Лосев Алексей Федорович

Языковая структура

А.Ф. Лосев.

ЯЗЫКОВАЯ СТРУКТУРА.

Учебное пособие

•

Министерство просвещения РСФСР

Московский ордена Ленина и ордена Трудового Красного Знамени государственный педагогический институт имени В.И. Ленина

Москва – 1983

•

Печатается по постановлению редакционно-издательского совета Московского ордена Ленина и ордена Трудового Красного Знамени государственного педагогического института им. В.И. Ленина.

Рецензент проф. О.С. Широков

•

Тираж 3.000 экз.

Цена 2 руб.

С. 375.

Предисловие

В настоящую книгу вошли материалы по проблеме общего языкознания, которая не просто является актуальной, но и до последнего момента остается жгучей. Появление структурального языкознания было в свое время огромным событием в науке, значение которого ни в каком случае не следует преуменьшать, несмотря на все допускавшиеся вначале преувеличения. XX век ознаменовался огромным интересом именно к структуре языка. И этот интерес был чрезвычайно важен и полезен. Нельзя же было в теории языка ограничиваться так называемыми «правилами» и «исключениями» ввиду слишком большого механицизма такого метода. Но и в истории языка оказалось недостаточным простое констатирование разновременных фактов языка и их внешнефактической связи. Было выдвинуто понятие структуры наперекор абстрактным теориям и слепо позитивным историческим фактам. Вначале это было, конечно, слишком большое увлечение, которое сейчас кажется даже малопонятным. В самом деле, как же это можно было сводить язык к математическим формулам, в то время как он есть орудие живого общения людей и притом общения разумно-жизненного?

Автору этой книги приходилось часто выступать в последние три десятилетия против крайностей структурализма, о чем читатель может составить себе представление по первым ее разделам. С этими своими идеями автор нередко выступал и на разных вузовских кафедрах, и на публичных чтениях, и в печати. Так, материалы раздела I опубликованы в книге «Ленинизм и теоретические проблемы языкознания» (М., 1970, с. 184 – 195); раздела II – Вопросы языкознания, 1965, № 5, с. 13 – 33; раздела III – там же, 1967, № 1, с. 62 – 79; раздела IV – Проблемы русского языкознания. – М., 1970, с. 5 – 25; раздела V – Вопросы филологии. – М., 1974, с. 127 – 135; раздела VI – Сборник трудов по русскому языку и языкознанию, вып. 2. – М., 1976, с. 4 – 33; раздела VII – Вопросы языкознания, 1968, № 1, с. 50 – 63; раздела VIII – Известия АН СССР. Серия ОЛЯ. – М., 1981, т. XL, № 5, с. 403 – 412; раздела X – Статьи и исследования по языкознанию и классической филологии. – М., 1965, с. 196 – 231; раздела XI – там же, с. 38 – 130; раздела XII – там же, с. 131 – 195.

Вспоминая эту эпоху математического структурализма, автор считает ее не только явлением естественным и понятным исторически, по и по существу своему весьма полезным научным предприятием. Представителям традиционного языкознания пришлось волей-неволей пересматривать свои слишком глобальные позиции в своей науке, не сводить языкознание на механицизм фактических обобщений и пытаться фиксировать уже и чисто смысловые соответствия в языке. Можно прямо сказать, весь этот крайний структурализм сыграл огромную роль в том смысле, что после него стало уже невозможным ограничиваться одними только глобальными наблюдениями в языке. Для каждого теоретически мыслящего языковеда стал возникать неотстранимый вопрос: если языковая структура не есть математическая, то какая же это структура в настоящем смысле слова? Вот постановку такого вопроса автор и считает огромным и полезным результатом первоначального, чисто асемантического структурализма. Языковая структура должна быть семантической структурой, а не математической; смысловой, а не слепо-фактической; выразительной, а не просто самостоятельно-предметной. Этой тенденцией и проникнуты теперешние искания не только самих структуралистов, давно осознавших свое былое математическое увлечение и уже давно перешедших на другие, более семантические пути, но эта семантическая тенденция пронизывает собою также и попытки автора формулировать языковую структуру.

Раздел IX этого издания, посвященный первичным типам структурной семасиологии, в своих отдельных частях читался во многих учебных и научных учреждениях Москвы, но в печати появляется впервые. На одном таком струткурно-семантическом анализе, а именно, на анализе приставки «про», автор пытается конкретно осуществить изучение такой языковой структуры, которую он считает живой, а не абстрактно-схематической, причем «живость» эта неожиданно для самого автора достигает какой-то даже фигурно-образной наглядности. Наглядно мыслимая структура вещи называется по-гречески «эйдос», картинное же изображение, или образ вещи, называется по-гречески «эйкон», или, в другом произношении, «икон». Поэтому автор склонен именовать максимально понятную и наглядно выраженную в коммуникативных целях структуру как структуру «эйдетически-иконическую». Такой метод автор считает полезным, но он абсолютно далек от того, чтобы признавать его наилучшим или единственным. Таких семасиологических методов существует много, и в своей реальной работе автор пользуется также и совсем другими методами. Предлагаемый автором в настоящей книге структурно-семантический анализ имеет единственной целью призвать читателя к самостоятельной работе в этой области с учетом современного состояния нашей науки. Данное учебное пособие как раз и предусматривает интересы преподавателей высшей школы и особенно тех, кто является слушателями Факультета повышения квалификации.

Раздел I.

О ПРЕДЕЛАХ ПРИМЕНИМОСТИ МАТЕМАТИЧЕСКИХ МЕТОДОВ В ЯЗЫКОЗНАНИИ

(О сравнительной характеристике языкового и математического знака)

Нам хотелось бы кратчайшим образом характеризовать языковой и математический знаки именно с точки зрения их сравнительной значимости. Правда, такая сравнительная характеристика предполагает, что мы уже отдаем себе полный отчет в том, что такое языковой и что такое математический знак. Однако специфичность каждого из этих знаков настолько бросается в глаза с точки зрения непредубежденного подхода, что многое может быть здесь сформулировано еще и до полной характеристики каждого из этих знаков в отдельности. Надо постараться, хотя бы в краткой форме, точно установить это различие и формулировать его по возможности тщательнее. Обыкновенно это не делается ни теми, кто слишком сближает лингвистику с математикой, ни теми, кто слишком их разрывает. Логическая точность здесь необходима, и уже давно наступило время воплотить ее в формулах.

§ 1. Бескачественные акты полагания и их взаимные отношения

1. Математическое обозначение имеет своим предметом ту или иную систему бескачественных полаганий, т.е. их разнообразные комбинации и отношения. Такого рода бескачественное полагание, или количество, неопровержимо представляет собою сущность всякого математического предмета. В основе всякого бескачественного полагания лежит натуральный ряд чисел, который действительно не связан ни с какими качественно-различными предметами. Но всякое бескачественное полагание всегда является, кроме того, еще и определенной системой элементарных полаганий, как, например, всякое число натурального ряда состоит из определенного количества элементарных единиц, вступающих в те или иные комбинации и отношения.

2. Язык есть орудие человеческого общения. Он обозначает предметы объективного или субъективного мира, но отнюдь не сводится к системе бескачественных полаганий. Каждый звук речи, каждая морфема, каждое слово, каждое словосочетание всякий раз обладают своим специфическим качеством, не сводимым ни к какому бескачественному полаганию. Ф. Энгельс пишет:

«…чтобы быть в состоянии исследовать эти формы и отношения в чистом виде, необходимо совершенно отделить их от их содержания, оставить это последнее в стороне как нечто безразличное»[1].

Следовательно, если мы языковые явления будем обозначать математически, то это значит, что мы лишим язык всякого содержания, и он уже перестанет быть языком. Также и никакая количественная системность не может быть характерной для языка. Но, чтобы правильно усвоить это положение, необходимо предварительно признать, что и математическое обозначение нечто сообщает и потому является тоже известного рода орудием общения, что язык отнюдь не лишен системности, а, наоборот, тоже является некоторого рода системой. Однако при этом надо помнить как о специфике математического общения, так и о специфике языковой системности. Математика вовсе не есть отсутствие всякого орудия общения, но всякое делаемое ею сообщение есть только количественное и, следовательно, бескачественное. С другой стороны, и язык вовсе не есть отсутствие всякой системы, но только системность языка всегда обязательно качественная. Поэтому напрасны те обвинения в адрес сторонников качественной языковой специфики, которые заключаются в том, что последние производят разрыв между математикой и языком. Математические обозначения и языковые обозначения в одном отношении действительно сходны и даже тождественны, но зато в других отношениях совершенно различны и даже несоизмеримы.

3. И логические и математические умозаключения базируются либо на точных аксиомах с использованием точных логических или математических форм вывода из этих аксиом, либо без этих аксиом, но тогда с дополнительными, и тоже логическими и математическими, правилами вывода. Малейшее уклонение от допущенных аксиом и правил вывода, всегда бескачественных и однородных, делает эти умозаключения совершенно несостоятельными. Что же касается языка, то ввиду обязательного качественного наполнения составляющих его аксиом и выводов нет никакой возможности требовать здесь всегда и обязательно только одной логической точности. И это вовсе не есть недостаток языка. Для точности аксиом, выводов и системы существует своя особая область, а именно область вполне бескачественная и потому однородная, т.е. логика и наука и прежде всего математика. В процессе общения люди не придерживаются строгой доказательности и логичности в своих высказываниях, часто руководствуясь эмоциональным восприятием мира. Их высказывания не подчинены аксиоматической точности и системности. Никогда не нужно забывать, что язык есть практическое мышление и что поэтому регулируется он не только правилами логики, но и практически-жизненными потребностями, сводить которые на точно определенные и всегда последовательные правила теоретического умозаключения было бы искажением вообще всей языковой действительности. Как же можно при таких условиях выражать практически-жизненную и коммуникативную сущность языка простыми и ясными логически обработанными и машинно-последовательными математическими формулами? Математика и жизнь даны в языке только в виде нерасторжимого единства.

Однако то, что мы должны сейчас сказать, пожалуй, еще важнее теории различия семантической полноты языка и формалистически-бескачественной структуры математики. Дело в том, что математические лингвисты совершенно напрасно выдвигают на первый план формализацию языка и хотят избавиться от его качественного содержания. Даже сама математика и, следовательно, математическая логика отнюдь не способны формализовать свой предмет до конца. Не только язык, но даже и простую арифметику нельзя формализовать до конца. Австрийский логик и математик Курт Гедель в 1931 г. доказал две «теоремы неполноты». Первая из них касается вообще неполноты формальных систем. Вторая же гласит, что невозможно доказать непротиворечивость формальной системы средствами самой системы. Минуя другие чрезвычайно важные идеи К. Геделя, мы должны сказать, что даже приведенные две теоремы имеют для логики и арифметики колоссальное значение. Оказывается, что даже самый обыкновенный натуральный ряд чисел недоказуем без принципа содержания. Вместе с тем становится ясным также и то, что и вообще формальные операции мысли не могут до конца оставаться формальными, а получают свой смысл только с привлечением понятия содержания. Можно, впрочем, и без К. Геделя догадаться, что, например, каждое число не только состоит из отдельных единиц, но в то же время и не состоит из них. Тройка, пятерка, десятка и т.д. являются, помимо своей составленности из единиц, также и вполне качественными индивидуальностями. Если десятку мы еще можем составить из единиц, перечислив эти единицы по пальцам, то «сотня» или «миллион» уже во всяком случае мыслятся нами без перечисления составляющих их единиц, хотя в то же самое время мы прекрасно отличаем 100 от 101 и 1.000.000 от 1.000.001. Однако если сами математики не могут формализовать свой предмет до конца, то требовать этого от лингвистов и вовсе нецелесообразно. Кроме того, форма предмета существует только до тех пор, пока нетронут сам предмет. А если предмет формализован до конца, т.е. весь превратился в форму, тогда нет и самого предмета, а следовательно, отпадает вопрос и о форме этого несуществующего предмета. Таким образом, бескачественность однородных элементов, доведенная до своего абсолютного конца, немыслима даже и в самой математике. Зачем же в таком случае язык, состоящий не из формальных, но из качественных элементов, сводить обязательно на форму, а задачу языкознания понимать как формализацию языка.

4. Далее, защитники математической лингвистики иной раз указывают на то, что понимание математики как науки о количествах является устаревшим и что математика в настоящее время занимается изучением и качеств. Это – правильное утверждение, однако, оно не дает никакого права считать языкознание математической дисциплиной. Дело в том, что те качества, о которых говорит математика, образуются исключительно при помощи количественных отношений. Например, геометрия говорит не просто о количествах, но о пространственных формах. Тем не менее эти пространственные формы интересуют математику только с точки зрения своих количественных соотношений. Так и теория множеств оперирует понятием порядка, причем порядок, взятый абстрактно и сам по себе, конечно, еще не говорит ни о каких количествах и ни о каком их соотношении. Однако та идея порядка, которая фигурирует в теории множеств, относится только к количествам и только к числам. И здесь нет никакой качественности, которая выходила бы за пределы количественных взаимоотношений.

Итак, количественные акты полагания со всеми образующимися здесь комбинациями и отношениями, полная их бескачественность и системность ничего существенного в языке не выражают, они – те же самые, что и во всякой другой области действительности.

5. Ведущие советские математики думают не иначе. А.Н. Колмогоров пишет:

«Никакая определенная математическая схема не исчерпывает всей конкретности действительных явлений»[2].

«Математика изучает только отношения, безразличные к конкретной природе связываемых ими объектов»[3].

Отрицая возможность «универсальных» алгоритмов для достаточно общих классов даже в области математических проблем, А.Н. Колмогоров продолжает:

«Эти теоремы дали философии математики наиболее интересную и острую конкретизацию общего положения о том, что живое мышление принципиально отличается от работы любого вида вычисляющих автоматов»[4].

«Если каждый новый шаг исследования связан с привлечением к рассмотрению качественно новых сторон явления, то математический метод отступает на задний план; в этом случае диалектический анализ всей конкретности явления может быть лишь затемнен математической схематизацией»[5].

Точное приложение математики находит для себя место в небесной механике, в физике – гораздо слабее, а в биологии еще меньше. Что же касается социальных наук, то

«здесь особенно велика опасность, абстрагировав форму течения явлений, пренебречь накоплением качественно новых моментов, дающих всему процессу существенно иное направление»[6].

Итак, математические обозначения, имеющие своим предметом системы бескачественных полаганий, в языкознании ничего существенного не обозначают.

§ 2. Однородность, неподвижность и неизменность

1. Математическое обозначение имеет своим предметом те или иные системы бескачественных отношений при условии однородности, неизменности и неподвижности как самих этих отношений, так и составляющих их элементов. Углубляясь в те бескачественные отношения, которые мы сформулировали для математики, тотчас же убеждаемся, что эти отношения и составляющие их элементы обязательно однородны, где бы, когда бы и как бы мы ими ни пользовались. Взяв натуральный ряд чисел, мы без всяких доказательств видим, что единицы, входящие в каждое натуральное число, абсолютно однородны, абсолютно неизменны, постоянны и в этом смысле, можно сказать, неподвижны. Немыслимо, чтобы «расстояния» между 1 и 2, между 50 и 51, между 100 и 101 были везде разные. Это до такой степени очевидно, что не ставится даже и вопроса о разнице их «расстояния» между собою или об их малейшей изменчивости. Таблица умножения застыла перед нами раз навсегда, и ни у кого из нормально мыслящих не возникает и вопроса о возможности ее разнокачественности или изменчивости. Четыре действия арифметики и все дальнейшие правила оперирования с числами: возведение в степень, извлечение корня, логарифмирование, дифференцирование или интегрирование – возможны только как совершенно однородная и всегда неподвижная картина числовых, количественных и величинных отношений.

Это не мешает тому, чтобы в математике мыслились не только постоянные, но и переменные величины. Соотношения переменных величин нисколько не выходят за пределы чисто количественных соотношений. Они остаются однородными везде, где бы ими ни пользовались, и всегда, когда бы их ни исследовали. Малейшее изменение превращает арифметику, геометрию, математический анализ и другие дисциплины математики в ненормальное состояние.

2. Можно ли сказать то же самое о языке? Можно ли подумать, что те элементы и те соотношения элементов, из которых состоит язык, действительно всегда однородны и неподвижны? В сравнении с неподвижностью математического предмета язык находится в состоянии непрерывного изменения и развития.

Взяв любой звук языка, мы замечаем, что в нем нет никакой однородности и нет никакого постоянства. Сколько людей, столько и произношений. Звуки речи или языка настолько подвижны, настолько разнокачественны, что даже при одной и той же артикуляции они всегда склонны к изменениям, так что, как бы они между собой ни различались формально, фактически они всегда переходят один в другой. Но не только звуки, а также и осмысление этих звуков, морфемы и слова меняется у человека при переходе от одного возраста и состояния к другому возрасту и состоянию, от одного человека к другому человеку, от одной группы людей к другой группе людей, от диалекта к диалекту, от языка к языку, от одной исторической эпохи к другой.

Правда, видеть в речи и языке только изменения, не находить в нем никаких устойчивых моментов, тоже ненормально. Но все дело в том и заключается, что язык и речь представляют собою один из видов диалектического единства противоположностей, т.е. однородности и неоднородности, неизменности и изменчивости, неподвижности и подвижности, в то время как количественные отношения всегда однородны, неизменны, неподвижны. Не стоит говорить и о подвижности языковых элементов, более сложных, чем звуки морфемы или лексемы. Нет ни одного слова, которое всегда сохраняло бы одно и то же значение, а если такие слова и создаются (термины), то и они исторически подвижны, а область их функционирования в сравнении с бесконечностью языка и речи ничтожна. Родительных падежей столько же, сколько и тех контекстов, в которых они встречаются; и отношений между членами предложения фактически столько же, сколько и самих предложений.

Спрашивается теперь: что именно мы обозначили, когда употребили математическое обозначение для звука, слога, морфемы, сочетания морфем, словоизмененной формы или для какого-нибудь словосочетания? Сказать, что мы этим ничего в языке не обозначили, нельзя. Этим способом мы обозначили нечто очень важное и глубокое в языке и даже нечто для него совершенно необходимое. Однако все это важное, глубокое и необходимое в языке есть только система количественных отношений. Она содержится не только в языке, но и в любом предмете. Но она так же не характерна для языка, как и ни для какого другого предмета. Язык и речь весьма ценны именно своей вечной подвижностью и неоднородностью составляющих их элементов. Но как раз к этой-то вечно изменчивой неоднородности математика и не имеет никакого отношения, и математические обозначения здесь бесполезны.

3. Одним из наиболее ярких видов языковой неоднородности является та специфическая неоднородность, которая таится в каждом элементе языка не пассивно, но активно. Каждый элемент языка не только специфичен сам по себе и с трудом поддается вступлению в какую-нибудь постоянную и однородную связь с другими элементами, но как бы заряжен неоднородностью разных других элементов, он их потенциально в себе содержит и активно их выявляет, они составляют его своеобразную валентность. Возьмем, например, такое явление, как согласование одних слов с другими в предложении, как управление глагола теми или другими падежами или вообще всякую контекстуальность слова.

Этой смысловой заряженностью не обладает никакое количество, а если и обладает, то опять-таки в количественном смысле. Мы можем извлекать квадратный корень из числа 2. Уже первое прикосновение к этому предмету обнаруживает, что этот корень нельзя выразить никаким конечным числом десятичных знаков. В этом смысле можно сказать, что квадратный корень из числа 2 тоже заряжен бесконечным количеством десятичных знаков и содержит в себе возможность бесконечных смысловых проявлений. Но вся сущность вопроса заключается в том, что математическая заряженность или валентность этого корня вовсе не является смысловой в самом общем значении, а смысловой только количественно. Какое же отношение к этому имеет то, что, например, какой-нибудь глагол требует после себя прямого дополнения? Переходный глагол, можно сказать, заряжен винительным падежом, но ни сам глагол, ни его заряженность винительным падежом, ни этот винительный падеж – вовсе не суть количества, и отношения между ними качественно-смысловые, но никак не количественные. Равным образом количества, числа и величины, которыми оперирует математика, по самой своей природе, а именно в силу своей однородности и неизменности, никогда не зависят ни от какого контекста, в то время как языковые связи только и живы этой контекстуальностью, часто к тому же весьма неустойчивой.

Возьмем заднеязычные k и g в более ранней стадии праславянской эпохи перед мягкими гласными (е, ь, τ, ē, е). Здесь они подвергались палатализации и становились č, dž (откуда далее ž) и s. В более позднюю эпоху общеславянского языка перед е, τ дифтонгического происхождения, а иногда после мягкой гласной или перед «и + мягкая гласная» эти заднеязычные становились c, dz и s. Наконец, в положении после гласных переднего ряда (b, i, ε), те же самые согласные переходили в ć, ź и ś.

Эти общеизвестные в настоящее время три типа палатализации заднеязычных уже заложены в самих k, g и ch общеиндоевропейского языка. Этими тремя типами палатализации данные заднеязычные звуки как бы заряжены, они потенциально их в себе содержат, они ими валентны. Что же теперь получится, если эти звуки k, g и ch станут у нас фигурировать в виде тех или иных математических обозначений? При этом вся указанная богатая история палатализации заднеязычных совершенно исчезнет. Так что наши математические знаки уже не будут обозначать собою те реальные и живые k, g и ch, которые мы находим на славянской почве, но какие-то абстракции, не соответствующие реальным звукам естественных языков. Ограничимся одним приведенным примером фонетического перехода, ибо уже из него явствует полная нецелесообразность в данном случае математических обозначений, всегда рассчитанных на неподвижность, однородность и полную неизменность количественных отношений, яснейшим примером чего может послужить так называемая таблица умножения. Эта таблица умножения существует не только вне истории, но и вообще вне всякого контекста. Составляющие ее единицы – абсолютно однородны, ничего потенциального в себе не содержат и ни в каком смысле не валентны, а если и можно говорить об их потенциальной заряженности, то, опять-таки, она только числовая (1 потенциально содержит в себе переход к 3 и т.д.), но не более того.

Против математической лингвистики выступает контекстуальность языка и на других уровнях. Обозначим математически предлог за хотя бы в таких фразах, как: он сидит за столом, он идет за хлебом, он просит за отца, он заплатил рубль за картофель, он пострадал за свои убеждения. Математическое обозначение этого предлога за совершенно уничтожит в языке его живую многозначность, т.е. его живое участие в реальных процессах языка и речи. Невозможно также охватить математическим обозначением все тончайшие семантические оттенки синонимов (например, своровать, похитить, украсть, ограбить, слямзить, стырить, сбондить, спереть, стащить и т.д.). Наличие во всяком языке обширной области омонимов также выступает против математической лингвистики. С точки зрения математической однородности количественных отношений, глагол уходить всегда должен иметь одно и то же неизменное значение. Однако в естественном языке даже такой простой глагол имеет совершенно разные значения: он уходил гулять и он его уходил; так же и: он подвел его к окну, он подвел его под монастырь, он подвел его к изучению немецкого языка, он подвел итог своей работы. Математическим обозначениям синонимы и омонимы недоступны. Им недоступны также языковые архаизмы, неологизмы, солецизмы, варваризмы, разница просторечных и литературных выражений и вообще никакие стилистические оттенки речи, без которых эта речь совершенно невозможна. Нечего здесь и говорить о языковых интонациях, экспрессивности, переносности и огромном количестве других живых явлений языка, без которых он ни в какой мере немыслим. Что же в таком случае является в языке предметом математического обозначения, кроме того или иного голого факта языка, лишенного всякого живого характера элементов данного языка или речи? Это все равно, что шаляпинскую «Блоху» характеризовать только техническими знаками нотописи Мусоргского.

Таким образом, обозначая тот или иной языковый факт математически, мы лишаем его всякой смысловой валентности и вырываем из всяких возможных его контекстов. Значит ли это, что мы его обозначили существенно? Нет, мы в нем обозначили то, что для него как раз несущественно.

§ 3. Одноплановость, двухплановость и многоплановость

Соображения предыдущего параграфа могут быть обобщены в следующей форме.

1. Математическое обозначение имеет своим предметом то или иное, всегда одноплановое, количественное отношение. Те количественные отношения, с которыми имеет дело математика, отличаются тем существенным признаком, что они имеют для мысли вполне самостоятельное значение, что ни на какой другой предмет не указывают и не являются символами чего бы то ни было другого. Вернее сказать, они, может быть, и указывают на что-нибудь и являются символами чего-нибудь, но то, на что они указывают и символами чего являются, есть сами же они и не что другое. При этом нашу мысль не нужно утрировать до такой степени, чтобы учение о числах, количествах и величинах становилось какой-то нигилистической и абстрактно-изолированной теорией.

Возьмем такую область, как нахождение в аналитической геометрии уравнений, которые были бы уравнениями кривых второго порядка. Имеются уравнения для круга, эллипса, параболы, гиперболы. Имеется и общее уравнение для кривых второго порядка, которое при помощи простейших допущений превращается в уравнение той или иной отдельной кривой второго порядка. Тот, кто не понимает специфики языкового знака, на этом основании может сказать, что математическое обозначение может быть тоже не одпоплановым, а двухплановым, что доказательством этого служит аналитическая геометрия с ее построением кривых на основании уравнений и что уравнения здесь являются, следовательно, символами не только самих себя, но некоего совершенно нового, а именно пространственного, построения.

Такая критика математической одноплановости основана на игнорировании того единственного предмета математики, который мы в общей форме назвали выше количеством. Пусть одни математические построения указывают на другие, совершенно инородные в сравнении с первыми, являются их принципом или символом. Однако и другие построения в конечном счете тоже оказываются количественными. Тот геометрический круг, который мы получили на основании не геометрического, но алгебраического уравнения круга, возник у нас только в результате известного рода количественных операций. Поэтому количество, взятое как таковое, всегда однопланово, и математическое обозначение этого количества всегда однозначно, как бы различно мы ни понимали те области, которые исчисляются или строятся при помощи количественного принципа.

2. Языковое обозначение всегда имеет своим предметом ту или иную многоплановую структуру, в которой один план не сводим к другому плану. Язык состоит из звуков, указывающих на разные предметы, которые он обозначает. Что общего между звуками, обозначающими данную вещь или событие, и самими этими вещами и событиями? Звук речи есть акустически-артикуляционное явление. Но что акустического содержится в том предмете, который мы обозначили звуками речи? Что акустического и что артикуляционного в таких вещах, как стол, стул, дом, дерево, забор, ворота, двор, дорожки или аллеи во дворе и т.д.? В каждой морфеме, как минимально значащей звуковой единице, не говоря уже о слове как известной совокупности таких морфем и о других более сложных языковых структурах, обязательно содержатся эти два, не сводимых один к другому смысловых плана. Без этой двухплановости не существует языка.

Однако в таком случае позволительно спросить: если такую двухплановую языковую структуру обозначить одноплановой математической формулой, не значит ли это свести языковую двухплановость на смысловую одноплановость и не значит ли это обозначать уже не язык, а что-то совсем другое? Эту невозможность выражения двухплановой структуры при помощи одноплановой не нужно доводить до абсурда, утверждая, что одноплановая структура обозначения вовсе ничего не обозначает. Как мы уже говорили выше, количественное обозначение неколичественного предмета дает очень много, поскольку все неколичественные предметы, т.е. все качества, уж для одного того, чтобы отличаться друг от друга, должны быть прежде всего чем-то одним, чем-то другим, чем-то третьим и т.д. Не считая стол за некую единицу и также не считая стул за некую единицу, мы вообще не можем эти две вещи понять, как именно две, т.е. не можем сравнивать между собой, не можем отличать одну от другой, не можем приписывать им разные свойства, т.е. вообще не можем их воспринимать и мыслить. Что число есть орган познания, это хорошо понимали уже древние пифагорейцы. Но весь вопрос в том, является ли количественное различение предметов в то же время и определением их качества, и можно ли, обозначая предметы, ограничиться только их математическим обозначением? На подобного рода вопросы здравый смысл может ответить только отрицательно.

Итак, математическое обозначение языкового факта не то чтобы решительно ничего в нем не обозначало, но обозначает в нем такую степень его общности, в которой уже теряется конкретность и специфика обозначаемого факта; а это значит, что математическое обозначение в данном случае ничего существенного не обозначает.

Раздел II.

О МЕТОДАХ ИЗЛОЖЕНИЯ МАТЕМАТИЧЕСКОЙ ЛИНГВИСТИКИ ДЛЯ ЛИНГВИСТОВ

Предлагаемый раздел не имеет в виду делать какие-нибудь положительные предложения по вопросам математической лингвистики, а ставит своей целью сформулировать некоторые критические замечания относительно вошедших в практику и, с точки зрения автора, нецелесообразных методов изложения этой науки. Нельзя считать удовлетворительным то положение дела, что многотысячная масса лингвистов, работающих в научных институтах, вузах и средних школах, относится к этой науке либо равнодушно, либо даже враждебно, а ее представители излагают ее в форме, малодоступной даже для самых передовых лингвистов. Внимательное изучение всей математически-лингвистической литературы, весьма обширной, убеждает нас в том, что этот разрыв отнюдь не случаен и связан с глубокими особенностями математической лингвистики. Он не только вреден для развития лингвистики, но еще и вызван искусственными причинами, которых не так трудно избежать. Основная причина этого разрыва заключается в том, что язык, будучи явлением социальным и прежде всего орудием разумного человеческого общения, ни в какой мере не охватывается только одними количественными операциями и что эти количественные операции имеют смысл только при условии существенной связи с языковой спецификой. Такие категории, как структура или модель, уже давно нашли почетное место в науке и технике, и их использование в лингвистике не только дело естественное, но и вполне современное. Но можно ли свести язык на математические формулы? То, что мы называем словом, если иметь в виду контекст человеческой речи, обладает бесконечными семантическими оттенками и бесконечными грамматическими возможностями. Даже простой звук человеческой речи настолько бесконечен по своим артикуляционным и акустическим свойствам, что для него возможны только самые общие математические обозначения, и их невозможно выразить во всех их оттенках методами математики. Насильственное применение математических формул в области языка, особенно без использования данных так называемой традиционной лингвистики, неизбежно приводит к невероятной путанице и в теории языка, и в области изложения лингвистической науки. Чтобы показать это на деле и чтобы критика была вполне ясной, мы возьмем отнюдь не всю математическую лингвистику, а только проблему языковой модели, и по преимуществу проблему только фонологической модели. Кроме того, возьмем для критики не множество авторов, писавших на эту тему, а только одного автора и ограничимся только одной его работой. Иначе критика будет слишком общей и не сумеет показать традиционного метода изложения математической лингвистики во всей его конкретности. Мы остановимся на книге И.И. Ревзина «Модели языка» (М., 1962).

В предисловии к своей книге И.И. Ревзин пишет, что он постепенно преодолел «первоначальное увлечение чисто внешней стороной математической символики» и понял, что «математические идеи в лингвистике плодотворны лишь там, где они связаны с ясным представлением о чисто лингвистической стороне тех или иных явлений» (с. 3). Автор подчеркивает, что он хочет построить «именно лингвистическую, а не математическую теорию моделей» (с. 5). Он настолько отделяет лингвистическую сторону от математической символики, что пользуется этой последней только в конце книги, в особом приложении. Таким образом, читатель-лингвист, по мысли автора, имеет право ожидать от него именно лингвистического понимания модели и притом такого понимания, которое возникало бы не путем случайных догадок или домыслов, но в результате систематического изложения этого предмета у автора, поскольку самый термин «модель» в традиционной лингвистике не употребляется.

Что же мы находим у автора?

Автор нигде не дает точного определения термина «модель». Это видно уже из названия первой главы – «Типы моделей языка» и первого параграфа первой главы – «Дедуктивные методы в лингвистике». Казалось бы, сначала нужно было бы дать точное определение языковой модели, а уже потом говорить о типах языковых моделей. Изложение же вопроса о дедуктивных методах в лингвистике сразу погружает нас в очень трудные общенаучные проблемы индукции и дедукции, еще далее уводя от определения того, что такое языковая модель. Кроме того, вопрос об индукции и дедукции излагается автором чрезвычайно кратко и не находит никакого определенного ответа.

У автора книги тут несомненная путаница, потому что, с одной стороны, он утверждает: «Все же целесообразно выделять науки дедуктивные и науки индуктивные с точки зрения того, какие методы преобладают в данной науке» (с. 7); а с другой стороны, «конечно, не бывает чисто индуктивных или чисто дедуктивных наук» (там же). В такой форме лучше было бы вообще не касаться вопроса о дедукции и индукции. Если автор хотел бороться с хаосом бесконечного числа индуктивных наблюдений в языках, то совершенно непонятно, какую пользу принесет ему в этом деле дедукция. Убежденный индуктивист будет бороться с хаосом эмпирических наблюдений все равно при помощи этих же последних, а не при помощи дедукции, которую он не понимает и для которой автор книги не дает никаких существенных разъяснений.

Само определение модели в этой основополагающей главе работы сначала дается бегло, как бы случайно. В контексте рассуждения об индукции и дедукции промелькивают слова относительно моделирования, сущность которого, по мнению автора, «заключается в том, что строится некоторая последовательность абстрактных схем, которые должны явиться более или менее близкой аппроксимацией данных конкретной действительности» (с. 8). Если автор книги считает это определением языковой модели, то: 1) нельзя такие определения давать бегло, в виде замечания к другому, в данном случае более важному предмету рассуждения; 2) слова «некоторая последовательность абстрактных схем» непонятны тем, кто впервые приступает к изучению этого предмета (какая это «некоторая», что это за «последовательность» и что это за «схемы», – об этом в книге ни слова); 3) «аппроксимация данных конкретной действительности» – слова, которые без специального разъяснения никакого смысла в себе не содержат.

Что это определение языковой модели сам автор не понимает как определение, видно из того, что в конце рассматриваемого параграфа дается еще одно определение. Оно тоже носит случайный характер. Здесь говорится о том, что моделирование есть метод, исходящий из «некоторых наиболее общих черт конкретных языков» (с. 8). Однако и все традиционное языкознание, не знающее понятия модели, тоже исходит из тех или других общих языковых наблюдений, поскольку без обобщений не существует никакой науки.

Моделирование, согласно автору, «формулирует некоторые гипотезы о строении языка как абстрактной, семиотической системы» (с. 8). Это тоже едва ли можно считать логически точным определением моделирования. Уже одно то, что здесь мы находим указание лишь на «некоторые гипотезы», делает определение туманным. Всякий спросит, какие же это такие «некоторые гипотезы». Далее, для представителя традиционного языкознания не очень понятно выражение «абстрактно-семиотическая система». На основании греческого словаря каждый лингвист будет знать, что семиотика есть учение о знаках. Но каждому лингвисту ясно также и то, что язык вовсе не есть только знак или система знаков. Значит, моделирование языка еще не есть языкознание в целом, а только некоторая его сторона. Как же именно эта семиотическая сторона языка относится к самому языку, об этом в книге И. Ревзина ничего не говорится, а следовательно, и сама семиотика, и тем более «абстрактно-семиотическая система», является не очень понятной.

Наконец, при исследовании языковых моделей необходимо, думает автор, устанавливать, «в каком отношении находятся следствия из этих гипотез и факты реальных языков, описываемые конкретными лингвистическими дисциплинами» (с. 8). Но сказано это у автора опять-таки чересчур отвлеченно, потому что всякий представитель традиционного языкознания обязательно скажет, что он тоже только и занимается проверкой своих гипотез на более или менее обширном множестве фактов.

Таким образом, в этом параграфе о дедуктивных методах в лингвистике автор, может быть, и оперирует каким-то точным определением языковой модели, но этого определения для читателя он не раскрывает.

Наконец, понятие языковой модели автор еще раз пытается вскрыть в §2, где он противопоставляет модель и ее интерпретацию. Автор исходит из традиционной в математике логизации математического предмета, которая выставляет сначала самые общие категории математического мышления, не подлежащие никакому определению, ясные сами собой, затем – связь этих категорий в небольшое число основных аксиом, лежащих в основе данной математической дисциплины, и, наконец, путем чистой дедукции из этой системы аксиом выводится конкретное содержание данной математической дисциплины в виде известного числа тех или других теорем, доказываемых на основе допущенных категорий и аксиом. Лингвист, который знакомится с подобного рода утверждениями автора, прежде всего спросит себя: при чем тут математика и как доказать полное тождество математических и лингвистических дедукций? Никакого доказательства в рассматриваемой книге мы не находим, а оно, несомненно, есть или может быть. Почему же оно в таком случае не приводится в руководстве, предназначенном для лингвистов? Кроме того, если существует полная аналогия в логизации математики и лингвистики, то ведь логизация какой-нибудь математической дисциплины прямо и начинается с установления исходных категорий и из объединения этих категорий в аксиомы. Так, например, логизация геометрии начинается с фиксирования основных геометрических образов: точки, линии, плоскости тела. Лингвист, желающий построить лингвистику по типу математики, казалось, и должен был бы начать с установления такого же рода первичных и далее уже не разложимых категорий или образов, за которыми тут же должны были последовать и соответствующие лингвистические аксиомы. Тогда это была бы очевидная и понятная логизация или формализация всей лингвистической области, и всякий лингвист только приветствовал бы подобное логическое упорядочение своего спутанного и слишком уж сложного предмета. Однако никакого намека на подобного рода языковую логизацию в разбираемой книге мы не находим. И читателю приходится принимать на веру, что между математикой и лингвистикой есть такая близкая аналогия и смутно гадать на тему, какие именно исходные категории и аксиомы лежат в основе его предмета.

Однако посмотрим, что же именно пишет автор, чтобы определить языковую модель? С удивлением мы отмечаем, что в начале §2 автор не только ничего не говорит специально о языковой модели, но выставляет такое положение, которое можно применить ко всем моделям вообще и даже не только к языковым моделям: «Из всего многообразия понятий, накопленных данной наукой, отбираются некоторые, которые удобно считать первичными» (с. 9). Во-первых, всякая реальная наука, не преследующая никаких целей логизации или формализации и даже не оперирующая понятием модели, всегда начинает с установления самых общих и основных понятий. Тут нет ничего характерного для учения о моделях. Во-вторых, здесь характерен субъективно-идеалистический и релятивистский налет в самом способе выражения. Употребляется такой термин, как «отбор» понятий. А в других случаях математические лингвисты щеголяют также термином «набор» понятий или элементов. Подобного рода термины тоже берутся из релятивистской математики, на каждом шагу подчеркивающей полную произвольность и субъективность понятий, выбираемых в качестве основных. Тут же говорится об «удобстве» считать те или иные понятия первичными. Мы привыкли думать, что первичными понятиями в каждой дисциплине являются вовсе не те, которые «удобно» «отобрать» и «набрать» в качестве первичных. С нашей точки зрения, первичны те понятия, которые первичны для самого бытия, для той действительности, которая отражается в понятиях. При чем тут «отбор» или «набор» или «удобство»? Такие выражения совершенно ничего не дают для логической структуры какой-нибудь области, будь то математическая или лингвистическая, а только отражают собою субъективно-идеалистическую или релятивистскую направленность соответствующих мыслителей или авторов.

Далее, автор пишет, что «фиксируются некоторые отношения между этими первичными понятиями, которые принимаются в качестве постулатов» (с. 9). Этот способ выражения также малоудовлетворителен. Во-первых, здесь – синтаксическая двусмыслица, так как остается непонятным, что считать постулатами – отношения или понятия. Во-вторых, почему здесь говорится только о некоторых отношениях? Понимать ли эти отношения как «какие бы то ни было» или как «определенного и специфического рода»? В-третьих, и это самое главное, какие же это такие лингвистические постулаты? Автор не только их не перечисляет, но даже не приводит ни одного из них для примера.

Итак, до сих пор ясно только то, что языковая модель есть абстрактное понятие, что и подтверждается специальным заявлением автора: это – «абстрактный объект», не зависящий от природы элементов, или «абстрактная конструкция», даже «чистая фикция». Неужели это определение языковой модели?

Термин «абстракция» уже не раз подвергался глубокому изучению в марксистской литературе. Выяснено, что термин этот может иметь весьма разнообразное смысловое содержание. Научное понятие «абстракции» несовместимо с пониманием абстракции как некоей фикции. Абстракция есть отражение реального бытия, впервые дающее возможность понимать бытие как нечто закономерное. Всякий закон природы, например, закон притяжения тел, взятый сам по себе, вполне абстрактен, и тем не менее именно благодаря законам притяжения впервые только и становится возможным получить конкретную и вполне закономерную картину притяжения (например, в пределах солнечной системы). Почему же в таком случае абстракцию нужно считать фиктивной? Термин «фикция» в мировой литературе тоже получил большую дифференциацию своего значения. Ясно, что термины «абстракция» и «фикция» употребляются автором некритически.

Но это еще не самое главное. Самое главное – то, что автор книги находит возможным говорить о модели без того оригинала, моделью которого она является и без которого она вовсе не модель, а просто самостоятельно данный предмет.

Всякому ясно, что модель всегда есть модель чего-нибудь. Другими словами, модель предполагает определенный оригинал, без которого она не является никакой моделью. Понятие оригинала модели обязательно должно входить в определение самой модели, но, давая первичное определение модели, автор, как мы видели, ни о каком оригинале модели не говорит ни одного слова. И только в дальнейшем, выясняя отношение абстрактной модели и ее конкретной интерпретации, автор, опять совершенно случайно, заговаривает о важности изучения интерпретаций для выяснения связи интерпретации модели с ее оригиналом. А почему для всякой модели есть оригинал, если модель определена только в качестве абстрактного и фиктивного понятия? И в чем вообще заключается связь модели с ее оригиналом? Эти вопросы – основное для определения языковой модели – в данной главе не рассматриваются и даже не ставятся. Получается так, как если бы конструктор самолета конструировал самолет, не обращая внимания на те объективные и материальные особенности, которыми должен обладать его самолет, чтобы выполнять свою функцию планомерного летания по воздуху. Чертежи и вычисления конструктора имели бы в этом случае самодовлеющее значение, отвечая любым абстрактным фикциям конструктора вне всякого соотношения с возможным объективным оригиналом, отвечая любым и каким угодно «наборам» и «отборам» произвольных «фикций» и нарочитых выдумок.

