Стрельцы вообще любят жизнь. Это оптимисты Зодиака, которые, выгребая в горящем танке против течения, радостно кричат: «Ой, смотрите, какой красивый сегодня закат!»

Дома у Стрельцов либо царит понятный только им идеальный порядок, либо абсолютный кавардак, как будто там тайно поселились передвижной цирк пополам с цыганским хором. За любое новое дело они берутся бурно, со свойственным их знаку энтузиазмом, но часто внезапно охладевают на полдороге (ага, педаль газа освоили — тормоз запоминать уже не нужно). С другой стороны, Стрельцы любят учиться, потому что любят узнавать все новое. Но только если это новое интересно лично им.

Независимые и самолюбивые, Стрельцы уверены, что справятся с любым делом. Им — что блоху подковать, что слона в космос запустить на воздушных шариках. Но, развивая бурную деятельность, они не слишком внимательны к мелочам. Прыгая в поисках неподкованной блохи, они непременно уронят себе на ногу кувалду. Сначала себе, а потом и вам, — что сделает встречу воистину незабываемой!

Барышня-Стрелка — это потоп и пожар, землетрясение и ураган, стихи и проза, лед и пламень — и прочие мировые катаклизмы на головы несчастных мальчиков. Впрочем, почему несчастных? Порой очень даже счастливых. Ведь с такой девчонкой никогда не заскучаешь! Правда, и расслабиться с ней рядом будет непросто… Не ждите романтических прогулок при луне и томных вздохов на скамейке. Нет, вернее, ждите… но романтика всегда будет на грани экстрима. Если уж прогулка при луне — то по крышам. И вот, пока вы цепляетесь дрожащими пальцами за холодный металл антенн, она подарит вам романтический поцелуй… если перед этим не наступит на хвост подвернувшейся кошке или не вывалится в открытое чердачное окно. Не волнуйтесь! Внизу, как вы понимаете, ее будет ждать тот самый стог сена.

Стрелки очень решительны, но импульсивны. То есть — непредсказуемы. Зачастую от их внезапных действий волосы встают дыбом даже у лысых. Не стоит в такие моменты ругаться и плеваться. Если Стрелка упрется — ее целая танковая бригада с места не сдвинет. Но вот если поговорить с ней спокойно — она вполне может исправиться. Потому что в глубине души она белая и пушистая. Как белый медведь.

Существует два выряженных типа Стрелок. Первый — «светская львица», которая следит за своим положением «В обществе». Таким барышням очень важно, что о них говорят, они стремятся завоевать авторитет, стать лидером, выглядеть безупречно. И второй — девчонка-сорванец с мальчишеским характером: очаровательная, непосредственная и озорная. Ей нравится, чтобы о ней в принципе говорили — не обязательно хорошее.

Всегда учитывайте любовь Стрелок к живности. Наверняка они в детстве мечтали завести дома лошадь — ерунда, что квартира была на восьмом этаже. Собаки всех пород — неизменные спутники Стрельцов. А также рыбки, попугайчики, котята, бабочки — короче, все наши меньшие братья… даже крокодилы. Да, да, у этого знака в ванне вполне можно обнаружить домашнего любимца по кличке «Кусака Чугунная Челюсть».

Стрелки не отличаются особым терпением. Они мгновенно превращаются в ужас, летящий на крыльях ночи, если им нечем заняться. А если вы будете читать им нудные нотации и вообще мешать жить, — заранее выпейте яду и пойдите убейтесь об стену. Если Стрелка разозлится, она опасна, как конница Чингисхана, вооруженная гранатометами.

Мальчика-Стрельца в компании можно опознать по громкому ржа… то есть, по веселой, жизнерадостной улыбке. Это под его предводительством все отправляются искать клад, зарытый царем Иваном Грозным на старой помойке за вашим домом. Или считать летающие тарелки на крыше. Или еще чего-нибудь. Стрельцам нужны приключения, а если их нет — они сами быстренько их организуют.

Еще мальчик-Стрелец любит слушать бодрую музыку, мощностью равную Ниагарскому водопаду. И вообще, шуму от него — как от стада слонов, столкнувшегося со стадом бегемотов. Но самое главное — он искренне старается приносить людям радость. Стрелец всегда будет вас смешить, тормошить, развлекать и таскать за собой. Что же сделать, чтобы привлечь внимание этого неугомонного типа?