Вопрос этот не какой-нибудь второстепенный или необязательный, но чрезвычайно принципиальный. Дело в том, что понятие модели зарождалось и распространялось в кругах, весьма далеких от диалектического материализма. Всегда была тенденция рассматривать модель в ее абсолютной данности вне всякой связи с той действительностью, которую она отражает. В этом плане рассматривает ее и автор анализируемой нами книги. Однако модель, как и все языковые категории, должна быть изучаема только в качестве отражения соответствующей действительности. Это не значит, что язык и языковые категории являются прямым отражением действительности. Они являются только косвенным отражением действительности, только известным ее пониманием, только известной ее интерпретацией, а часто даже и ее искажением. В конце концов язык, будучи явлением человеческого сознания, безусловно уходит своими корнями в стихию действительности и в конце концов является ее отражением. Но, повторяем, отражение это – косвенное, интерпретативное. В качестве такового оно в свою очередь является той действительностью, которая подвергается моделированию. Будучи орудием общения разных сознаний и не будучи прямым отражением действительности, он все же сам по себе уже является той действительностью и тем естественным оригиналом, который задан для соответствующего моделирования. И поэтому модель, рассматриваемая только в качестве структуры, вовсе не есть модель. Моделью является только та структура, которая есть общение разных сознаний, т.е. в конце концов она уходит в стихию действительности, так или иначе отражаемой в сознании. Теория языковых моделей, не связанная с понятием оригинала моделей и с теорией отражения, есть весьма порочная теория. Ее последовательное проведение предполагает принципиальную борьбу с диалектическим материализмом и опирается на беспредметные структуры сознания, игнорируя вообще проблему сознания. Но язык, трактуемый вне проблем сознания, и языковое сознание, трактуемое не как орудие общения и вне всякой теории отражения, может выдвигаться только в порядке наступления вообще на диалектический материализм. Поэтому всякая теория языковых моделей, не базирующаяся на указанных принципах, даже и в условиях ясной и логической ее трактовки, есть порочная теория, не говоря уже о темных и противоречивых ее формулировках.

До настоящего пункта, таким образом, в анализируемой нами книге уже дано по крайней мере четыре разнородных и плохо связанных между собою определения языковой модели: первичное, или исходное, общее языковое понятие; последовательность абстрактных схем с аппроксимацией к действительности; абстрактная и чистая фикция; гипотеза из области строения языка как семиотической системы.

Оказывается, что у автора есть еще пятое определение модели, которое он дает на с. 10. Здесь автор пишет, несмотря на все предыдущие данные им определения модели: «Перейдем теперь к характеристике круга исходных первичных понятий, из которых строится большинство лингвистических моделей». Значит, то, что выше говорилось у него об абстрактности, фиктивности, наличии системы абстрактных схем и об аналогии с математической логизацией, сам автор теперь уже не признает «кругом исходных первичных понятий». Кроме того, он собирается говорить не просто о языковой модели, но только пока еще о «большинстве» таких языковых моделей. У всякого читателя тут сразу возникает логическое беспокойство: значит, опять-таки не будет вскрываться само понятие языковой модели, а какое-то неопределенное «большинство» этих моделей? И значит, имеются еще какие-то другие языковые модели, которые не будут охвачены этим понятием? Но оставим это в стороне и посмотрим, о каком же понятии языковой модели автор сейчас будет говорить.

Прежде всего, автору книги удивительным образом представляется, что традиционное языкознание, например, в области акустической фонетики, обязательно оперирует каким-то «континуумом» звуков. Это и непонятно, и неверно. Ведь континуум звуков, т.е. непрерывность переходов между ними, равносилен какому-то завыванию, мычанию, блеянию, шипению, гудению, рычанию, писку, свисту и т.д. и т.д. Неужели старая физиология звуков речи имела дело только с такими звуками? Когда мы говорим в традиционном языкознании, например, о губных, зубных или задненебных звуках, неужели мы ничего не имеем в виду, кроме сплошного континуума звуков? Далее, оказывается, что о дискретных звуках может говорить только математическая лингвистика. И больше того, только теория моделей, оказывается, и может говорить об отдельных дискретных звуках. На это нужно сказать, что ни один традиционный лингвист не согласится с таким положением дела. Для того чтобы говорить о дискретных звуках, вовсе не надо никакого учения о языковых моделях. Автор книги идет еще дальше того: он с большим сочувствием цитирует американского лингвиста М. Джуза, по мнению которого, лингвистика есть отрасль «дискретной математики». Однако дискретность элементов в лингвистике всегда существовала без всякой математики, а математика вовсе не занимается только дискретными элементами. И дискретность, и непрерывность всегда сосуществовали и в лингвистике, и в математике без всякого влияния этих дисциплин друг на друга. И совершенно неизвестно, почему дискретность лингвистическая обязательно должна вести к дискретности математической. Дискретность звуков речи настолько же математична, насколько и дискретность всего существующего, например дискретность предметов, находящихся в этой комнате. Резюмировать всю эту путаницу можно с помощью такого силлогизма: традиционная лингвистика имеет дело только с континуумом звуков: не-континуум звуков, т.е. отдельные дискретные звуки, возможен только в учении о моделях, – следовательно, учение о дискретных звуках есть часть математики.

После этих путаных замечаний автор, наконец, переходит к намеченному им выше определению языковой модели. Но теперь, вопреки указанному у нас выше ограничению только «большинством» языковых моделей, автор говорит уже о «всех» языковых моделях.

«Во всех моделях языка в качестве исходного рассматривается понятие некоторого элемента», причем в следующей фразе уже говорится об исходном элементе. В качестве примера такого исходного элемента в фонетике признается звук, а в синтаксисе так называемая словоформа. При этом вводится никак не разъясняемое понятие уровня языка, так что речь идет о «фонологическом» и о «синтаксическом» уровне. Самый термин этот заставляет подозревать, что автор исходит из какой-то иерархии языковых областей, поскольку один уровень мыслится ниже, другой – выше. Но в чем заключается эта иерархия, об этом ничего не говорится.

Далее, кроме исходного и первичного элемента, в модели мыслится еще какой-то «кортеж», под которым автор понимает «любую упорядоченную последовательность элементов». Здесь вводится математическое понятие «упорядочение», тоже опять оставляемое без всякого разъяснения. Эта последовательность элементов тут же обозначается при помощи латинской буквы х с разными значками, как будто бы это дает что-то новое для понимания последовательности элементов. Примеры, приводимые здесь автором, терминологически непонятны. Если для фонологии первичным элементом является звук, то что такое «фонетическое слово» (с. 11), которое приводится автором как характеристика кортежа? К тому же и сам автор ставит это выражение в кавычках (некоторое разъяснение этого термина находим только на с. 21, вне контекста определения). И далее, если для исходного элемента на синтаксическом «уровне» характерна, согласно автору, какая-то «словоформа», то для кортежа – «фраза». На этот раз лингвистические интерпретации теоретико-множественных понятий, понимать и не математически и не лингвистически, а просто так, но от этого сущность дела не меняется. Что такое словоформа, не известно, и что такое фраза в математически-лингвистическом смысле – тоже не известно. Или «фразу» тут надо понимать и не математически и не лингвистически, а просто обывательски? Но уже небольшое наблюдение над функционированием этого термина в обывательской речи указывает на его многосмысленность и достаточную запутанность. Итак, ясных примеров на исходный элемент и на кортеж элементов автор книги не сумел привести.

Наконец, для определения модели оказывается необходимым еще «понятие разбиения множества элементов на подмножества». «Иначе говоря, обычно считается заданной некоторая система подмножеств исходного множества, и для каждого элемента указано, к каким множествам он принадлежит» (с. 11).

Все это определение языковой модели (по нашему счету, уже пятое) усыпано математическими понятиями («множества», «подмножества», «упорядоченность», «разбиение» множества на подмножества), которые никак не определяются у автора книги. Что же остается делать лингвисту, не знакомому с математикой? Сам же автор обещал изложить нам математическую лингвистику так, чтобы она была понятна для лингвистов. Почему же в таком случае он оставляет эти математические понятия решительно без всякого объяснения? А между тем, если бы автор постарался объяснить эти сложные математические понятия, то здесь вскрылся бы основной характер понятия модели, упущенный автором книги в приведенных выше пяти определениях модели. К сожалению, в данном месте, не вскрывая наших собственных построений, мы можем рассуждать только догматически. А догматически вся эта теория множеств и их разбиение на классы есть не что иное, как теоретико-множественное учение о структуре, т.е. о том понятии, которое автор книги либо вообще не употребляет, либо употребляет в обывательском смысле. Но можно ли построить теорию языковых моделей, не вводя принципа структуры в это построение?

Впрочем дело здесь, к сожалению, не только в разъяснении математических понятий и даже не в отсутствии принципа структуры. Допустим, лингвист решил проштудировать какой-то небольшой курс, посвященный теории множеств. И, допустим, он добился ясного представления того, о чем говорит здесь автор книги. Все равно долгожданного им определения языковой модели он не получит. И вот почему:

Указываемые в книге три момента языковой модели (в этом ее, как сказано, пятом определении) даны в такой отвлеченной и взаимно изолированной форме, что объединить их в единое понятие модели никак не представляется возможным.

Во-первых, какое отношение или какая связь между исходным элементом и кортежом элементов? Если все это оставить в такой изолированной форме, то подобного рода моменты определения относятся решительно к любым объектам реального мира.

Во-вторых, эта отвлеченность взаимно изолированных и только арифметических перечисленных моментов определения модели получилась у автора потому, что он понимает языковую модель как нечто плоское, нерельефное, самостоятельное и коррелятивно ни с чем не связанное. Тем не менее модель относится к тому кругу понятий, само определение которых не может осуществиться без соотношения их с другими понятиями, для них коррелятивными. Ведь нельзя понять самое слово «план», если при этом не иметь в виду, что всякий план нечто планирует. Нельзя понять, что такое «чертеж», «рисунок», «образ», «образец», «репродукция» и т.д., если не учитывать того, что существуют какие-то предметы или оригиналы, в отношении которых употребляются зафиксированные в этих терминах понятия. К числу этих понятий относится и понятие модели. Для всякой модели нужен тот или иной оригинал, который определенным образом воспроизведен в данной модели. Может быть, то, что автор называет исходным элементом модели, и есть этот ее оригинал или прообраз, ее принцип? Неизвестно. Или, может быть, языковая модель есть только сокращенное воспроизведение того или другого языкового явления, перенесенная таким образом из общеязыкового субстрата в область логического аппарата нашего мышления? Неизвестно. Или, может быть, это есть перенесение не в область логических определений, но в область материально-технической аппаратуры? Неизвестно. И вообще читатель разбираемой нами книги может тут гадать и фантазировать сколько ему угодно, но понять из даваемого автором изложения, чтó такое языковая модель, ему все равно не удастся. Автор книги поступает здесь так, как поступал бы тот, кто давал бы определение часового механизма путем простого перечисления составляющих его частей, без указания общего принципа, который лежит в основе часового механизма, и без разъяснения взаимной связи отдельных частей этого механизма.

В дальнейшем идут указания на разные типы языковых моделей. Можно было бы спросить: о каких же типах языковых моделей будем мы говорить, если неизвестно, что такое сама языковая модель?

Прежде всего, автор делит языковые модели на аналитические и синтетические, в зависимости от того, «исходим ли мы из множества отмеченных кортежей (аналитическая модель) или получаем отмеченные кортежи в результате некоторых операций (синтетическая модель или, как иногда говорят, модель порождения)» (с. 12). Этот неясный способ выражения поясняется, однако, очень просто. А именно: аналитическая модель, оказывается, там, где мы исходим «от речевых фактов к системе языка»; синтетическая же – там, где мы идем «от системы языка к речевым фактам». Правда, и тут не плохо было бы пояснить, чтó такое «речевой факт» и чтó такое «система языка». К сожалению, это здесь предполагается уже известным, и ни одного конкретного примера на два указанных типа языковых моделей не приводится.

Далее говорится о так называемых распознающих моделях. Это – те модели, в которых задано «множество отмеченных кортежей» и задана «система порождения» и «рассматривается процесс перехода от кортежей к системе» (с. 15). При таком слишком кратком определении распознающей модели у читателя возникает вопрос: а разве возможны такие модели, в которых нет перехода от речевых фактов к системе языка или от система языка к речевым фактам и не является ли всякая вообще модель распознающей. Однако явно, что с точки зрения автора книги имеются какие-то также и ничего не распознающие модели. Что это за модели, об этом ни слова.

Бывают, далее, парадигматические и синтагматические модели. «К парадигматическим относятся те модели, в которых исследуются принципы объединения некоторых элементов в классы (отдельных звуков в фонемы, отдельных морф в морфемы, отдельных слов в категории и части речи и т.п.) и установления отношений в системе» (с. 16). Здесь обращает на себя внимание новое понятие, которого раньше не было и сущность которого не разъясняется. Это – понятие класса. До сих пор говорилось о множествах, а не о классах. Одно и то же это или не одно и то же, – пояснений не дается. Приводимые здесь примеры мало о чем говорят, так как читатель в данном месте книги еще не знает, что такое фонема, что такое морф, что такое морфемы и что такое части речи с точки зрения математической лингвистики. Что же касается «установления отношений в системе», то, судя по предыдущему, математическая лингвистика и, в частности, теория моделей, вообще только тем и занимается, что устанавливает отношения в системе. В чем же в таком случае специфика именно парадигматической модели? Не объяснен и самый термин для такой модели, так как традиционный лингвист под парадигмами понимает образцы склонения и спряжения; и тот новый смысл термина «парадигматический», который здесь имеется в виду, ему хотелось бы представить в полной ясности. Тут и сказывается неясность данных выше многочисленных определений языковой модели, когда автор находил возможным говорить о модели вне всяких вопросов об ее взаимоотношении с ее оригиналом. Это взаимоотношение как раз и сделало бы понятным, почему лингвист в данном случае пользуется термином «парадигматический», несмотря на его совершенно другое значение в традиционном языкознании. Однако здесь мы воздерживаемся от своих положительных суждений и ограничиваемся только критикой того, что реально дано в разбираемой книге.

Определение синтагматической модели как той, в которой «исследуются отношения между элементами (фонемами, словами) в некотором фиксированном кортеже, т.е. в речи» (с. 16), никак не проясняет ее специфики. Ведь и во всех моделях говорилось об отношении элементов множеств к самим множествам. И о парадигматических моделях говорилось, что в них исследуется отношение элементов к классам и системам. И теперь то же самое говорится о синтагматических моделях. Здесь опять все то же отношение элементов к кортежу элементов. Да как же оно могло бы быть иначе? Что такое множество – неизвестно. Что такое кортеж – неизвестно. Что такое класс – неизвестно. Что такое система – неизвестно. В смутной форме известно только одно, что модель есть какое-то множество элементов. Да и то, ввиду отсутствия всяких разъяснений со стороны автора, читателю приходится оставаться при обывательском понимании строгого математического термина «множества». Что это может дать для понимания предмета?

В дальнейшем учение о модели связывается со статистикой речи (с. 16 – 17). То, что статистика речи всегда имела огромное значение для лингвистики, это знает всякий, кто ею занимался. Если знать, что такое языковая модель, то ясно было бы и без специальных разъяснений, как связывать такую языковую модель с конкретной речью. Конечно, нужно было бы в первую очередь установить, как часто встречается такая модель в языке и какова вероятность ее появления в тех или других условиях. Тут нет ничего нового и спорить тут не о чем. Однако здесь совершенно неожиданно промелькивает еще одно новое (по нашему счету, следовательно, уже шестое) определение языковой модели (с. 17).

«Основным понятием модели» объявляется теперь «отмеченность фразы». Как связать это новое определение с предыдущими, об этом нечего и спрашивать. Кроме того, здесь опять допущена синтаксическая двусмыслица, т.е. неизвестно, идет ли здесь речь об основном понятии отмеченности фразы или об основном понятии модели отмеченности фразы. При этом сам автор выражение «отмеченность фразы» ставит в кавычки. Что значат здесь эти кавычки? То ли, что сам автор считает это выражение неточным и приблизительным, не отвечающим его собственному взгляду, то ли здесь ссылка на традиционный способ выражения у математических лингвистов? Неизвестно. Заметим, что определение «отмеченной фразы», вообще говоря, в книге не отсутствует, но оно дается только на с. 60, т.е. почти на 40 страниц позже, и дается тоже в тонах весьма неуверенных и неокончательных. А некое отношение «отмеченной фразы» к определению модели остается нерассмотренным и даже неупомянутым также и в этом позднейшем месте книги. И, действительно, в самом начале изложения вопроса об аналитических и синтетических моделях содержится нечто вроде определения (следовательно, уже седьмое) модели, хотя тут говорится не об определении, но о «логической структуре каждой модели». Является ли эта «логическая структура» определением или не является, судить об этом невозможно. Однако это во всяком случае нечто близкое к определению. Хотелось бы, конечно, знать, что тут автор понимает под структурой. Но, как обыкновенно, автор никаких разъяснений по этому вопросу не делает и, даже более того, явно употребляет этот термин в обывательском смысле, потому что вместо выражения «логическая структура» автор книги мог бы с тем же успехом употребить и многие другие выражения вроде «логическое содержание», «логическая форма», «логический смысл», «логическое значение», «логическое выражение» и т.п. Оказывается, что «логическая структура каждой модели такова, что мы в ней имеем дело с некоторыми формальными операциями над некоторым множеством объектов» (с. 12). Тут, правда, не очень понятно, что такое «формальные операции». Ведь сама языковая модель, как уверял нас выше автор, есть только формальное построение, только чистая абстракция и даже чистая фиктивность. Какие же другие операции можно производить с моделью, кроме как только формальные? На примерах это было бы понятнее; но автор, как правило, вообще никаких примеров не приводит. Тем не менее, рассуждая чисто отвлеченно, вдали от всяких примеров, и языковых и неязыковых, можно сказать, что приводимое им здесь тройное деление «логической структуры» каждой модели является, кажется, единственно ясным пунктом во всей этой главе о типах модели.

А именно, с точки зрения автора книги, имеются: объекты, заданные извне до всяких формальных операций над ними; объекты, впервые возникающие в результате операций; и, наконец, объекты, возникающие в результате операций, но сами уже не допускающие дальнейших формальных операций над ними. Это весьма понятное деление, но оно настолько отвлеченное, что, опять-таки, служить определением модели едва ли может. Нужно было бы сказать, что всякая модель предполагает свой оригинал, воспроизведение этого оригинала при помощи формальных операций и осуществленность этих формальных операций на новом субстрате, т.е. уже теоретически осознанный и технически воспроизведенный оригинал, т.е. в конце концов машина. Этого, однако, невозможно вывести на основании суждений автора, слишком уж заумных и далеких от практики жизни и языка.

В последних двух параграфах главы «Типы моделей языка» автор в догматической форме связывает теорию языковых моделей с типологией языков, не поясняя, что он понимает под типологией языка, и отсылая по этому поводу к другим исследователям. Так же немотивированно постулируется связь теории языковых моделей с математической логикой, со структурной лингвистикой и даже с современной теорией автоматов. Следуют опять ссылки на других исследователей. Так как сам автор не считает свою теорию ни математической, ни логической, но чисто лингвистической (с. 19), то зачем же было оснащать изложение математическими терминами, не давая при этом никакого их разъяснения, и к чему теперь эти ссылки на математическую логику, в которой представитель традиционного языкознания, конечно, не разбирается и имеет право не разбираться. А если ему надо в этом разбираться, то кто же иной должен ему в этом помочь, как не автор исходного и элементарного изложения вопроса о сущности языковой модели?

Между прочим, здесь впервые промелькивает замечательный термин современного языкознания «структура». А можно ли было давать основное и первоначальное определение языковой модели без всякого использования современного учения о структуре? Но автор разбираемой книги при всех своих многочисленных подходах к языковой модели сумел обойтись без структурного ее понимания. И только теперь, в конце этой основополагающей главы вдруг говорится о связи учения о моделях с учением о структурах. При этом самый термин «структура» опять не разъясняется, несмотря на его очевиднейшую многозначность в современном языкознании, как не разъясняются и все другие важные термины, которыми изобилует в заключительном параграфе глава о типах модели: «теория автоматов», «теория рекурсивных функций», «теория канонических систем Поста», «аксиоматическое языкознание», «уровни исследования языка», «изоморфизм в лингвистике», «глоссематика», «формализованность» способов описания языка. Само собой разумеется, мы не собираемся входить в сущность всех этих вопросов и обсуждать степень связанности их с теорией языковых моделей, потому что и сам автор книги этим не занимается.

Подробный анализ последующих глав обнаруживает, что автор оперирует многочисленными и весьма интересными материалами. Эти конкретные рассуждения автора иной раз позволяют косвенным путем установить некоторые положительные данные и для понятия модели. Тем не менее, во многих, и притом весьма существенных, пунктах изложение продолжает страдать неясностью и запутанностью, заставляющей читателя помногу раз перечитывать одни и те же страницы.

Так, во второй главе книги мы находим попытку формулировать фонологические модели. Здесь опять выступают три момента в определении модели. Однако остается неизвестным, те ли это три момента, о которых автор говорил выше, или другие. «Исходный элемент» (в данном случае звук), по-видимому, остается тем же самым. Но теперь автор говорит уже о совокупности признаков каждого звука; и неизвестно, тот ли это кортеж, о котором речь шла выше. В качестве третьего момента выдвигается «фонетическое слово», под которым автор понимает либо «минимальный отрезок между двумя паузами» в речи, либо «минимальное сочетание звуков речи, допустимое в данном языке между двумя паузами» (с. 21). Является ли этот третий момент разбиением на подмножества (как об этом говорилось выше) или здесь мы имеем нечто новое, неизвестно. И какое отношение имеет этот тройной состав фонемы к теории моделей, тоже остается без пояснения.

В центральном пункте этой главы, в котором рассматривается парадигматическая модель в фонологии, дается подробная картина разных звуковых сочетаний, но ни разу не упоминается термин «модель». Считать ли, например, моделью «класс» взрывных глухих, взятых из разных мест звукообразования, об этом ни слова. Вместо термина «модель» здесь фигурирует даже не «множество», но по преимуществу «класс» – термин с невыясненным значением.

Немного яснее излагается вопрос о синтагматической модели. Но определение ее тоже не дается, а о нем можно лишь догадываться из конкретного оперирования этими моделями в дальнейшем изложении. Казалось бы синтагматическую модель яснее всего можно было бы определить как множество разных фонем или множество одной и той же фонемы в различных позиционных условиях (что резко отличало бы эту модель от парадигматической, которая, наоборот, отображает нам положение разных фонем в одной и той же позиции). Но вместо этого ясного определения дается ссылка на американцев Блока и Трейгера, которые ввели понятие «структурного объединения фонем как класса фонем, встречающихся в одинаковом окружении». При чем тут «одинаковое окружение», не поясняется; читатель, наоборот, ожидал бы, что тут будет идти речь о разных окружениях или вовсе тут дело не в окружении. Кроме того, беря ту «простейшую» ситуацию, которая сводится к паре «фонем», автор утверждает, что к такой модели можно применить «теорию отношений». Но что такое эта «теория отношений», традиционный лингвист опять ничего не знает, а автор книги тоже ничего не поясняет. Тут же даются у автора ссылки на ряд исследователей, которые тоже неизвестны традиционному лингвисту. Таким образом, определение синтагматической фонологической модели, строго говоря, отсутствует у автора книги, и о нем можно только смутно догадываться по дальнейшим рассуждениям, уже предполагающим, что такое определение читателю известно. В этом месте никаких более ясных определений в сравнении с данным выше анализом этого понятия не дается.

Благодаря всем неясностям и неточностям изложения нет никакой возможности найти в анализируемой книге точного разделения между звуком речи, фонемой и звуковой моделью.

С одной стороны, для конструирования понятия звуковой модели привлекается, как сказано, три основных момента: исходный звук, множество составляющих его признаков и разбиение этих признаков на кассы. Попросту говоря, здесь выставляется школьное учение о том, что всякий звук речи отличается теми или другими признаками, а также, что эти признаки могут комбинироваться в разные другие группы. Традиционный фонетист при этом только удивится, зачем тут нужно еще новое понятие, а именно понятие модели. Нам кажется, что звук речи или звуковая модель есть вовсе не одно и то же. Но мы знаем это из других работ по фонологии. А традиционный фонетист, не знакомый с основами фонологии и намеревающийся получить эти сведения из анализируемой книги, оказывается в большом затруднении, так как точного разграничения звука речи, фонемы и звуковой модели он тут найти не сможет.

В дальнейшем автор книги дает две «интерпретации фонетического слова» (с. 20 – 21). Обе интерпретации, избегая всякой лексики и грамматики, основываются только на звуках между паузами речи, причем первая интерпретация говорит просто о звуках между паузами речи, другая же – о «допустимых» сочетаниях звуков речи между паузами. Интерпретации эти для традиционной лингвистики очень сбивчивы. Ведь в речевом потоке паузу можно делать где угодно. Так, например, во французском выражении l’Académie des sciences не только много разных звуков, но даже четыре цельных слова; а читается оно сразу, «одним духом», и никаких пауз внутри себя не содержит.

Да еще не известно, будет ли оно содержать паузы перед собой и после себя, так как это всецело зависит от фонетического и всякого другого контекста речи. Что же, спросит традиционный фонетист, под фонемой можно понимать не только единичный звук, но и целую массу звуков? Конечно, это – вопрос терминологии. Однако для лингвиста тут нужны пояснения. Но если определение фонемы при помощи пауз является вполне условным, то об условности принципа допустимости говорит уже и сам автор, считая его «не вполне формальным» (с. 21). И неизвестно, является ли приведенное нами французское выражение сочетанием звуков речи, одной и единичной фонемой или множеством фонем, и причем тут звуковое моделирование.

Но не успели мы поверить, что фонема определяется пограничными паузами, как вдруг дается еще одно новое определение фонемы (с. 24): «Мы будем называть фонемой любую совокупность релевантных неоднородных признаков, поставленных в соответствие с некоторым звуком речи». Мы не будем здесь входить в анализ темных определений того, что такое неоднородный (попросту говоря, различный) и что такое релевантный (попросту говоря, могущий взаимодействовать с другими, соседними звуками) звук речи. Но ясно, что это определение обходится без всякого принципа паузы.

Новая путаница возникает еще в связи с тем, что автор книги солидаризируется с определением фонемы у Л.В. Щербы и его учеников. В одной из своих ранних работ Л.В. Щерба писал:

«Фонемой называется кратчайшее общее фонетическое представление данного языка, способное ассоциироваться со смысловыми представлениями и дифференцировать слова…»[7].

Это определение Л.В. Щербы не имеет ничего общего с определением И.И. Ревзина. Но и в более поздних работах Л.В. Щерба тоже подчеркивал смыслоразличительный характер фонемы. Однако сам И.И. Ревзин пишет: «Мы уже не сможем в дальнейшем определить „фонему“ как мельчайшую единицу, служащую для смыслоразличения» (с. 22). Как же он может после этого думать, что определение Л.В. Щербы «практически совпадает» с тем, что «предусмотрено» его «моделью» (с. 25)?

Не вносит ясности в дело также и солидаризация И.И. Ревзина с московской фонологической школой, поскольку автор книги пишет: «Мы дали определение не для фонемного ряда в понимании Аванесова, а построили некоторый формальный аналог этого понятия» (с. 26). Ссылается автор книги и на работу П.С. Кузнецова «Об определении фонемы», но опять-таки совершенно не использует того морфематического определения, о котором говорит П.С. Кузнецов (с. 20). Приводится вдруг и определение Джоунза: «Если два звука языка могут встречаться в одной и той же позиции по отношению к окружающим звукам, то они, по определению, относятся к разным фонемам» (с. 22).

Наконец, при определении парадигматической модели (с. 27 – 28) автор книги просто прибегает к составлению разных классов звуков с точки зрения того или другого артикуляционного принципа. И это тоже называется у него звуковой моделью. Другими словами, при конструировании модели он вовсе не возвращается к тому оригиналу, т.е. к тем реальным звукам речевого потока, ради упорядочения которых только и стоило выдвигать учение о звуковых моделях. Автор книги остается, следовательно, в рамках различного комбинирования того, что Н.С. Трубецкой называл звуками языка в отличие от звуков речи. Такой метод, в крайнем случае, можно назвать методом структур, но никак не методом моделей, так как если всякая модель является в некотором смысле структурой, то далеко еще не всякая структура является обязательно моделью. Для модели нужен тот или иной оригинал, тот или иной первообраз, та или иная отражаемая в сознании действительности. Но автор книги нигде и ничего не говорит о теории отражения.

Если в целях установления ясности проследить высказывания И.И. Ревзина фразу за фразой, то можно установить очень много разных тенденций при определении фонемы, т.е. определение это постоянно у него колеблется и лишено всякой ясности. Определение через пограничные паузы, определение при помощи неоднородных и релевантных признаков, определение через смыслоразличение при помощи методов ассоциативной психологии, солидаризация с московской фонологической школой и морфематическое понимание фонемы, позиционная независимость фонемы, определение фонемы при помощи разнообразной группировки ее признаков, – вся эта путаница в определении фонемы так же случайна и разбросана, как и приведенное выше определение модели. Нас не нужно понимать в том смысле, что звук речи, фонема и звуковая модель есть одно и то же, и сама эта терминология не имеет никакого смысла. Наоборот, при современном состоянии лингвистики невозможно не пользоваться этим различением и этой терминологией. Однако в анализируемой нами книге все это различение и вся эта терминология даны в спутанном и неточном виде.

Гораздо яснее определение фонемы дают другие советские лингвисты. Мы можем привести, например, работу А.А. Реформатского «Проблема фонемы в американской лингвистике»[8], где, кроме изложения американской лингвистики, дается на с. 134 – 139 довольно подробное и вполне ясное изложение вопросов о сущности фонемы и, между прочим, с учетом социального содержания этого понятия, в то время как об этом социальном содержании во всей книге И.И. Ревзина нет ни одного слова. Яснейшее определение фонемы находим мы также и у Н.С. Трубецкого[9], который весьма удачно критикует разные другие определения фонемы и, несмотря на отделение фонологии от фонетической стилистики, тоже не чуждается весьма важных принципов социального понимания предмета. Разделение между звуками языка и звуками речи, признаваемое им вслед за де Соссюром, является у Н.С. Трубецкого основанием всей фонологической системы и он везде охраняет ее от путанности и неясности. Весьма ясное понимание фонемы, к тому же в контексте правильного сопоставления фонемы с морфемой и фонемным рядом дает Р.И. Аванесов в своей статье «Кратчайшая звуковая единица в составе слова и морфемы»[10]. Для тех, кто хотел бы начать изучение математической лингвистики и, в частности, теории фонемной модели, нужно начинать читать не книгу И.И. Ревзина, содержащую разбросанные, противоречивые и путаные материалы, но очень ясную и простую статью Р.И. Аванесова.

Наконец, и сам И.И. Ревзин в других своих работах рассуждает о фонеме гораздо более ясно. Так, по поводу статьи П.С. Кузнецова «Об основных положениях фонологии» И.И. Ревзин, стоя на этот раз на морфематической позиции, рассуждает весьма вразумительно и вносит в понятие фонемы П.С. Кузнецова вполне ясное и допустимое упрощение[11]. К сожалению, анализируемая нами книга И.И. Ревзина о моделях в языке этой ясностью не отличается. Вернемся к анализу этой книги.

В отношении фонологии возникают некоторые сомнения и независимо от книги И.И. Ревзина, тем более что этот автор нисколько не рассеял этих сомнений, а, наоборот, сделал их еще более заметными.

Дело в том, что возникает даже такой фундаментальный вопрос: можно ли без всяких оговорок относить фонологию к языкознанию и считать ее частью этой науки. Если придерживаться того мнения, что фонология занимается звуками как таковыми, решительно отвлекаясь от всякой их семантики, то такая фонология, хотя она и обладает полным правом на существование, совсем не имеет никакого отношения ни к языку, ни, следовательно, к языкознанию. Ведь язык вовсе не есть только одно звучание, а иначе гром или свист ветра, тоже были бы предметом языкознания. Если фонология строится как часть языкознания, то она вырастает на той логической ошибке, которая обыкновенно называется petitio principii. Ошибка эта заключается в том, что для доказательства какого-нибудь тезиса используется этот же самый тезис, но только в завуалированной форме. Фонология хочет обойтись без физической, физиологической, психологической и социально-исторической основы звучания, относя это к той науке, которая обычно называется фонетикой или исторической фонетикой. А тем не менее свои материалы она черпает только из этой же самой основы. Получается так, что физиология акустики звуков, с одной стороны, не имеет никакого отношения к фонологии; а с другой стороны, те фонемы, которыми занимается фонология, являются не чем иным, как теми же самыми звуками фонетики, но только получающими другую характеристику.

Отрыв звука от организма слов естественного языка происходил еще у младограмматиков и в школе Ф.Ф. Фортунатова. И эту фетишизацию звука блестяще вскрыл В.В. Виноградов. Но даже и у Фортунатова все же дело не доходило до полного отрыва звука от слова, так как Фортунатов, по крайней мере теоретически, считал себя языковедом и в идеале стремился к изучению цельного слова. Фонология же, принципиально исключая всякую семантику, должна либо строиться вне всякого языкознания, либо считать себя частью языкознания, но только на основе petitio principii. Есть и третья возможность, на которую едва ли пойдут фонологи, – это считать фонологию частью языкознания, но без опоры на традиционное языкознание; тогда фонология оказывается той же самой фонетикой, только изложенной более сложно и точно.

Подобного рода сомнения возникают вообще при изучении работ по фонологии. Возникают они и при изучении фонологии И.И. Ревзина.

Понятие модели применяется также и в области грамматики, не только фонологии. Однако путаница здесь настолько велика, что грамматическим моделям должно быть посвящено специальное исследование. Сейчас же мы ограничимся только подведением итога тех наблюдений над математической лингвистикой, которые мы сделали в предыдущем.

1. Математика, точнейшая из наук, является идеалом знания вообще во всех областях науки. Ее применение к лингвистике не только возможно, но и необходимо. Тем не менее плодотворность этого применения зависит от того, учитываем ли мы качественную специфику той области знания, в которой применяется математика, или сводим ее всецело на систему одних только количественных отношений. Поскольку сама математика есть наука о числе и об его многочисленных модификациях, постольку она не может [не] быть формализмом, и уже самый ее предмет по своей сущности обладает количественной, т.е. формальной природой. Однако все другие науки, кроме количественной стороны, обладают еще и качественным содержанием, отражая специфику своего предмета. Каждый цветок имеет свою форму, которую можно и необходимо изучать геометрически и которая поддается даже выражению при помощи алгебраических уравнений. Однако это не означает ни того, что ботаника есть математика, ни того, что она часть или раздел математики. Поэтому применение математики в лингвистике обязательно должно учитывать специфику языковой области, так как иначе подобная лингвистика становится формализмом уже в дурном смысле слова, т.е. становится пустой и бессодержательной.

2. Математическая лингвистика, основанная на внесмысловых методах, т.е. изучающая язык вне специфического для него качества, оказывается основанной на логической ошибке и не может иметь определенного научного содержания. Эта логическая ошибка основана на сознательном или бессознательном использовании того, что сознательно игнорируется и заменяется математическим формализмом. Если говорится, например, что фонема есть принцип смыслоразличительной оппозиции, то, хотя такого рода утверждение и правильно само по себе, оно в качестве логического определения основано на ошибке petitio principii, потому что доказывает тезис при помощи самого же этого тезиса, но только взятого в завуалированной форме. Попросту говоря, если фонему определять, как математическую категорию, здесь перед нами просто тавтология, потому что языковая фонема уже определяется при помощи свойственного ей смысла или значения, без чего не может возникнуть и самый термин «фонема». Можно сколько угодно определять структурно-математическое значение термина «падеж». Но для этого предварительно уже нужно знать, что такое падеж; а структурно-математическое определение падежа только переведет интуитивное понимание падежа в понимание, логически оформленное. Итак, внесмысловая математическая лингвистика волей-неволей должна использовать данные традиционного языкознания; и если она пытается давать свои определения без этого последнего, она основывается на petitio principii.

3. Математическая лингвистика должна быть строгой логической дисциплиной, как того и требует математика. Но язык не есть чистая логика. Он есть практическое мышление, извлекающее из объективной действительности те моменты, которые необходимы для общения людей, и те моменты из чистой логики, которые в результате сложнейшей модификации могут стать орудием разумного общения; поэтому логически даваемое определение любой языковой категории и любого языкового правила всегда и обязательно содержит массу всякого рода «исключений» и натыкается на массу всякого рода языковых неожиданностей. Но все эти исключения и неожиданности как раз и являются закономерным результатом человеческого общения, которые нужно формализовать отдельно; да еще неизвестно, можно ли их формализовать, если вся их сущность часто только и заключается в неожиданности и никакому обобщению не поддающейся единичности. Поэтому самая элементарная и школьная грамматика любого языка, со всеми своими неуклюжими правилами и исключениями, гораздо ближе к естественным языкам, чем самая тонкая математическая лингвистика.

4. Что касается практического построения внесмысловой лингвистики, то, отбрасывая все традиционное языкознание и тем самым лишая себя возможности дать существенное определение той или другой языковой категории или языкового правила, она необходимым образом дает десятки и сотни всякого рода определений, которые для языка несущественны и которые возникают не на основании изучения естественных языков, но на основании некритического сопоставления их категорий или правил, или их принципов и законов с разными соседними, несущественными для языка областями. Поэтому внесмысловая лингвистика либо вовсе не дает никаких определений, либо эти определения слишком широки или узки, либо формулируются они на основании всякого рода смежных, побочных и даже случайных сопоставлений. Невозможно, например, добиться точного определения языковой модели. Этих определений дается огромное множество, и как объединить их с языковыми явлениями естественных языков большею частью остается неизвестным. Однако этому обстоятельству нечего и удивляться, потому что, если игнорируется коммуникативная специфика языковой области, то всякое определение из этой области по необходимости оказывается и несущественным и случайным. Такие, например, категории, как «множество», «класс», «разбиение множества», «подмножество», «эквивалентность», «функция» и т.д. и т.д., имеют в математике строго определенное значение. Если же применять эти категории к языку без учета его специфики, они получают очень смутное, противоречивое и неопределенное значение, так как непосредственное применение их к языку, понимаемому внесмысловым образом, на каждом шагу наталкивается на непреодолимые трудности. Как, например, определить фонему, если игнорировать всю артикуляционную область звукообразования, всю физически-физиологически-психологически-социальную область звука, всю его акустическую природу. Приходится делать разного рода случайные заимствования из естественной фонетики языков либо прямо исключать фонологию из области языкознания.

5. Опора исключительно на одну математику ведет к недопустимому игнорированию огромного количества тех структурно-языковых наблюдений, которые мы находим у старых лингвистов, несмотря на неприемлемость для нас их методов, например, у Ф.Ф. Фортунатова, И.А. Бодуэна де Куртенэ, Л.В. Щербы, А.М. Пешковского и мн. др. Особенно тяжелое впечатление производит игнорирование замечательных трудов В.В. Виноградова, который, стоя на позициях критически перестроенного традиционного языкознания, всегда делал в своих трудах массу всякого рода структурно-модельных наблюдений, но делал их так, что все эти структуры и модели органически вырастали у него из тщательного изучения именно естественного языка. Такое отгораживание от традиционного языкознания и такое пренебрежительное к нему отношение могло вести и фактически ведет только к неимоверному хаосу языковых наблюдений, в которых весьма трудно разобраться языковедам, да едва ли и стоит разбираться.

6. Наконец, релятивизм и субъективизм зарубежной математической лингвистики тяжелым грузом лег также и на многие советские работы из этой области. Желая свести лингвистику к небольшому количеству самых общих категорий и аксиом, говорят об «отборе» или «наборе» тех или других аксиом для языкового построения, говорят об их «фикциях» или внесмысловом функционировании. Получается такое впечатление, что аксиому, лежащую в основе языкознания, каждый исследователь может по собственному произволу отбирать, выбирать, комбинировать и интерпретировать. В предельном отрыве от естественных языков и грамматик это является законченной системой релятивистского и субъективного идеализма, опровергать который не входит в задачи настоящего раздела. Можно только порадоваться, что ввиду хаотичности внесмысловых языковых построений это не доходит до законченной системы мировоззрения и остается только в виде не продуманных до конца тенденций, то более, то менее интенсивных.

Раздел III.

ЛОГИЧЕСКАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА МЕТОДОВ СТРУКТУРАЛЬНОЙ ТИПОЛОГИИ

Кризис младограмматических методов сравнительного языкознания, как принято думать, начался уже давно и требует создания нового языкознания, свободного от узкой ограниченности и механицизма прежних методов. Все говорят о необходимости цельного подхода к языкам, о сравнении их не в каких-нибудь случайных, но прежде всего существенных и конститутивных моментах. Отсюда и возникали в языкознании такие термины, как «структура», «модель», «система», «изоморфизм», «типология», «структурная типология» и пр. Вполне естественным является желание отдать себе точный отчет в значении этих терминов; а так как термины эти большей частью связаны с математикой, то вполне законным является также и желание узнать, чем же именно помогает здесь математика и почему оказалась необходимой здесь именно математическая терминология.

Характеризуя эти новые потребности науки, Вяч.В. Иванов пишет:

«Разрозненное изучение отдельных частей уступает место исследованию целого, что находит выражение в структурном анализе языковой системы, в широких типологических сопоставлениях систем разных языков и, наконец, в понимании самой науки о языке как единого целого, как целостной структуры, связанной с рядом смежных наук»[12].

Все это совершенно правильно. Но только здесь возникает два сомнения. Во-первых, можно ли допустить, что прежняя сравнительная грамматика индоевропейских языков, устанавливая, скажем, наличие носового звука в вин. падеже ед. числа в разных языках, не преследовала задач цельного охвата данного явления, а оставалась только при разрозненных фактах? И, во-вторых, Вяч.В. Иванов, к сожалению, здесь не разъяснил, что он понимает под терминами «структура», «система» и «типология». В таком общем и некритическом смысле, в каком Вяч.В. Иванов употребляет эти термины, их всегда употреблял всякий лингвист, в том числе и младограмматики. Насколько можно судить по дальнейшему изложению, Вяч.В. Иванов выдвигает, в сравнении с индоевропейской грамматикой, на первый план момент исторический. С его точки зрения, отсутствием этой точной хронологии как раз и отличается традиционная сравнительная грамматика индоевропейских языков. По-видимому, и самый термин «типология» тоже связывается у Вяч.В. Иванова с установлением более точных хронологических отношений, чем это делала младограмматическая школа. Но понятие структуры от этой слишком общей установки отнюдь не делается ясным.

К этому следует добавить, что подробное изучение литературы по структурной типологии заставляет приходить к печальному выводу всякого, кто хотел бы отдать себе полный отчет в логической природе употребляемых здесь методов. Многие исследователи, работающие в области структуральной лингвистики, не стремятся к логической последовательности своих методов и часто употребляют их весьма смешанно. В этом нет ничего удивительного, поскольку структуральная типология языков является наукой весьма молодой и наличные в ней логические противоречия скорее являются в ней признаком ее роста, чем ее бессилия.

У нас имеются неплохие обзоры работ по структуральной типологии[13]. Однако обзоры эти касаются по преимуществу содержания самой типологии, не входят в область логической характеристики методов этой последней. Тем не менее структуральная лингвистика всегда и уже с самого начала претендовала на логическую ясность своих методов, противопоставляя себя в этом отношении традиционной лингвистике. Поэтому к структуральной типологии следует подойти прежде всего с точки зрения логики употребляемых ею методов, что, впрочем, требует значительных усилий. Предлагаемое в настоящем разделе рассуждение может претендовать только на предварительный анализ.

Сначала мы укажем некоторых авторов, у которых (по крайней мере в отдельных работах) весьма неясно расчленяются эмпирический и индуктивный метод, основанный на накоплении большого количества фактов, с одной стороны, и с другой стороны – метод априорный и дедуктивный, который накладывает как бы сверху теоретически-формулированные категории на хаотическую массу наблюдаемых языковых фактов, стараясь тем самым превратить беспорядочное множество явлений в закономерное целое. Самая эта противоположность эмпиризма и априоризма, а также индукции и дедукции, уже давно приобрела в современной науке, безусловно, новое значение, которое исключает их прежний антагонизм и когда-то остро переживавшуюся их несовместимость. Но это обстоятельство как раз и требует создания новой теории науки. Приведем несколько примеров недостаточно четкого использования обоих методов, когда первое место начинает занимать то эмпиризм, то априоризм, то весьма слабо мотивированное их смешение. Необходимо также обратить внимание на то, какие теперь вырабатываются формы структуральной типологии, основанные на последовательном и логически-продуманном совмещении индукции и дедукции и на попытках ликвидировать их вековой антагонизм.

Примером методологической путаницы может явиться известный доклад Р. Якобсона в 1957 г. на VIII Международном лингвистическом конгрессе в Осло, посвященный вопросу о соотношении типологии и сравнительного языкознания[14]. Не анализируя этот доклад, мы укажем только на его противоположную оценку у двух советских лингвистов. Вяч.В. Иванов с большой похвалой отзывается об этом докладе Р. Якобсона. Но, как правильно излагает Р. Якобсона Б.А. Серебренников, типология языков у него построена только на понятии изоморфизма и не занимается никакими вопросами времени и места появления соответствующих языковых фактов.

«Изоморфизм», как передает Б.А. Серебренников слова Р. Якобсона, «может объединять различные состояния языка или две фазы двух различных языков, независимо от того, существуют ли сравниваемые языки смежными по территории, родственными или не родственными»[15].

По Р. Якобсону, типология далее должна быть установлением иерархии элементов, из которых состоит данная языковая система. Но, как ясно из этого доклада, иерархия понимается здесь весьма статично; и как правильно отмечает Б.А. Серебренников, в докладе Р. Якобсона совершенно не показано, как устанавливаются подобного рода языковые иерархии и какова конкретная методология, применяемая Р. Якобсоном[16].

Излагая ту работу Р. Якобсона (1942), в которой он конструирует свою языковую иерархию, Б.А. Серебренников констатирует, что эта иерархия построена у данного ученого не на основании исторического изучения языков, а на психологии и физиологии ребенка или на анормальных явлениях человеческой речи, и уже потом такая абстрактная схема априорно постулирована как необходимая для исторического языкознания. Тут Р. Якобсон конкретно обнаружил всю антиисторическую природу своей концепции изоморфизма, на которой строится у него языковая типология.

«Все это объясняется тем, что метод доказательства у Р. Якобсона антиисторичен по своей сущности»[17].

И эта критика Р. Якобсона у Б.А. Серебренникова мне представляется вполне убедительной. Да и сам Вяч.В. Иванов, не согласный с Б.А. Серебренниковым в оценке доклада Р. Якобсона, все же пишет о докладе этого последнего:

«Речь идет об установлении законов статического (разрядка моя. – А.Л.) соотношения между элементами языковой системы»[18].

Таким образом, связать типологию языков с их историей не удается ни Р. Якобсону, ни Вяч.В. Иванову, не говоря уже о полной невыясненности у них понятия структуры, модели, системы и типа.

В сравнении с этим гораздо проще и естественнее поступает Б.А. Серебренников, который вслед за А. Мейе[19] наблюдает те одинаковые переходы, которые фактически имеют место в языках и которые он называет «типовыми линиями развития». Тут у него приводится достаточное количество яснейших и простейших примеров[20], которые нам нет нужды здесь воспроизводить. Но эта ясность достигается у него только тем, что он понимает термин «тип» в самом обыкновенном общепонятийном смысле. А то суждение, в котором он пытается на основании положений А. Мейе дать точное определение типа, логически весьма уязвимо:

«…типологические исследования имеют своей основной целью выявление в различных языках общих типов изменений в области фонетики и морфологии, синтаксиса и развития значений»[21].

Это – логическая ошибка idem per idem: типологическое исследование есть исследование типов. Поэтому лучше уж оставаться в пределах общепонятного значения термина «тип»; а если давать его философско-логический анализ, то целесообразнее делать это в специальном исследовании.

М.М. Гухман справедливо указывает на исконное противопоставление и даже антагонизм сравнительно-исторического и синхронно-типологического методов, в котором не малую роль сыграл уже сам Н.С. Трубецкой и который являлся основным принципом языкознания для А. Мейе[22]. Однако этот разрыв, конечно, самими лингвистами переживался как нечто противоестественное; и за последние 30 лет появилось немало исследований, в которых были сделаны попытки одинаково применять оба метода. М.М. Гухман справедливо вскрывает их недостаточность[23].

Однако сама М.М. Гухман ставит такие условия для объединения обоих методов, которые едва ли возможно выполнить. Реконструкция, например, эргативного предложения для древнейшей эпохи индоевропейского праязыка, согласно М.М. Гухман, была бы возможна только при соблюдении трех условий, а именно,

что 1) «данное построение типично, узуально для большинства языков»,

что 2) «оно типологически является более древней моделью» и

что 3) «подобные тенденции развития подтверждаются материалом нескольких семей языков и являются общими закономерностями развития языковой структуры»[24].

По поводу этих рассуждений М.М. Гухман правильно пишет Б.А. Серебренников:

«Данное явление может быть типичным вследствие наибольшего числа случайно сложившихся конвергенций, в то же время по своей природе оно не типично, поскольку его проявление не регулируется постоянно действующим законом. Типологически он может быть более древним по отношению к последующему состоянию, в то же время здесь нет никакой исторической последовательности, поскольку конвергенции цикличны по своей сущности, не говоря уже о том, что они не могут иметь характера абсолютной общности»[25].

Наконец М.М. Гухман выражает столько сомнений относительно синтеза указанных двух антагонистических методов[26], что в настоящее время, как надо полагать, она может признать установление языковых типов только в виде более или менее достоверной (а в большинстве случаев и весьма мало достоверной) суммы определенных языковых признаков. Если Р. Якобсон в целях установления типов языков накладывал на исторические языки априорные схемы, выработанные им независимо от истории, то М.М. Гухман, наоборот, рассчитывает построить типологию языков как только эмпирическое и более или менее вероятное перечисление их признаков. Однако совершенно ясно, что если рассуждения Р. Якобсона и М.М. Гухман брать в целом, то ни первый не согласится на чистую дедукцию, ни вторая не согласится на чистую индукцию. Эту смешанную методологию в значительной мере можно наблюдать и у других исследователей, стоящих на самых разнообразных лингвистических позициях. Очевидно, точное установление понятия типа требует особого и специального исследования.

Если обратиться к самому понятию типа, то далеко не всякое и специальное исследование способно вскрыть понятие структуральной типологии, если мы будем придерживаться общеизвестных правил логики. Б.А. Успенский пишет:

«Структурную типологию можно определить как систематизацию, инвентаризацию явлений разных языков по структурным признакам (т.е. признакам, существенным с точки зрения структуры данного языка)»[27].

Логическая ошибка idem per idem выступает здесь дважды: структурная типология есть учение о структурных признаках и структурный признак есть признак, существенный для структуры языка. В дальнейшем, у того же автора читаем:

«Структурная типология, по определению, должна исходить из системного сравнения: анализ текста (la parole) должен сочетаться с моделированием системы языка (la langue), то есть некоторой внутренней системы, лежащей в основе каждого речевого акта»[28].

Здесь сразу три логических ошибки. Первые две ошибки есть ignotum per ignotum: структурная типология основала на системном сравнении, и – системное сравнение есть моделирование системы (тут, впрочем, кроме ignotum per ignotum, также и idem per idem). Третья ошибка – чистейшая idem per idem: система языка есть внутренняя и основная система языка.

Самый термин «тип» у Б.А. Успенского тоже не отличается ясностью. Он сам ставит вопрос (но это не его заслуга, так как вопрос этот не раз ставился еще до него в зарубежной лингвистике) о том, является ли результатом типологического исследования фиксация типов языка или фиксация только его признаков. Казалось бы, что исходная тавтология Б.А. Успенского (типология есть учение о типах) вполне исключает какое бы то ни было учение о признаках, поскольку фиксация отдельных признаков является для него всегда чем-то разрозненным и лишенным всякой целостности. Однако в дальнейшем вопрос этот решается совсем иначе. Оказывается, чтобы получить тип, сначала нужно изучить признаки. А так как все признаки сразу нельзя изучить, то типология по необходимости оказывается всегда только частичной. И, действительно, классификации языков, например у Шлегеля – Гумбольдта, Штейнталя, Мистели, Финка, основаны на установлении типов. Но всем известно, что конкретные языки никак не укладываются в такого рода типологические классификации.

«Если характеризовать языки по одному какому-нибудь признаку (т.е. в одном измерении), в результате характеризуются не языки, но одномерные конструкции».

Здесь Б.А. Успенский согласен с Э. Сепиром, предлагавшим классифицировать языки не по одномерным типам, а сразу по нескольким координатам признаков, и с Дж. Гринбергом, по которому

«типологические классификации обычно определяют не языки, а конструкции, характерные для языка»[29].

А в конце концом вопрос решается только статистически. Однако никакая статистика не может сказать нам, какая сумма признаков достаточна для того, чтобы она стала типом. И поэтому Б.А. Успенский, начавший с априорной и вполне умозрительной категории типа, сводит ее в конце концов на статистически установленную сумму признаков.

Кроме того, Б.А. Успенский является горячим сторонником установления «метаязыка». Под этим последним он понимает «язык-эталон», от которого «отталкиваются при описании различных языков».

«Присутствие метаязыка неизбежно при сравнительном анализе, он всегда использовался, но нечетко, расплывчато. Четкое его выделение способствует успеху анализа»[30].

Возникает вопрос: какой же может быть окончательно и точно установленный метаязык, если лингвисты могут фиксировать самое большее только суммы признаков языка? Очевидно, строгое требование метаязыка противоречит относительным и неустойчивым суммам признаков, о которых даже и неизвестно, как из них получается тип. И опять-таки особенно большого расхождения с младограмматической практикой исследования усмотреть здесь невозможно.

Если принять, что нам точно известно значение терминов «структура», «модель» и «система» и что нам понятен термин «структурная типология», остается все же непонятным, почему можно пытаться реконструировать тот или иной праязык без употребления этих терминов и вообще делать те или иные прогнозы на путях исторического изучения зыков. Если в данном языке обнаружены лабиализованные передние гласные, то без всякого использования указанных терминов уже можно предполагать наличие в этом языке и лабиализованных задних; а если даже и пользоваться указанной теоретической терминологией, то она отнюдь не гарантирует для нас необходимости лабиализованных задних, а только их возможность. Анализ языка аранта и абазинского обнаруживает существование в них только одной гласной фонемы. Без всяких специальных теорий структуры, модели, системы или типа само собой ясно, что возможны и другие языки, тоже восходящие к такому состоянию, которое обладает только одной гласной фонемой. На этом основании были попытки в этом смысле трактовать и индоевропейский праязык. Б.А. Успенский пишет:

«Зная общие законы языка, мы можем заключить, что возможно и что невозможно в языке, и на основании этого делать отбор фактов, сопоставляя их с другими»[31].

Однако младограмматики ничем другим и не занимались, и занимались они без всех этих сложных логических и математических проблем современного структурализма. Но мы говорим это не против структурализма, а в его защиту, поскольку существующие формы структурализма часто весьма далеки от реальной работы лингвиста и требуют замены их более совершенными формами.

Итак, установление структуры и модели и связанное с ним предсказание языковых явлений и есть, по Б.А. Успенскому, первая задача структурной типологии. В дальнейшем вводится у него еще новый термин, впервые пущенный в ход, если мы не ошибаемся, Е. Куриловичем. Термин этот тоже математический – «изоморфизм». Однако точного определения его тоже не дается. Насколько же можно судить по приводимым у Б.А. Успенского примерам, это оказывается самым обыкновенным традиционным младограмматическим установлением сходных и различных явлений в языках. Младограмматики, опять-таки нужно сказать, ничем другим и не занимались. Если, например, устанавливается, что нет языков без смычных согласных или что из противопоставления смычных аффрикатам вытекает наличность фрикативных, то подобного рода наблюдения вполне возможны и в плоскости младограмматических теорий и не требуют терминов «структура», «модель», «система» и «тип». А если эти термины (и, конечно, обозначаемые ими понятия) вносят нечто новое в традиционный метод языковых сопоставлений (а они, безусловно, вносят нечто новое), то это новое требует специального анализа. На основании установления изоморфных языковых фактов Б.А. Успенский делает далее вывод, что структурная типология языков должна привести и к соответствующей их классификации[32]. Возникает вопрос: а разве самая обычная классификация чего бы то ни было не есть установление классов, обнимающих собою предметы по какому-нибудь одному признаку? Казалось бы, классификация и есть установление разных классов, а каждый класс есть обобщение предметов по какому-нибудь признаку и каждый класс обобщает предметы по своему собственному признаку. Вместо этого простейшего представления о классификации, не только указываемого в элементарных учебниках формальной логики, но и вообще проводимого в жизни, мы находим здесь следующее заумное определение:

«…цель типологической классификации – создание наиболее экономного способа кодирования информации о структуре языков мира»[33].

Однако чем ближе подходит Б.А. Успенский к анализу языков в их конкретном содержании, тем все менее и менее пользуется он своей терминологией. Устанавливая, например, необходимые для лингвистики термины и допущения, он говорит об элементе, эквивалентности, функции и слове. Все это сводится к перечислению того, что и вообще обычно говорят на эту тему. Элемент – это попросту морфема как минимальная значимая единица, эквивалентность – это одинаковость морфем, относящихся к какому-нибудь одному классу (так, все слова в род. падеже ед. числа эквивалентны между собою, поскольку их объединяет единая флексия или несколько аналогичных между собой флексий); функция – это, попросту говоря, значение морфемы, а слово – последовательность корневого элемента и относящихся к нему обязательных служебных элементов в предложении[34].

В дальнейшем, после критики существующей морфологической классификации языков Б.А. Успенский предлагает свою собственную классификацию, основанную на способе употребления языковых служебных элементов. Эта классификация дается чисто логическим путем и, по-видимому, едва ли может вызывать какие-нибудь возражения. Термин «структура» фигурирует здесь на каждом шагу, однако, насколько можно судить, структурная типология языков является здесь не чем иным, как комбинаторикой служебных элементов. С этой точки зрения, конечно, не существует чисто аморфных языков, т.е. таких, которые были бы совершенно лишены всяких служебных элементов. Б.А. Успенский правильно говорит, что чисто аморфный язык означал бы вообще отсутствие всякой коммуникации. Но стоит только прибавить к такому теоретически-предполагаемому аморфному языку хотя бы какой-нибудь служебный элемент, как уже получается тот или иной из известных нам естественных языков. Наличие служебных элементов, охватывающих сразу несколько корней или слов или отдельные корни, но не отдельные слова, характерно для инкорпорирующих языков. Языки, для которых характерно использование служебных элементов для отдельных слов, могут быть синтетическими, где служебные элементы имеют сразу несколько значений, и аналитическими, где каждый отдельный служебный элемент имеет только одно и единственное значение. Синтетические языки могут быть либо инкорпорирующими, где отсутствуют служебные элементы отдельных слов, либо флективными, где таковые элементы являются определяющими. Что же касается аналитических языков, то в них либо господствуют служебные элементы отдельных слов, почему их можно назвать также и агглютинативными, либо господствуют служебные элементы эквивалентных сочетаний слов (так что сюда относятся до некоторой степени и агглютинативные и инкорпорирующие)[35]. Этой классификации языков нельзя отказать в ясности. Однако методологически структурная типология сводится здесь, повторяем, к априорно-логической комбинаторике исходных элементов.

Сама по себе комбинаторика есть тоже один из научных методов; и пренебрегать им невозможно ни в прочих науках, ни в науке о языке. Но комбинаторика в соединении с априоризмом, какие бы оговорки здесь ни делать, уже заранее обрекает себя на абстрактную метафизику категорий, т.е. на механическое суммирование вполне дискретных элементов. Это особенно ощущается, если сравнить рассуждения Б.А. Успенского с той работой по классификации языков на основании морфологических показателей, которая была проделана на двух специальных конференциях и зафиксирована в двух больших сборниках: «Морфологическая структура слова в языках различных типов» (М. – Л., 1963) и «Морфологическая типология и проблема классификации языков» (М. – Л., 1965). Подробное изучение даже этих двух сборников обнаруживает разного рода весьма тонкие переходы от агглютинации к флективности, настолько тонкие и многочисленные, что некоторые авторы этих сборников даже отрицают возможность дать определенные понятия типа. Те же, кто пользуются этим понятием, вынуждены либо вводить в него момент вариативности, как например, Б.А. Серебренников[36], либо подчеркивать в нем понятия соотносительности элементов, как например, В.Н. Ярцева[37], либо вносить сюда еще другие, осложняющие моменты, как например, С.Д. Кацнельсон[38]. Но даже и без этих сборников каждому представителю современной теоретической лингвистики должен быть уже заранее ясен тот сплошной и непрерывный поток становления морфологических элементов, который яснейшим образом усматривается даже неязыковедом, если он владеет несколькими языками. Но Б.А. Успенскому это неизвестно; и он думает, что его априорная типология языков действительно соответствует чему-то реальному. Если даже и стоять на позициях априоризма, то уже одна эта позиция должна была бы удержать исследователя от такой слишком ясной комбинаторики ради учета неимоверной текучести одних и тех же элементов в разных языках. В настоящее время имеются весьма ценные исследования, которые как раз соединяют комбинаторику со статистикой, отражающей именно реальные соотношения в разных языках[39]. Наличие такого рода исследований делает априорную комбинаторику просто ненужной.

Здесь становится вполне ясным также и то, что именно Б.А. Успенский конкретно понимает под метаязыком. Последний оказывается здесь не чем иным, как более общей комбинацией элементов, т.е. такой комбинацией, которая определяется меньшим числом признаков, чем тот или иной естественный язык, переход к которому от метаязыка отличается только введением большего числа трансформационных принципов. Ясно, что самым общим метаязыком в данном случае является аморфный язык; далее следуют, в порядке возрастающей сложности, комбинации служебных элементов, инкорпорирующие языки, а за ними агглютинативные, флективно-агглютинативные и просто флективные. При этом допускается довольно большая диффузия всех этих трансформаций метаязыка и подчеркивается только преобладание того или иного трансформационного принципа на той или иной ступени конкретизации метаязыка.

Заметим только, что развиваемая Б.А. Успенским теория метаязыка вполне противоречит тому, что он выше говорил о метаязыке в связи с изучением языковых признаков. Как мы указывали выше, статистика совершенно лишена всякой возможности обнаружить для нас тот момент, когда сумма признаков становится типом, и потому типология языков неизбежно сводилась там к эмпирическому и индуктивному изучению большего или меньшего числа конкретных языковых признаков. Здесь же тип языка устанавливается Б.А. Успенским вне всякого эмпирического исследования естественных языков, вне всякой индукции и вне всякого вопроса о превращении суммы признаков в тип. Этот языковой тип выводится здесь не эмпирически, но априорно, не индуктивно, но умозрительно и не физиономически, но комбинаторно. Тип языка в данном случае есть только дедуктивная и априорная категория, о реальном осуществлении которой и о соответствии ей какой-нибудь суммы признаков совершенно не ставится никакого вопроса.

Наконец, очень важно отдать себе отчет в том, как пользуется Б.А. Успенский математикой и что именно конкретно означает у него структурная типология в математическом смысле слова. Внимательное изучение работ Б.А. Успенского приводит нас к неожиданному выводу, который кратко мы могли бы формулировать так: перед нами здесь не математическая, но стенографическая лингвистика. Вместо того, чтобы употреблять термины обычным способом, Б.А. Успенский всегда старается их, кроме того, еще и обозначить какими-нибудь буквами на манер того, как поступают математики. С виду получается полная картина математического исследования. Но ведь математики не только дают обозначения своим категориям, но эти обозначения складываются у них в какие-нибудь специально значимые формулы или определенным методом решаемые уравнения. Однако у Б.А. Успенского дело дальше простых обозначений не идет; и тогда спрашивается: зачем же нужны эти обозначения, если обозначенные термины уже объяснены и понятны до всякого их обозначения. Так, на стр. 23 мы находим «формулу»: AN ↔ N. Оказывается, это вот что:

«Существительное может быть определено сколь угодно большим количеством прилагательных и, наоборот, сочетание существительного с прилагательными может быть свернуто до существительного».

Другими словами, хотя вид этой «формулы» как будто бы и вполне математический, на самом деле смысл ее совсем не математический; и так как в дальнейшем никаких математических выводов из этой формулы не делается, то ясно, что смысл ее вовсе не математический, а только стенографический. Таковы же и прочие весьма многочисленные «формулы», которыми оснащена работа Б.А. Успенского[40]. Можно ли после этого считать структурную типологию, как ее понимает Б.А. Успенский, хотя бы в каком-нибудь отношении, математической?

Заканчивая разбор работ Б.А. Успенского, необходимо заметить следующее. При всей неясности, запутанности и слабой мотивированности исходной логически-математической терминологии, в указанной книге Б.А. Успенского содержится целый ряд правильных, здравых и весьма полезных утверждений и даже концепций. При сопоставлении типологического и традиционного сравнительно-исторического языкознания он вполне отдает себе отчет в том, что это последнее всегда пользовалось методами типологии, когда, например, на основании сопоставления закономерностей в разных языках делались выводы относительно праязыка. Б.А. Успенский прямо пишет:

«В этом смысле праязык представляет собой свод информации о типологии данной группы языков»[41].

Правда, тут же возникает вопрос, в чем же тогда новость современной типологии? По поводу этого Б.А. Успенский замечает, что прежние реконструкции не преследовали хронологических целей. Однако это далеко не так. В.К. Поржезинский, которого я слушал в студенческие годы, очень часто делал указания относительно разновременности для праязыка тех или других реконструкций, производившихся в те времена. Он писал:

«Индоевропейский праязык не есть фикция, не есть, с другой стороны, только рабочая гипотеза, он – реальная величина, но величина, не уложенная еще вполне в надлежащие хронологические и диалектические рамки»[42].

И все же Б.А. Успенский своим сопоставлением типологического и сравнительно-исторического языкознания[43] значительно смягчил, если не прямо уничтожил, антагонизм этих двух методов и совершенно правильно представил типологию (и уж, конечно, без всяких специальных логически-математических проблем и методов) как естественное завершение или по крайней мере продолжение классической компаративистики. Так же правильно, на наш взгляд, хотя и не с такой ясностью, говорит Б.А. Успенский и о сравнении типологии с дескриптивной лингвистикой[44]. Что касается методов языковой типологии, то Б.А. Успенский тоже здраво рассуждает о примате изучения «текста» над «системой», и о недостаточности голой индукции, которую он вместе с В. Матезиусом склонен заменять специфической для каждого языка «характерологией», и о необходимости предварительной типологии языков на отдельных уровнях, и о месте и значении квантитативных методов, о регрессивном характере некоторых методов дескриптивной лингвистики[45].

Мы не возражаем в общем и против классификации языков, предлагаемой Б.А. Успенским. Необходимо отметить, однако, что структурная типология здесь конкретно выступает только как априорно-логическая и совершенно внеисторическая комбинаторика корневых и служебных элементов.

Само происхождение этой комбинаторики вызвано отнюдь не случайными, но очень важными причинами. Именно, она движется на путях борьбы с неясностями традиционной лингвистики, которые Б.А. Успенский прекрасно понимает. Обсуждая неправомерный перенос индуктивных исследований одного языка на другой, он пишет:

«При таком распространении термины, относительно ясные в отношении отдельных языков, теряют свою определенность. Тем самым обесцениваются сами типологические построения. Основным недостатком большинства морфологических классификаций является нечеткость терминологии»[46].

«Основной недостаток традиционной морфологической классификации – нечеткость терминологии и отсутствие разграничения критериев классификации (стремление классифицировать одновременно по нескольким критериям и совмещать в одном термине несколько значений). Результатом является возможность разного определения одних и тех же языков»[47].

В поисках точного разъяснения того, чтó нужно понимать под структурной типологией, мы до сих пор отмечали только три тенденции:

1) тип языка есть сумма его признаков на определенном уровне или на многих уровнях с точным перечислением этих признаков, квалифицируемых как дифференциальные, или без точного их перечисления;

2) в противоположность этому эмпирическому, индуктивному или просто описательному способу, тип языка устанавливается как априорная категория или, точнее, как априорная схема, создаваемая вполне умозрительно и дедуктивно или по крайней мере в таком виде накладываемая сверху на эмпирические материалы естественных языков;

3) тип языка есть то, что получается в результате вполне априорной комбинаторики категорий, возникающих из неразложимых далее языковых элементов с оговорками и ссылками на возможность ее деформации в реальном исследовании естественных языков или без такого рода оговорок и ссылок.

Подобного рода понимание типологии языков естественно вызывает в нас определенно отрицательную реакцию и чувство некоторого разочарования; а такая реакция и такое чувство способны даже поколебать всякую уверенность в пользе и необходимости такой типологии. То, что тип есть нечто общее, известно и без всякой теории. То, что это общее можно получить в одних случаях дедуктивно из чего-нибудь более общего, а в других случаях индуктивно из чего-нибудь менее общего, равно как и возможность комбинирования разных признаков для получения разных общностей, слишком уж элементарно для того, чтобы стать какой-нибудь специально лингвистической теорией.

Впрочем, не нужно чересчур строго относиться к этим исканиям в области молодой науки – структуральной типологии, как бы они ни были в логическом смысле мало совершенны. Эти поиски, повторяем, свидетельствуют о росте науки и нисколько не об ее упадке. Кроме того, совмещение индукции и дедукции в одном логически безупречном методе является делом трудным; и наличие здесь колебаний то в одну, то в другую сторону, равно как и совмещение примитивных некритических подходов с весьма замысловатой и часто даже весьма глубокой методологией не только вполне естественно, но даже и вполне неизбежно, вполне прогрессивно.

Следует указать на то, что у наших структуралистов зародилась новая идея понимания лингвистической общности. Стали искать в науке такие «конструкты», которые бы ярко выражали собою цельность, состоящую из элементов, но ни в каком смысле не сводимую на эти элементы и являющуюся принципом организации этих элементов. Это – 4) конструктивная теория или теория конструктов. Таким понятием является в математике понятие множества, характеризуемого, вопреки своему условному и неправильному обозначению, не как множество, но именно как единство элементов. А элементы эти мыслятся здесь в той или другой мере упорядоченными, что и обеспечивает для множества быть именно единообразной цельностью. Если чего не хватает в этой теории, то именно момента упорядоченности. В связи с этим вполне закономерно появление 5) теоретико-множественного понимания структуры и модели, а следовательно, и типа.

С первого взгляда такая теория, казалось бы, вполне удовлетворяет своему назначению. Вслед все за тем же Ф. де Соссюром, а отчасти, может быть, за Р. Якобсоном, еще Н.С. Трубецкой определял фонему как член смыслоразличительной оппозиции[48]. Остается не совсем ясным, какое место занимает здесь оппозиция[49]. Но ясно то, что фонема есть такой звук, который четко отличается от всякого другого звука и находится в системном отношении со всеми другими звуками. Системность характерна и для фонемы, взятой сама по себе. Тут мы находим зародыши даже того, что у нас называется диалектикой, т.е. учение об единстве противоположностей, и для чего у структуралистов тоже имеются вполне определенные, хотя пока ими еще не разработанные установки.

Между прочим, фонологи недаром хватаются за принцип дихотомии, который особенно нуждается в анализе в связи с работами Р. Якобсона и М. Халле. Само проведение этого принципа чрезвычайно условно, запутанно и местами даже неверно в указанных выше американских работах[50]. Тем не менее самый принцип дихотомии все же является попыткой, правда, совершенно беспомощной, мыслить фонологию диалектически. Точнее говоря, этот принцип дихотомии есть беспомощное выражение закона отрицания отрицания: А не есть не-А. Этим, вероятно, и объясняется то, какие внутренние причины заставляют фонологов хвататься за дихотомию. Им все же хочется найти какой-нибудь глубинный фундаментально-логический метод для своей науки. И, не доходя до диалектики, они в своей дихотомии все же как-то бессознательно грезят о ней. Однако оставим дихотомию в стороне и сделаем из нее только тот вывод, что диалектический принцип единства противоположностей все еще ждет своего применения в лингвистике, и в частности, в структуральной типологии.

Вся эта диалектика и связанная с ней антиномика прекрасно представлена в математической теории множеств. Здесь остро осознано, например, единство целого и частей целого, как единство противоположностей, равно как и противоположность элемента целого и части целого или как необходимость представления части бесконечного множества в качестве эквивалентной всему бесконечному множеству и т.д. Правда, и в философии самой математики эта диалектическая система категорий еще весьма далека от логической завершенности. Еще дальше от этого оказались лингвисты, ставшие на почву теоретико-множественной методологии. Но наши структуралисты поняли этот теоретико-множественный анализ языка чрезвычайно абстрактно и до сих пор в этой области не дали ощутимых исследовательских результатов.

Например, О.С. Кулагина пользуется математическими понятиями окрестности и семейства, которые можно и нужно давать в лингвистике без всяких математических обозначений, приходит к понятию типа, что мы попросту назвали бы частью речи, и к нескольким синтаксическим соотношениям, близким к тому, что мы называем управлением, согласованием и примыканием[51]. Мы не будем давать логический анализ того, что О.С. Кулагина называет теоретико-множественным определением грамматических категорий. Однако следует заметить, что этот анализ привел нас к той расшифровке используемой здесь теории множеств, которую можно назвать просто комбинаторикой элементов; а используемые здесь категории традиционной лингвистики привлекаются только в порядке логической ошибки petitio principii: сначала закрываются глаза на традиционную грамматику, потом дается некое, якобы математическое построение; в конце же концов эти построения чудесным образом совпадают или, вернее, должны были бы совпадать с традиционной грамматикой.

Абстрактность и слабую эффективность всего этого теоретико-множественного построения Н.Д. Андреев иллюстрирует не только указанием на то, что, по мнению самой же О.С. Кулагиной, ее рассуждения не относятся к русскому языку, но и своим собственным указанием на то, что под теоретико-множественную теорию О.С. Кулагиной не попадают также и языки английский, французский, немецкий, хиндустани, санскрит, латинский, греческий, индонезийский и бирманский[52]. Можно ли после этого с уверенностью сказать, что подобная теоретико-множественная теория может послужить базисом для исследуемой нами структурной типологии языков?

Теоретико-множественное построение фонологии планирует И.И. Ревзин. У него фигурируют такие понятия, как «множество», «разбиение», «класс», «мощность», даже «алгоритм» и т.д. Однако И.И. Ревзин, давая теоретико-множественную, как он думает, картину шумных в русской фонологии, попросту разбивает шумные согласные на разные группы по тем или иным признакам. Так, выделяется группа п – т – к, затем б – д – г, затем эти же согласные, но в мягком звучании, и т.д.[53]. Возникает вопрос: причем тут теория множеств? Это просто есть группировка согласных по тем или другим признакам места образования, звонкости и глухости, взрывности и фрикативности, твердости и мягкости с разной комбинацией признаков. Например, кроме группы п – т – к выделяются группы п – б, т – д или к – г и пр. Ясно, что здесь перед нами не теория множеств, а просто комбинаторика фонетических признаков. Нужно ли было для этого пускать в ходе терминологию теории множеств?

Вслед за О.С. Кулагиной Б.А. Успенский[54] тоже пытается определить часть речи при помощи теоретико-множественных категорий окрестности и семейства. Такая дедукция с самого начала должна была бы говорить о своей слабости и о своем несоответствии бесконечному разнообразию естественных языков в этом отношении. Поэтому Б.А. Успенскому тоже приходится вводить понятие правильности языка, которое свидетельствует только о том, что определяемая таким образом часть речи, является теоретической фикцией, которой неизвестно как пользоваться при построении грамматики естественных языков. Это учение о правильности является для лингвистов, использующих теорию множеств, только их testimonium paupertatis. Да и сам Б.А. Успенский в этой статье не раз говорит только о «приближенном» характере его построения.

Нельзя считать удачной также имевшую у нас место попытку дать теоретико-множественное толкование падежа[55]. Сначала падежи определяются здесь как непересекающиеся классы эквивалентных между собой состояний предмета. Поскольку здесь же утверждается, что «предмет» выражается существительным, а его «состояние» – предложением, то, казалось бы, указанные здесь классы эквивалентных между собой состояний относятся либо к предложению, либо к сказуемому, либо вообще к члену предложения. При чем тут падеж? По поводу такого определения падежа и сам Б.А. Успенский пишет: «К сожалению, это определение не является вполне корректным». Ему приходится в дальнейшем вскрывать неясности в данном случае самого понятия эквивалентности и давать еще другое определение падежа. Он пишет:

«Полностью сознавая неокончательность сформулированного только что определения падежа, автор все же считает целесообразным привести его здесь хотя бы в качестве материала для дальнейшей дискуссии».

Нам, действительно, приходится согласиться как с тем, что в данной статье нет ясного и точного теоретико-множественного определения падежа, так и с тем, что соответствующие поиски должны производиться и дальше. Нам только казалось бы, что судя по изложению самого же Б.А. Успенского, даваемое им определение падежа по А.Н. Колмогорову едва ли буквально принадлежит этому последнему, а скорее отражает собой разные этапы дискуссии в известных кругах по этому сложнейшему вопросу.

Неудачи и слабая эффективность теоретико-множественного понимания типа неизбежно стали приводить к поискам нового понимания типа, которое обеспечило бы собою более обоснованную типологию языков. На этих путях возникла новая теория структуры, основанная на осознании мертвой неподвижности традиционных структурных теорий.

Структуры можно делить на статические и динамические. Статическая структура есть только результат пассивного описания синхронных явлений. Подобного рода структуры имеют место и в традиционной лингвистике, так что для них, собственно говоря, даже и нет необходимости создавать новую теорию языка. Другое дело – динамические структуры, которые даже в пределах синхронии лежат в основе того, что вслед за Н. Хомским называют порождающей грамматикой. Здесь у нас, конечно, нет возможности излагать эту теорию подробно. Однако необходимо отметить, что понятие типа приобретает здесь чрезвычайно важную тенденцию, а именно ту самую динамику, которой так не хватало всем предыдущим теориям.

Во избежание всяких неясностей у читателя, во-первых, обратим внимание на то, что типология языков здесь мыслится в виде применения языка-эталона для нахождения общности между конкретными языками. Но этот язык-эталон, по-видимому, сам может возникнуть только в результате эмпирического изучения языков. Тип как порождающая модель может возникнуть, судя по этому, не столько в результате самого исследования языков, сколько в результате определенного рода систематизации конкретных языковых структур, т.е. в результате определенного метода изложения. Сама лаборатория исследования всегда очень сложна, представляя собою почти неанализируемую смесь индукции, дедукции, случайных просветов, догадок, и всякого рода неожиданных приемов, на которые наталкивает хаотическая масса изучаемого материала. Другое дело – это изложение уже найденной истины. Его можно дать и дедуктивно или индуктивно и описательно или объяснительно и в виде самых разнообразных схем, диаграмм и таблиц. Между прочим, все найденные нами в языках конкретные элементы и их связи могут быть в нашем изложении расположены так, что вначале окажется самый общий язык-эталон, а затем последуют и все отдельные «порождаемые» им грамматики. Таким образом, порождение нужно понимать здесь не обязательно исторически (восходя к каким-нибудь реальным праязыкам, пранародам и прародинам) и не обязательно только логически (производя классификацию конкретно-найденных нами языковых структур), но обязательно только модельно, так, чтобы видно было как язык-эталон и соответствующие операции над ним приводят нас к уже известным нам грамматикам естественных языков. Интерпретация термина «порождение» в каком-либо грубо натуралистическом смысле, как нам кажется, может до основания разрушить чистоту и ясность всей теории порождающих моделей. Далеко не все понимают, что порождающая модель является результатом только известного распределения уже найденных элементов языка и что возможны также и другие методы изложения языковых материалов, другие методы их распределения и комбинирования, особенно за пределами типологии языков.

Кроме того, заметим, во-вторых, что уже Н. Хомский говорит о необходимости использования того, что он называет рекурсивным механизмом, для охвата бесконечного числа предложений[56]. Рекурсивный механизм у него – это система «замкнутых петель». В математике рекурсивной функцией называется такая, которая может быть получена путем какой-нибудь определенной операции с рядом других функций, операции, которая остается тождественной с той, которая была произведена над первым членом ряда, причем все производимые здесь операции не выходят за пределы какой-нибудь одной определенной функции. Производя эту операцию над тем или другим членом функционального ряда, мы каждый раз как бы возвращаемся к операции с первым членом этого ряда. Так, на пример, если натуральный ряд чисел проявляется из единицы путем прибавления к нему другой единицы, то совершенно такое же прибавление единицы имеет место при любом числе натурального ряда при переходе его к следующему числу. Если это так, то порождение, о котором говорилось выше, есть определенная операция, преследующая только одну цель – сохранение постепенной последовательности нарастания появления одной и той же функции в ее собственных пределах. Мне хотелось бы здесь возразить Н. Хомскому: не является ли такой метод слишком громоздким? Однако вопрос этот относится, конечно, не к самому определению рекурсивной функции и тем самым к процессу порождения, но к возможности выбора тех или иных аргументов, над которыми производится данная единообразная операция для получения конкретной значимости основной функции. Во всяком случае термин «порождение» получает здесь весьма отчетливое значение, которое указывает и на единообразие появления отдельных результатов этого порождения, и на их закономерность, и на их определенную последовательность, и на их ограниченность порождающим началом. Я бы сказал, что в настоящее время едва ли можно дать более отчетливый анализ понятия порождения. Оно вполне соответствует также и общежизненной интуиции: порождающее все порождает именно из себя; порожденное хранит на себе печать порождающего; порожденное порождает дальнейшее порожденное тем же способом, каким само оно появилось из своего собственного порождающего; общее порождающее остается во всех порожденных, во-первых, самим собою, а, во-вторых, каждый раз по-разному, так что династия всех порожденных ограничена определенностью общего порождающего. Само собой разумеется, что это – только чистая теория и хочет быть тоже чистой теорией. Что же касается естественных языков, то звенья, предполагаемые рекурсивно-понимаемым порождением, часто могут отсутствовать или оставаться для нас неизвестными. Но и в этом случае рекурсивно-понимаемое порождение остается четким критерием для оценки того, насколько одно языковое явление зависит от другого и насколько эта зависимость нам известна или неизвестна.