Прежде всего надо самой излучать энергию и подпрыгивать на месте. Стрелец всегда мечтает разделить с кем-нибудь чудеса мира. Но для этого придется изо всех сил бежать рядом с ним. А вот если вы будете ныть, лениться, сидеть дома и капризно надувать губы, он мигом найдет себе кого-нибудь повеселей. Поэтому вы должны отвечать так: «Что? Купаться? В проруби?! В сорокаградусный мороз?! Конечно, это же моя мечта! Сейчас, только отыщу ледоруб и бикини».

Помните, что Стрельцы — честные ребята, поэтому старайтесь тоже быть с ними честной.

Стрельцов можно поддразнивать, критиковать и вызывать у них ревность (в меру). Единственное, чего нельзя, — ограничивать их свободу. Стрелец вас просто не поймет. Даже влюбленный Стрелец считает, что его свобода — это его личное дело. Не переживайте! Лучше сами займитесь чем-нибудь интересным, тогда он первым прибежит обратно, полюбопытствовать и помочь.

Стрелец — один из тех редких знаков, с кем можно расстаться — причем с битьем посуды и надеванием друг другу на голову медных тазиков, — а потом начать все заново. Они умеют прощать. Но зато и сами не слишком страдают от мук совести, прощая себе все. Однако если вы хотите всю жизнь, смеясь, мчаться навстречу звездам — это к ним.

Примечания

1

Представитель так называемого синтетического жанра — артист, вокалист и танцовщик, при этом все эти три умения одинаково хорошо развиты и одинаково могут быть продемонстрированы публике.

2

Эклектика — смешение стилей.

3

Нонсенс — бессмыслица, нелепость.

4

Колоратурное сопрано — самый высокий певческий голос (главным образом женский или детский).

5

Контральто — низкий женский голос.

6

Здесь и далее — стихи автора.

Content

Лубенец Светлана Анатольевна и др Танец Огня.

Светлана Лубенец ОВЕН ТАНЕЦ ОГНЕННОЙ САЛАМАНДРЫ

Глава 1 Куда может завести любопытство

Глава 2 Девяносто девять ступенек

Глава 3 Девчонкам доверять нельзя

Глава 4 В подземелье

Глава 5 Подарок танцующей саламандры

Глава 6 Воздух полезен огню

Золотые правила овна

Как дружить с овном

Светлана Лубенец ЛЕВ ДЕВОЧКА-СОЛНЦЕ

Глава 1 Синтетическая девочка

Глава 2 В «Квадрате», или Последняя гастроль

Глава 3 Ты заплатил мне борщом

Глава 4 Не пожалеть бы тебе об этом, мадемуазель Лоран…

Глава 5 Сказал «а», говори «б»!

Глава 6 Мы с тобой обязательно поможем Егору!

Глава 7 Я буду ждать тебя, сколько смогу

Глава 8 Я люблю тебя

ЗОЛОТЫЕ ПРАВИЛА ЛЬВА

КАК ДРУЖИТЬ СО ЛЬВОМ

Анна Воронова СТРЕЛЕЦ ПЛАМЯ НА ЛАДОНИ

Глава 1 Дождалась, тварь!

Глава 2 Серебряный встречает гостей

Глава 3 Орхидеи еще не зацвели…

Глава 4 Самый главный вопрос

Глава 5 Любовь — это боль

Глава 6 Красная пустыня

Глава 7 Ужас, летящий на крыльях ночи

Глава 8 Твое имя сегодня — Зима

ЗОЛОТЫЕ ПРАВИЛА СТРЕЛЬЦА

КАК ДРУЖИТЬ СО СТРЕЛЬЦОМ

Анна Воронова ВЕСЕЛЫЙ ГОРОСКОП ЗНАКИ ОГНЯ

OBЕH — БУРЯ И НАТИСК

ЛЕВ — ЦАРЬ ЦАРЕЙ

СТРЕЛЕЦ — ВСЕ МЫ НЕМНОЖКО ЛОШАДИ

Примечания