Наконец, в-третьих, двухступенчатая теория последовательно применяемая в теории порождения, очень выгодно отличает ее от теории Н. Хомского. У этого последнего порождающая модель прямо и непосредственно порождает собою грамматику естественного языка, превращая тем самым язык в чисто рациональное построение. Что же касается предшествующей теории, то она хочет учесть также и все иррациональные моменты в языке, используя для этого именно двухступенчатую теорию, т.е. теорию языковой глобальности и теорию идеального отражения этой глобальности в структурных и модельных образах.

Итак, назовем подобного рода типологическое учение 6) модельно-порождающей типологией. Поскольку в этой теории большую роль играет принцип трансформации, обеспечивающий собою происхождение порожденного из порождающего, то подобного рода типологию языков можно назвать также трансформационной теорией[57]. Поскольку же последней и наиболее разработанной теорией трансформации является аппликативное ее завершение, то это понимание типологии можно теперь называть также и аппликативным. Нечего и говорить о том, что указанные нами понимания типологии выступают в большинстве случаев весьма мало, расчлененно, часто путаются одно с другим и со стороны исследователя требуют весьма тщательного логического анализа. Несомненно также и то, что фактически таких теорий гораздо больше, хотя разбираться в них в настоящий момент не представляется нам необходимым.

Нужно отметить ту огромную работу над языками, которая ведется у нас с позиций фактического и эмпирического описания различных языковых конструкций, фигурирующих обыкновенно в слишком общем и нерасчлененном виде. Тут тоже устанавливаются разного рода типы языков. Но типы не в специально структурном смысле слова, а в смысле наличия в языках тех или иных преобладающих конструкций, изучаемых, кроме того, не в их метафизической разрозненности, но в их диалектической процессуальности. Вернее же сказать, изучаются здесь тоже языковые структуры, но самый термин «структура» понимается здесь не в каком-нибудь заумном или хотя бы математическом смысле слова, а просто как вообще «строй», «построение», как вообще метод объединения тех или иных элементов в целое.

Прежде всего необходимо отметить работы Э.А. Макаева[58], который, резко отличаясь в своих построениях от структуралистов отсутствием всякого напряженного логицизма, тем не менее дал несколько весьма четких концепций языка, спокойно и методически анализирующих многие из современных насущных проблем науки о языке в плане как раз структурного изучения. Обилием эмпирических наблюдений с учетом проблем структурализма, но без всяких математически-изощренных увлечений, отличается весьма интересный сборник статей «Морфологическая структура слова в языках различных типов» (М. – Л., 1963). Это же нужно сказать и о сборнике, который нами уже упоминался выше, «Морфологическая типология и проблема классификации языков», равно как о сборниках «Структурно-типологическое описание современных германских языков» (М., 1966) и «Статистико-комбинаторное моделирование языков» (М. – Л., 1965). В этом последнем сборнике принципиальное значение имеет статья Н.Д. Андреева, посвященная проблемам математической статистики в общеметодологическом плане[59]. Интересна книга Р.Г. Пиотровского «Моделирование фонологических систем и методы их сравнения» (М. – Л., 1966).

Все подобного рода работы понимают типологию языка 7) процессуально-сравнительно-конструктивно.

Математическую лингвистику можно только горячо приветствовать, потому что только она может дать максимально точную картину фактического языкового состояния на тех или иных уровнях и в тех или иных областях. Что же касается самих языковых структур, о которых говорит теория, то они ни в каком смысле не есть результат какого-нибудь исчисления, не имеют никакого отношения к математике и, сами по себе взятые, не могут и не должны входить в такую науку, которую необходимо было бы называть математической лингвистикой. При таком четком разграничении теории структур и статистики структур весьма полезно будет говорить об особом 8) статистико-комбинаторном понимании типологии, которое целесообразно выделить из предыдущего седьмого понимания.

Заметим, что подобного рода понимание структуральной типологии, строго говоря, носит пока еще стихийный характер, так что оно в настоящий момент еще далеко от какой-нибудь глубоко продуманной лингвистической системы. Будучи главным образом статистикой, такая типология нуждается в разработанной теории структур, поскольку статистическому обследованию подвергаются здесь именно разные элементы структур, взятые в отдельности или комбинаторно. Теория структур и моделей где-то должна встретиться со всей этой статистикой фактической человеческой речи. Но эти пункты встречи пока еще намечаются слабо. В то же самое время стихийный напор статистики в современном структурализме настолько велик, что он начинает захватывать уже самые общие и широкие элементы языка, которые иной раз даже и получают какое-то неожиданное средневековое обозначение как «универсалии».

В заключение, бросая общий взгляд на отмеченные многочисленные работы по структуральной типологии (их количество легко могло бы быть намного увеличено), необходимо сказать следующее: В настоящий момент в отношении логической последовательности своих методов наука эта выступает перед нами как нечто в значительной мере хаотическое. Для того чтобы добиться элементарной ясности, нам пришлось расчленить восемь разных пониманий структурально-типологического метода. И методы эти не только нуждаются в дальнейшем расчленении, но часто выступают во взаимно-скрещенном виде, неуловимом для самих структуралистов. С другой стороны, однако, вся эта логическая нерасчлененность соединяется с чрезвычайно большим напором в разыскании и статистике языковых общностей, когда в горизонт исследователей попадают целые десятки, если не сотни разных языков. Рисуется захватывающая дух перспектива найти такие универсалии, которые охватывали бы собою все языки мира и которые путем рационально проводимых трансформаций давали бы собою точные формулы для каждого конкретного языка. Если принять во внимание, что таких языковых семейств, как индоевропейское, имеется на земном шаре больше 100, а языков, на которых говорит человечество, несколько тысяч, то отсюда становятся ясными те безумные претензии, которые сейчас выставляет структуральная типология. Доклады на IV Всесоюзном математическом съезде 1961 г. в Ленинграде[60] показали, что от этого союза математики с лингвистикой гораздо больше выигрывает математика, чем лингвистика, поскольку старая математика базировалась на таких областях, как физическая, т.е. на областях, в которых задачи характеризуются только небольшим количеством «степеней свободы», язык же является такой областью, в которой функционирует множество разных «степеней свободы», требующих для своего математического осознания небывалых раньше научных усилий. Однако и для лингвистики здесь тоже открываются необъятные горизонты, если иметь в виду формализацию и точное выведение структурных типов нескольких тысяч языков из небольшого числа исходных универсалий. Горизонты эти, несомненно, гораздо шире и сложнее, чем, например, охват всех движений небесных светил механикой Ньютона в XVII в.

Структуральная типология – наука очень молодая. И потому ей свойственны все преимущества и все недостатки ранней молодости.

Раздел IV.

О НЕЦЕЛЕСООБРАЗНОСТИ МАТЕМАТИЧЕСКИХ ОБОЗНАЧЕНИЙ В ЛИНГВИСТИКЕ ДЛЯ ЛИНГВИСТОВ

Математика, в которой все находят самую точную науку, является предметом некоторого рода зависти для всех прочих наук. Все прочие науки хотели бы тоже быть такими же точными, какой является математика. Этот путь подражания математике представляется нам ложным и неосуществимым, поскольку точность математики зависит от ее собственного, математического предмета и перестает быть таковой, когда она применяется к нематематическим предметам. Но мы просили бы читателя внимательно отнестись к самой теме, в которой представлены две категории, требующие к себе пристального внимания.

Во-первых, мы говорим о математических обозначениях, но ничего не говорим о самой математике. Математика нужна буквально везде: и во всех науках, и во всех областях вне науки. Нельзя произнести ни одного слова без использования человеческих способностей счета; и нельзя произвести никакого обобщения в науке без подсчета изучаемых явлений и без взаимного сравнения такого рода подсчетов. Научность многих наук только и опирается, например, на статистику. Но и кроме простых подсчетов математика обладает такими конструкциями, которые являются образцом и обобщением таких же конструкций в разных науках. Однако до систематического использования математических обозначений здесь еще весьма далеко.

Во-вторых, мы имеем в виду только лингвистов и отрицаем целесообразность математических обозначении только для лингвистов. Но математическими обозначениями, кроме самих математиков, пользуются также и инженеры, конструкторы, техники, которые должны сами судить о целесообразности и размерах применения математических обозначений в их областях. Это не дело лингвистов, которые только в редчайших случаях могут быть специалистами также и в математике. Обычно лингвисты знакомы только с элементарной математикой, да и ту они очень скоро забывают; а лингвист, изучающий математику для целей своей науки, почти всегда оказывается самоучкой и дилетантом. Поэтому о применимости математических обозначений в технике пусть судят сами техники. Лингвист не знает математики и не обязан ее знать, поскольку он занимается предметом не менее, а, может быть, даже и более сложным, чем сама математика. Правда, когда ему преподносят математические и лингвистические формулы, то он волей-неволей пытается их понять и начинает в них разбираться. Но, поскольку он занимается собственным предметом, то вправе защищаться от тех методов, которые уводят его от лингвистики и заставляют лингвистический предмет понимать как нелингвистический.

Наконец, приступая к анализу применимости математических обозначений в лингвистике для лингвистов, мы должны сделать еще три кратких замечания.

Во-первых, обозначая свои лингвистические достижения математическими знаками, лингвист впадает в абстрактно-объективистскую метафизику, т.к. эти лингвистические обобщения он превращает в абстрактную метафизику идей, которая в лучшем случае для него бесполезна. Что же касается идеологической порочности такого рода обозначительных приемов, то обнаруживать и доказывать ее мы считаем излишним.

Во-вторых, всякое математическое обозначение в лингвистике для лингвистов и всякая операция с ними основаны на логической ошибке petitio principii: сначала делается или используется лингвистический вывод, а потом отбрасывается и как бы забывается и, наконец, тайным путем делается математический вывод, который, якобы, не основан на эмпирическом изучении естественных языков и который впервые только и делает их понятными и научными.

И, в-третьих, математические обозначения, которые в самой математике являются вполне конкретной и реальной картиной математического предмета, в области лингвистики часто оказываются пустой и бессодержательной формой, которая не только лишена содержания, но отсутствием содержания в которой многие математические лингвисты как раз и щеголяют. Однако форма, лишенная содержания, является уже самостоятельным предметом, а не просто формой, которой может являться только при наличии соответствующего содержания, и, кроме того, формой самостоятельной, объективистски-субстанциальной и, значит, требующей для себя собственного обозначения. Нетрудно заметить, что при таком подходе к форме всякое ее обозначение должно требовать все нового и нового обозначения, так что количество таких обозначений должно уйти в дурную бесконечность.

Такого рода оценка математических обозначений в нематематических областях представляется нам очевидной и не требующей доказательств. Однако этим еще не решается вопрос о значении математических обозначений в лингвистике вообще. Здесь высказывается много разных взглядов, то правильных, то неправильных, и большей частью вполне случайных. Поэтому уже давно наступила пора дать себе ясный логический отчет как в сущности лингвистического знака, так и в сущности языкового знака. В данном разделе и ставится цель дать ясную и простую формулу, выражающую собою отношения обоих знаков с полным и непредубежденным изображением научной роли обеих областей[61]. Чтобы дать эту логическую формулу в точном виде, мы должны выдвинуть следующие тезисы.

§ 1. Основное отличие языкового знака от математического

Необходимо учитывать, что математические обозначения имеют своим предметом бескачественные акты полагания, и, будучи примененными к языку, они и язык превращают в систему бескачественных полаганий. Но если бы язык состоял только из одних теорем, и все люди превратились бы только в математиков, то живое общение между людьми в таком случае прекратилось бы, т.е. прекратил бы свое существование и сам язык. На это сторонники математической лингвистики отвечают в том смысле, что математика уже давно перестала быть системой только количественных отношений и что она тоже оперирует с качественными объектами. Это возражение, однако, совершенно неправильно, потому что математическое качество нисколько не выходит за пределы количества и является только известного рода качественными структурами все тех же самых количественных единиц. Геометрические тела и фигуры в сравнении с таблицей умножения, конечно, есть нечто качественное. Тем не менее ни треугольник, ни квадрат вовсе не являются теми живыми объектами, на которые можно было бы свести всякую языковую предметность. Это есть только некоторым образом упорядоченное количество. То, что математики называют множествами, тоже в основе своей является не чем другим, как теми же числами, но опять-таки специфически упорядоченными. При помощи этих математических качеств люди все равно не вышли бы за пределы количества; и вся жизнь, а также язык как орудие разумно жизненного общения превратились бы, самое большее, в счетно-вычислительную машину.

§ 2. Однородность, неподвижность и неизменность

Далее, математическая единица всегда однородна, где бы и как бы мы ею ни пользовались. Этого совершенно нельзя сказать ни об аффиксах, из которых складывается слово, ни о словоизменительных формативах, ни о словосочетаниях. Одна и та же приставка в зависимости от цельного слова приобретает всякий раз разное значение. И то же самое нужно сказать как о производящих основах слова и суффиксах, так и о морфологических показателях. Если взять, например, родительный падеж, то значений родительного падежа столько же, сколько и тех контекстов, в которых родительный падеж употребляется. Это доходит до того, что значения каждого падежа незаметно переливаются одно в другое точно так же, как и значения отдельных падежей могут как угодно близко подходить одно к другому[62]. В противоположность этому нельзя себе и представить, чтобы таблица умножения принимала разный вид в зависимости от того, сосчитываем ли мы столы, стулья, орехи и т.д. Даже отправившись на Луну или на Марс, мы все равно оставим нашу таблицу умножения в виде счета абсолютно однородных единиц.

В этом смысле каждая единица счета неподвижна и неизменна, а подвижность и изменчивость свойственны только той действительности, в области которой мы пользуемся таблицей умножения.

§ 3. Одноплановость, двухплановость и многоплановость

Наконец, знаки языка реально функционируют только в том единственном случае, если они что-нибудь обозначают. Поэтому всякий языковой элемент – всегда двухплановый или многоплановый. Этого совершенно нельзя сказать о математических обозначениях, из которых каждое всегда указывает только на какой-нибудь один предмет. И если можно говорить о двухплановости или многоплановости, то только в количественном смысле. Конечно, единица предполагает, что есть двойка, а двойка предполагает, что есть тройка. В этом смысле, математические обозначения тоже можно считать двухплановыми или многоплановыми. В этом же смысле математический язык тоже есть своеобразное орудие разумного жизненного общения. Но и двухплановость и общение здесь только чисто количественные. В то же самое время слово «идет» является многоплановым именно в качественном, а не только в количественном смысле; как, напр., в выражениях: «Человек идет», «машина идет», «платье идет к лицу» и т.д.

К этому нужно прибавить, что язык пользуется такими, напр., выражениями, как экспрессивные, или такими, напр., приемами, как ударение или интонация. Языковая интонация выражает собою и вопрошение и восклицание, и восторженность, и испуг, и иронию и вообще бесчисленное количество разных состояний сознания и разных отношений субъекта к объекту. В то же самое время математический знак совершенно лишен всех этих коммуникативных функций; и если он пользуется какой-нибудь коммуникацией, то опять-таки чисто количественной.

§ 4. Стихийное опровержение отвлеченного математизма в передовой советской лингвистике

Если мы будем прослеживать развитие советской лингвистики за последние десятилетия, то убедимся, что оно относится к языку и слову настолько цельно и полноценно, что о математических обозначениях, собственно говоря, никогда не поднимается и речи. Из огромной литературы приведем некоторые примеры.

Всякая наука живет обобщениями, стремится к ним и в них только и находит свою подлинную научность. Интересно, что в лингвистике как раз усилился интерес к общим законам языка. Казалось бы, тут-то и воспользоваться математикой, поскольку ее обобщение доводит всякое качество до предельной степени обобщения, превращая их в систему чисто количественных соотношений. Оказывается ничего подобного. В 1961 г. в Нью-Йорке проводилась конференция по языковым универсалиям, труды которой вышли в 1963 г. 1-м изданием[63] и в 1966 г. 2-м изданием. У нас появилась подробная и глубокая рецензия Б.А. Успенского на труды этой конференции[64], из которой можно даже и без чтения материалов этой конференции убедиться в колоссальных усилиях современных лингвистов формулировать то, что для всех языков является самым общим. Здесь делались выводы, которые по своей общности и по охвату множества языков могут вызывать даже некоторого рода головокружение. И что же? Математическая терминология имеет минимальное значение в сборнике трудов этой конференции, хотя Б.А. Успенский и допускает небольшое количество терминов из области математической логики.

Однако более важное значение имеет статья Ю.В. Рождественского[65], который в вопросе об языковых универсалиях остается всецело на почве языкознания и математику не привлекает. Термин «универсалия» этот автор понимает как обобщение конкретных лингвистических данных. Правда, Ю.В. Рождественский различает лингвистические универсалии как генерализацию наблюдаемых фактов языка и лингвистические дефиниции как дедукцию аналитических средств лингвистики из метаязыка лингвистики. Но к проблеме математических обозначений это не имеет никакого отношения. В этом смысле статья Ю.В. Рождественского весьма поучительна[66].

Математические обозначения терпят уже самый настоящий крах, когда заходит речь о том, что для слова специфично, т.е. о значении его корня, или о цельном его значении. Здесь царствует то языковое качество, которое можно с той или иной точки зрения подсчитывать для более точного уяснения предмета, но которое без чисто качественного, т.е. семантического анализа совершенно выходит за пределы всякой лингвистики. Правда, в области фонетики или фонологии еще можно кое-как упражняться в математических изысканиях (хотя тоже ценою отрыва от языка как цельной области), но уже в таких областях, как этимология, лексикология, фразеология и т.д., математика допустима только в виде играющей третьестепенную роль статистики.

В отличие от большинства работ, устанавливающих структурность и системность в языке только на материале фонетики (фонологии) или грамматики, в появившихся в последнее время работах М.М. Маковского делается серьезная попытка выяснения характера и специфики системной организации лексико-семантического уровня языка[67]. Подобные попытки делались и раньше. Однако они, как правило, сводились лишь к подмене отношений, реально существующих в языке, группировкой слов на чисто понятийно-логической основе или к подмене лексико-семантических систем отдельными признаками или функциями лексических элементов (т.е., фактически, к отрыву формы от содержания). М.М. Маковский на большом фактическом материале, полученном в результате самостоятельного исследования большинства германских языков и территориальных диалектов, показал, что лексика представляет собою совокупность сосуществующих и пересекающихся микросистем, образующих макросистему языка. Изменения семантических свойств отдельных элементов ряда, а также изменение количества слов и их порядка в пределах ряда вносит глубокие изменения в конфигурацию ряда и в свойства отдельных его компонентов. М.М. Маковский, подвергая справедливой критике ту анархию, которая до сих пор существует в этимологических исследованиях, пытается решить эту проблему на основе формулируемой им теории лексической аттракции. В этой связи заслуживают внимания приводимые им структурные правила возможности и невозможности этимологического сближения слов.

Однако и в области общей семантики М.М. Маковский создал весьма интересную и ценную работу (ВЯ, 1967, № 5, с. 132 – 140) в виде рецензии на книгу А.Ж. Греймаса[68].

Современная семантика, несмотря на ее слабую разработанность, является стихийным опровержением тех математических обозначений в лингвистике, которые основаны на бескачественных актах полагания и их отвлеченных отношениях, ведущих к одпоплановости языка вообще, т.е. к его асемантическому опустошению. Знак, который обозначает собою какой-нибудь отвлеченный предмет и отвлекается от многозначных и притом неколичественных соотношений его с огромным количеством других предметов, такой знак не есть языковый знак.

И вообще говоря, только еще фонология еле-еле может быть связана с математическими обозначениями, да и то по преимуществу в порядке насилия. Что же касается других «уровней» языка, то математические обозначения часто носят здесь просто смехотворный характер. Кто хочет убедиться в ненужности и неприменимости математических обозначений в семантике (а семантика только и есть языкознание, потому что чистая фонология уже не имеет никакого отношения к языкознанию; язык не состоит ни из звуков, ни из фонем), тот должен просмотреть хотя бы работы Н.Н. Амосовой[69], В.М. Жирмунского[70], А.А. Уфимцевой[71], Н.И. Толстого[72], еще одну работу А.А. Уфимцевой[73], М.М. Гухман[74], Ю.Д. Апресяна[75], А.А. Зализняка[76] и др.

Изучая подобного рода работы можно только удивляться, каким образом при математических обозначениях слова делается упор только на бескачественный акт слова и игнорируется живое слово, как оно дано в живом языке. Для Ф.Ф. Фортунатова наибольшее значение в слове имела его морфология, так что многое из того, что школьная грамматика относит к формам одного и того же слова, он вовсе не относил к данному слову, но признавал здесь наличие нового слова.

Так, множественное число слова Фортунатов считал вообще другим словом в сравнении с единственным числом данного слова, как и причастия, деепричастия и инфинитивы вообще не были для него глаголом[77].

Сложность каждого слова многие лингвисты чувствовали настолько интенсивно, что даже отказывались дать определение слова. Так, Л.В. Щерба, например, вообще считал невозможным дать понятие слова, поскольку в разных языках оно обозначает самые различные предметы[78]. Мы, конечно, не можем разделять подобного агностицизма Л.В. Щербы, но зато современное языкознание старается учесть всю сложность словесного обозначения и не сводить слово на систему бескачественных актов полагания. Слово, вообще говоря, не определимо без семантики, в то время как математические единицы как раз асемантичны. Основоположным тезисом в данном отношении является то, что пишет В.В. Виноградов:

«Слово как система форм и значений является фокусом соединения и взаимодействия грамматических категорий языка. Ни один язык не был бы в состоянии выражать каждую конкретную идею самостоятельным словом или корневым элементом. Конкретность опыта беспредельна, ресурсы же самого богатого языка строго ограничены. Язык оказывается вынужденным разносить бесчисленное множество значений по тем или другим рубрикам основных понятий, используя иные конкретные или полуконкретные идеи в качестве посредствующих функциональных связей. Поэтому самый характер объединения лексических и грамматических значений в строе разных типов слов неоднороден»[79].

При таком понимании слова невозможно и представить, до какой пустой рассудочности нужно довести слово, чтобы обозначить его только математическими знаками.

В.М. Жирмунский даже семантику слова не считает достаточной для определения самого слова, – настолько оно представляется ему живым, разнородным и полноценным. Он пишет:

«Семантическое единство слова (т.е. его смысловая цельность и самостоятельность) обязательно для всякого слова и представляется основой цельности и самостоятельности формальной, однако, взятое само по себе, оно еще недостаточно»[80].

И далее:

«Что касается фонетического и морфологического оформления единства и цельности слов (в том числе и сложного слова по сравнению со словосочетанием), то степень и характер этого оформления… целиком зависит от морфологических особенностей данного языка, а в некоторых случаях – и от особенностей данной категории слов»[81].

На основании этого можно сказать только то, что слово, обозначенное только математически и лишенное оформленной фонетически-морфологической семантики, вообще не есть слово; и слово нельзя определить асемантически. Его точное логическое определение, конечно, представляет трудности; но всякий здравомыслящий интуитивно, вполне точно отдаляет одно слово от другого. Поэтому определить слово и его границы, не зная смысла данного слова и употребляя только бескачественно значащие математические знаки, – является бессмысленным ухищрением достойным только сожаления.

Об отношении знака слова и значения слова мы говорим в другом месте. Но здесь необходимо сказать, что никакое отождествление знака и значения не может иметь места в современном языкознании. Хотя у нас раздавались голоса в пользу отнесенности знака и значения к одной области[82], тем не менее значение слова бесконечно богаче и несравнимо глубже, чем просто знак слова, о чем можно читать у Т.П. Ломтева[83]. Впрочем, этот автор слишком сильно выдвигает объективную отраженность действительности в языковом значении, что несколько снижает роль контекста для слова, которое сам же Т.П. Ломтев отнюдь не отрицает, а только старается ограничить им объективную отраженность слова[84]. Кажется, В.А. Звегинцев рассуждает более правильно:

«В плане чисто лингвистическом, значение слова определяется его потенциально возможными сочетаниями с другими словами, которые составляют так называемую лексическую валентность слова. Совокупность таких возможных сочетаний слова фактически и обусловливает существование лексического значения как объективно существующего явления или факта системы языка»[85].

Едва ли, однако, подобного рода рассуждения В.А. Звегинцева отрицают всякую возможность отражения объективной действительности в значении слова. В.А. Звегинцев хочет только выдвинуть на первый план специфику семантической стороны слова, для чего ему и необходимо непосредственно связывать это значение слова с тем, что обычно называется системой языка. А что далеко не всякое значение слова является отражением действительности, это, конечно, должен признать и сам Т.П. Ломтев, поскольку ему, конечно, известны и такие слова, которые никакой действительности не отражают, а являются чистейшей ложью[86]. Все эти детали семантической теории не должны, однако, заслонять от нас основного тезиса, который мы здесь выдвигаем: лексика в смысловом отношении чрезвычайно валентна, в то время как математические обозначения либо вообще никакой валентности в себе не содержат, либо эта их валентность чисто количественная.

И вообще, соотношение между значением слова и тем понятием, которое выражается в данном слове, весьма сложно. Г.С. Клычков, правильно указав на ряд субъективистских решений этого вопроса в зарубежных системах операционализма, бихевиоризма, ситуативизма и вообще всякого буржуазного семантизма и неопозитивизма[87], совершенно правильно учитывает сложность соотношения понятия, функционального значения и предметной отраженности[88] в лексике, и тем самым, в языковой полисемии.

Учение И. Трира и его группы о «семантических полях» мало пригодно для конкретной лексикологии и лексикографии ввиду своего неогумбольдтианского логицизма, доведенного до крайней степени в результате использования реляционистских воззрений Ф. де Соссюра[89]. Тем не менее, даже и это учение до основания уничтожает математическую сводимость слова до степени бескачественного полагания мысленного акта, поскольку для И. Трира предметом языкознания все же являются многопланово значащие, но никак не одноплановые системы арифметических счислений.

А.А. Уфимцева в специальной работе по английскому языку конкретно изучает эту многоплановость слова и его связанность вообще со всей системой данного языка[90], так что одноплановые и бескачественные акты полагания, которыми пользуются математики, оказываются здесь не только не применимыми, но просто непонятными и незначащими. М.М. Гухман, прекрасно понимающая тот замечательный вклад в языкознание, который был сделал В. Гумбольдтом[91], но в то же время весьма четко учитывающая как его собственный идеализм, так и разнообразные крайности лингвистики XX в., оказавшие весьма ощутительное влияние на виднейшего современного неогумбольдтианца Л. Вейсгербера, тоже глубоко разбирается в семантической сложности языка, решительно мешающей всякому отвлеченному математизму.

Н.И. Толстой[92] тоже без всякого использования математических формул прекрасно и просто установил зависимость славянской лексики от амплитуды колебаний значения и от обладающей наибольшей амплитудой колебаний опорной лексемы. Эта работа пользуется структурными методами, но она не пользуется никакими математическими обозначениями. Математика здесь может и должна быть, но, судя по основному методу исследования, эту математику Н.И. Толстой строил бы не в виде какой-нибудь специфически-математической конструктивной предметности, а в виде самой обыкновенной статистики, которая и вообще всегда применялась в разных науках, в том числе и в лингвистике, исключительно ради внесения точности в эмпирически добываемые и потому всегда разбросанные материалы.

При этом подобного рода статистическая точность, конечно, никогда не могла и не может быть абсолютно точной, ввиду разнообразия места, времени и условий существования наблюдаемого явления, а также ввиду возможности самых разнообразных точек зрения на него.

Работы Р.Г. Пиотровского[93], Б.Н. Головина[94], О.С. Широкова[95] и других свидетельствуют о появлении в нашей науке очень тонких подходов, начиная с приемов эмпирического описательства, продолжая более или менее интенсивным использованием статистических методов и кончая чисто структурными установками. Однако неиспользование семантики и минование смысловых проблем слова в этих работах совершенно не отличается никаким абсолютным характером, а является только предварительной методологией. Несмотря на частое злоупотребление различного рода знаками, схемами и рисунками, Р.Г. Пиотровский и О.С. Широков стараются более тонкими, чем обычно, методами охватить стихию языка, используя как методы построения модели, так и операторные приемы, учитывая в то же время сплошную текучесть языка (ср. термин «мутация» у Р. Пиотровского). Балканороманские языки дают для них в этом отношении весьма благоприятный материал. Между прочим, важно отметить, как пишет Р.Г. Пиотровский,

«было бы неправильно считать, что применение строгих количественных и качественных методов отменяет сравнительно-историческую и сопоставительную проблематику языкознания»[96].

Что касается работы О.С. Широкова, то объединение сравнительно-исторической методики с приемами структурного анализа проводится без всякого применения математических методов. Полное бессилие, беспомощность и ненужность математических обозначений неопровержимо вытекают из тех работ, в которых учитываются нулевые глаголы, части речи, члены предложения, играющие огромную роль в семантике предложения и в то же время никак словесно не выраженные[97]. Точно также математически совершенно невыразим порядок слов предложений, имеющий часто огромное смысловое значение. Как известно, возникла целая теория «актуального членения предложения», при котором в зависимости от вкладываемого смысла, интонации, экспрессии и прочих языковых приемов любое сочетание слов в предложении (а вовсе не только одно слово) может играть роль и подлежащего и сказуемого и вообще любого члена предложения[98].

На значение термина «лексика» или «лексическое значение» уже давно указывал В.В. Виноградов[99]. Мы не очень хорошо знаем, что такое «знак» и «обозначаемое» и какое между ними отношение[100]. Вопросу о том, какая разница между денотативным и сигнификативным аспектом в слове, у нас посвящаются целые диссертации[101]. Если разобраться всерьез, то мы хорошенько не умеем даже различать уровни языка, не говоря уже об их взаимодействии[102].

Это положение дела определяется чрезвычайной сложностью языковых единиц, которыми хотела бы быстро оперировать старая лингвистическая статистика. Легкомысленное использование математических обозначений в языкознании только запутывает дело и смешивает воедино то, что должно быть различаемо самым четким образом. Пока мы не откажемся от той мысли, что языковое выражение есть бескачественный акт умственного полагания, до тех пор дело у нас не сдвинется с мертвой точки. Вот что говорил В.В. Виноградов в 1953 г. о значении слова:

«Значение слова определяется не только соответствием его тому понятию, которое выражается с помощью этого слова (например, движение, развитие, язык, общество, закон и т.п.), оно зависит от свойств той части речи, той грамматической категории, к которой принадлежит слово, от общественно осознанных и отстоявшихся контекстов его употребления, от конкретных лексических связей с другими словами, обусловленных присущими данному языку законами сочетания словесных значений, от семантического соотношения слова с синонимами и вообще с близкими по значениям и оттенкам словами, от экспрессивной и стилистической окраски слова»[103].

После этого остается только спросить: какую же пользу могут принести бескачественные математические обозначения в такой сложной области, как самое простое и бытовое, самое обыкновенное и обывательское слово, и если математика здесь может оказаться полезной, то какой же сложностью должна она сама обладать? Вероятно, даже наиболее глубокомысленные математики не возьмутся за изображение языка путем одних только математических обозначений.

Это не значит, что нельзя заниматься статистикой языка. Сам В.В. Виноградов еще в 30-х гг. писал:

«По-видимому, в разных стилях книжной и разговорной речи, а также в разных стилях и жанрах художественной литературы частота употребления разных типов слов различна. Точные изыскания в этой области помогли бы установить структурно-грамматические, а отчасти и семантические различия между стилями. Но, к сожалению, пока еще этот вопрос находится лишь в подготовительной стадии обследования материала»[104].

Таким образом, заниматься математической лингвистикой и можно и нужно. Но все советское языкознание является стихийным опровержением всякого мертвого математизма.

Горячим сторонником применения статистических методов в лингвистике является Р.Л. Добрушин, мечтающий о том, что вся лингвистика будет состоять из вычислительных таблиц. Но вот он пишет:

«Для лингвистов важны не только простейшие вычисления средних и частот, но и более сложные вопросы об оценке случайных расхождений вычисленных частот и средних с истинными лингвистическими параметрами. А это требует уже более глубокого использования методов математической статистики»[105].

Здесь автор употребляет неизвестный лингвистам термин «лингвистический параметр». Но, если мы скажем, что этот параметр как раз и указывает на специфическое языковое качество, специфическое в сравнении с нелингвистическими областями, где та же самая формула математической статистики может употребляться, то лингвисты, кажется, могут почувствовать после этого полное облегчение и не избегать статистики с ее нивелирующими формулами. Далее тот же автор пишет:

«Существующие частотные словари языка далеки от совершенства: в них приводятся частоты слов, которые подвержены случайным отклонениям в зависимости от выбранного для подсчета материала, а не делается никаких оценок для их вероятностей, в то время как лингвистический смысл имеют именно вероятности, а не частоты»[106].

Однако определить вероятность появления того или иного языкового факта в связи с чисто лингвистической оценкой этого факта, – ведь это мечта и всякого лингвиста, не только Р.Л. Добрушина. Напрасно Р.Л. Добрушин думает, что у большинства лингвистов статистика вызывает только испуг[107], ведь в языке содержится сколько угодно моментов не специфически языковых и вообще не специально семантических. Кто же из лингвистов откажется исчислять такого рода бескачественные моменты единственно возможным здесь количественным методом? Азбуки Морзе из лингвистов ровно никто не боится, потому что эта азбука есть только форма языковой записи, но не сам язык в его специфике. Нужно только, чтобы азбука Морзе не претендовала на теорию тех предметов, знаки которых она механически передает. Но, как мы видели, даже и сам Р.Л. Добрушин не решается свести лингвистику на статистику, но требует признания также и чисто языковых факторов. В частности, давая определение своей элементарной грамматической категории, Р.Л. Добрушин употребляет массу всякого рода математических обозначений, которые, однако, ему не нужны. Что такое слово, он отказывается определять и берет его как готовое, как заданное. Что такое грамматическая допустимость или недопустимость, он тоже не определяет, а пользуется тем и другим как чем-то уже данным. Уже при едином таком подходе свою «элементарную грамматическую категорию» Р.Л. Добрушин тоже не должен был бы определять, но брать ее как нечто готовое. Но здесь почему-то вдруг Р.Л. Добрушину захотелось определить это понятие. И тут выступают у него разные математические формулы и определения вроде «множества», «подмножества», «эквивалентности» и т.д. В конце концов определение дается совершенно без всякой математики и взывает только к самым обыкновенным представлениям максимально-традиционного лингвиста. Автор пишет:

«Сопоставим каждому корню дерева совокупность всех слов, входящих в этот класс и во все следующие за ним классы. Всю эту совокупность слов мы будем называть элементарной грамматической категорией. Значит элементарных грамматических категорий столько же, сколько корней у дерева грамматической омонимии»[108].

Впрочем, и сам Р.Л. Добрушин откровенно сознается:

«Безусловно, что делаемые в настоящее время первые попытки теоретико-множественного подхода к построению грамматики, в том числе в предлагаемой работе, очень несовершенны. Однако их усовершенствование возможно лишь на основе большой экспериментальной работы, связанной с наполнением абстрактных математических схем конкретным языковым материалом из разных по грамматической структуре языков»[109].

Этим Р.Л. Добрушин сам зачеркивает собственную математическую лингвистику как самостоятельную дисциплину, потому что, если бы он начинал с языковой конкретности, ею продолжал и ею кончал бы свое исследование, а математику понимал бы только как форму систематизации и изложения специфически языковой конкретности, то никакому здравомыслящему лингвисту и в голову не пришло бы возражать Р.Л. Добрушину.

Другой горячий сторонник математической лингвистики, И.И. Ревзин, писал:

«То, что математическая лингвистика изучает модели реального языка, указывает на ее зависимое и подчиненное положение по отношению к соответствующим разделам языкознания (в частности, модели строятся не на голом месте, а формализуют уже имеющиеся языковедческие концепции)»[110].

Прочитав такое сообщение И.И. Ревзина, всякий представитель классического языкознания облегченно вздохнет, и ничто остальное в подобного рода рассуждениях уже не будет для него страшным. Я бы, например, возразил против того, что структурный анализ языка обязательно связан с математическими рассуждениями[111]. Но всякий согласится, что это возражение имеет уже третьестепенный смысл в сравнении с приведенным у нас категорическим тезисом И.И. Ревзина. Очень важно отметить и то, что в цитируемой нами работе И.И. Ревзин считает все дососсюровские теории языка совсем не имеющими прямого отношения к самому языку. Все эти психологические, логические или социологические объяснения языка, не исходящие из системы самого языка, имеют для И.И. Ревзина минимальную ценность. С этим тоже необходимо соглашаться. Но отсюда вытекает, что и математические объяснения языка тоже нисколько для него несущественны. Этого вывода И.И. Ревзин не делает. А, собственно говоря, неспецифичность математики для языка сама собой вытекает из указанных воззрений И.И. Ревзина. Наконец, можно прямо сказать, что все существенное, высказанное о языке, легко может быть выражено и не математически; а все математическое о языке основано, по И.И. Ревзину, на самой же специфике языка. Тогда я уже не знаю, о чем же именно мы здесь спорим. Другое дело, это математические выкладки, делаемые якобы без использования классической лингвистики. Тут уже было бы прямое petitio principii: мы не хотим знать классического языкознания, а делаем математические выводы, которые почему-то вдруг чудесным образом с ним совпадают. Однако в данной книге И.И. Ревзин боится стать твердыми ногами на почву этой сплошной логической ошибки. Но тогда от всей этой книги И.И. Ревзина должно веять на всякого представителя классической лингвистики только нежным и успокоительным ветерком.

Стихийным опровержением отвлеченного лингвистического математизма является не только все вообще советское языкознание, но и теории самих же проповедников этого математизма. Где и у кого он использован – у нас существенно, на этот вопрос даже трудно и ответить. Ведь для того, чтобы что-нибудь подсчитывать и сопоставлять, для этого уже наперед надо знать то, что именно вы собираетесь подсчитывать и сопоставлять; и если вы говорите о структуре чего-нибудь, то уже наперед необходимо знать то, структуру чего вы хотите анализировать. У нас некоторые думали, что можно определить части речи только одним математическим, статистическим или структурным путем. Но если у вас нет теоретически продуманного определения частей речи и их разделения, то что же именно вы хотите в данной области подсчитывать? И если заранее нам известно, что такое винительный падеж, как чисто языковая категория, и если мы заранее чисто теоретическим путем не установили, какими главнейшими семантическими оттенками и связями обладает этот винительный падеж в данном памятнике литературы, у данного автора, в данную эпоху и т.д., то никакая статистика не поможет делу и никакая структура винительного падежа ни на волос не приблизит нас к искомому нами уточнению данной грамматической категории. Можно, конечно, тратить бесконечное время на получение очень длинных и трудных подсчетов, напр., встречаемости двух каких-нибудь асемантически данных языковых элементов. Но в данном случае самая точная статистика все равно окажется за пределами языкознания. Надо сначала затратить определенного рода интерпретирующий акт для установления данного языкового факта или события; и после всех подсчетов необходимо затратить опять-таки чисто языковой, но уже никак не математический акт интерпретации результатов математических подсчетов и структурных установок. Вот почему проповедь отвлеченного математизма остается в лингвистике пустой тратой времени и вот почему сами теоретики этого математизма в критическую минуту отказываются от абсолютизации этого математизма и начинают взывать к языку как к некоей специфической области, используя при этом несправедливо третированное раньше классическое языкознание.

В заключение мы указали бы на две работы, которые основаны, с нашей точки зрения, на правильном понимании качественных и количественных связей в языке и которые могут считаться некоторого рода примером или образцом.

Б.Н. Головин[112] является горячим сторонником применения статистических методов в лингвистике. Он дает необходимые для этого объяснения главнейших статистических понятий и методов. В предыдущем, критикуя гипертрофию математических обозначений в лингвистике, мы оставляли за математической статистикой особую роль, положительную для прогресса лингвистической науки. Мы, однако, установили, что голая асемантическая статистика не имеет никакого отношения к изучению языков. Однако, при условии достаточного использования качественных методов, статистика не только имеет прямое отношение к языку, но является существенным уточнением его законов, которые иначе остаются на стадии исключительно только интуитивного описательства. Вот что пишет Б.Н. Головин:

«Ведь прежде чем считать, надо строго и однозначно выделить те элементы языка, которые мы собираемся считать, а это невозможно без качественного изучения языка, которое и позволило языкознанию создать учение о языковой структуре, ее составных частях и элементах, строго отграничить эти элементы от других – на основе качественных представлений о его форме и значении»[113].

Формулируя первое условие правильного применения статистики, Б.Н. Головин здесь так и пишет:

«Пусть первым из этих условий и будет союз с традиционными методиками качественного анализа языка. Опираясь на качественное изучение языка „интуитивными“ методами, вероятностно-статистическое изучение, получая новые, еще неизвестные науке о языке сведения о количественных соотношениях элементов и участков языковой и речевых структур, вновь ведет к качественным характеристикам этих структур. В настоящее время бесплодны и наивны споры о том, какими методами, интуитивными (качественными) или количественными, можно обеспечить успешное развитие лингвистики: нужно не противопоставление одних методов (здесь точнее – методик) другим, а продуманный и постоянный союз тех и других в решении новых и новых задач языкознания»[114].

Такая математическая методология языкознания у Б.Н. Головина не только не противоречит нашей критике отвлеченного математизма, но даже является для нас весьма желательной, будучи вообще одним из условий научного прогресса нашей науки.

Другая работа, на которую нам хотелось бы обратить внимание, принадлежит О.Г. Ревзиной[115]. Этот автор совсем не пользуется математическими методами, и для количественных характеристик изучаемых им языковых явлений пользуется только самыми общими выражениями, хотя и здесь было бы очень легко применить методы математической статистики. О.Г. Ревзина ограничивается чисто семантическим исследованием словообразовательных полей, используя вполне качественным способом такие важные понятия, как поле, структура, квалификативный признак, денотат и денотативный признак, суффиксальный цикл и др. Исследование у этого автора ограничивается семантическим сопоставлением суффикса и производящей основы и типологическими понятиями, которые связаны с таким сопоставлением. Если и можно возражать против некоторых сопоставлений О.Г. Ревзиной, то во всяком случае ее работа есть работа именно о языке, а не о каких-то количественных, всегда однородных и однозначных, всегда одноплановых, изолированных и вневалентных элементах языка, не имеющих никакого отношения к самому языку. Только один раз во всей своей книге О.Г. Ревзина[116] прибегает к формуле, которая с первого взгляда имеет как будто бы математическое значение. На самом же деле это есть не больше как краткая стенографическая запись того, что и без всякой такой записи О.Г. Ревзина прекрасно объяснила обыкновенными словами. То обстоятельство, что О.Г. Ревзина не пользуется в своей книге никакими математическими обозначениями, хотя они здесь напрашиваются сами собой, является положительной стороной исследования, потому что, если выяснена семантика той или иной области языка, то никакая математическая статистика уже не будет страшной и ее построение будет делом нетрудным и второстепенным, хотя и несомненно важным и желательным.

Раздел V.

О ПРОТИВОРЕЧИВОСТИ ОСНОВНОГО ПРИНЦИПА АСЕМАНТИЧЕСКОГО СТРУКТУРАЛИЗМА

Период асемантического структурализма уходит в историю. Общеизвестно стремление структуралистов изучать структуры языков при отвлечении от всякого содержания и от всякой семантики. Теоретически рассуждая, нет никаких оснований изучать форму какого бы то ни было предмета с отвлечением от его содержания. В этом смысле структурное оформление чего бы то ни было никогда не потеряет своей значимости; и языковые структуры в этом смысле не только должны изучаться, но уже школьные грамматики любых языков состоят из структур, хотя сам этот термин и не употребляется, а употреблялись такие термины, как «правило», «закон», «исключение» и др. Одна ко все эти законы и правила в традиционном языкознании определенным образом базируются на анализе содержания. Если же исключить само содержание, то невозможно установить и тех правил или законов, при помощи которых оформляется данное содержание. Для такого асемантического исследователя остается один путь – делать вид, что никакое содержание не принимается во внимание, а законам и правилам, именуемым в данном случае структурами, придать самостоятельное значение.

Но такое положение основано на ошибке petitio principii: данный тезис доказывается при помощи самого же этого тезиса. Мы, дескать, не знаем, что такое значение данного языкового элемента, а узнать его можем только из сопоставления с другими языковыми элементами. Но другие языковые элементы тоже не имеют собственного значения и узнаются только из сопоставления с другими языковыми элементами путем установления определенного структурного соотношения между ними. Получается, что нуль свое конкретное содержание получает из сопоставления тоже с нулями. Мы бы не стали критиковать эту беспомощную логику, если бы не появлялись труды такого же направления. Поэтому и хотелось бы разобраться в структуральном учении современного английского языковеда Дж. Лайонза, хотя о нем уже не раз поднимался вопрос в нашей научной литературе[117].

Книга Дж. Лайонза распадается на две части: первую. «Теория структурной семантики», с главами «Условия адекватности», «Семантика и грамматика», «Структурная семантика», «Значение», и вторую, «Некоторые лексические подсистемы в словаре Платона», с главами «Пролегомены к анализу», «Метод анализа» и «Значение (слов) technē, epistēmē, sophia и т.д. у Платона».

Забавнее всего то обстоятельство, что невозможность чисто структурного понимания значения без вскрытия самого этого термина «значение», понимает уже сам Дж. Лайонз. Именно, он определяет значение слова как

«набор отношений, в которые рассматриваемая единица языка вступает с другими языковыми единицами (в контексте или в контекстах, в которых эта единица встречается)»[118].

Что это за «единицы языка» Дж. Лайона ничего не говорит. Как же, спрашивается, можно устанавливать отношения между такими членами, о которых ровно ничего не известно? На самом же деле под единицей языка Дж. Лайонз уже понимает нечто семантическое. И если это так, то, конечно, определение значения у Дж. Лайонза основано только на логической ошибке idem per idem. Этому автору сначала хочется свести значение только на одни структуральные отношения, а потом оказывается, что эти последние сами уже требуют в качестве своей основы те или иные значения слов.

Мало того, Лайонз заговаривает даже об интуитивных элементах в языковой области. Однако и здесь эта интуитивность оказывается у него только пустой и предварительной мерой.

«Ради строгости метода, – пишет он, – семантическое и грамматическое исследование должно быть раздельно. Семантические „интуиции“ – это, так сказать, леса, которые надо отбрасывать всякий раз, когда оказывается, что они не поддержаны дистрибутивной структурой, воздвигнутой на своих собственных, твердых основаниях»[119].

Следовательно, основной задачей лингвистического исследования Дж. Лайонз все-таки считает установление формальных отношений в языке без всякой интуитивной значимости составляющих его элементарных «единиц языка».

Чтобы понять всю беспомощность подобного рода асемантического структурализма, достаточно привести хотя бы некоторые материалы из второй части книги Лайонза, где этот исследователь пытается применить свои теоретические принципы к анализу поля понятий technē «искусство», epistēmē «наука», sophia «мудрость» и т.д. в 25 главных достоверных диалогах Платона. При этом он заранее предупреждает, что общей картины этих терминов у Платона нарисовать не удастся, поскольку они входят в несколько различных лексических подсистем в словаре Платона[120].

Методическими принципами своего исследования Лайонз называет некоторые вполне традиционные и отвечающие здравому смыслу предпосылки. Так, диалоги Платона принимаются им за реальный отчет о действительно происходивших беседах. Исследование значений слов совершается методом выдвижения гипотез с последующей их проверкой, в результате чего устанавливаются корреляции и эквивалентности между терминами. Для сокращения записи вводятся простейшие символы и буквенные обозначения. Для сведения сложных конструкций к более простым применяется грамматическая трансформация, доводящая любую конструкцию до «ядерного предложения», которое в греческом языке, по мнению Лайонза, имеет форму «субъект» – «предикат». Попросту говоря, Лайонз хочет здесь сказать, что все грамматические конструкции можно свести к ряду мелких предложений, содержащих только субъект и предикат. Для выявления семантического отношения консеквенции («следования») Лайонз уделяет большое внимание грамматическим категориям аспекта и времени[121]. Мы опускаем другие менее важные методические принципы.

С помощью определенных выше категорий отношения и устанавливается у Лайонза структура греческого поля «знания» и «мудрости». Для разграничения входящих в это поле слов выясняются «классы окружения», в которые эти слова входят. «Классы окружения» устанавливаются Лайонзом как на основании грамматических, так и на основании семантических признаков. Например, класс «А» представляет такое окружение, в котором интересующее нас слово стоит в сочетании с собственным именем и глаголом в неопределенной форме (в буквенном обозначении «Np/ – – – //Vinf»). В этот класс входят: epistasthai «знать», лишь по одному разу eidenai «ведать» и gignōscein «знать», ни одного раза agnoein «не знать». Пример: epistasthai ten bārbaricēn phōnēn «понимать варварский язык». Класс «В» представляет собой сочетание имени собственного и переходного глагола (в буквенном обозначении «Np/ – – – //Vt») и т.д.[122] Совершенно непонятно, однако, как эти «классы окружения» должны служить у Лайонза для выяснения смысла слов, если они сами проясняются и вычленяются лишь ввиду этого смысла.

Лайонз не доверяет тем определениям, которые сам Платон дает интересующим его терминам, и старается полагаться в первую очередь на «бессознательное» использование терминов у Платона, поступая тем самым, как он говорит, согласно известному принципу научной лингвистики:

«принимать все, что говорящий говорит НА своем родном языке, но с осторожностью относиться ко всему, что он говорит ОБ этом языке, пока правильность этих утверждений не подвергнута проверке»[123].

Прежде всего, Лайонз устанавливает поле, во главе которого стоят термины techne «наука», «искусство», «ремесло» и dēmioyrgos «мастер». Это – «собственные» имена занятия: tecton «строитель», chaleys «медник», gēōrgos «земледелец» и т.д. Tēchne и dēmioyrgos являются «словами-свидетелями» этого поля и стоят к нему в иерархическом отношении управления. Все это отражено у Лайонза в весьма простой таблице, которую мы приводим здесь в сокращенном виде. Таблица на стр. 89.

Все слова первого рода являются гипонимами к термину demioyrgos (ср. RP 370d, 342а, 396а). Лайонз замечает, что сам Платон с большой легкостью образовывал новые термины со значением мастеров тех или иных профессий с суффиксом icos. Поскольку подвести итог всем этим новообразованиям невозможно, Лайонз заключает, что

«классы лексем, которые составляют лексическую подсистему, управляемую technē и demiōyrgos являются открытыми классами»[124].

Таблица поля technē.

demioyrgos

technē

astronomos

āstronomice

«астроном»

«астрономическое искусство»

astronomia

«астрономия»

astronomēin

«заниматься астрономией»

aylētēs

aylēticē

«игрок на флейте»

«искусство игры на флейте»

aylēsis

«игра на флейте»

aylein

«играть на флейте»

gēomētrēs

gēomētricē

«геометр»

«геометрическая наука, или искусство»

gēomētria

«геометрия»

gēōmētreir

«заниматься геометрией»

gēōrgos

gēorgicē

«земледелец»

«искусство земледелия»

gēorgia

«земледелие»

gēorgein

«заниматься земледелием»

hēniochōs

hēniochicē

«возничий»

«искусство возничего»

hēniochia

«занятие возничего»

Рассматривая глагольные окружения, в которых находится термин techne, Лайонз замечает, что у Платона этим «искусством» можно «обладать» (echein, Ion. 531е), можно его «получать по жребию» (lagchanein, Theaet. 210е), можно «принять» его (lambanein, Phaedr. 257а), можно «практиковать» его (ergadzesthai. RP 574а), можно «учиться» ему (manthanein, Protag. 312b, 315а)[125]. В том же синтагматическом плане вокруг technē располагаются следующие эпитеты: sophōs «мудрый», deinos «способный», «искусный», empeiros «опытный», epistēmōn «ученый», agathōs «добрый», technicos «искусный», amathes «неученый», apeiros «неопытный», atechnos «неискусный» (см., например, Lach. 185b, Gorg. 449с, Hipp. Min. 367е). Эти синонимы Лайонз делит далее на пары антонимов: sophōs – amathēs, deinos – amathēs, empeiros – apeiros, epistēmōn – anepistēmōn, technicos – atechnos, agathos – cacos, agathos – poneros[126].

Переходя к специфически парадигматическим отношениям термина technē, Лайонз говорит, что «наиболее важным парадигматическим отношением» при формулировке значения technē является отношение между technē и epistasthai (как, например, в Phileb. 63а). Поэтому от окружений типа «Np/ epistasthai //Vt» «некто умеет заниматься каким-либо искусством» Платона всегда легко можно переходить к окружениям «Np/ echein //tēn technēn» «некто владеет искусством» Apol. 20с[127]. Напротив, всегда в антитетическом отношении находятся выражения technei «по искусству» и physei «по природе», ср. 889а, RP 381b.

В ближайшем парадигматическом соседстве находятся параллельные термины technē «искусство» – epistasthai «знать», epistēmē «наука» – eidenai «знать», gnōsis «знание» – gignōscein «познавать»[128]. Казалось бы, в то же поле можно включить и gnōmē «положение», «мнение», но в действительности между ними лишь формальная связь. Фактически gnōmē сближается с apophainesthei «утверждать» и doxa «мнение» (ср. Protag. 336d, 340b; Gorg. 466c; Ion. 533a; RP 576e).

Наконец, Лайонз «проводит» термин technē по «классам окружения», в которых он встречается, и находит, что класс «Np/ epistasthai //Vinf» чаще всего служит «источником» предложений, содержащих technē. Только один раз technē употребляется с глаголом tidenai «ведать» (Legg. 818е) и только один раз – с глаголом gignōscein «знать» (RP 619а).

Конкретные лексикографические выводы, к которым приходит Лайонз, следующие:

Слово agnoein «не знать» служит отрицанием gignoscein «знать» и eidenai «ведать», но не встречается в том же окружении, что epistasthai «познавать». Из двух смыслов слова manthanein «изучать» и «понимать» второй совпадает со смыслом термина synienai «понимать». Распределение термина gnōridzein «познавать», «знакомить», общее с eidenai и gignōscein, хотя первый термин не встречается в окружениях, наиболее типичных для epistasthai. Лайонз не обнаруживает в языке Платона семантического противопоставления между eidenai и gignōscein (зафиксированного, например, в словаре Лидделл-Скотта), между gnoridzein, с одной стороны, и epistasthai, eidenai, gignōscein – с другой. Значение слова epaiein «слышать», «понимать» совпадает, по Лайонзу, с полем значений technē «наука», «искусство», хотя по своему употреблению epaiein «склоняется к негативной и партитивной конструкции» (например, oyden epaiein tēs technēs, Phaedr. 268e), «ничего не понимать в науке».

Несколько подробнее и более общо Лайонз останавливается на термине sophia «мудрость». «Наиболее постоянное и ближайшее отношение», которое наблюдается в анализе значения sophos «мудрый» / sophia есть антиномия его с amathēs «незнающий» / amathia «незнание». Эти термины являются эксплицитно градуируемыми (т.е. способными к более высокому значению), и имплицитно градуированными антонимами. Но sophos и amathēs уже не ограничены полем technē. Они «покрывают» все поле epistēmē, в которое, благодаря градуированию, они вводят, так сказать, другое «измерение». Sophia часто взаимозаменяется с epistēmē, но лишь в контекстах, где epistēmē градуирована «вверх».

«При переводе греческого термина sophos и sophia мы постоянно вынуждены выбирать между такими английскими терминами как clever „умный“, „хитрый“, skilful „умелый“, „опытный“, wise „мудрый“, intelligent „разумный“ и т.д.»[129].

В целом, однако, в своей оценке «софии» у Платона Лайонз присоединяется к Порцигу, который в своей книге «Чудо языка»[130] пишет, заметив, что в термине «софия» современного читателя встречают удивительные неожиданности:

«По-гречески „софия“ есть „сноровка“, „опытность“, но сноровка с нравственной значимостью и нравственными обязательствами, т.е. разграниченная совсем иначе, чем у нас. Можно вполне общо сказать, что древнегреческие выражения для того, что, согласно нашему членению, является способностями рассудка, постоянно охватывают некоторую часть нравственной сферы, т.е. такой сферы, которую мы охотно противопоставляем рассудку. Понимание платоновской философии зависит от признания этого своеобразного членения».

Таким образом, на основании изучения языка Платона, Лайонз приходит к выводам, которые он в общей форме высказывал раньше. А именно, каждый из терминов Платона, даже общеизвестных и даже весьма частых, может получить свое значение только при условии учета его дистрибутивно-контекстуального функционирования, достигая при этом весьма большого семантического диапазона, в то время как эти же самые слова, взятые в отдельности, часто совершенно неразличимы и не дают никакого представления о подлинном тексте сочинений Платона. Тут Лайонз, по-видимому, в значительной мере прав.

Вместе с тем, однако, необходимо сказать, что весь этот анализ языка Платона у Лайонза производит неимоверно пустое и бессодержательное впечатление. Теоретически рассуждая, мы и без всякого Лайонза хорошо знаем воздействие контекста на значение данного слова. Но если книга Лайонза посвящена структуре значения, то, конечно, хотелось бы, пусть на этих немногих платоновских терминах, все-таки подробно и конкретно узнать, какие именно контексты и какую именно модификацию создают для значения данного слова. Но если подойти к исследованию Лайонза строго научно, то, собственно говоря, он только и занят перечислением самих контекстов, очевидно, понимая под этим структуральное изучение избранных им слов. Однако знать все возможные виды, например, управления данного глагола или знать все виды согласования данных существительных, без всякого анализа семантических модификаций изучаемых слов, допустим, в строго изученных и перечисленных контекстах, – это ведь дело и для грамматиста и для семасиолога, и для структуралиста довольно пустое. Достаточно взять сколько-нибудь подробный словарь греческого языка, чтобы все эти контексты данного слова не только перечислить, но и пронаблюдать влияние каждого такого контекста на общее значение данного слова. Что тут нового дает Лайонз? Какое слово и с каким именно другим словом сочетается. Но я не понимаю, при чем тут специальное учение о семантике, да еще о «структурной» семантике. Лайонз все время делает вид, что ему неважно знать значение слова, так как он, дескать, занят структуральным исследованием. Но понимать структуру в таком отрыве от значения – это не только нецелесообразно, но даже невозможно. Устанавливать отношения между такими членами, о значении которых ничего не известно, – это просто неосуществимая затея.

Полезных наблюдений над языком Платона у Лайонза достаточно. Это так же верно, как и то, что в теоретическом плане структуру слова необходимо точнейшим образом отличать от значения слова. Однако подобное различение ни в каком случае не может быть абсолютным разрывом. Можно наблюдать цвет вещи без какого бы то ни было внимания к ее форме, или ее форму без обращения внимания на цвет. И это будет нужно, и это будет правильно, и это будет научно. Тем не менее, говорить о цвете розы и в то же время утверждать, что вы не знаете никакой розы, – это просто невозможно. Тогда уже и говорите просто о данном цвете, причем о цвете неизвестно чего. Так поступать вполне можно, и даже научно. Но в таком случае не надо говорить, что вы изучаете значение вещи, структуру вещи, да даже еще и структурное значение вещи. И напрасно Лайонз здесь приводит Порцига, который понимает язык как раз одновременно и семантически, и структурально. Это нужно считать только бессильной попыткой спасти свою асемантическую семантику, которая просто немыслима логически и основана на ошибке petitio principii.

Таким образом, построение асемантического структурализма у Лайонза оказалось возможным только при помощи неимоверной путаницы исходных понятий и фактического изложения, чего иначе и не могло быть ввиду полной логической невозможности построить структурализм асемантически без нарушения элементарных правил самой обыкновенной логики или, вернее сказать, без нарушения самого обыкновенного здравого смысла.

Фактически там, где контекстуальное соотношение слова с другими словами что-нибудь дает для семантического углубления исходного языкового элемента, там везде Лайонз использует семантику соотносящихся элементов, так что не только структура и контекст определяет семантику слова, но и семантика слова тоже берется в неразрывной совокупности с его структурным положением в тех или иных контекстах. На конкретных примерах, приводимых Лайонзом из Платона видно, что либо семантика и структура берутся у него в неразрывном единстве, и тогда действительно получается нечто новое для семантического понимания изучаемого слова (но тут Лайонз, конечно, противоречит сам себе) либо структурное положение всерьез берется без использования его исходной семантики, но тогда исследование Лайонза оказывается простым перечислением тех структурных отношений слова в разных контекстах, которые в описательном виде уже без всякого Лайонза даны в любом более или менее подробном греческом лексиконе. Кроме того, отстранением семантики на второй план, в сравнении со структурными отношениями, Лайонз сам себя лишает возможности понять изучаемый им платоновский термин во всей полноте его смысловой насыщенности. Таким образом, предпринятое им изучение терминологии Платона слишком часто страдает бессодержательным формализмом и полной отчужденностью от специфики языка Платона.

В заключение приведенного выше анализа основной логической ошибки асемантического структурализма автор позволяет себе смелость указать на свои собственные, пусть несовершенные и пусть весьма далекие от окончательного завершения, попытки анализировать язык Платона в таком виде, чтобы ни семантика не отрицала структурного изучения, ни структура самого слова (как внутри его самого, так и во всех его наличных у Платона реальных контекстах) не противоречила его семантике. Из многочисленных примеров наших терминологических анализов мы привели бы здесь как раз анализ того самого термина sophia, который так интересует Лайонза. Мы не только использовали в исчерпывающем виде все контексты Платона для этого слова, но и обработали семантику в плане чисто структуральной систематики. Об этом можно читать в нашей работе «Ueber die Bedeutung des terminus Sophia bei Plato», напечатанной в журнале «Meander» (1967, № 7 – 8, S. 340 – 348); подробно метод этой структуральной семасиологии или семантического структурализма в отношении указанного платоновского термина проводится также в нашей книге[131]. Другие историко-семасиологические исследования языка Платона до 1969 года перечислены в нашей статье «Лексика древнегреческого учения об элементах» («Ученые записки МГПИ им. Ленина, № 341. Вопросы филологии»).

Раздел VI.

СЕМАНТИКА ЯЗЫКА И ЕГО СТРУКТУРАЛЬНОЕ ИЗУЧЕНИЕ

В современном языкознании нет терминов более популярных, чем «семантика» и «структура». Что каждое слово или вообще каждый языковой элемент имеют свое значение, об этом, кажется, никто и никогда не спорил и не спорят теперь. Тем не менее, возросшие потребности более углубленного изучения языка и необычайно тонкие понятия, которыми оперируют современная логика и гносеология, уже давно привели науку об языке к такому состоянию, что термин «значение» уже делается менее понятным или даже совсем непонятным, несмотря, казалось бы, на свою полную очевидность и несомненность. «Значение» теперь отличают от «знака» и отличают от того преломления, которое получает объективная предметность в нашем сознании, не говоря уже о носителе этих знаков и этих значений, понимать ли их как звуки речи или психологические образования. Но самая большая путаница существует в настоящее время в употреблении термина «значение» в связи с термином «структура». Здесь приходится использовать данные термины только в их рабочем употреблении, то есть только для данного исследования, отказываясь от каких-нибудь общеязыковедческих построений. Сейчас мы хотели бы остановиться на одном таком примере весьма путанного оперирования с этими терминами, которое не может не играть для нас поучительной роли и которое заставляет каждого языковеда по возможности остерегаться подобного рода путаницы. Мы имеем в виду два исследования, которые принадлежат английскому языковеду Дж. Лайонзу[132].

Казалось бы, как бы мы ни анализировали соотношение семемы и структуры, два обстоятельства, безусловно, являются и очевидными, и необходимыми. Во-первых, семема есть такой элемент языка, который совершенно очевиден и интуитивен по своему смыслу и неразложим. Во-вторых, также ясно и то обстоятельство, что никакие семемы не даются в языке изолированно, что все они конкретно познаются только из сопоставления с другими семемами, что любая семема в каждом новом контексте получает то или иное обогащение и что без этого структурного соотношения с разными ее контекстами не может быть ее удовлетворительного изучения. Все семемы самостоятельны и все связаны между собою определенными отношениями. А так как под структурой чаще всего и понимается система отношений, то можно сказать, что изучение семемы и ее структурного функционирования в языке – это два разных предмета, которые нужно понять как в их различии, так и в их взаимном наложении и единстве, не преуменьшая значимости ни семемы, ни структуры.

Но оказывается, что в представлении многих языковедов структуры почему-то получают несомненный перевес над значением, причем этот перевес не останавливается даже перед полной ликвидацией значения, пытаясь свести всякое значение только на систему отношений. Это мы считаем ростом науки, но ростом чрезвычайно болезненным. И болезненность эта выясняется тотчас же, как только мы начнем анализировать такой асемантический структурализм. Он, конечно, должен путаться в противоречиях, так как невозможно же, в самом деле, отказать языку в его интуитивной значимости и нельзя же говорить об отношениях, игнорируя те данности, которые как раз и являются крайними членами изучаемых соотношений. Во всем этом мы сейчас и убедимся на примере трудов Дж. Лайонза.

В своей теоретической части Дж. Лайонз предъявляет два требования к «адекватной лингвистической теории»: во-первых, ее понятия должны быть «операционно определимыми в терминах эмпирической методики» (т.е., проще говоря, чтобы каждый мог без специальной философской подготовки знать, как ему с этими терминами обращаться), и, во-вторых, эти понятия должны быть «материально адекватными», т.е. хотя бы отчасти соответствовать своему традиционному истолкованию у прежних лингвистов, без введения старых терминов с совершенно новым значением.

Чтобы эти требования Дж. Лайонза сразу были понятны читателю и не заставляли делать туманных догадок, мы наперед скажем, что под «операционной определенностью» этот автор понимает легкую и бесхитростную возможность сопоставлять одно слово с другим в смысле, например, согласования или управления, т.е. так, как это делают наши обычные словари. Точно так же и употребление терминов в их обычном языковедческом смысле Лайонз постулирует тоже в целях общепонятности семантического исследования и в смысле отсутствия каких-нибудь необычных терминологических нагромождений. То и другое требования Дж. Лайонза вполне правильны, и требования эти можно только приветствовать, особенно, если иметь в виду склонность новейших языковедов к необычайной и вычурной терминологии, оправдывающей себя весьма редко и часто заменимой обычными терминами с их обычным значением. Дж. Лайонз вовсе не против введения новых терминов. Однако он требует, чтобы им соответствовало и новое содержание. А если употребляются старые термины со старым значением, то он полностью приветствует эти старые термины и запрещает вводить вместо них новые. В этом, по-видимому, и заключается «операционная и материальная адекватность» терминов и теории, о которых говорит Дж. Лайонз.

Далее, однако, у Дж. Лайонза начинается нечто более оригинальное и тоже в значительной мере правильное. Именно, Дж. Лайонз отвергает всякий лингвистический «дуализм» содержания и выражения. Все прошлые и современные семантические теории, ограничивающиеся необъясняемым далее противопоставлением «обозначающего» и «обозначаемого», основаны, по Дж. Лайонзу, на сплошном petitio principii[133]. В этой связи, с его точки зрения, предпочтительнее оказывается бихевиористская («поведенческая») концепция смысла, поскольку

она «избавляет нас от понимания значения как простого двухэлементного соотношения между звуком и обозначаемой вещью»[134].

Но бихевиористский путь, по мнению Дж. Лайонза, все же слишком расплывчат, поскольку он уводит исследователя в не поддающиеся обозрению причинные объяснения.

«Мы можем даже пойти далее и сказать совершенно категорически, – пишет Дж. Лайонз, – что никакая теория семантики не будет операционно адекватной, если она берет за исходное понятие „значения“ и пытается установить семантическую функцию всех элементов словаря в сходных же терминах»[135].

Мы бы здесь сказали, употребляя более понятное выражение, что невозможно в лексиконе указывать отдельные значения данного слова на основании только какой-нибудь одной категориальной системы. Каждое слово может иметь самые неожиданные значения, вытекающие из применения самых разнообразных категориальных систем. Можно даже сказать, что, согласно теории Дж. Лайонза, вообще никакая априорная категориальная система не может описать значения слова, потому что сама уже требует эмпирического исследования этого значения слова.

Другое дело, что Дж. Лайонз отрицает за словом какое-либо принципиальное значение вообще. То, что этих значений в слове очень много, то, что распределение этих значений в каждом слове свое собственное, и то, что в каждом слове обязательно нужно находить самостоятельно выраженное единое и общее значение, – все это для современной семасиологии является весьма полезным утверждением. Но то, что слово обозначает те или другие вещи, едва ли можно отрицать. Здесь Дж. Лайонз, по-видимому, впадает в тот асемантический анализ слова, который сам по себе основан на логической ошибке petitio principii, потому что не зная никакого самостоятельного значения слова, как же можно говорить о соотношении этого слова с другими словами? Но Дж. Лайонз прямо ссылается на асемантическую теорию Витгенштейна, чем еще более обнаруживает асемантический структурализм.

«От этого (т.е. от „концептуалистского“ понимания слова), – продолжает Дж. Лайонз, – нас предостерегал еще Витгенштейн: „Когда мы говорим „Каждое слово в языке означает нечто“, мы еще не сказали совсем ничего, если мы не объяснили точно, какое конкретное различение мы хотим здесь сделать“»[136].

Далеко не все в этом рассуждении Дж. Лайонза заслуживает критики. Дело в том, что разделение содержания и выражения отнюдь не является таким уж понятным и обязательным, как это обычно думают. Конечно, нельзя сказать, что между тем и другим нет никакого различия. Но мы должны помнить, что подобного рода различение является скорее абстрактным продуктом научной мысли, чем непосредственным фактом языка. Когда мы говорим или пишем, то только в редких случаях различаем содержание и выражение. Это различение, безусловно, играет большую роль в деятельности, например, ученого, выбирающего для своей мысли более точную форму, или для поэта, часто переживающего самые настоящие страдания, подбирая такие слова, которые максимально глубоко выражали бы его настроения и чувства. Но наш бытовой и обыденный язык почти весь построен на полном неразличении содержания и выражения. Когда мы произносим какую-нибудь фразу, то чаще всего совсем не различаем не только тех звуков, из которых состоит данная фраза, но даже тех слов, из которых она построена. Поэтому, не утверждая того, что подобное различение бессмысленно, что содержание и форма различаются довольно редко и только в специальных случаях, мы все же не можем окончательно отвергать различие содержания и выражения. Желая построить семантику нового типа, Дж. Лайонз, кажется, в критике этого различия содержания и выражения, безусловно, прав; и, вероятно, современная семантика должна с этим более или менее считаться.

Настаивая на традиционном использовании терминов, Дж. Лайонз указывает, вслед за Хомским, на значение «интуиции говорящего на родном языке». Среди используемых им терминов – «единица», «встречаемость» (occurrence), аллофонема, морф-фонема, слово-лексема, «окружение» и др., т.е. традиционные термины, действительно, употребляются в их традиционном смысле. Это также можно только приветствовать.

«Задачу лингвиста, – пишет Дж. Лайонз, – можно представлять себе прежде всего, как задачу дать отчет во всех приемлемых (обычно в лингвистике говорится в данном случае об „отмеченности“) выражениях описываемого языка, и только в них при помощи некоего набора общих утверждений»[137].

В случае с «замкнутым», например, древним языком,

«возможно составить простой список всех предложений в рассматриваемом корпусе текстов… и разрешить все вопросы приемлемости (отмеченности), обращаясь к этому списку».

Но этого, по Дж. Лайонзу, еще недостаточно. Надо, кроме того,

«учесть приемлемость предложений в корпусе текстов в терминах взаимной встречаемости, или соположения, единиц в конкретно указанных позициях».

Дж. Лайонз вспоминает, что, согласно Харрису[138],

«дистрибуция элемента есть сумма всех окружений, в которых он встречается».

Но в живом языке о «сумме всех окружений» говорить невозможно, поскольку такой язык производит все новые и новые неучтенные сочетания. В замкнутом корпусе текстов мертвого языка, где как раз можно говорить о «сумме всех окружений», эта сумма тоже не является окончательной, потому что она «неприложима в отношении неограниченного набора окружений», которые могли бы быть и фактически были, но в дошедшем до нас письменном языке не нашли места.

Все эти рассуждения Дж. Лайонза направлены в сторону критики значения как отношения. Будем ли мы понимать под отношением отношение знака к обозначаемому предмету, или отношение одного знака к другому знаку, или даже отношение к окружению в смысле дистрибуции, – все такого рода отношения (сюда, как мы знаем, Дж. Лайонз относит также и поведенческое понимание отношения) вовсе не являются значением в истинном смысле слова. Значение Дж. Лайонз понимает, очевидно, как нечто весьма простое и неразложимое, хотя это отношение и будет до некоторой степени определять собою значение, если это значение понимать достаточно интуитивно и неразложимо. Любую теорию значения как отношения в этом смысле можно оправдывать, но только раздельность соотносимых элементов должна быть здесь отстранена или помещена на заднем плане. Так, лингвист, понимающий члены отношения субстанциально раздельно, не может претендовать на понимание значения как такового. Если же раздельность соотносимых элементов завершается общей и неделимой интуитивной природой значения, то такого рода лингвисты вполне правы, и обвинять их не в чем. «Денотативные» и «сигнификативные» значения, в этом смысле слова, если их понимать как составленность из отдельных элементов, вовсе не являются значениями.

Мы бы сказали, что даже и здесь Дж. Лайонз пока совершенно прав. Во всяком значении, действительно, есть некоторого рода первичный и вполне интуитивный элемент, не сводимый на какие-нибудь более мелкие элементы, но и ничего не получающий из соединения с другими элементами. Пусть этот интуитивный элемент значения будет неопределим, пусть он будет дан только в языковой интуиции и пусть без него нельзя будет производить никаких операций ни в самом языке, ни в науке об языке. Здесь тоже с Дж. Лайонзом необходимо согласиться, поскольку значение не может быть дробимо до бесконечности и оно может насыщаться разными другими элементами и пусть даже не будет в состоянии получать адекватного и самостоятельного выражения в конкретном языке. Ведь все дробимое или усложняемое в известной степени должно оставаться самим собой, так как иначе мы будем не в состоянии узнавать, что же именно дробится и что именно усложняется. К сожалению, Дж. Лайонз отнюдь не остается на этой точке зрения. Наоборот, он именно старается сводить значение только к соотношению языковых элементов, то есть к структуре. А это неверно само по себе и противоречит дальнейшим утверждениям самого же Дж. Лайонза.

Он утверждает, что во всех указанных у нас сейчас операциях дробления или усложнения семантическая интуиция, которая могла бы многому научить в смысле употребимых сочетаний, пока еще не может приниматься в расчет.

«Ради строгости метода, семантическое и грамматическое исследование должно быть разделено. Семантические „интуиции“ – это, так сказать, леса, которые надо отбрасывать всякий раз, когда оказывается, что они не поддержаны дистрибутивной структурой, воздвигнутой на своих собственных твердых основаниях»[139].

Здесь есть и другая сторона: чисто грамматический аспект слова. Его дистрибуцию Дж. Лайонз не считает возможным отождествлять со значением, как это делали некоторые дискриптивисты. Однако, по мнению Дж. Лайонза, «единицы и уровни, устанавливаемые грамматическим анализом», все же приложимы к семантическому анализу текста.

Дело в том, что всякое значение контекстуально.

«Концепция „ситуации“ основоположна для семантического утверждения»[140].

«Ситуации следует придать равнозначность с лингвистической формой в семантической теории».

К сожалению, эти понятия «ситуации» и «контекста» у Дж. Лайонза не вполне различаются. Ведь «ситуация» – это же и есть «контекст», может быть только понимаемый в более узком смысле слова. О «ситуации» языкового элемента мы обычно говорим ad hoc, а под «контекстом» вообще понимаем влияние каких бы то ни было смысловых областей на данное слово, причем смысловая область в данном случае понимается и как отдельный звук, и как морфема, и как лексема, и как предложение, и как личное и общественное состояние, и даже как целая историческая эпоха.

Но Дж. Лайонз идет еще и дальше. В определении смысла или значения (meaning) Дж. Лайонз опирается на критерий выбора. Чем больше возможность выбора, говорит он, тем глубже смысл.

«Я скажу, что всякая лингвистическая форма, вплоть до полного высказывания, появление которой не определено контекстом, имеет в этом контексте значение, и, наоборот, что всякий лингвистический объект, встречаемость которого в данном контексте полностью детерминирована, не имеет значения».

Значение, таким образом, оказывается функцией предсказуемости данной лексемы. Например, если греческое parasalō («ободряю») «социально предписано для определенных контекстов», то в этих контекстах оно не имеет значения как полностью предсказуемое.

Все это рассуждение Дж. Лайонза нельзя признать очевидным. У него выходит, что если слово «причинять» уже предполагает в качестве дополнения нечто отрицательное («причинять зло», «причинять неприятность»), то тем самым возможное здесь дополнение уже слабее по своему значению. А если возьмем глагол «приносить», то, поскольку «приносить» можно и хорошее, и дурное, дополнение в данном случае будет глубже по своему значению. Если же возьмем выражение «беречь как зеницу», то предполагаемое, или «предсказуемое» здесь определение «око» уже всецело обусловлено словом «зеница», и, следовательно, тогда «ока» не имеет в данном контексте никакого значения. Это рассуждение поразительно. Как же это себе представить, что слово «ока» не имеет никакого значения? По-видимому, Дж. Лайонз хочет выдвинуть в данном случае на первый план какую-то самостоятельность и самоочевидность значения и в то же время свести это значение только на действие контекста. Если контекст настолько абсолютен для данного слова, то как же автор говорил раньше об «интуитивной значимости» каждого слова? Тогда уже и эта «интуитивная значимость» слова совершенно отпадает и появление значения определяется только контекстом данного слова.

Против подобной теории значения у Дж. Лайонза необходимо выставить и еще одно соображение. Действительно, есть разница между такими словами, которые предсказываются, ожидаются и являются наиболее вероятными, с одной стороны, и словами, которые обладают характером новизны и непредсказуемы тем или другим словесным окружением. Но эта разница едва ли существует в пределах самого языка. В таком выражении, как «хранить как зеницу», контекст языка, действительно, до некоторой степени предсказывает нам, что дальше последует определение «ока». Но если мы отвлечемся от языковых навыков, а будем рассматривать то или иное определение «зеницы» чисто предметно или денотативно, то еще неизвестно, какое это будет определение. Может быть, это будет «вещие зеницы, как у испуганной орлицы». Другими словами, в своем определении значения и в своем рассуждении о роли предсказуемости Дж. Лайонз путает чисто языковые контексты и предметную информацию, или, можно сказать, путает язык и речь. Чисто языковой контекст может определить значение данного слова одним способом, а предметная и денотативная определенность может конструировать значение данного слова совсем в другом смысле. Соображение о предсказуемости значения у Дж. Лайонза, вероятно, вызвано неожиданной для нас его склонностью базироваться на денотации, в то время как было бы вполне естественно ожидать у него понимание контекста только как внутриязыкового. Такое слишком широкое понимание ситуации, выходящее за пределы языковых контекстов, и вообще замечается у Дж. Лайонза в других местах, а кое-где и предполагается им самим. Но тогда уже придется отказаться от взглядов Витгенштейна и вообще расстаться с неопозитивистскими теориями.

Тут вообще кроется у Дж. Лайонза противоречие и нелепость, о чем мы будем говорить ниже.

Таким образом, в первых двух главах своего исследования Дж. Лайонз утверждает, что слово, взятое само по себе, не имеет никакого смысла, и потому даже и не является словом. А свой смысл или значения слово принимает только либо в связи со своим контекстом, либо в связи со своим дистрибутивным положением, понимая под дистрибуцией слова совокупность всех контекстов или окружении, в которых оно встречается. При этом под дистрибуцией, в отличие от американских дескриптивистов, Дж. Лайонз имеет в виду не просто формальное соотношение слов между собою, например, пользуясь только одним грамматическим анализом, но и смысловые отношения, существующие интуиции говорящих или пишущих на данном языке. В связи с этим задачу лингвиста в области семантики Дж. Лайонз понимает как установление системы соотношения слов при помощи некоторого рода наиболее общих категорий.

Этими общими категориями смысловых соотношений Дж. Лайонз занимается в дальнейшем изложении. Однако уже здесь мы должны сказать, что Дж. Лайонз со своим учением о структурной семантике впадает в явное противоречие. Хотя он и признает первоначальное значение слова как нечто интуитивно данное, тем не менее это еще для него далеко не слово. Словом становится у него тот первоначальный интуитивный комплекс, который уже сопоставлен с тем или иным контекстом и допускает ту или иную дистрибуцию. По нашему, это противоречит здравому смыслу. Как же можно сопоставлять два элемента и устанавливать отношения между ними в то время, как сами эти элементы остаются не знающими, и о каждом из них ровно ничего нельзя сказать? Однако к этому вопросу мы еще вернемся в дальнейшем.

Главе 3, «Структурная семантика», Дж. Лайонз предпосылает слова Ф. де Соссюра из его «Курса общей лингвистики»:

«Большая иллюзия считать термин просто соединением определенного звука с определенным понятием. Определять его таким образом – значит верить, будто можно начинать с терминов и строить систему, тогда как, напротив, лишь от цельного единства (le tout solidaire) следует исходить, чтобы посредством анализа определить обнимаемые им элементы»[141].

«То, что словарь какого-нибудь языка, – развивает эту мысль Ф. де Соссюра Дж. Лайонз, – неправомерно рассматривать как набор изолированных смыслов, стоящих в отношении соответствия к набору дискретных и первичных понятий как денотатов, существующих во „внешнем мире“ независимо от языка, есть факт, явствующий из изучения словарей различных языков и понимания неадекватности дословного перевода. Дело не столько в том, что один язык проводит большее или меньшее число семантических различений, чем другой, что мешает детально сравнивать их словари… Дело скорее в том, что эти различения сделаны в совершенно разных местах…»

Дж. Лайонз называет это «семантическим неизоморфизмом» различных языков.

«Значение каждого термина до некоторой степени зависит от положения, которое он занимает в системе. Каждый термин, с точки зрения референта, или денотата, неопределен в том смысле, что он означает некоторую область спектра, границы которого не фиксированы точным образом. Однако положение каждого термина в системе относительно каждого другого фиксировано с абсолютной точностью. Именно эта „структурная точность“, в отличие от референтной точности, характерна для естественных языков»[142].

Здесь у Дж. Лайонза опять не все ясно. Можно представить, что референт, или денотат, не обладает большой ясностью и определенностью из-за своего соотнесения с целой группой разнородных вещей или предметов. Но хочется спросить: почему же это так происходит? Может быть, тут играет роль принцип экономии языка? Об этом Дж. Лайонз не говорит достаточно точно. Или, может быть, это происходит из-за логической системности референта, вытекающей из связи его с другими референтами, а связь самих вещей – совсем другая? Об этом ничего не говорится у Лайонза. Однако уже введение слова «референт» наряду со словом «вещь», или даже вместо слова «вещь», ясно свидетельствует о том, что для Дж. Лайонза важны закономерности именно внутриязыковые, а не закономерности просто вещей как таковых. Мысль Дж. Лайонза здесь ясная и достаточно правильная. Однако не очень понятно, почему соотношение референтов и объективных вещей всегда неопределенно, а отношение терминов между собой определено. Возможно, что под словом «термин» Дж. Лайонз понимает иное, чем под словом «референт». В таком случае соотношение терминов, действительно, должно мыслиться как отношение вполне определенное. А для референтов как текучих и неопределенных показателей таких же текучих и неопределенных вещей, можно будет вполне сохранить представление об их неопределенности. Но такого анализа Дж. Лайонз не производит, потому что он не определяет ни слова «референт», ни слова «термин» и уж тем более ни слова «вещь».

Получается некоторого рода путаница, хотя в современном языкознании имеется весьма глубокая потребность различать определенность термина и неопределенность просто указываемой вещи, всегда текучей. Но для семасиологии все это рассуждение Дж. Лайонза отнюдь не бесполезно, потому что живая текучесть референции ощущается в языке очень отчетливо, и наши словари страдают именно отсутствием указаний на эту текучесть и отличаются слишком резким и метафизически формальным различением указываемых значений данного слова.

Известнейшая и плодотворнейшая из структурных семантик нашего времени принадлежат, по мнению Дж. Лайонза, Йосту Триру. Словарь, согласно этому автору, как известно, представляет собой тесно переплетенную систему. Система эта постоянно находится in fieri («в становлении»), никогда не in esse («в бытии»). Всякое «расширение» значения одной формы влечет за собой соответствующее «сужение» значения «соседних» форм. Хотя эта теория многим обязана де Соссюру, Й. Трир критикует де Соссюра за атомичность его представлений об исторических состояниях языка, в каждом из которых язык представляет собой якобы замкнутую и самодовлеющую систему. Рядом со словом, с одной стороны, и словарным составом языка, с другой, Й. Трир вводит, в промежутке между ними, так называемое «словесное поле», «смысловую область».

«Поля, – пишет он, – суть живые находящиеся между отдельными словами и словесными совокупностями реальности (Wirklichkeiten), которые как частные цельности (Teilganze) имеют со словом ту общую характеристику, что они сочленяются (ergliedern), а с совокупностью лексики – что они вычленяются (ausgliedern)»[143].

Дж. Лайонз упоминает и других авторов структурных семантик – Вейсгербера, Маурера, Белли, Омана (Öhman), не излагая, однако, их теорий.

Здесь необходимо сказать, что Дж. Лайонз и Й. Трир коснулись чрезвычайно важной проблемы, хотя, может быть, и сами не придавали ей столь важного значения. Это именно то, что между двумя значениями слова, как бы они ни были близки друг к другу, существует неисчислимое количество более мелких семантических оттенков. Вот уж в чем больше всего погрешают наши словари, это в слишком большом разрыве одного значения слова от другого. Почему, пользуясь самым идеальным словарем и не зная в совершенстве данного языка, всегда можно впасть в ошибку и дать весьма несовершенный и даже ошибочный перевод? Только потому, что между указанными в словаре значениями данного слова существует неисчислимое множество всяких семантических оттенков, зависящих от контекста слова: а ведь количество всех контекстов языка никогда невозможно исчислить в точности. Для того, чтобы при помощи словаря переводить с одного языка на другой, уже нужно иметь некоторый опыт в этих двух языках, из которых один переводится, а другой получается в результате перевода. Почему так часто бывает, что, имея самый совершенный словарь, мы прекрасно понимаем каждое слово, входящее в данную фразу, и никак не можем перевести всей фразы в целом? Это, повторяем, только потому, что смысловое расстояние между двумя значениями одного и того же слова настолько мало и незначительно, что никакой словарь не может охватить всех этих оттенков. Чтобы охватить все эти оттенки, нужно, кроме словаря данного языка, иметь еще опыт обращения с данным языком. А опыт-то как раз и возникает не из изучения словарей, но из использования самих языков, которое только и может подсказать ту или другую семантическую разницу в значении слова в разных контекстах. Поэтому трактовать языковое поле как совокупность бесконечного количества семантических оттенков между двумя соседними семантическими и весьма твердыми вехами – это большое достижение нашего языкознания, и указания Дж. Лайонза и Й. Трира в этом смысле нужно учитывать при любом построении семасиологии как науки.

Отличие своей теории от прежних семантических представлений Дж. Лайонз видит в следующем. Во-первых, он учитывает достижения новейшей грамматики (прежде всего, трансформационной грамматики Хомского), считая, что «семантический анализ языка предполагает его удовлетворительный грамматический анализ». Во-вторых, Дж. Лайонз отвергает «концептуалистское» понимание «значения». В-третьих, он всемерно подчеркивает важность контекста, в противовес представлению о замкнутой семантической структуре языка: «Концепция семантической структуры языка как полной, замкнутой системы не принимается» (ввиду того, что всякий язык внутри себя «полисистемен»). В-четвертых, наконец, в структурной семантике Дж. Лайонза проводится различие между «значением» и «референцией» (или между «смыслом» и «аппликацией»).

По поводу этого отличия теории Дж. Лайонза от прочих семантических теорий необходимо сказать следующее.

Трансформационный анализ безусловно полезен, поскольку стремится вскрыть в более ясном виде всякую семантику, выраженную в слишком общей форме. Этим подчеркивается живая глубина всякой семантической структуры. Однако едва ли можно резко противопоставлять грамматический и семантический анализы. Грамматические отношения данного слова, действительно, весьма важны для понимания значения этого слова. Но это отнюдь не значит, что сама грамматика лишена всякой семантики. Если бы это было так, то мы не различали бы ни частей речи, основанных на определенном понимании тех или других предметных отношений, ни членов предложения, основанных на внутренних и притом опять-таки чисто смысловых отношениях слов между собою. Большой формализм грамматического анализа отнюдь не означает отсутствие вообще всякой семантики и семантических отношений в области грамматики. Грамматика определяет семантику, которая без нее была бы слишком общей и, может быть, даже просто предметной и внеязыковой. Но как раз это и значит, что грамматический момент тоже входит в семантику, являясь только, может быть, более общим ее очертанием.

Что касается исключения «концептуалистского» понимания значения, то в самой общей форме с таким отрицанием можно было бы согласиться, поскольку концептуализм не является максимально совершенной теорией языкового мышления и языковой гносеологии. Но Дж. Лайонз понимает под «концепцией» слова вообще его принципиальное значение, а отбрасывать такое значение невозможно. Мы уже раньше видели, что сопоставлять можно только что-нибудь с чем-нибудь, но нельзя сопоставлять те предметы, один из которых считается несуществующим.

Третье отличие теории Дж. Лайонза, а именно опора на контекст, тоже не может вызывать сомнений, потому что слово, взятое вне контекста, действительно, либо очень мало, либо является источником для возможных значений. Здесь нужно сказать, что связь с контекстом все-таки указывает на некоторого рода отношение, характерное для значения, так что понятие «значение» нельзя совсем отрывать от понятия «отношение», как это делал Дж. Лайонз раньше. Правда, то отношение, которое характерно для значения – есть отношение совершенно особого рода. Оно настолько интуитивное и непосредственное, что тот, кто пользуется тем или другим значением слова или комплексом звуков и слов, совершенно забывает все эти отдельные звуки и слова, и для выражения значения они ему совершенно не нужны и могут только разрушить цельность и непосредственность значения. Кроме того, контекст слова хотя и необходим для понимания значения, тем не менее он является слишком общей языковой категорией. Если мы возьмем две фразы: «Я рассматриваю картину» и «Я рассматриваю дом», то общий языковой контекст русского языка после слова «рассматриваю» требует прямого дополнения в винительном падеже. Однако это не значит, что «картина», «дом» и вообще все, что я рассматриваю, есть обязательно одно и то же. Контекст говорит здесь только о прямом дополнении, и в этом отношении он весьма глубоко определяет нам значение данного глагола. Но полного и окончательного определения данного глагола в смысле его дополнения контекст не дает. Поэтому, как ни велика роль контекста для значения слова, она все-таки не сводится на ту или иную систему контекстуальных отношений. Тут Дж. Лайонз немножко подзабыл свое же собственное учение о том, что во всяком значении слова всегда есть какой-нибудь свой, ни на что другое не сводимый, интуитивный элемент, хотя бы и самый общий, но всегда интуитивно ясный.

Наконец, Дж. Лайонз вводит различение между значением (смыслом, или, как он еще выражается, интенцией) и аппликацией (референцией, или экстенцией). В чем тут дело?

Это последнее, то есть различение референции («экстенции», денотации), с одной стороны, и значения («интенции», смысла), с другой, восходит в современной лингвистике к Фреге[144]. Немного проще и понятнее из этих двух терминов первый. Для его усвоения достаточно принять лишь существование, наряду с языком, некоего «внешнего», «объективного» мира, к элементам которого приложимы единицы языка, при установлении более или менее однозначных соответствий между языком и «объективным» миром. Дж. Лайонз именует эту приложимость языка термином «аппликация».

«Там, где между единицей языка и наблюдаемой характеристикой ситуации (вещью, личностью или свойством, или классом вещей, лиц или свойств) устанавливается отношение референции, говорится, что эта единица апплицируется к данной сущности или классу сущностей».

Выражено это у Дж. Лайонза тоже не очень ясно. По-видимому, аппликацией значения является для него вообще приложимость значения к той или другой вещи, или вообще возможность понимать данную вещь в том или другом ее значении. Здесь необходимо сказать, что понятие аппликации тоже не вполне соответствует декларированной у Дж. Лайонза теории семантики как чисто языковой теории. Получается так, что среди всех отношений, которыми определяется значение данного слова, огромную роль играет также и денотативная предметность. Но если это действительно так, то нельзя говорить о значении слова как о системе внутриязыковых отношений. И зачем было тогда городить весь огород, если каждое слово всегда предметно соотнесено с объективным миром или, по крайней мере, с тем миром, который кажется объективным? Значит, для Дж. Лайонза, в конце концов, все остается благополучно на своих местах: всякое слово всегда так или иначе денотативно, и всякое слово всегда так или иначе связано с языковым контекстом. Здесь можно только дружески пожать руку мистеру Лайонзу и расстаться с ним вполне спокойно и беззаботно.

Гораздо сложнее обстоит дело, по Дж. Лайонзу, со значением (смыслом) слова, рассматриваемым до его аппликации. Расхождения между различными теоретиками здесь, однако, настолько велики, что надежная база соглашения между ними, по Дж. Лайонзу, крайне узка.

«Если мы скажем, что теория значения имеет дело с такими понятиями, как синонимия и аналитичность, мы исчерпаем все пункты, по которым они (философы и логики) соглашаются здесь между собой»[145].

Можно сказать, что рассуждение Дж. Лайонза о значении как таковом проводится им в довольно наивном виде. Собственно говоря, ему очень не хочется иметь дело с этим «значением». Прежде всего, он не дает ему никакого определения и прикидывается, что он вообще не знает, что такое значение. А потом тут же оказывается, что оно прекрасно ему известно, но только он не хочет формулировать его специфики. Он формулирует ее в терминах формальной логики, допуская при этом типичную для всякого асемантического подхода логическую ошибку petitio principii. Все оттенки понимания этого значения, которые он тут же приводит, получают свой смысл только тогда, если уже известно, что такое вообще значение. Это мы сейчас увидим на перечислении семи отношений значения, причем тут же становится ясным, что под значением он понимает вообще всякое отношение или всякую соотнесенность, а не ту первичную языковую интуицию, о которой он говорил раньше, под признаками же этих значений он понимает только формально-логические разновидности отношения вообще. Всякий скажет, что такое оперирование с термином «значение» очень скудно и только лишь весьма косвенно вскрывает специфику семантики. Да еще нужно сказать, что Дж. Лайонз всю эту плохо классифицированную систему разновидностей отношения именует «структурой», будучи наивно убежден в том, что он занят именно структурой, т.е. семасиологией как наукой, а не просто формальной логикой.

Избегая обсуждения и определения «значения», Дж. Лайонз переходит к проблеме отождествления и отношения значений. Здесь он намечает следующие категории[146].

1. Несовместимость (incompatibility).

2. Антонимия.

3. «Гипонимия». Этот термин введен самим Дж. Лайонзом для определения «отношения, которое имеет место», например между «алым» и «красным», между «тюльпаном» и «цветком» и т.д.

4. «Обратимость» терминов (например, «продавать» – «покупать»).

5. «Отношение значения, имеющее наибольшую важность при описании той части словаря Платона, которую я исследовал, есть отношение, которому я даю наименование консеквенции („следования“). Это – отношение, имеющее место, например, между manthanein („учиться“) и epistasthai („знать“), между gignesthai („становление“) и einai („бытие“), между lambanein („брать“) и echein („иметь“) и т.д.» При этом первый член отношения следования (например, manthanein) Дж. Лайонз называет «антецедентом», а второй (например, epistasthai) – «консеквентом».

6. Синонимия.

7. Весьма важное, но не нашедшее у Дж. Лайонза строгой терминологической фиксации отношение деривации, например, между понятиями «добрый» и «доброта», «прекрасный» и «красота» и т.д.

Не все из перечисленных семантических отношений, по Дж. Лайонзу, равнозначны. Универсальны среди них лишь «несовместимость» и «гипонимия»; некоторые из отношений имеют силу лишь для греческого языка и могут, по-видимому, не встречаться в других. Важно, что

«любое из устанавливаемых отношений значения устанавливается для частных контекстов или наборов контекстов, но не для совокупности языка»[147].

Помимо указанных категорий, Дж. Лайонз вводит, тоже явно из формальной логики, термины «импликация» и «эквивалентность».

Легко заметить, что общий набор «оперативных» категорий, понятий и терминов, вводимых Дж. Лайонзом, имеет характер смешения, эклектичности и произвольности. Никакого общего и объединяющего принципа, помимо старого и неизбежного в любом исследовании понятия отношения, в его семантике обнаружить, к сожалению, не удается.

Если подвести итог всем предыдущим рассуждениям Дж. Лайонза, то можно сказать, что описательные принципы его структурной семантики, безусловно, имеют большое значение и соответствуют современному развитию этой науки. То, что нельзя перечислять значение слова формально-логически; то, что нужно весьма осторожно относиться к максимально общему и основному значению слова; то, что перечисление значений всегда может производиться с точки зрения совершенно неожиданных и вполне специфических структур; то, что главную роль в семантике играет дистрибуция или, по крайней мере, контекст; то, что семантические поля только весьма редко подчиняются формально-логическому принципу и могут как угодно сближаться и даже пересекаться, – все эти и подобные положения Дж. Лайонза можно с полной убежденностью допускать в семасиологию, и без них немыслима никакая живая структура семантики.

Однако там, где у Дж. Лайонза, вместо описания, появляются теоретические принципы и претензии на логически выраженную структурную семасиологию, этот исследователь почти всегда оказывается уязвимым и стоит на произвольно выбранных и ничем не доказанных позициях асемантизма, ситуативизма и в конце концов субъективного идеализма. Спор с ним в этом отношении малоплодотворен, да никакого субъективиста ни в чем и убедить нельзя. Дж. Лайонз хорошо доказал связь значения со структурой, правда, никак не определив термин «значение». Но структура у него абсолютизирована, формализована и ситуатизирована. А это уже никуда не годится.

Уязвимым местом для критики теории структурной семантики Дж. Лайонза является то, как он определяет само значение. Он пишет, что

значение – это «набор отношений, в которые рассматриваемая единица языка вступает с другими языковыми единицами (в контексте или в контекстах, в которых эта единица встречается)»[148].

Что это за «единицы языка», Дж. Лайонз не говорит. Как же, спрашивается, можно устанавливать отношения между такими членами, о которых ровно ничего не известно? О.Н. Селиверстова очень вежливо и академично делает при этом замечания, которые тоже разрушают теорию Дж. Лайонза в самом ее основании:

«Таким образом, для Лайонза является первичным не определение значения как такового, а определение различных отношений, составляющих значение».

Основной принцип критики асемантического структурализма Дж. Лайонза необходимо и достаточно выразить, как говорилось выше, при помощи логической ошибки petitio principii: значение слова определяется структурным соотношением его с другими словами; а структурное соотношение данного слова с другими словами возможно только при условии знания того, что такое значение данного слова, ибо как можно устанавливать структуру того, значение чего неизвестно? Поэтому, как ни важно понятие значения и понятие структуры для марксистско-ленинского языкознания, такая беспомощная логическая ошибка petitio principii в корне мешает использовать асемантический структурализм Дж. Лайонза для правильной теории языка; и мы бы сказали, что для настоящего момента он уже стал заметным анахронизмом, хотя неожиданно выползает там и здесь при всей своей принципиальной беспомощности.

Минуя подробности и останавливаясь только на самом существенном, мы можем в заключение формулировать четыре основные противоречия, на которых базируется асемантический структурализм Лайонза.

Во-первых, Лайонз исходит из постулата интуитивной данности единицы языка; а в дальнейшем утверждает, что всякий элемент языка получает свое значение только в виде набора отношений его с другими элементами языка, с которыми он встречается в определенных ситуациях или контекстах. Тогда спрашивается, что же такое этот основной для Лайонза языковой элемент?

Во-вторых, остается неизвестным не только исходный языковой элемент, но эта категория языкового элемента присутствует также ведь и в этом наборе других, контекстуальных языковых элементов. Они ведь тоже семантически ничто. Но тогда этот набор отношений оказывается отношением одного семантического нуля к другому семантическому нулю.

В-третьих, Лайонз понимает семантическое поле как континуум значений, залегающий между двумя данными значениями. В то же самое время оказывается, что отношения между двумя значениями вовсе не есть непрерывная текучесть, а определяются семью вполне раздельными и формально-логическими категориями, вроде: несовместимость, противоречие, подчиненность, обратимость, консеквентность и др.

В-четвертых, сначала говорится о невозможности противополагать содержание и выражение, а в дальнейшем оспаривается, что основной языковой элемент не имеет никакого смыслового содержания и получает его только из своей выраженности в контексте речи.

Вывод один: семему и структуру можно и нужно различать, но различение это предварительное и абстрактное, которое в конкретном анализе языка снимается и превращается в такое исследование, в котором уже нельзя сказать, что важнее и что чем определяется. Семема и ее структура представляют собою единство и борьбу противоположностей и ни в чем друг друга не перевешивают.

Можно сказать, что основной грех построений Лайонза заключается в том, что Лайонз находится всецело во власти формально-логических и метафизически противостоящих друг другу категорий и не имеет никакого представления о диалектическом единстве противоположностей. Вполне естественно поэтому, что при своем правильном установлении противоположностей он везде так и оставляет эти противоположности в их взаимоизолированном виде, почему и приходится упрекать его в постоянном противоречии с самим собою. На самом же деле, если мы интуитивно установили тот или иной элемент языка, то тут же тем самым установили и его рациональное отношение с другими языковыми элементами. Нельзя оторвать интуитивную данность предмета от его дискурсивной организованности как внутри него самого, так и в его сравнении с другими предметами. Но это значит, что интуиция и дискурсия являются только подчиненными моментами такой целости, которая выше того и другого и является новым качеством, уже не сводимым ни на то, ни на другое. То же самое нужно сказать и о противоположности формы и содержания, а также о противоположности континуума и вполне прерывной структуры. Но это третье и более высокое начало как раз и есть то, что наиболее характерно для языкового потока.

Это третье начало, в котором совпадают правильно установленные у Лайонза противоположности, можно называть по-разному, хотя несомненно здесь одно, а именно – символическая природа таких языковых начал. И только диалектика целого и частей может привести такого рода исследование к безупречному и вполне отчетливому виду. Целое есть некоторое новое качество в сравнении с теми частями, из которых оно состоит, но в нем нет ровно ничего, кроме этих частей. И каждая часть целого содержит в себе как все прочие части, так и свое целое; но она не есть ни какая-нибудь другая часть, ни само целое. Только при помощи такой диалектики целого и частей можно установить в окончательном виде соотношение семантического рассмотрения языка с его структурными функциями. И то, что одного формально-логического соотношения понятий здесь слишком недостаточно, в этом нас как раз глубоко убеждает внимательный анализ теории Лайонза.

Раздел VII.

О ВОЗМОЖНОСТИ СБЛИЖЕНИЯ ЛИНГВИСТИКИ КЛАССИЧЕСКОЙ И ЛИНГВИСТИКИ СТРУКТУРАЛЬНОЙ

Классическая и структуральная лингвистика не только могут быть сближены, но их сближение уже фактически началось, как мы пытались показать в разделе III «Логическая характеристика методов структуральной типологии»[149].

Расхождение обоих лингвистических методов основано на абстрактно-метафизическом разделении формы и содержания. Классическая лингвистика взывает к языковому содержанию, структуральная лингвистика – к языковой форме. Однако невозможность существования формы без содержания или содержания без формы не только давно доказана мировой диалектикой, и идеалистической и материалистической, но является необходимым достоянием общечеловеческого здравого смысла.

Структуралисты же, правильно выдвинувшие на первый план язык как систему отношений, тут же стали безмерно увлекаться этой идеей, отрывая языковые отношения от самого языка и мечтая построить какую-то внесмысловую науку о языке. Они забыли, что система языковых отношений еще не есть сам язык, что внесмысловая характеристика языка, проводимая некоторыми структуралистами, имеет единственной целью все же осознать не что иное, как именно естественные языки и что, понимая под морфемой, словом и предложением только формальное сочетание «каких угодно» звуков, они оказываются либо вне всякого языкознания, либо изучают именно язык, но с использованием отвергнутой ими же школьной грамматики.

Уступить должны обе стороны. Представителям классической лингвистики придется всерьез отнестись к более глубокому и последовательному оформлению своих категорий с точки зрения логики и всерьез учитывать то, что языка не существует вне языковых отношений. Но, пожалуй, не меньшие уступки должны сделать и структуралисты. Приведение науки о языке к математическому виду необходимо математикам и конструкторам различных языковых машинных автоматов. Но это не имеет никакого отношения к самой теории или истории языка. Не стоит упрекать структуралистов в том, что они для своих утверждений используют обозначительный аппарат математической логики и стремятся к нагромождению буквенных формул вместо ясных и простых словесных тезисов. В этом нет ничего плохого. Однако под этим упорством представить все в науке о языке в виде буквенных формул кроется вредное намерение построить науку о языке вне всякого содержания и заменить живую грамматику внесмысловыми таблицами. На это, конечно, никакой представитель классической лингвистики не пойдет. Но фактическая картина современного языкознания не внушает столь серьезных и безнадежных опасений. Скорее можно рассчитывать на сближение и примирение, т.е. на такое соединение двух методов, когда они являются либо двумя соподчиненными методами, либо двумя сторонами одного и того же метода, либо просто одним и тем же методом в разных аспектах.

Следует указать на некоторые явления в современной лингвистике, которые в этом смысле могут иметь положительное значение.

Относительно общеиндоевропейского языкознания здраво и спокойно рассуждает Э.А. Макаев, а также другие[150]. Такие же тенденции можно наблюдать и в современной советской германистике, и в славистике[151].

М.И. Бурлакова, Т.М. Николаева, Д.М. Сегал, В.Н. Топоров[152] исходят из более сложного понятия типа, не сводя его ни к простой сумме признаков, ни к родовой общности, ни к результату классификации. Они пишут:

«Речь идет о переходе старого „классификаторского“ принципа определения научных понятий (в частности, типа) к новому типу „ступенчатого“ (abstufbar) образования этих понятий. Последний заключается в том, что не просто классификационно описывается данное явление (например, тип), но указывается его место в „признаковом пространстве“ (Merkmalraum), каждое измерение которого определяется градацией одного из признаков»[153].

Здесь дается несомненно более тонкое учение о типе, но указанные авторы, насколько можно судить, не отдают себе полного отчета во всех тех трудностях, которые возникают у исследователя в связи с таким понятием типа. Кроме того, эти авторы слишком резко противопоставляют типологический метод генетическому и ареальному, и даже отказывают своему понятию изоморфизма в хронологическом моменте[154]. Негенетическая и нехронологическая, внелокальная типология нам непонятна. Примеры же, приводимые указанными авторами из области славянских языков, равно как и список обширной литературы, приводимой в их статье, свидетельствуют пока о самых начальных попытках; а те намерения и планы, которые формулируются в их статье, либо рассчитаны на несколько десятилетий усиленной работы, если не на целое столетие, либо просто невыполнимы (особенно в связи с идеей общей грамматики)[155]. Трудности возникают также и в связи с определением модели у названных авторов. Понимая под математической моделью аксиоматическую конструкцию, авторы говорят о соответствии ее каким-то объектам, под которыми, очевидно, нельзя понимать сразу же физические объекты, поскольку отнюдь не всякое аксиоматически конструированное пространство обязательно должно соответствовать какому-нибудь реальному физическому пространству. Поэтому совершенно непонятно не только утверждение, что математические модели аппроксимируют отношения внутри системы реальных объектов, но уже совсем непонятно (а если с известной точки зрения и понятно, то уж вовсе невыполнимо) конструирование таких языковых моделей, которые были бы одновременно и аксиоматической дедукцией и объяснением бесчисленного числа языковых фактов[156]. В сравнении с этим является гораздо более реалистическим и весьма полезным пожелание И.И. Ревзина дополнить существующую типологию языков двумя другими принципами – однородности и неоднородности языка и полной или неполной трансформации[157].

В разделе III[158] мы уже говорили о принципе вариативности, который выдвигается Б.А. Серебренниковым при обсуждении понятия языкового типа. Такова также работа В.М. Жирмунского, показавшего наличие в германских языках общей историко-фонетической закономерности, сводящейся к динамической направленности общегерманского силового ударения, с учетом местных оригинальных тенденций[159]. Такова характеристика структуры слова в древнейших рунических надписях, которую дает Э.А. Макаев[160] на основе типологического сравнения с древнеиндийскими языками, в связи с историей морфемной и полиморфемной акцентуации.

Специальной расшифровки требует работа «О возможности структурно-типологического изучения некоторых моделирующих семиотических систем»[161]. Если не входить в рассмотрение специфически-структуралистической и весьма нарочитой терминологии, которая здесь употребляется, и если обращаться не только к мифу, о формализации которого здесь идет речь, но также и к языку, на который авторы тоже постоянно ссылаются, то эту концепцию, кажется, можно выразить очень просто. Во-первых, требуется чисто теоретическое исследование того, что такое миф и язык и какие возможны теоретические их типы с точным указанием дифференциальных признаков, т.е. требуется «единая» максимально полная система, которая может реализоваться в отдельных мифах и языках. Во-вторых, должны быть изучены мифы и языки исторически, т.е. в виде отдельных периодов с нагромождением в них всех реальных существенных и несущественных признаков [при этом авторы не избегают логической ошибки circulus viciosus[162] (теорию они строят на истории, а историю на теории)]. В-третьих, история мифа и языка должна строиться так, чтобы каждый исторический период давал не картину во всей ее конкретности, но только систему царящих в ней отношений, т.е. структурно. И, наконец, в-четвертых, установленные исторические системы должны быть возводимы к системам все более и более общим, вплоть до предельного метамифа и метаязыка. В этой концепции необходимо положительно оценить такие принципы, как многомерность или многоярусность при описании мифов и языков, различные комбинации дифференциальных признаков для каждого отдельного типа, возможность далеко отстоящих друг от друга изоморфов, внутренняя реконструкция разных семиотических систем, статистическая обработка материалов, и наконец, понимание системы как активно моделирующего принципа. Все это чрезвычайно важно для языкознания, хотя указанная статья прямо-таки поражает полным отсутствием конкретных примеров из естественных мифологий и языков. Само понятие структурной типологии как теории моделирующих систем звучит у этих авторов богаче, чем в других работах на эту тему.

Следует отметить также работу Вяч.Вс. Иванова и В.Н. Топорова «К реконструкции праславянского текста»[163]. Этим же авторам принадлежит книга «Славянские языковые моделирующие семиотические системы (Древний период)» (М., 1965). Последняя работа, посвященная реконструкции славянских мифов, производит гораздо более слабое впечатление, ввиду большой разбросанности материалов и ввиду отсутствия точно проводимого метода формализации. Особенно показательны в этом отношении две последние главы книги, в которых говорится о системе записи и приводятся примеры формализации текстов. По-видимому, авторы плохо отличают формализацию от условной регистрации и от стенографии. Если N есть имя или именная группа, а индексы этого N обозначают падежи, или Pron – местоимение, а Prp – предлог, то ясно, что это не формализация, а только стенография. Однако стенография текста есть чистая условность, не имеет никакого отношения к делу и ничего собою не формализует.

Примеров того, как проявляется тяга к взаимному сближению передовой традиционной и структуральной лингвистики, можно было бы привести множество. Из иностранных ученых, идущих в своей разработке сравнительной грамматики в направлении структурализма, можно было бы отметить Г.М. Хёнигсвальда и У.Ф. Лемана[164].

Постепенную сдачу первоначальных непримиримых позиций в направлении науки об естественных языках можно наблюдать также по многочисленным статьям и выступлениям Вяч.Вс. Иванова. В 1957 г. этот исследователь еще мог написать такую фразу:

«…язык можно изучать как систему выражения математических категорий»[165].

Отсюда прямо вытекает, что язык является не чем иным, как системой чисто количественных операций. Правда, в дальнейшем в этой статье Вяч.Вс. Иванов признает необходимость также и вероятностного анализа естественного языка для сравнения этого последнего с языковой системой – кодом, который устанавливается только методами математической логики и теории множеств. Однако автор не приводит здесь ни одного примера ни на логически-математический, ни на теоретико-множественный, ни на вероятностный анализ теории языка, ни на взаимное сравнение всех этих областей, что, конечно, и невозможно сделать, а в 1957 г. это было просто фантастикой. Уже в 1958 г. Вяч.Вс. Иванов взывает к языку как к «целостной структуре» и протестует против тех традиционных лингвистов, которые продолжают ограничиваться отдельными разрозненными наблюдениями[166]. Но прослеживая дальнейшую эволюцию взглядов Вяч.Вс. Иванова[167], можно сказать, что в своей концепции 1966 г.[168] он занимает уже чрезвычайно мягкую позицию, во многих отношениях приемлемую даже для принципиальных противников структурной лингвистики. По мнению Вяч.Вс. Иванова,

внутренняя реконструкция «по существу перекидывает мост между изучением структуры языка и реконструкцией его истории».

Правда, противники структурной лингвистики тут же хотели бы поточнее знать, что такое внутренняя реконструкция, широко применяемая, по Вяч.Вс. Иванову, в современной лингвистике. Но автор и здесь допускает обычную для структуралистов логическую ошибку idem per idem: метод внутренней реконструкции есть метод, «основанный на внутреннем анализе системы одного языка».

Для внутренней реконструкции истории языка, – сказано далее у Вяч.Вс. Иванова, – очень важен метод порождающих грамматик, который тоже, по мнению автора, сближает структурный и исторический методы. Вероятно, это так и есть. Но что построение порождающих грамматик явилось «результатом развития методов структурного и математического описания языковой системы» – это уже сомнительно, так как порождающая грамматика имеет весьма мало общего с каким-нибудь отделом математики. Можно с удовлетворением принять попытки автора сблизить синхронное и диахронное описание, хотя соответствующие работы А.А. Зализняка и М. Халле вызывают очень много разных сомнений. Е. Курилович пытался не без успеха в своей последней монографии о словоизменительных индоевропейских категориях объединить сравнительно-историческое исследование с типологией; и хорошо, если Вяч.Вс. Иванову в дальнейшем удастся применять этот синтетический метод. Нельзя не признать отходом от прежних несгибаемых позиций также допущение толковать индоевропейский «праязык» и как реальную историческую данность, и как только логическую структурную модель. Неожиданна также похвала у Вяч.Вс. Иванова по адресу нашей Казанской лингвистической школы, которая будто бы в чем-то совпадает с Блумфилдом и Лаунзбери, равно как и заявление о необходимости снять противопоставление синхронии и диахронии и, еще больше того, языка и речи и даже лингвистики и поэтики. Синтетизм теперешних взглядов Вяч.Вс. Иванова доходит до того, что языки в структурном отношении сближаются у него и со всеми другими науками, вроде антропологии или этнографии, так что структурно-изученный язык оказывается только моментом некоей общей социально-исторической структуры. Несмотря на фантастичность такого рода проектов, уже самый факт их планирования свидетельствует об отрадном для всякого лингвиста отказе структуралистов от своего абсолютизма, от непримиримой изоляции, а также от презрения к традиционным методам лингвистики и других гуманитарных наук.

Приведем еще ряд примеров, ярко свидетельствующих о том, как можно разрабатывать структурную лингвистику, не только не пользуясь математическими формулами, но даже и самим термином «структура». Первым таким примером может явиться воззрение одного из основателей самого же структурализма, а именно Н.С. Трубецкого, на индоевропейскую проблему. В своей талантливой работе на эту тему[169], Н.С. Трубецкой допускает прежде всего ряд логических промахов, на которые необходимо указать, хотя говорить мы сейчас собираемся о другом. Он начинает свою работу с фразы:

«Индоевропейцы – это люди, родной язык которых принадлежит к индоевропейской семье языков».

Но дело не в этой тавтологии. Дело в том, что соединив индоевропейский язык с индоевропейским народом, он тут же от этого народа отказывается и, уж тем более, от пранарода, а представляет себе индоевропейский язык в виде смешанных языков разных народов, когда эти языки пришли к единству путем «конвергенции» совершенно разных языков. Об этом у Н.С. Трубецкого целое рассуждение[170]. Далее этот автор указывает шесть признаков, которые он называет структурными, для языка индоевропейского семейства. Признаки эти относятся главным образом к сочетаемости и положению звуков и только один – к положению подлежащего во фразе. Признаки эти – настолько внешние и поверхностные, что языковедам нетрудно было их опровергнуть[171]. Да и сам Н.С. Трубецкой тут же высказывает свою неуверенность в этом вопросе, считая свои заключения не столько необходимыми, сколько более или менее вероятными[172].

Но статья Н.С. Трубецкого приводится здесь не для этого. Дело в том, что Н.С. Трубецкой на основании многочисленных фактических данных довольно убедительно доказывает, что семейство индоевропейских языков постепенно продвигается от гипертрофированно-флективного типа северо-кавказских, или точнее, восточно-кавказских языков к агглютинирующему типу угро-финских и алтайских языков. Н.С. Трубецкой считает предрассудком общераспространенное мнение о примитивном характере агглютинации. С его точки зрения, эта последняя указывает на более совершенный тип языка (небольшой инвентарь экономно используемых фонем, неизменяемые и стоящие в начале слова корни, отчетливо присоединяемые друг к другу и всегда вполне однозначные суффиксы и окончания) в сравнении с флективностью (где мы находим трудно уловимые, ввиду изменчивой огласовки, корни и расплывчатые префиксы и суффиксы, часто трудно отделяемые от корня и весьма многозначные). Рисуется тысячелетняя драматическая история индоевропейских языков, в которой весьма нетрудно рассмотреть многие категории современного структурализма, но совершенно без всякой его терминологии. Мне трудно судить о правильности всей этой исторической картины, потому что я не владею теми десятками и сотнями языков, которые были в горизонте Н.С. Трубецкого, и потому оценивать эту его концепцию я не берусь. Однако, если признать, что он действительно прав, то флективные языки можно назвать метаязыком для индоевропейских, а индоевропейские языки – метаязыком для угро-финских и урало-алтайских. Также можно сказать, что первые языки есть порождающая модель для вторых, а вторые – порождающая модель для третьих. Также можно сказать, наконец, и о том, что процессы преобразования первых языков во вторые и вторых в третьи есть процессы трансформации.

Таким образом, Н.С. Трубецкой, не пользуясь никакой специальной структуралистской терминологией, дал картину мирового развития языков в терминах обычного сравнительного языкознания. Приблизительно такого же рода воззрение формулирует у нас Б.А. Успенский, но уже используя весьма изысканный аппарат новейших терминов и обозначений. В порядке восходящей иерархии «метаязыка» Б.А. Успенский[173] формулирует ряд: языки аморфные, инкорпорирующие, агглютинативные, флективно-агглютинативные и просто флективные. Это порядок – обратный тому, который имеется у Н.С. Трубецкого. Однако разница этих двух представлений о метаязыках является по преимуществу терминологической. Если миновать детали и не гоняться за точностью изложения, то в общем можно сказать, что структурное отношение языка остается одним и тем же, излагать ли их иерархию в восходящем или нисходящем порядке. Важно только то, что во многом близкие одна к другой структурные картины могут излагаться и с помощью очень сложной структуралистской терминологии, соединенной к тому же с ненужными буквенными обозначениями, и с помощью обычной сравнительно-исторической терминологии без всяких буквенных обозначений и без всяких псевдоматематических операций.

Если какой-нибудь факт языка обозначить буквой A, другой – буквой B и третий – буквой C, а появление первого факта в разных видах как X_1, X_2 … Xn и соответственно для B и C употребить латинские буквы y и z и, кроме того, придумать еще какие-нибудь знаки для выражения отношения между A, B, C, между x, y и z да еще между x_1, x_2 и т.д. и то же самое в области y и z, то в результате всей этой кабалистики можно нарисовать весьма замысловатую картину, которая будет иметь вполне математический вид, но которая не будет иметь никакого отношения к математике, поскольку она будет отражать отношения, царящие только в языке, но вовсе не какие-нибудь количественные отношения.

Следует коснуться некоторых общих вопросов индоевропейского языкознания. То, что синхронный структурализм причинил большой вред сравнительно-историческому индоевропейскому языкознанию и одно время даже требовал его отмены, это известно всем достаточно хорошо. Однако сравнительно-историческое индоевропейское языкознание еще со времен младограмматиков создало такую огромную и, несмотря на отдельные недочеты, несокрушимую научную дисциплину, что отрицание сравнительно-исторического метода производило скорее комическое, чем какое-нибудь серьезное научное впечатление. Поэтому голоса в защиту сравнительно-исторического метода никогда не прекращались, а в последнее время даже усилились, и так как сравнительно-историческим методом пользуются сейчас также и многие структуралисты, то это тоже необходимо считать признаком сближения классического и структурального языкознания.

Широкую картину современного индоевропейского языкознания, весьма далекую от самодержавного господства какой-нибудь одной теории, можно получить при рассмотрении ряда изданий[174]. Характеризуя особенности новейшей индоевропеистики, Э.А. Макаев считает необходимым привлечение целого комплекса соседних дисциплин – археологии, этнографии, антропологии, истории, сравнительной мифологии, религии, а также данных сравнительной и исторической грамматики и некоторых аспектов общего языкознания.

«Отличительной чертой современного состояния индоевропейского языкознания является синтезирование различных приемов исследования, не рядоположное, а совместное, перекрестное рассмотрение языковых феноменов при посредстве вышеозначенных дисциплин. Так, некоторые особенности интерференции индоевропейских диалектов получают более содержательную интерпретацию. При привлечении данных структурной сравнительной мифологии, описание протоиндоевропейской фонологической и морфологической системы становится более рельефным на основе типологического анализа. Можно полагать, что одной из ближайших и важных задач индоевропеистики явится построение индоевропейского сравнительного языкознания на основе единых структурных приемов описания всего комплекса относящихся сюда дисциплин»[175].

Тому, кто знаком с основами индоевропейского языкознания начала XX в., подобная характеристика сразу покажет, насколько это языкознание в настоящее время ушло вперед и какую роль тут играет структуральная типология, служащая для сближения старой и новой лингвистики[176].

Собственно говоря, еще в 1957 г. в дискуссии в Институте языкознания АН СССР на тему о соотношении синхронного анализа и исторического исследования языка (подобного рода дискуссии были здесь и раньше) выяснилась потребность и необходимость совмещения синхронного и диахронного изучения языка, равно как и совмещение структурального и исторического метода. Просмотр докладов этой дискуссии ясно свидетельствует о том, что уже тогда никто не стоял на позиции полного разрыва обоих методов. Да и, что касается зарубежного языкознания, то может быть только копенгагенская глоссематика и американская дескриптивная лингвистика резко отделяли себя от всякого историзма. Четыре основных доклада этой дискуссии – Б.В. Горнунга, А.А. Реформатского, В.Н. Ярцевой и Р.Л. Будагова, – без больших усилий могут быть сведены в единое целое, как об этом говорили многие другие участники этой дискуссии[177].

Правильную борьбу диалектики с метафизикой, т.е. категорий, основанных на непрерывном становлении, и категорий, основанных на их дискретной разобщенности, мы находим и у других советских исследователей, например, у Б.В. Горнунга, и притом не только в указанном нами сейчас докладе 1957 г., но и, например, в докладе 1964 г., когда этот исследователь указывал на спутанность и смешение основообразования, словообразования и формообразования в индоевропейских языках[178], не говоря уже о текучести здесь прочих более мелких элементов. Тут же можно привести статью П.С. Кузнецова «О диахроническом соотношении форм словообразования и словоизменения в индоевропейских языках»[179]. После такого рода работ резко противопоставлять между собой словообразовательные и словоизменительные показатели, особенно в плане исторического исследования, становится совершенно невозможно. Устойчивые соотношения здесь возникают лишь в результате огромных тысячелетних процессов, да и то однажды возникшая устойчивость всегда далека тут от какой-нибудь абсолютности. В связи с этим следует указать еще и на другие труды П.С. Кузнецова, важные для понимания морфологических показателей с точки зрения их становления: «Очерки по морфологии праславянского языка» (М., 1961), «К вопросу о расхождении в морфологических формах средневековых церковнославянских текстов, восходящих к общему протографу»[180], «К вопросу об общеиндоевропейской форме родительного падежа»[181]. Живительная сила диалектического становления в подобного рода исследованиях стирает всякие метафизические грани между языковыми элементами и прежде всего между структурализмом и историзмом, как равно и между синхроническим и диахроническим методами, сохраняя в то же время и полную возможность отдельного изучения этих элементов, как и вообще непрерывность и прерывность в диалектике являются таким единством, которое оставляет нетронутым составляющие его противоположности.

К сожалению, современное индоевропейское языкознание отнюдь не всегда стоит на точке зрения такого диалектического становления. Последнее отнюдь не всегда да и то с большим трудом обнаруживается в сборнике под ред. В.Н. Топорова[182]. Зато другие издания весьма удачно выдерживают этот принцип языкового становления и тем весьма помогают диалектически сблизить классическое и структуральное языкознание. Таков, например, упомянутый выше сборник «Проблемы сравнительной грамматики индоевропейских языков». О статье Э.А. Макаева в этом сборнике уже говорилось выше. Также цитировался выше сделанный на этой сессии и впоследствии расширенный доклад Б.В. Горнунга. Интересно, далее, будет отметить, что на этой же сессии Н.С. Чемоданов рассматривал лингвистическое родство именно как процесс, а не как мертвую субстанцию[183].

А.А. Белецкий на основании известного исследования В. Лемана[184] дает интересную и четкую историю фонематических систем индоевропейских языков с выводами для проблемы реконструкции доисторических систем. Здесь мы находим сначала доакцентную, а потом акцентную стадию доиндоевропейского языка, за которой следует потеря минимальным акцентом своей силлабичности и приобретение максимальным акцентом своей долготы. Далее следует период неразличительного акцента, когда аллофоны силлабичности становятся уже фонемами. Возникает различительная интонация с развитием из гласных с восходящим тоном определенного качества и количества. Наконец, падение ларингальных – вопрос достаточно сложный, от подробного изложения которого мы здесь отказываемся, – приводит доиндоевропейскую систему к той, которую можно назвать уже протоиндоевропейской. А очень сложные дивергентные процессы приводят протоиндоевропейский язык и к диалектам, по которым можно судить уже и о конкретных индоевропейских языках. Эта, правда, слишком сложная история доиндоевропейского и протоиндоевропейского языка, вносит определенную диалектику в нашу традиционную индоевропейскую грамматику, так что становится не только возможным, но прямо необходимым уничтожение всяких непроходимых границ между классическими и структуральными методами.

Следует указать на Э.А. Макаева, который сделал ряд публикаций, ценных для живого языка, не сводимого ни к неподвижным структурам, ни к иррациональной и непрерывной подвижности, недоступной для засвидетельствования даже при наличии надежных письменных памятников. Этот автор вводит в современное языкознание понятие давления системы языка, которое он отличает как от старых наблюдений с помощью методов аналогии, так и от самой системы языка. Систему языка Э.А. Макаев понимает как

«взаимодействие и взаимообусловленность конститутивных единиц всех уровней языка на определенном этапе его развития, образующих в своей совокупности его структурную модель на одном из уровней».

Поскольку система языка состоит из определенных инвариантов с обязательным сопровождением их теми или иными вариантами, поскольку вариативность является, согласно мнению автора, не только непременным признаком определенного уровня языка, но и самой языковой системы, ясно, что языковой уровень, перегруженный сложной архитектоникой, меньше проявляет свою вариативность, а чем он проще, тем вариативность сильнее. Давление системы языка также нельзя рассматривать как абсолютный императив, поскольку бесконечное разнообразие данного уровня, а также и та или иная его структурная осложненность могут оказывать сильнейшее сопротивление этому давлению. Необходимо иметь в виду также и то, что давление системы убывает там, где возрастает степень информации, сообщаемой о единицах языка различных уровней и их конститутивных признаков, равно как и давление системы языка возрастает с убыванием степени информации соответствующих единиц языка. Ясно, что в сравнении с агглютинативными языками в фузионных (например, в индоевропейских) языках давление системы значительно ослабляется[185].

В 1964 г. Э.А. Макаев издал книгу под названием «Проблемы индоевропейской ареальной лингвистики», где лингвист полностью преодолел все метафизически неподвижные категории старого индоевропейского языкознания, поскольку выдвигаемые здесь понятия центральных и маргинальных языков, западной и восточной общности, архаизма и инновации, критерий классификации индоевропейских языков, реконструкции различных особенностей, проблема самого индоевропейского языка и его диалектов теряют свою неподвижность, рассматриваются в их постоянном становлении, допускают самые разнообразные лингвистические комбинации и превращаются в волнующееся море языков и диалектов, то густо переплетенных между собою, а то и значительно удаленных друг от друга. Эта же идея становления проводится Э.А. Макаевым и в области индоевропейской этимологии[186]. В нашей науке обычно спорили о том, нужно ли реконструировать целое индоевропейское слово или только его корень. Автор показывает, что дело тут не в слове и не в корне, а в степени глубины проникновения в наиболее хронологически отдаленную от нас структуру основных этимологических единиц, – лексемы, корня, детерминативов, преформантов. Поэтому и определение индоевропейского этимона связано с разной степенью глубины структурно оформленного на соответствующем этимологическом уровне фономорфологического и семантического комплекса, объясняющего собою ту или иную лексему или группу производных образований того или иного индоевропейского языка. Хронологическое понимание таких соединений, как «корень плюс определенный набор детерминативов» или «преформант плюс корень плюс детерминатив» или «преформант плюс корень», каждый раз оказывается разным в зависимости от характера языкового материала. Реконструкция индоевропейского этимона осложняется еще и явлением семантической экстраполяции, требующей к себе самого строгого отношения. Наконец, как это ясно само собою, не только этимон, но и цельное индоевропейское слово должно получать у Э.А. Макаева тоже усложненную характеристику. Все это содержится в его докладе «Структура слова в общеиндоевропейском»[187]. Автор критикует взгляд А. Мейе на автономность индоевропейского слова, понимаемого лишь как отвлеченная совокупность словоформ. По мнению Э.А. Макаева, слово представляет собою нечто гораздо более гибкое, зависящее от языкового уровня, от акцентной организации, от тех или иных сандхи, от наличия проклизы и энклизы.

«Представляется более целесообразным фонетические слова рассматривать как фразовые отрезки, содержащие в себе в качестве ядра полнозначное слово, ограниченное проклитиками и энклитиками, имеющие единую акцентную схему и одну акцентную вершину»[188].

Работы Э.А. Макаева стоят выше раскола между классической и структуральной лингвистикой. С этой точки зрения высокой оценки заслуживает также работа И.М. Тронского «Общеиндоевропейское языковое состояние» (Л., 1967), к тому же поучительным образом совмещающая в себе исследовательский элемент и популярную доступность.

Приведем также примеры критики противопоставления классической и структуральной лингвистики и в отдельных областях индоевропейской лингвистики. Если приводить примеры из области германского языкознания, можно сослаться еще на сессию по германскому языкознанию, проходившую в 1956 г. в Институте языкознания АН СССР. Достаточно отметить хотя бы доклад В.М. Жирмунского «Сравнительно-историческая грамматика и диалектология»[189], в котором отвергаются традиционные методы реконструкции германского праязыка на основании разнородных и мертвых памятников письменности. В.М. Жирмунский конструирует общенародный германский язык с привлечением говоров и диалектов живого народа, которые можно непосредственно слышать и оценивать; общегерманский язык трактуется у него не как мертвая и неподвижная субстанция, лишенная всяких подвижных тенденций и борьбы, но как становящаяся и исторически обусловленная общность.

Что касается романского языкознания, то можно указать на сборник «Методы сравнительно-сопоставительного изучения современных романских языков» (М., 1966), производящий, к сожалению, впечатление абстрактных штудий, хотя один из редакторов этого сборника, М.С. Гурычева, достаточно ясно противопоставляет сравнительно-историческую грамматику романских языков и их типологию, а также пытается объединить генетическую теорию с теорией синхронного структурализма[190].

Укажем также на работу Р.А. Будагова «Проблемы изучения романских литературных языков», где, правда, идет речь не о народных, а о литературных языках, но зато используется то правильное соотношение этих языков, которого было лишено и старое языкознание, и старое литературоведение. Так, литературный язык характеризуется исторической подвижностью своей формы; а кроме того, и сама закрепленность литературной формы языка, согласно этому автору, весьма относительна и условна[191]. Поэтому у автора проводится правильная точка зрения, что не всякий письменный памятник демонстрирует собою литературную форму языка, а без этого нельзя и судить о возникновении литературного языка[192]. Осложненным и весьма подвижным является также и вообще взаимоотношение литературных и народных языков[193].

Пример совмещения синхронно-структурального и диахронно-исторического методов в области романского языкознания представляет также работа Ю.С. Степанова «Французская стилистика» (М., 1965).

В области славянского языкознания также начинают ярко фигурировать идеи подвижности и становления, противоположные мертвой неподвижности математической и структурной формулы. Так, С.Б. Бернштейн в цитированных материалах Межвузовской научной сессии 1964 г. по проблемам сравнительной грамматики индоевропейских языков в Москве исследует происхождение праславянского аблаута с точным учетом как праиндоевропейских процессов, так и процессов новых, уже чисто славянских[194]. Хотя вопрос о праславянской грамматике уже давно стоит в науке и даже имеются попытки ее конкретной реконструкции (Г. Ильинский, А. Мейе), однако различного рода фонетические и фонологические причины (позиция гласного, судьба индоевропейских слоговых сонантов, новые количественные закономерности) и другие причины приводят к более резкому разграничению редукции просто и нулевой редукции, к принципиальному неотличению чередования кратких (вернее сверхкратких) и долгих гласных в позднейшей редукции от количественных чередований на нормальной ступени и к признанию ранней утраты качественных чередований кратких монофтонгов в сравнении с продуктивными чередованиями кратких и долгих, к установлению того факта, что многочисленные следы чередований кратких гласных е/о в современных славянских языках являются следами древнейших закономерностей праславянского аблаута. И вообще необходимо учитывать диалектную дробность уже самого праславянского языка, которую не так трудно учесть и в соответствующих реликтах позднейшего развития. Сам аблаут выступает с разной степенью интенсивности в разных диалектах и в разные периоды уже самого праславянского языка.

Вряд ли нужно приводить другие примеры исследований в области индоевропейского языкознания для подтверждения той истины, что антитеза неподвижного математического структурализма и подвижного историзма классического (но, конечно, прогрессирующего) языкознания бледнеет и почти теряет всякий свой смысл в сравнении с передовой наукой. Самое большее – это то, что структуральные и исторические методы могут иметь только чисто временные и весьма условные разграничения, но ни о какой их абсолютизации в настоящее время не может быть и речи. Для этого стихийного сближения обоих методов можно было бы привести огромную литературу.

В заключение, однако, необходимо сказать, что указанная стихия сближения двух методов ни в каком случае не может оставлять нас в полном покое, поскольку для цельного языкознания все же существует немало разного рода препятствий, бороться с которыми отнюдь не так просто.

Если указать на препятствия теоретического характера, то ради примера можно привести мнение Р. Добрушина, который обвиняет классическую лингвистику в том, что она не умеет создавать устройства для машинного перевода с одного языка на другой, что наши языковеды не знакомы с математикой и техникой, что существующие у нас организации, занимающиеся прикладной лингвистикой, немногочисленны и слабосильны и что нужно не просто внести какие-то поправки в современное языкознание, но нужно его все целиком переделать на математический и технический лад[195]. То, что известный процент математиков, техников и лингвистов должен создавать такую науку, которая помогла бы изобретать разного рода языковые машины (вроде машины для механического перевода с одного языка на другой), это едва ли вызовет у кого-либо сомнение. Ясно также и то, что чем больше будет такого рода машин и специалистов, тем лучше. Однако приравнивание лингвистики к математике и технике или вообще к естественным наукам, повелительный запрет языковедам заниматься языком и стремление приостановить огромный прогресс современного языкознания как науки об языке в жертву наук о математически-техническом воспроизведении языка, все это является такой теорией, которая, конечно, мешает сближению классической и структуральной лингвистики. Кроме того, если не будет хороших лингвистов, то не будет и хороших математически-технических работников в области практической лингвистики. И вообще советская наука строится на единстве теории и практики, и абсолютизирование какой-нибудь одной из этих областей всегда ведет только к регрессу этих областей.

Небрежность в оперировании с языковым материалом также служит препятствием для создания такой лингвистики, которая стояла бы выше никому не нужной антитезы классической и структуральной лингвистики.

Если подвести итог всему сказанному, то необходимо констатировать преодоление нашей советской наукой глубокого разногласия классической и структуральной лингвистики.

Раздел VIII.

О ПОНЯТИИ ЯЗЫКОВОЙ ВАЛЕНТНОСТИ

Настоящий раздел является прямым продолжением указанных ниже работ[196]. В них мы рассматривали аксиомы знаковых систем и предварительно сформулировали некоторые особенности специфически языкового знака.

Здесь мы коснемся той особенности языкового знака, которая, может быть, является для него наиболее специфической. Эту область, или особенность языкового знака мы называем валентностью. Мы попытаемся сейчас разобраться в самом понятии валентности и охарактеризуем только самые главные черты специфически языковой валентности.

§ 1. Общее представление о валентности

Термин «валентность» возник в середине прошлого века в химии, где стал обозначать способность атома к образованию химических связей. Оказалось, что каждый атом допускает только те или иные определенные связи с другими атомами и что эта способность везде разная. В XX в. этот термин из химии перешел в языкознание, где тоже стал обозначать способность каждого отдельного языкового элемента связываться с другими языковыми элементами, порождать и допускать их. Таким образом, валентностью в языкознании стали обозначать способность отдельного языкового знака вступать в связь с другими знаками для образования более или менее обширных цельностей.

При этом о языковой валентности говорят уже в отношении разных уровней языка. Мы бы сказали, что это есть способность языкового элемента получать то или иное значение (функцию) в связи со своим контекстом, будь то отдельный звук или объединение звуков в единую морфему, будь то объединение морфем в цельную лексему или в отдельное слово, будь то объединение слов в целое словосочетание, в грамматическое предложение или в единицы еще более сложных связей.

Тем не менее, понятие контекста вовсе не исключает понятия валентности. Контекст указывает вообще на наличие каких бы то ни было семантических связей в языке. Валентность же указывает на наличие тех или других семантических связей уже в каждом отдельном языковом элементе. Конечно, связь эта здесь еще не развернутая, но языковой элемент в свете валентности уже рассматривается как нечто содержащее в себе зародыш возможных семантических связей. Каждый языковой элемент рассматривается в этом случае не изолированно, не единично, но как бы в виде заряженности разными своими возможными связями с другими языковыми элементами, как некоего рода заложенность в отдельном языковом элементе всех его возможных связей с другими элементами. Как в химии один атом кислорода или серы может соединяться лишь с двумя атомами водорода и один атом углерода только с четырьмя атомами водорода, так и в языке определенный префикс или суффикс содержит в себе способность только тех или иных семантических возможностей конкретно судить о которых мы можем только при помощи научного обследования тех или иных областей словообразования. Само латинское слово valeo, источник термина валентность, наряду с такими основными значениями, как «я силен», «я крепок», «я здоров», тоже имеет гораздо больше значений, связанных с понятиями способности, влиятельности, могущества, значительности, стоимости.

В связи с таким пониманием валентности значимость этой категории весьма вырастает для языкознания, и недаром с некоторого времени стали этим термином широко пользоваться. Те, кто употребляет этот термин, сознательно или бессознательно, борются с тем, отошедшим навсегда в прошлое, направлением в науке, которое понимало язык механистически и трактовало его как внешнеассоциативную связь отдельных слов или звуков с приписыванием этим словам или звукам только единичного, только изолированного и в отношении прочих элементов языка только дискретного характера.

Язык в настоящее время представляется нам как живой организм. Но для этого необходимо, чтобы все его составные части были чем-то таким, что связано с целым тоже органически, а не механически. Однако как бы ни был самостоятелен какой-либо элемент и как бы он ни был изолирован от других элементов языка, сам по себе он тоже является органическим целым, каким-то маленьким языковым организмом. А это значит, что каждый элемент языка в зародыше уже содержит в себе то целое, из которого получаются те или другие языковые образования. Другими словами, о валентности в языке имеет смысл говорить только в случае остро динамического понимания языка в противоположность механическому.

Конечно, во всяком организме имеются связи более органические и связи менее органические. Если, например, у собаки отрезана лапа, она все-таки продолжает жить. Значит, лапы связаны менее органическими связями с телом собаки. И в этом смысле могут быть названы менее «органическими частями». Но у животного нельзя вынуть сердце, нельзя вынуть легкие, нельзя вынуть мозг и многое другое, чтобы оно еще продолжало жить. Значит, сердце животного организма есть уже его более органическая часть, притом такая органическая часть, без которой не может жить весь организм. Значит, в подобного рода органах животного организма обязательно заложена возможность существования и проявления решительно всего организма.

Точно так же и в языке имеются одни более органические элементы языка и другие менее органические его элементы. При этом в том или другом случае каждый элемент языка обязательно заряжен теми или другими органическими возможностями, содержит в себе в той или другой форме зародыш, заряд или вообще реальную возможность тех или других органических языковых образований. Язык всегда динамичен. Следовательно, формулирование принципа валентности продиктовано желанием языковедов понимать язык как органическое целое, и притом не только вообще, но и как тот или иной организм в более узком и в более специфицированном виде. Принцип валентности языкового знака – это чрезвычайно важный принцип, безусловно относящийся к самой специфике языка, понимаемого строго динамически.

Единственно, что можно здесь возразить, – это то, что принцип валентности языкового знака не является достаточным условием для языковой специфики. Валентность существует и вообще во всех предметах, но, не будучи принципом, достаточным для языковой специфики, она все же является для нее принципом необходимым. Что же касается его достаточности, то в абстрактном и изолированном виде никакая валентность языка для него недостаточна. Но о тех элементах языка, которые являются для него не просто необходимыми, но еще и достаточными, речь должна идти отдельно.

§ 2. Смысловая валентность

Само собой разумеется, что заимствованное из химии понятие валентности, для того чтобы найти для себя место в языкознании, должно было приобрести определенную специфику. Первый момент такой специфики мы находим в том, что языковая валентность есть прежде всего не химическая, не физическая, не механическая и вообще не естественно-научная валентность, но валентность чисто смысловая. В словаре О.С. Ахмановой термин «смысловой» производится от слова «смысл», но слово «смысл» получает здесь такое определение:

смысл – это «то содержание (значение), которое слово (выражение, оборот речи и т.п.) получает в данном контексте употребления, в данной контекстной языковой ситуации»[197].

В этом определении для нас сейчас важно не указание на речевой контекст, поскольку этот последний в своей новой функции уже затронут нами в определении термина «валентность». Но здесь важно другое, а именно указание на то, что смысл слова есть в конце концов его значение, а по поводу «значения» О.С. Ахманова в том же словаре пишет, что

оно есть «отображение предмета действительности (явления, отношения, качества, процесса) в сознании, становящееся фактом языка вследствие установления постоянной неразрывной его связи с определенным звучанием, в котором оно реализуется».

«Это отображение действительности входит в структуру слова (морфемы и т.п.) в качестве его внутренней стороны (содержания), по отношению к которой звучание данной языковой единицы выступает как материальная оболочка, необходимая не только для выражения значения и сообщения его другим, но и для самого его возникновения, формирования, существования и развития»[198].

С этими определениями О.С. Ахмановой можно вполне согласиться, может быть, только за одним исключением, а именно: язык отражает собою не просто действительность, но и какую угодно действительность, в том числе и предполагаемую, а иной раз даже и фактивную, даже сознательно искаженную и без всяких оснований придуманную. Но то, что языковой смысл или языковое значение есть отражение действительности в сознании, с этим спорить никак невозможно. Если этот момент сознания мы упустим из виду, то язык, какая бы валентность ему ни была свойственна, перестанет быть языком. Ведь и всякая неодушевленная вещь тоже имеет свое значение, и это значение каждое мгновение меняется в зависимости от неисчислимого множества всякого рода обстоятельств. И тем не менее, камень или дерево еще не есть язык или создание языка. Одушевленные существа тоже обладают разного рода валентностью, и валентность эта уже заложена в семени, как и валентность дерева и вообще растений в семенах и зернах. И тем не менее, и одушевленные и неодушевленные предметы существовали на земле еще до человека, еще до его сознания. Человеческое сознание или, попросту говоря, человек – вот та специфика, которая делает валентность языковедческой категорией. В этом смысле мы и говорим не просто о валентности, но о смысловой валентности.

Здесь необходимо отметить то обстоятельство, что и об отражении, и о смысловом отражении мы уже говорили в нашей статье (см. сноску 1), которая была посвящена аксиоматике знаковой теории, но которая имела своей целью сформулировать не специфические свойства языкового знака, но свойства его как знака вообще. Там мы формулировали аксиомы как общей, так и специальной информации, без которой невозможен никакой знак, и в этом отношении всякий знак – и языковой и неязыковой, понимался нами как смысловое отражение той или иной предметности. Но мы там не скрывали того смыслового отражения, которое характерно именно для языка. Конечно, всякий знак что-нибудь значит, и всякий знак имеет тот или иной смысл. Однако в настоящем месте нашего исследования мы говорим именно о языковой специфике, а поэтому и о смысловом отражении мы говорим как о смысловом отражении именно в человеческом сознании. Поэтому и выдвигаемый нами здесь тезис о языковом знаке как об отражении в человеческом сознании имеет совсем другое содержание. Для специфики языкового знака нужен именно человек, потому что только человек обладает языком. Поэтому и термины «смысл», «смысловой», «значение», «отражение» имеют в настоящей нашей работе гораздо более узкий и гораздо более определенный характер.

§ 3. Сознание и мышление

Сознание и мышление обычно различаются весьма слабо, и когда говорят об отражении действительности в человеческом сознании, то сознание это понимается довольно расплывчато, потому что имеется в виду не только сознание, но и мышление. Конечно, во многих философских и языковедческих вопросах можно и не придавать большого значения этому различию обеих сфер человеческого субъекта. Отчасти это проскальзывало и у нас, как раз именно в таких нейтральных областях, где имеет одинаковый смысл говорить и о сознании и о мышлении. Сейчас, однако, мы подошли к тому пункту нашего исследования, где как раз это различие является весьма важным.

Когда мы говорим просто о человеческом сознании, мы имеем в виду не только смысловое отражение в человеческом субъекте той или иной объективной реальности, но скорее говорим о ее воспроизведении, при котором человек начинает отличать объективную реальность и свое воспроизведение этой реальности, отдавая себе отчет, что это именно он воспроизвел данную объективную реальность, что сам он – это одно, а объективная реальность – это совсем другое. Человек уже соотнес себя с самим же собою, т.е. понял, что он есть именно он, а не что-нибудь другое и что в своем воспроизведении объективной реальности он именно понял самый факт этого воспроизведения. Для этого тоже необходимо свое творчество. И такое воспроизведение объективной реальности является творческим уже по одному тому, что уже человек, сознавая себя как некое самостоятельное «я», затратил свои усилия, пусть хотя бы и очень малые, которые необходимы для этого субъективного воспроизведения объективной реальности.

Совсем другое дело человеческое мышление. Ведь мыслить не значит просто воспроизводить, хотя бы это воспроизведение сопровождалось переживанием самого факта его существования. Мыслить – это значит различать и отождествлять, находить противоположности и противоречия, разрешать эти противоречия и тем самым ставить те или иные проблемы и т.п. Попросту говоря, мыслить – это не значит просто воспроизводить действительность, но еще ее и анализировать, в ней разбираться, находить в ней причины и следствия, приводить ее в систему. В этом смысле сознание пока еще в своем преимущественном качестве является чем-то хаотичным и случайным, в то время как мышление заменяет эту хаотическую случайность понятийно продуманной системой.

Спрашивается: если язык есть специально человеческое явление, то можно ли понимать его только в виде отражения действительности, или он является также еще и орудием ее обработки, инструментом ее понимания и методом ее творческой переработки, творческого ее понимания и ее самостоятельной, и притом систематической интерпретацией? Это понимание действительности и эту ее интерпретацию мы имели уже на стадии человеческого сознания. Не наступил ли сейчас момент заговорить именно о мыслительной переработке действительности при помощи языка и о языке как о мыслительном интерпретирующе-смысловом творчестве? Но тут мы как раз и должны ввести тот новый термин, который отсутствовал у нас при анализе языка как формы отражения действительности. Этот термин – «валентность», и его мы будем применять уже не просто к человеческому сознанию, но именно к человеческому мышлению, т.е. к языку как специфической обработке и переработке действительности.

§ 4. Интерпретативно-смысловая валентность

В других наших работах мы уже не раз говорили об интерпретирующих функциях языка (см. сноску 1). Мы этим хотели сказать, что отражение действительности в человеческом сознании не является механическим отражением, не является буквальным воспроизведением воспринимаемого или предполагаемого предмета. Человеческое отражение действительности по преимуществу является творческим отражением. Если какой-нибудь предмет попал в человеческое сознание, то он тут же вступает в область вечно подвижного человеческого сознания, мышления и вообще всякого переживания. А кроме того, в результате этой субъективной обработки объективно существующей или объективно предполагаемой действительности, в субъекте возникает тот творческий продукт, который тут же стремится опять вернуться к действительности, но уже к действительности не просто хаотически тягучей, но к действительности, получающей ту или иную творческую переработку и способной переделываться согласно тем или иным общественно-личным принципам.

Всю эту творческую стихию мышления, отражающего действительность, мы называли интерпретацией действительности и потому находили в языке в качестве самых главных именно интерпретирующие функции. Поэтому, когда мы выше сказали о смысловой валентности языка, то мы имели в виду, во-первых, чисто человеческую смысловую валентность, а во-вторых, в связи с этим и творчески-человеческую валентность, интерпретирующе-смысловую валентность, т.е. мыслительную, абстрактно пережитую, но в то же самое время готовую перейти к практике, к ее фактическому осуществлению, к переделыванию той самой действительности, отражением которой она была вначале.

В связи с этим будет точнее говорить не просто о смысловой валентности языка. Повторяем: все, что существует, всегда есть нечто, т.е. всегда обладает какой-то идеей или каким-нибудь смыслом, и потому в широком смысле всякий предмет вообще и всякая его динамическая валентность всегда будет так или иначе смысловой. С этой точки зрения каждое слово не есть просто отражение действительности, но то или иное ее мыслительное понимание. Всякий предмет, живя и развиваясь, получает бесчисленное количество разных смысловых оттенков, и его валентность тоже смысловая, поскольку каждый момент такой валентности отличается от всех других моментов и всегда что-нибудь значит. Поэтому, чтобы не было недоразумения, в настоящем месте нашей работы слово «смысловой» обязательно надо снабжать каким-нибудь более специфическим определением.

Можно было бы говорить об отражательно-смысловой валентности. Но и этого мало, поскольку термин «отражение» часто понимается слишком элементарно и слишком механистически – как буквальное отражение, не получающее ничего нового от той среды, в которой оно осуществилось, т.е. независимо от человеческого мышления. Необходимо указывать, что это отражение обязательно творческое, обязательно анализирующее и обязательно перерабатывающее всякую отраженную предметность, обязательно также и мыслительное. Поэтому при самом минимальном учете специфики языка необходимо говорить не только о смысловой, но об интерпретирующе-смысловой валентности или об интерпретативно-смысловой валентности, выдвигая на первый план именно мыслительные стороны языка.

Приветствие при расставании древний грек обозначал словом chaire («радуйся»), древний римлянин – словом vale («будь здоров», «будь силен», «будь крепок»), русский – «прощай» (т.е. «прости»); кроме того, русские говорят здесь «до свидания», немцы – auf wiedersehen («до нового увидения»), французы часто говорят adieu («с богом»), англичане – good-bye («до свидания»). И вообще, в разных языках указание на расставание может выражаться самыми разнообразными средствами. И значит, везде имеется здесь в виду не просто отвлеченный смысл расставания или разлуки, но этот смысл каждый раз по-разному мыслительно интерпретируется. Некоторые выражения в иных языках еще сохраняют былую моральную насыщенность. Так, например, русское «прощай» теперь уже не указывает на просьбу о прощении, но несомненно носит на себе налет более возвышенного и морального характера, чем просто «до свидания». Точно так же франц. adieu, как и итал. addio, тоже отличается несколько более возвышенным характером, чем просто франц. au revoir. Англ. good-bye в настоящее время звучит так же прозаически, как и русское и немецкое выражение при расставании. Однако это теперешнее прозаическое выражение произошло из староанглийского god be with you, означавшего «Господь с тобою». Англ. farewell, где первая часть слова сопоставляется с нем. fahren («ехать»), в настоящее время можно перевести как «доброго пути». Однако выражение это в просторечии употребляется у англичан гораздо реже, а встречается больше в поэтическом языке или в песнях. Наконец, русское выражение «всего хорошего» звучит уже совсем прозаически; а такие выражения, как «всего» или «пока» воспринимаются даже на границе просторечия и вульгаризма. Таким образом, даже такие простые и просторечные выражения, которые употребляются при расставании одного человека с другим, отличаются самым разнообразным интерпретирующим характером, начиная от простой констатации самого факта расставания и кончая самой глубокой и высокой его моральной или какой-нибудь еще иной интерпретацией. Если же учесть еще и ту интонацию, с которой произносятся слова при расставании, то можно прямо сказать, что типов этой интерпретации безгранично много. При этом всякому должно быть ясно, что интерпретация эта не есть просто языковое отражение самого факта расставания, но и чисто мыслительная его насыщенность, начиная от нулевой и кончая безгранично насыщенной, с сопровождением то ли просто рукопожатия, то ли поцелуя, то ли просто кивка (тоже при самом разнообразном и трудно формулируемом личном и общественном содержании этих физических актов).

§ 5. Валентность в окружении соседних категорий

В заключение предложенных выше размышлений нам хотелось бы сопоставить новейшее понимание валентности с такими языковыми категориями, которые соприкасаются и часто сливаются с нею, но которые весьма полезно отличать и формулировать отдельно.

Прежде всего валентность слова и вообще всякого языкового элемента раньше никак не отличали от так называемого основного значения слова или элемента слова. Здесь не стоит входить в рассмотрение того, что можно и нужно назвать основным значением слова, существует ли такое основное значение и если существует, то в каком смысле. Однако в настоящее время основное значение слова, как бы его ни понимать, является весьма статической категорией, в то время как валентность слова указывает не только на подвижный смысловой характер слова, но несомненно также и на смысловую динамику валентности. Она не просто есть или существует в слове, но она является его смысловой мощью, ее разносторонней и даже трудно исчислимой семантической потенцией. Валентность слова действительно, можно сказать, есть его основное значение. Но это не просто основное значение, а еще и заложенная в нем потенция весьма разнообразных значений.

Обычно плохо различают валентность слова и его полисемию. Тут – тоже различие в смысле статического элемента или статической картины полисемии и динамической порождающей силы валентности. Валентность есть созидательная мощь подчиненных ей семантических элементов, а не просто семантическое и статистическое их перечисление. И тем не менее, валентность содержит в себе четкую разграниченность подчиненных ей элементов. Это дает основание некоторым авторам понимать лингвистическую валентность как поддающееся количественному определению свойство слова[199]. Дело, однако, заключается не столько в количественном определении свойств слова (иной раз оно столь велико, что не поддается математическому исчислению), сколько именно в смысловом различении отдельных смысловых элементов, которые всегда соблазнительно понять как нерасчлененную массу. Между тем из общей валентности отдельные семантические элементы появляются не только в различной, но всегда и в точно различаемой форме, которую, впрочем, не всегда удается точно формулировать ученому-лингвисту.

Валентность и сочетаемость – тоже очень близкие термины, поскольку валентность также указывает на некоторого рода объединение языковых элементов. Но сочетаемость в обычном смысле слова предполагает семантическую статику каждого из сочетаемых элементов, в то время как валентность требует их семантического становления. Так, например, падежная форма, взятая как валентность или как ее результат, все равно предполагает дальнейшее дробление и уточнение сочетаемых элементов. Если категория родительного падежа в данном языке сочеталась с определенным значением, то это не значит, что такое значение падежа постоянно и неподвижно. Оно тоже является принципом для дальнейших структурно-семантических сочетаний. Родительный падеж является не только одним из многочисленных элементов валентности падежа (ведь разных падежей существует в языках очень много), но и сам обладает валентностью в отношении различных выявляемых им элементов. Так, в латинском языке мы говорим не только о родительном падеже, но и о родительном принадлежности, родительном качества, родительном количества, родительном разделительном, родительном субъекта или объекта и т.д. Поэтому и сочетаемость такого рода падежей в латинской речи, взятая сама по себе, есть понятие статическое, но взятая как порождение слов с более общей валентностью, уже перестает быть статикой и тоже начинает обладать валентностью в динамическом смысле слова.

Но имея в виду валентность слова как указание на его изменяемость, ни в каком случае нельзя сужать этой языковой валентности. Так, например, парадигматическая изменчивость слова, основанная на внесении каждый раз какого-нибудь нового элемента в исходное семантическое сочетание, тоже является понятием достаточно статическим в сравнении с той общей валентностью, о которой мы говорим.

Чтобы как-нибудь обозначить ту большую смысловую потенцию, которая заложена в слове «валентность», необходимо придумать для нее такой термин, который исключал бы всякий намек на пассивный характер и на статику семантических элементов, проистекающих из языковой валентности. Таким названием нам представляется смысловая заряженность. Только с таким пониманием валентности она может быть введена в науку в виде чего-то вполне реального и в то же самое время в виде чего-то безусловно нового. Поскольку часто приходится изучать языки не из живого разговора, но из книг о языке, из грамматик, то язык может представляться содержащим в себе свод тех или иных неподвижных правил, исключения из которых тоже обычно представляются в очень статическом виде. Кроме того, и словари, даже самые подробные, только в самой ничтожной степени отражают подвижность и смысловую заряженность содержащихся в них слов и вообще языковых элементов.

Но живой язык вовсе не состоит ни из каких правил и ни из каких исключений. Можно быть совсем неграмотным и прекрасно говорить на том или ином языке. Уже самый простой разговор одного человека с другим, не говоря уже о других более интенсивных формах использования языка, возможен только потому, что каждое слово и каждый языковой элемент заряжен бесконечным количеством разного рода смысловых оттенков, и мы даже и сами не замечаем, какое огромное количество этих оттенков выступает в наших словах и какое огромное количество этих оттенков должно заключаться в наших словах, чтобы мог состояться самый обыкновенный разговор. Поэтому бесконечная смысловая заряженность каждого языкового элемента является подлинной спецификой языка, и только здесь то неподвижное «основное» значение слова, о котором мы говорили вначале, становится живой и подлинной динамической картиной выражаемых нами мыслей в языке.

В сравнении с этой смысловой заряженностью всякой языковой валентности, парадигматические и синтагматические смысловые оттенки, конечно, представляются чем-то статическим, малоподвижным и указующим не столько на живую смысловую подвижность языка, сколько на статичность результатов их функционирования, получаемых не как «энергия», но именно как «эргон», если употреблять старинную терминологию Гумбольдта. То или иное парадигматическое и синтагматическое множество не есть смысловое движение языка, но есть только неподвижный результат этого движения.

Точно так же нельзя заменить термин «валентность» термином «контекст». Хотя контекстов и существует бесконечное множество, тем не менее самый этот термин звучит достаточно статично и не указывает на смысловую мощь, которая содержится в языковой валентности. Контекст – это тоже результат движения того или другого языкового элемента в тех или иных сегментных пределах, в то время как термин «валентность» уже по самой своей этимологии указывает на исходный и максимально насыщенный момент движения, а не на какую-нибудь вторичную и результативно возникшую точку этого движения.

Таким образом, языковую валентность необходимо отличать от: 1) основного значения слова, 2) полисемии, 3) сочетаемости отдельных языковых элементов, 4) парадигматического и 5) синтагматического множества, 6) контекста и тем самым 7) дистрибуции (которая, как известно, есть не что иное, как совокупность определенных контекстов для данного языкового элемента). Все эти категории вполне реально функционируют в языке, но они отличаются статическим, а не динамически заряженным характером. Не вводить в современное языкознание момента валентности – это все равно, что в естествознании игнорировать ядерную физику и понимать атом в свете тех же самых статических представлений, которые существовали в науке полтораста лет назад.

§ 6. Заключение

На основании предыдущих соображений мы склонны придавать категории языковой валентности очень большое значение для построения всего общего языкознания.

В 30-е годы прошлого века Вильгельм Гумбольдт выдвинул учение о языке как о способе понимания мира. И эта доктрина имела и еще до сих пор имеет огромное значение. Однако в настоящее время общее языкознание владеет такими категориями, которые заставляют нас истолковать эти идеи гораздо шире и глубже. Несмотря на полную правильность учения о том, что язык есть не «эргон», но «энергия», оно оказывается уже устаревшим, и требуется его новая формулировка. Значительную роль в этом играет именно категория языковой валентности. Здесь приходится формулировать несколько пунктов, которые едва ли можно ограничить пределами старого и нового гумбольдтианства.

Валентность языка тоже есть своего рода «энергия» языка. Но с точки зрения современного советского языкознания, в этой языковой энергии необходимо выдвигать в первую очередь следующие моменты.

Язык – отражение действительности, которое может быть и правильным и неправильным. Но сама действительность безгранична и бесконечна. Может ли в таком случае мышление быть ограниченным и конечным, если оно отражает бесконечную действительность? Да, мышление есть отражение действительности, но именно поэтому валентность мысли, будучи функцией действительности, в принципе всегда бесконечна, и это легко заметить при наблюдении всех тех оттенков, которые приобретает данный языковой элемент в связной речи.

Второй вывод, без которого невозможна современная теория валентности, – это полная невозможность ограничить ее только одними артикуляционными пределами. Понимаемая в том широком смысле, как мы это сейчас обрисовали, валентность вносит в язык некоторые элементы, которые прямо нужно назвать внеартикуляционными или, попросту говоря, непроизносимыми. Возьмем какой-нибудь индоевропейский корень слова, который в разных языках, да иной раз даже в одном и том же языке, выступает в виде самых разнообразных огласовок. Если мы сравним такие слова, как «бить», «бью», «бей», «бой», то всякий лингвист скажет, что здесь мы имеем дело только с одним и единственным корнем слова. Но в таком случае мы скажем: пожалуйста, произнесите этот один и единственный корень указанных слов. Его произнести нельзя. А тем не менее он реально существует, и те отдельные слова, которые мы сейчас назвали, отличаются одно от другого только разной огласовкой. Другой пример: все языки переполнены омонимами. Так, немецкое leben одинаково может пониматься и как существительное и как инфинитив глагола. Как же в таком случае быть? Ясно, что произносимость слова в грубо артикуляционном смысле вообще не является языковой необходимостью, она не является необходимостью и для языковой валентности.

В современном советском языкознании имеется достаточное количество общепризнанных теоретических положений, при помощи которых нетрудно объяснить все своеобразие понятия валентности. В нашем языкознании твердо проводится учение Маркса о том, что язык есть непосредственная действительность мысли. Уже это одно не только облегчает понимание категории валентности, но и является достаточным основанием считать валентность прямой языковой необходимостью. Все, что есть в мысли, имеется и в языке; и потому все сложные и бесчисленные оттенки логической мысли вполне в непосредственном виде ощущаются и в языке. Но это вовсе не значит, что язык и мышление есть одно и то же. Язык есть непосредственная действительность мысли, а не просто сама мысль. С логической точки зрения понятие ремесленника есть только указание на то, что данный человек занимается ремеслом, и больше ничего. Если же ремесленник является для нас не понятием, но словом, т.е. элементом нашей реальной человеческой речи, то ремесленник может оказаться не просто работником в области ремесла. В реальной человеческой речи он еще и ест, и пьет, и спит, и живет в каком-то доме, и имеет такой-то костюм и т.д. и т.д. Другими словами, слово «столяр», а не понятие столяра обладает, попросту говоря, бесконечной валентностью, так как это не мысль, но непосредственная действительность мысли.

И наконец, как бы мысль и язык ни различались между собой, они являются только разными сторонами одной и той же действительности. Надо только уметь объединить понятие жизни и самое жизнь. Однако это, пожалуй, уже далеко выходит за рамки учения о языковой валентности.

Раздел IX.

О ПЕРВИЧНЫХ ТИПАХ ЯЗЫКОВОЙ СИГНИФИКАЦИИ

В настоящем разделе нам хотелось бы отойти от характеристики недостаточных взглядов в области учения о структурах и дать попытку положительного решения вопроса о структурах на конкретном и живом материале языка. Попытка эта тоже во многих отношениях является недостаточной. Но мы все же решаемся ее предпринять, чтобы содействовать продвижению вперед наших либо чересчур абстрактных, либо чересчур конкретных построений в этой области.

О живой структуре языка нельзя говорить без понимания языка как живой действительности мысли с целями человеческой, т.е. разумно-жизненной коммуникации. Так понимали язык Маркс и Энгельс. Но мысль, осуществляемая в языковой действительности, уже перестает быть просто мыслью. Она осмысляет слепую стихию языка и превращает ее в знак мысли. В этом случае мы говорим о языковой сигнификации, или о сигнификативных функциях мысли и языка. Уже ближайшее наблюдение обнаруживает, что типов такой сигнификации существует очень много. И прежде чем говорить о разных типах языковой сигнификации, условимся в самом точном и определенном смысле, что мы в дальнейшем будем называть сигнификацией. Это – структура осмысляемой звуковой действительности, возникающая как смысловое, т.е. как дофонетическое и сверхфонетическое осмысление слепого звука в целях коммуникации. Условившись так, попробуем в дальнейшем говорить, во-первых, о более детальном анализе самого понятия сигнификации и, во-вторых, о самых элементарных и первичных актах сигнификации.

§ 1. Вступительные замечания

Фонетика есть артикуляционно-акустическое описание звуков, используемых человеком в своей речи. Семантика есть совокупность значении слов или наука о значении произносимых человеком слов в зависимости от времени и места этого произношения. Естественно ожидать, что фонетика и семантика соответствуют друг другу, т.е. естественно ожидать, что каждому произносимому звуку, а также каждой совокупности произносимых звуков соответствует в языке определенное значение, а каждому значению соответствует то или иное фонетическое образование. Однако при более внимательном изучении языка оказывается, что отношение между фонетикой и семантикой очень сложное, и одна другой отнюдь не всегда соответствует, или соответствует весьма разнообразно. Здесь мы хотели бы указать на эту сложность соотношения фонетики и семантики, приводя для этого ряд простейших и очевиднейших примеров.

Звук, взятый сам по себе, как результат функционирования артикуляционно-акустического аппарата, есть нечто самостоятельное, нечто изолированное от других звуков и тем более от всего прочего, а потому заслуживает собственного и вполне специфического описания и определения. Такой звук, взятый, в отличие от всех прочих звуков, звук как именно звук, уже не является звуком вне всякого анализа, т.е. не является звуком в глобальном смысле слова. Звук, взятый в таком самостоятельном виде, является также и понятием данного звука, т.е. звуком, имеющим свой собственный смысл и свое собственное значение. Такой звук уже не есть просто результат функционирования артикуляционно-акустического аппарата. Такой звук есть уже осмысленный звук, в его создании действует не просто артикуляционно-акустический аппарат, но и определенного рода смысловая функция.

Однако осмыслить что-нибудь – это значит подвести его под нечто общее, а его самого рассматривать как единичное проявление этой общности. Когда мы говорим «Иван есть человек» или «Жучка есть собака», то подобного рода суждения только в том случае будут суждениями, когда сказуемые этих предложений будут указывать на нечто общее, а подлежащие – на то или иное единичное проявление этой общности. Иначе никакого суждения у нас не получится. Точно так же, когда мы говорим «а есть а», это значит, что какое-то глобальное, смутное и непонятное «а» мы поняли именно как «а», а не как что-нибудь другое. Но это обязательно значит и то, что сказуемое в данном случае мы привлекли как некую общность, осмысливающую все подпадающие под нее единичности, и подлежащее «а» уже перестали понимать как нечто глобальное и нерасчлененное, как нечто туманное и бессмысленное, но стали понимать как нечто получившее для себя определенный смысл, как нечто теперь уже осмысленное. Назовем это подведение единичного под общее и функционирование общего как чего-то, дающего смысл соответствующему единичному, актом сигнификации. Эта сигнификация есть, следовательно, смыслополагание, и ему принадлежит смыслоразличительная функция. Звук «а» был чем-то глобальным и смутным, пока мы его не понимали как именно «а». Но когда это «а» поняли именно как «а», мы его уже осмыслили как «а», т.е. совершили не только артикуляционно-акустический акт, но еще и акт сигнификации.

Однако тут-то как раз и начинается теория того, что мы называем языковой сигнификацией. Даже сигнифицированное «а» все еще не означает того, что это «а» есть действительно то «а», которое функционирует в языке, в живой речи языка. Ведь если мы действительно поняли, что «а» есть именно «а», то вовсе не из таких изолированных звуков состоит человеческая речь. Если бы это было так, то, произнося слово «дерево», мы сначала произносили бы звук «д» и тут же о нем забывали бы; затем мы произносили бы звук «е» и опять тут же о нем забывали и т.д. и т.д. Вместо живого слова «дерево» мы получили бы просто некоторый ряд звуков, вполне сигнифицированных, т.е. понятых нами как таковые, но взаимно изолированных, поскольку этого требует сигнификация каждого звука как чего-то вполне определенного и законченного и вполне отличного от всяких других звуков. Сигнификация звука «а» как именно «а» указывает на специфику этого «а» как результата тех или иных артикуляционно-акустических функций, не больше того. А когда мы этими звуками пользуемся в нашей живой речи, мы совершенно даже и не вспоминаем о затраченных артикуляционно-акустических усилиях. Языковое «а» вовсе не есть артикуляционно-акустическое «а». Его языковая сигнификация вовсе не есть артикуляционно-акустическая сигнификация. Поэтому, как бы представители фонетики ни старались дать точное артикуляционно-акустическое описание звуков языка, взятых в своей специфике, т.е. именно как таковых, именно как звуков же, все равно фонетическая дисциплина, взятая сама по себе, не имеет ровно никакого отношения к языку. Языковые звуки вовсе не есть просто звуки. В языке им принадлежит совсем другое значение, вовсе не фонетическое. Подлинное языковое значение звуков внефонетично и надфонетично. Когда мы говорим «дерево», – ни о каких отдельных звуках, составляющих данное слово, не говорим и не думаем. Эти звуки, входящие в осмысленное слово «дерево», являются только носителями определенного смысла, т.е. того смысла, который принадлежит слову «дерево» как слову, обозначающему определенный тип и структуру из области растительного мира. Между этим смыслом и звуками, его выражающими, нет ничего общего. И сигнификация, заключенная в слове как в определенной структуре языковой области, вовсе не есть фонетическая сигнификация. Поэтому данное выше определение сигнификации как приобщения частного к общему или общего к частному является определением слишком широким, которое охватывает и фонетические функции в артикуляционно-акустической области, и те языковые звуки, которые вовсе не являются только звуками и осмысляются только внефонетически, только надфонетически. Очевидно, языковая сигнификация требует от нас более подробного изучения, основные черты которого мы сейчас кратко наметим.

§ 2. Что такое языковая сигнификация?

Чтобы приблизиться к более точному определению языковой сигнификации, необходимо исходить по крайней мере из трех аксиом, которые не требуют доказательства и которые даже и невозможно доказывать ввиду их повелительной очевидности.

Во-первых, существует бытие, само по себе, от себя самого и для самого себя. Такое бытие, охватывающее собою все свои порождения, можно было бы называть абсолютной действительностью, но мы ее будем называть просто действительностью. Благодаря своей всеохватности она выше всех отдельных объектов и субъектов, поскольку те и другие не больше, как ее же порождение.

Во-вторых, существует мышление (или сознание), отражающее действительность, но не механически, не физически, не химически, не биологически и вообще никаким частным образом, а прежде всего, самым общим т.е. смысловым образом. Мышление не просто отражает действительность, но ставит вопрос в отношении каждого предмета: что это такое и чем отличается от всего прочего? Заняв такую специфическую позицию, мышление в дальнейшем развивается уже свободно и независимо. Однако, поскольку оно с самого начала является отражением действительности, то в результате своих операций также возвращается к ней. Но эта действительность, вместо глобальной, вечно текучей и в деталях неразличимой, слепо ползучей, представляется теперь, в результате наших мысленных операций, уже со своей раздельной и устроенной, закономерно направленной и вообще осмысленно упорядоченной стороны. Тут выясняется и огромный реализм мышления, впервые дающий возможность познавать закономерное протекание действительности и тем самым возможность ее сознательного с нашей стороны переделывания.

В-третьих, в процессе своего развития, мышление, которое с самого начала только отражало действительность, становится теперь на путь самостоятельного активного развития. Оно порождает как бы собственную действительность, причем данную вполне непосредственно. По Марксу, язык и есть непосредственно данная действительность мысли.

Нам представляется, что без признания этих трех аксиом нечего и думать понимать, что такое язык и что такое языковая сигнификация. Если читателю будет угодно доказательств, тогда в дальнейшем нам стоит уточнять эти аксиомы и делать все вытекающие из них выводы. Если же эти три аксиомы кому-нибудь непонятны, то понимать наши дальнейшие рассуждения будет совершенно невозможно; и лучше такого рассуждения не проводить, а если его проводить, то такому читателю не стоит в него и вникать. Попробуем, однако, сделать из трех предложенных аксиом некоторые, хотя бы ближайшие выводы.

Самая сущность того, что мы сейчас назвали непосредственной действительностью мысли, уже указывает на то, что это есть отход от чистого и абстрактного мышления и вполне определенный способ приближения к тому, чтобы понять действительность и так или иначе с ней общаться. Поэтому первое, что бросается здесь в глаза, это коммуникативная направленность мысленно развиваемой действительности. Язык не повторяет чистую и абстрактную стихию мысли, но он ее осуществляет, реализует и заново интерпретирует, чтобы стать ближе к действительности в ее первоначальном и для мышления исходном существовании. Но язык не есть также и буквальное повторение исходной действительности. Используя мыслительный аппарат, язык определенным образом интерпретирует и эту действительность. А так как исходная действительность ни от чего не зависит (поскольку ничего другого вне ее и вообще не существует), т.е. поскольку исходная действительность свободна, то и мышление, которое ее отражает, тоже свободно. А это значит, что и та непосредственно данная действительность мысли, которая составляет сущность языка, тоже свободна. Таким образом язык тоже вполне свободно интерпретирует и всю мыслительную сферу, и всю действительность, которая лежит в основе самого мышления. Поэтому совершенно неправы те, которые считают, что язык есть отражение действительности. Если бы это было так, то решительно все предложения, из которых состоит язык, были бы истинными, а ложь была бы невозможна. Но говорящий, т.е. тот, кто пользуется языком, высказывает не только истинные, но и ложные суждения. Итак, язык есть не просто отражение действительности, он может быть и ее искажением. А это значит, что язык вполне свободен, как свободна интерпретируемая им стихия чистого мышления и как свободно само мышление, призванное быть отражением исходной действительности.

Но как выражается эта свобода? Как мы сказали, мышление начинается с того момента, когда из глобальной, беспорядочной и эмпирически ползучей действительности выделяются отдельные предметы и ставится вопрос об их смысловом содержании. Утверждая то или иное смысловое содержание о предметах, составляющих действительность, мышление предицирует это смысловое содержание предмета самому предмету, приписывает слепо ползучему предмету определенную и уже не слепо ползучую смысловую содержательность. Поэтому предицирование, т.е. приписывание чего-нибудь чему-нибудь, необходимо для мышления, как необходим для него также и учет той ползучей среды, откуда извлечен данный предмет мысли. Ведь нельзя в целях определения данной вещи настолько отрывать ее от породившего ее контекста действительности, чтобы она уже ничего не имела общего с этим контекстом. Данная вещь действительно есть она сама. Но на ней не может не лежать печать ее происхождения из определенного контекста действительности. Даже если мы скажем такое простое слово, как «дом», то какую бы мы ни мыслили здесь самостоятельную и специфическую вещь, все равно с этим «домом» связаны у нас десятки и сотни разных представлений (камень, кирпич, бревна и доски, железо и т.д.), образующих вполне определенную связку, пучок, узел, сгусток, а, вернее сказать, систему природных и общественных отношений. Итак, непосредственная действительность мысли, образующая собою язык, состоит из множества разного рода предикаций, заимствованных тоже из множества бытийно-данных контекстов действительности.

Три обстоятельства необходимо иметь в виду в наших суждениях о контексте.

Во-первых, контекст как раз и является тем методом, который позволяет нам более или менее точно формулировать надфонетическую семантику данного фонетического сегмента. Когда мы, анализируя звук речи, находим разные варианты его произношения, и когда рассматриваем данное слово во всей его семантической совокупности в языке, опорой для понимания данного языкового элемента или данной совокупности элементов является только контекст речи или, лучше сказать, безграничные семантические оттенки, зависящие тоже от бесконечного числа разного рода контекстов. Контекст решает все.

Во-вторых, логическая сущность контекста заключается в том, что он оказывается тем целым, частью которого как раз и является изучаемый нами отрезок речи. Но всякое целое всегда представляет собою некоторого рода новое качество, которого не было в составляющих его отдельных контекстных частях. Диалектика целого и частей – вот в чем разгадка необычайной надфонетической значимости каждого отдельного отрезка речи. Поэтому, чем шире контекст, тем больше оказывается семантически нагруженным данный элемент речи или данная совокупность этих элементов.

В-третьих, ввиду бесконечного разнообразия речевых контекстов становится весьма трудной задачей определение точной семантики каждого отдельного элемента речи и каждого речевого сегмента. Взявши достаточно пространный словарь какого-нибудь языка, мы всегда удивляемся разнообразию и даже взаимной противоречивости отдельных значений данного слова в языке. Часто одно значение слова резко отличается от другого его значения, и в таком случае формулировать данное значение слова является задачей достаточно легкой. Но весьма часто бывает и так, что в данном слове уже не так легко отделить одно значение от другого. Если для данного слова установим отдельный класс его значений, то наряду с этим мы тут же наталкиваемся на такие слова, которые сразу относятся одновременно к разным семантическим классам. Это обязательно нужно иметь в виду, когда мы ставим себе какую-нибудь семантическую задачу. Тут всегда нужно иметь в виду, что только контекст дает нам возможность точно определить значение данного языкового элемента, и что тот же самый контекст тут же заставляет нас формулировать значение данного элемента как нечто весьма сложное и почти всегда противоречивое.

Эти три обстоятельства прежде всего бросаются в глаза, когда мы вводим в свое рассуждение категорию контекста. Но в связи с контекстом возникает длинный ряд других непростых проблем, которые должны рассматриваться в специальной науке о языковом контексте и которых здесь касаться не будем.

Однако необходимо совершить еще один шаг, чтобы понятие сигнификации получило достаточно продуманную формулировку. Дело в том, что та свобода активного самополагания, о которой говорилось выше и которая принадлежит к исходной действительности и мышлению, которое ее отражает, и языку, который является интерпретацией мышления и сознания, – эта свобода возможна только потому, что необходимая здесь интерпретирующая коммуникация способна на разного рода позитивные или негативные функции. Все эти позитивные и негативные функции, как этого требует исходная действительность, бесконечным образом переплетаются, и не просто переплетаются, но часто прямо переходят одна в другую, превращаются одна в другую, так что иной раз утверждение становится равносильным отрицанию, а отрицание – утверждению. Иначе нельзя понять этой свободы языка, которая настолько разнообразна и безгранична, что часто граничит с настоящим безумием. Только благодаря своей безграничной свободе язык может совершать как великие дела, т.е. агитировать и пропагандировать, так и совершать и всякого рода безумные дела, которые необходимо констатировать если не прямо в жизни, то, по крайней мере, на сцене.

Только теперь мы можем дать приблизительное определение того, что такое языковая сигнификация. Она предполагает, что есть мысль вообще и есть непосредственная действительность мысли, так что сама сигнификация является принципом перехода от чистой мысли к этой непосредственной действительности мысли. Абстрактная мысль для нее уже перестает быть абстрактной мыслью, а становится только моделью для определенного рода действительности мысли, которая, таким образом, является результатом мыслительного моделирования. Языковая сигнификации есть принцип осмысления. Но так как осмысление можно понимать по-разному, то сейчас нам нужно дать формулу языковой сигнификации с учетом всей именно языковой спецификации. И тогда мы получим следующую формулу.

Языковая сигнификация есть принцип 1) непосредственной действительности мысли, когда мысль, 2) являясь отражением реальной действительности, становится уже 3) новой специфической смыслоразличительной моделью, а действительность оказывается 4) порожденной этой моделью новой системой уже не просто реальных, но 5) интерпретирующе- 6) коммуникативных и 7) предицирующе- 8) контекстуальных отношений, получающих для себя иное выражение в связи со своими бесконечно разнообразными 9) позитивно-негативными функциями.

Несомненно, подобного рода определение языковой сигнификации имеет и свои удобства, и свои неудобства. Удобство заключается в том, что здесь указаны все те моменты сигнификации, которые автор считает существенными и потому необходимыми. Однако явное неудобство всякого такого рода определения заключается в чрезмерной сжатости и малой понятности отдельных указанных в нем моментов. Правда, этому определению сигнификации у нас предшествовали краткие разъяснения всех этих моментов. Разъяснения эти, конечно, не могут быть окончательными, поскольку для их окончательного разъяснения потребовалась бы большая книга. Разъяснения эти носят скорее конспективный характер, резюмируя собою отнюдь не конспективные, но весьма длительные усилия автора разобраться в этом сложном предмете. Поэтому кое-какие добавления и выводы все же да будет позволено автору сделать в качестве прямого вывода из предложенного определения.

§ 3. Главнейшие выводы из определения сигнификации

Так, мы хотели бы обратить внимание читателя на динамическую природу всякой языковой сигнификации. Среди весьма частых предрассудков находится и тот, который рассматривает всякое логическое понятие как нечто неподвижное и как нечто лишенное всякой смысловой активности. Это продиктовано старой метафизикой, которая всегда противопоставляла становящейся и текучей действительности не становящееся и уж никак не текучее понятие. Действительно, во всяком логическом понятии имеется какое-нибудь неподвижное смысловое зерно; но это смысловое зерно, как и всякое зерно вообще, заражено огромной смысловой силой, способной создавать множество других смысловых конструкций, подчиненных данному понятию. Научно обработанное понятие – не то, которое оформлено родовым способом, является стабильным и совершенно ничего из себя не порождает. Подлинное научно отработанное понятие не есть какая-то неподвижность, но, наоборот, является законом всех подчиненных ему частностей и методом возникновения из него всех его единичных представителей. Таковы, например, физико-механические понятия, вроде массы, объема, плотности, скорости, ускорения. Именно из таких категорий и строится точная механика, точная физика и все прочие науки, основанные на механике и физике. После этого можем ли мы сказать, имея в виду научную обработку понятия сигнификации, что наша сигнификация не есть закон для получения всех ее частностей и тот метод возникновения этих частностей, которым она заряжена? Нет, научно понимаемая языковая сигнификация есть закон и метод получения из нее всех относящихся к ней языковых частностей и единичностей. Ниже мы увидим, что данная фонема уже является не простым обобщением относящихся к ней фонемоидов, но законом и методом их возникновения.

Далее, если мы всерьез усвоили себе динамически-смысловую природу сигнификации, то и объединяемые ею сигнифицированные элементы языка не являются просто таковыми, взятыми в своем изолированном и неподвижном виде. Подбирая для этого соответствующий научный термин, мы уже не можем говорить просто о «появлении» или даже просто о «проявлении» той общей мысли, которая заложена в этих частностях и единичностях, и не можем говорить о какой-то «группе» отдельных фонемоидов (если говорить о фонеме), о какой-то их «связи» между собою и с породившей их общностью. Тут в языкознание необходимо ввести понятие функции, которое употребляется во всех точных науках. Фонемоид есть не просто какая-то неопределенная «группа» и не просто результат какой-то «связи». Фонемоид есть функция фонемы; и соответствующая сигнификация делает тот или иной фонетический элемент смысловой функцией того или иного, но всегда точно определенного типа.

Сигнификация всякого фонетического элемента, будучи надфонетическим его осмыслением, делает его, вместо пустого звучания, смысловой функцией определенного мыслительного содержания. И когда мы говорили выше о том, что язык есть непосредственная действительность мысли, то тем самым эту абстрактную мысль мы понимали как аргумент, сигнификацию как закон и метод превращения этой чистой мысли в непосредственную действительность мысли, и непосредственную действительность мысли понимали как результат функционирования абстрактной мысли. Сигнификация, будучи надфонетическим осмыслением фонетических элементов, является функциональным носителем этого осмысления, который тут же и создает собою непосредственную действительность мысли, или всю смысловую стихию языка. Языковая сигнификация, превращая чистую мысль в принцип осмысления языковой действительности, тем самым становится тем аргументом языковой действительности мысли, в отношении которого эта языковая действительность есть только ее функция.

Можно сказать еще и так. Поскольку сигнификация является принципом языкового осмысления, а сам язык есть функция такой сигнификации, то сигнификация оказывается тем самым принципом разложения подчиненной ей языковой действительности в бесконечный ряд отдельных единичных значений. Сейчас мы увидим, как фонема, будучи определенного рода сигнификацией, есть не что иное, как смысловая функция, разложимая в бесконечный ряд соответствующих фонемоидов. Сигнификация является переходом от чистой мысли к непосредственной действительности мысли, так что чистая мысль является аргументом, а сигнификация – функцией этого аргумента. Но сама сигнификация в свою очередь является аргументом для своего дальнейшего функционирования. Она тоже создает разнообразные аргументы, функционально разложимые в бесконечный ряд отдельных значений. Мы увидим ниже, что корень слова с разными огласовками есть функция того общего корня, который является аргументом этих функций корня с разной огласовкой. Но каждая такая корневая функция с определенной огласовкой в свою очередь является аргументом для функционирования этого корня в еще более частных видах с еще более частными огласовками. И все это – только потому, что именно языковая сигнификация везде заставляет переходить от соответствующих аргументов к соответствующим их функциям.

Но придется сделать еще один шаг вперед в порядке изучения главнейших выводов из предложенного выше определения сигнификации.

Мы говорили выше о сигнификации как о способе перехода от самой мысли к непосредственной действительности мысли, или к языку. Сигнификация и является здесь таким осмыслением языка. Но осмыслить что-нибудь – это значит приписать ему те или другие существенные для него признаки. Мы так и говорили, что смысл всякого предмета, или его идея, есть то сказуемое, которое мы высказываем о данном предмете как о подлежащем. А это значит, что всякое наше познание уже с самого начала является не чем иным, как установлением того, что в логике называется суждением, а в грамматике – предложением. Спрашивается теперь, можно ли представить себе такую сигнификацию, которая не несет с собою никаких суждений или предложений. Нет, надфонетическая сигнификация для всего фонетического, что она осмысляет, и является тем сказуемым, в отношении которого все, осмысляемое через такую сигнификацию, является подлежащим. При каком условии Ивана мы можем называть человеком, т.е. сигнифицировать его как человека? Только при том единственном условии, что группа слов «Иван есть человек» явится логическим суждением, а это и значит, грамматическим предложением. Общность «человек» приписана такому ее частному проявлению, как «Иван». Сигнификация «Ивана» как «человека» стала возможной только потому, что сигнифицирующий смысл предицирован о таком частном явлении, как «Иван». Таким образом, всякая сигнификация есть в то же самое время и логическое суждение или грамматическое предложение. Пользуясь латинским словом, обозначающим предложение, мы должны теперь сказать, что всякая языковая сигнификация действует обязательно пропозиционально. Создавая определенного типа предложение, сигнификация этим способом только и может осмысливать языковую действительность. Другими словами, язык, какие бы его мельчайшие элементы мы ни имели в виду, является в основе своей с начала и до конца предложением или бесконечно разнообразной системой предложений. Всякая сигнификация и всякий осмысленный, т.е. сигнифицированный язык всегда, и притом с безусловной необходимостью, пропозициональны.

Попробуем теперь перейти к анализу главнейших типов языковой сигнификации.

§ 4 Фонематическая сигнификация

Мы уже видели выше, что язык вовсе не состоит из звуков, если брать звуки в их чисто звуковом значении. Те звуки, которые мы находим в языке, отнюдь не являются какими-нибудь самостоятельными звуками. Они здесь только носители определенной семантики, т.е. они определенным образом сигнифицированы. Но раз так, то даже на ступени фонетической язык не просто фонетичен. Все эти «а», «б», «в» и т.д. в языке не являются просто «а», «б» и «в»: они в определенном смысле сигнифицированы. Но как мы видели, сигнификация является вовсе не таким простым актом, от которого можно было бы отделаться, понимая под сигнификацией осмысление или любой семантически значимый акт. Попробуем всмотреться в этот предмет.

Прежде всего, сигнифицированному «а», «б» или «в» нужно дать совсем иное наименование, нежели просто «звук».

Таким наименованием в современной лингвистике является термин «фонема». Фонема «а» не есть просто глобальное «а», но «а», осмысленное именно как «а», понятое именно как «а». Мы готовы были бы сказать, что это есть не звук «а», но понятие звука «а», если бы с этим термином «понятие» не вносилось в лингвистику множество разных ненужных для фонемы «а» оттенков, зависящих от разного понимания этого термина «понятие» у разных логиков и философов. Поэтому мы не будем пользоваться этим многозначным термином, а ограничимся только выставлением на первый план во всякой фонеме именно лежащего в ее основе сигнификативного акта.

Возьмем слово «вода». Первый гласный звук этого слова есть «о». И покамест мы пользуемся им как просто звуком «о» без всяких смысловых пояснений и разъяснений, без всякого его определения, просто как чем-то общепонятным и даже не требующим никакого смыслового определения, просто как результатом действия артикуляционно-акустического аппарата, до тех пор это и есть просто звук «о», и для изучения таких чисто глобальных звуков существует целая наука, которая так и называется «фонетика». Но вот мы изучили это «о» как именно «о», как нечто такое, что является определенного рода смыслом и имеет определенного рода значение. Тогда это значит, что мы его поняли и как такую общность, которая является моделью для соответствующих единичностей, и как такую единичность, которая является закономерным порождением этой общности. В слове «вода» первый гласный звук есть «о», и для фонетики он таковым и является; и если можно говорить здесь о происхождении какого-либо звука, то лишь об артикуляционно-акустическом.

Но возьмем ряд таких слов: «водный», «вода», «водянка», «водосток», «водопровод». Прислушиваясь к произношению этого начального «о» во всех приведенных нами сейчас словах, мы сразу же замечаем, что только «о» под ударением является основным и полноценным. В последующих же словах, чем дальше ударение отходит от первого слога, тем менее слышимым становится это «о» или, как говорят лингвисты, оно становится все более и более редуцированным. В конце концов, при достаточном расстоянии ударения слова от этого начального «о», это «о» почти никак не произносится. И если мы возьмем звук «о» не только в его чистом виде, но и со всеми его позиционными изменениями, то это будет уже не просто звук «о», но фонема «о». И эта фонема будет указывать на это «о», во-первых, как на нечто общее, а, во-вторых, и как на то или иное единичное, в определенной мере зависимое от этого общего. Это и значит, что фонема «о» вовсе не есть звук «о». Ее даже нельзя и произнести, а можно только мыслить на основании изучения всех ее позиционных вариантов. Звук «о» есть просто звук «о» и больше ничего. Но фонема «о» обязательно имеет для себя еще те или иные фонемоиды, т.е. в той или другой степени позиционно зависящие от нее звуковые варианты.

Особенно заметно сигнификативное функционирование фонемы в тех случаях, где она фонетически даже совсем никак не выражена, где она фонетически является просто нулем. Ведь когда мы говорим «лестное письмо» или «лестный отзыв», то в обыкновенной речи мы совсем не произносим того звука «т», который здесь пишется. Мы говорим, «лесное письмо» или «лесный отзыв». Куда же делось здесь это «т»? Фонетически оно действительно исчезло. Но оно не исчезло фонематически, т.е. это «т» продолжает иметь здесь сигнификативное, т.е. смыслоразличительное значение, хотя фонетически сигнификация эта выражена здесь нулевым образом. Настолько сигнификация имеет самостоятельное значение и вовсе не зависит ни от какой фонетики. Таково же слово «местный», где «т» тоже никак не произносится, а все слово произносится как «месный». Таковы же слова «честный», «известный», где тоже звук «т» пишется, т.е. мыслится, но не произносится. При этом нужно иметь в виду, что имеются такие слова, где это «т» в аналогичной позиции не только мыслится, но обязательно и произносится, как, например, в слове «крестный». Семантически, однако, здесь мыслится специфическая ситуация, как, например, в выражении «крестный ход» или «крестные муки». И семантика здесь очень широкая, как, например, в словах «окрестность», «крест на крест», «крёстный» (в христианском крещении поручитель веры крещаемого). Но вот слово «месть» по-русски не имеет деривата, аналогичного указанным выше.

Итак, даже в области произнесения отдельных звуков, если иметь в виду живой язык, семантика часто находится в очень слабой зависимости от фонетики, а часто даже и вовсе в ней не нуждается. Таков этот первый и очевиднейший тип внефонетической, или надфонетической, семантики, которую мы и называем чисто сигнификативной семантикой. Это уже не фонетическая, но фонематическая сигнификация.

Предложенная характеристика фонематической сигнификации является, на наш взгляд, правильной, но покамест она еще слишком элементарна. Исходя из предложенного нами выше общего определения сигнификации, необходимо сейчас же, хотя бы и кратко, уточнить нашу характеристику фонемы.

Прежде всего, фонему часто обозначают как общность. И это правильно. Но какая это общность? Общность родового понятия? Вот тут-то и оказывается, что фонема вовсе не родовое понятие для тех ее «видов», которыми являются фонемоиды. Это такая общность, которая является моделью для фонемоидов. И модель эта есть своего рода закономерность фонемоидов, т.е. даже не просто модель, но закономерно порождающая модель, а не родовая общность.

Затем, откуда берутся эти фонемоиды? Они берутся из их реального звучания в живой речи. Но это значит, что они предполагают тот или иной контекст речи, который каждый раз и модифицирует по-своему основную фонему. Значит, для понимания фонемы нужно допускать существование всякий раз особого звукового контекста для фонемоидов. Этот контекст и заставляет интерпретировать данную фонему в том или ином смысле. Следовательно, то, что мы выше назвали интерпретирующей стороной сигнификации, является именно тем, без чего мы не могли бы определить фонемоида, а, следовательно, и самой фонемы. И далее, что это за контекст – речь? Всякая живая человеческая речь есть не что иное, как разумное жизненное общение между разными человеческими субъектами, между разными человеческими сознаниями. Следовательно, уже в фонеме ясно ощущается ее коммуникативная природа. Без коммуникации нет языка, а значит, нет и языковых фонем. Можно ли в таком случае отбросить в фонеме то, что выше мы назвали интерпретирующе-коммуникативной функцией языка?

Далее, чем определяются и откуда берут свое начало фонемоиды? Только из контекста речи, поскольку именно он и приводит фонемоиды к их бесконечно разнообразным изменениям. Но можно ли в процессе живой речи при употреблении фонемоидов не предицировать их как составные элементы речи в отношении самой этой речи, и может ли язык забывать о том, что весь данный ряд фонемоидов относится к одной фонеме? Ведь если бы здесь не происходило постоянного предицирования, то слово «водный» мы не производили бы от слова «вода», а произнося слово «водопровод», мы не соотносили бы его первое «о» с тем же самым «о» в слове «вода». Фонемоиды бесконечно разнообразны, но в живой речи все они идентифицируются друг с другом и все являются тем сказуемым, чье подлежащее есть данная фонема. В живом потоке речи все элементы речи настолько тождественны между собою, что мы даже забываем об их существовании. А если мы будем абсолютно отличать каждый фонемоид от других, вся наша речь рассыплется на ряд механически связанных между собою и дискретных по отношению друг к другу звуков. Следовательно, сигнификация в своей предицирующе-контекстуальной функции необходимейшим образом присутствует даже на всякой фонематической ступени.

Наконец, было бы совершенно неразумно отличать существование в фонеме и в ее фонемоидах разносторонних позитивно-негативных актов. Живая, речь во всяком случае есть нечто позитивное; и позитивность эта есть сплошное и неразличимое становление, поскольку в живой речи мы совершенно не пользуемся никакими представлениями о взаимно-изолированных и дискретных звуках. Почему же в таком случае наша речь имеет определенного рода смысл, и почему все эти звуки, которые забываются нами в живой речи, все же необходимым образом существуют и даже определяют собою нашу речь? Это происходит потому, что живая речь есть, во-первых, сплошное и неразличимое становление, а во-вторых, нечто вполне различимое и раздельное, нечто осмысленное и даже коммуникативно-значимое. Можно ли в таком случае забывать в наших определениях фонемы и фонемоида о диалектике как об единстве противоположностей (в данном случае утверждения и отрицания)?

Когда мы вместо «Иван Иванович» говорим «Ванванч», то фонетически наше произношение настолько отлично от того, что мы хотели произнести, что кажется, будто здесь только и существует категория различия. На самом же деле в этом «Ванванч» мы прекрасно узнаем «Ивана Ивановича». Значит, пользуясь фонемоидами, мы ничуть не забыли о лежащей в их основе фонеме, но отождествляем то и другое. И когда мне говорят: «Здраст, Ассей Федч.» – то и приветствующий меня человек, и я сам, несмотря на все отличие произнесенных здесь фонемоидов, легко отождествляем их и между собою, воспринимая их как нечто целое, и с лежащей в их основе фонемой «Алексей Федорович». После этого, я уже не знаю, как может наша наука о языке в учении о фонеме и фонемоидах обойтись без диалектического самотождественного различия или самодвижного покоя. Без этого элементарнейшего требования диалектики нечего и думать конструировать ясную и понятную категорию фонемы.

§ 5. Структурно-фонематическая сигнификация

До сих пор мы говорили о единичных фонемах, имея в виду их качество. Однако сам собою возникает вопрос и о целом комплексе таких фонем. Такой комплекс различных фонем может иметь тоже сколь угодно широкую смысловую нагрузку; и эта смысловая нагрузка в первую очередь может рассматриваться с точки зрения взаимоотношения входящих в нее фонем. Тут можно брать какие угодно сочетания фонем и всякое такое сочетание, даже в целом бессмысленное, обязательно имеет свой смысл в пределах непосредственной значимости самих же этих фонем. Поскольку, однако, таких бессмысленных нагромождений фонем может быть сколько угодно, мы не будем их приводить, но стоит привести такие сочетания фонем, которые уже в самой своей структуре несут нечто осмысленное. Структура всякого предмета, вообще говоря, есть его единораздельная цельность, или та или иная система отношений между его частями, включая также и отношение его частей к нему как к целому. Приведем некоторые примеры таких фонематических структур, которые в языке обладают определенной смысловой нагрузкой.

Такова, например, структура – согласный, гласный и опять согласный звуки. Таков ряд: пал, пел, пил, пол, пыл; или – бал, бел, бил, бол (в составе слова «футбол»), был.

Структура – два согласных, гласный и один согласный: бдил, брак, брал, брат, бред, брёл, брил, граф, грек, грел, грех, грим, гроб, крал, крах, пред, прел.

Структура – согласный, гласный и два согласных: бокс, лоск, мозг, мост, пост, пуск, тост.

Структура – два согласных, гласный и еще два согласных: блеск, грамм, грипп, плеск, треск.

Структура – три гласных, разделенных между собою согласными: наводил, наколол, напевал, приходил, собирал, удирал, умирал.

Все приведенные сейчас примеры имеют в языке ту или иную полноценную значимость. Но мы отвлеклись от этой полноценной значимости слов и сосредоточились только на их фонематической стороне. Но и эту фонематическую сторону мы взяли не со всей присущей ей качественностью, но только структурно. При этом слов с такой структурно-фонематической значимостью оказывается в языке очень много, и эта структурно-фонематическая значимость во всех словах одна и та же. Значит, если мы эту структуру узнаем среди массы всех возможных фонематических нагромождений, то она есть нечто определенное и везде совершенно одинакова. Но раз она везде одна и та же, она, во-первых, есть нечто общее, а во-вторых, она везде является и чем-то единичным, получая разную окраску от общего фонематического фона. А в таком случае для структурной фонемы требуется своя особенная сигнификация. Так мы и назовем эту сигнификацию структурно-фонематической, в отличие от указанной у нас выше общефонематической сигнификации.

§ 6. Односторонность и некритичность многих терминов, привлекаемых для определения фонемы

Прежде чем перейти к более сложным языковым уровням, упомянем некоторые односторонние и неточные термины, фигурирующие в литературе о фонемах. О многих из них нельзя сказать, что они совершенно неверны, но их неточность сразу же бросается в глаза. Чтобы не усложнять и не затягивать нашего изложения, мы воспользуемся талантливой и очень ясной, очень четкой сводкой фонологических исследований, принадлежащей языковеду В.И. Постоваловой[200]. К этой сводке нужно обратиться тем читателям, которые захотели бы знать имена соответствующих исследователей и названия их исследований.

Если фонема определяется как «класс звуков, рассматриваемых в качестве ее вариантов, или аллофонов»[201], то здесь три логические ошибки. Во-первых, фонема вовсе не есть класс звуков, но тот принцип, который конструирует всю эту область соответствующих звуков. Во-вторых, остается неизвестным, как здесь нужно понимать слово «класс». В-третьих, если под словами «ее варианты» нужно понимать варианты фонемы, то все это определение есть ошибка idem per idem, поскольку фонема в данном случае оказывается и определяемым и определяющим. Правильно здесь только указание на то, что звуки, определяемые фонемой, являются ее вариантами. Правда, и этот момент указан в слишком широкой форме.

Далее, когда фонема понимается как «некая абстрактная единица, реализующаяся в виде класса звуков»[202], то нужно иметь в виду, что хотя подобное указание на абстракцию и правильно, имеется много разных типов абстракции, и отнюдь не ко всякому типу абстракции можно приравнять фонему. Есть абстракция формально-логическая, но есть абстракция идеирующая, в результате которой возникает обобщение в виде эйдоса, когда он чем больше по своему объему, тем больше и по своему содержанию. Обычно же думают так, что если понятие «европеец» шире понятия «француз», то оно беднее по содержанию, и чем понятие «человек» шире понятия «француз», тем понятие «человек» становится еще беднее по содержанию, т.е. тем самым бессодержательнее. Правда в данном определении фигурирует такое понятие, как «единица». Подобного рода термин свидетельствует о приближении даваемого здесь текста фонемы к ее правильному определению. Но и сочетание слов «абстрактная единица» еще не свидетельствует о том, что фонема непроизносима, а она, как мы видели выше, действительно непроизносима. То, что фонема «реализуется» в звуках, это правильно, хотя сказано слишком общо. Но что такое «класс» звуков, в котором реализуется фонема, опять остается неясным.

Давалось еще и такое определение фонемы.

Фонема есть «идеальный конструкт, с которым на ступени наблюдения (путем применения правил корреспонденции) соотносят определенный класс единиц (звуков) в качестве его репрезентантов»[203].

Хотя слово «идеальный» и не очень понятно в этом определении фонемы, все же термин «конструкт» здесь весьма и весьма уместен. Косвенно это есть свидетельство того, что фонема есть только наша конструкция, а не какой-нибудь реальный звук, реально нами произносимый. Благодаря этому термин «класс» становится гораздо более определенным. Кроме того, и обозначение звуков, соотносящихся с данной фонемой, как ее «репрезентантов», тоже звучит гораздо более конкретно, чем просто указание на «варианты» фонемы.

Далее, имеется понимание фонемы как

«минимальной фонологической единицы, обладающей смыслоразличительной функцией, где фонологическая единица – член фонологической оппозиции»[204].

Если это считать определением фонемы, то здесь, прежде всего, бросается в глаза логическая ошибка idem per idem: фонема есть фонологическая единица. Но то, что фонема есть некоторого рода неделимая единица, это правильно. Правильно и то, что фонема обладает смыслоразличительной функцией. Здесь только неясно, обладает ли фонема смыслоразличительной функцией или она не только обладает ею, но сама уже есть эта смыслоразличительная функция. И если она только еще обладает этой функцией, то что же она такое сама по себе? Кроме того, мы не находим целесообразным выдвигать на первый план «оппозицию» одной фонемы в отношении другой. В живом языке тут не только оппозиция, но и объединение, доходящее до полного тождества. Фонема есть самотождественное различие и с самой собой и со всякой другой фонемой, входящей в контекст речи вместе с самой этой фонемой, но никак не «оппозиция» к ней просто.

Далее, определять фонему как «набор различительных признаков»[205] никак невозможно. Слово «набор» указывает на какую-то случайность признаков фонемы, в то время как всякая фонема обладает только строго определенной системой различительных признаков.

Далее, называть фонему «дифференциальным знаком языка»[206] невозможно, потому что здесь неизвестно, ни что такое «знак», ни что такое «дифференциальный», ни что такое «язык». Неизвестное определяется здесь через неизвестное же.

Фонему определяли еще и как

«минимальную фигуру плана выражения, представляющую собой конечный результат деления текста на более мелкие части на основе сопоставления их взаимных отношений»[207].

Здесь непонятно, ни что такое «выражение», ни что такое «план выражения». Это словосочетание «план выражения» употребляется в языкознании очень часто. Но о «выражении» известно только то, что оно противоположно «содержанию»; но, чем, собственно говоря, отличается «выражение» от «содержания», об этом или мало говорится, или совсем не говорится. Несмотря на обычность этого словоупотребления, термин «план» тоже малопонятен, как будто бы имеется какое-то внеплановое и незапланированное выражение. Слово «фигура» тоже не очень понятно. Но оно интересно уже по тому одному, что косвенно свидетельствует о недостаточности здесь таких терминов, как «абстракция» или «конструкт». Термин этот навеян представлением фонемы как модели и как наличия в мысли конкретно-образных элементов, данных именно умственно, но не грубо чувственно и не ползуче вещественно. Правильно здесь и то, что фонема возникает в результате всестороннего учета системы отношений, из которых состоит реальная речь. Указание на минимальность наличия такой системы отношений для фонемы тоже правильно.

Понимание фонемы как «компонента означающего знака»[208] есть тоже определение неизвестного через неизвестное.

В заключение этих наших немногих критических замечаний укажем еще на те логические и речевые процессы, которые постепенно выдвигаются в фонологии и которые можно представить в таком виде: сегментация, идентификация, классификация, фонема и ее реализация, типы позиций, отношения, гиперфонемная ситуация[209]. В разработке всех этих проблем заметны огромные усилия языковедов логически овладеть этой замечательной категорией фонемы. И оспаривать большие достижения в этой области никак нельзя. Тем не менее, бросается в глаза тот общий недостаток всей современной фонологии, который заключается в незнакомстве с методами современной диалектики и в неумении пользоваться ими в конкретных фонологических анализах.

Например, ломаются копья в таких проблемах, как сегментация или идентификация, и мало кто учитывает важность установления диалектического единства противоположностей. Конечно, в живом потоке речи мы, например, совершенно не различаем и уж тем более не фиксируем всех тех отдельных звуков, из которых состоит речь. В этом смысле всякий живой поток речи совершенно лишен всяких различий и представляет собою сплошное и неразличимое тождество, лишенное всяких различий звукового становления. Когда мы что-нибудь говорим, нам важно, чтобы люди понимали нас самих, а не произносимые нами звуки, и чтобы понимались наши мысли и чувства, а не наши звуки как таковые. Но ведь с другой стороны ровно в такой же степени понятно и то, что наша речь даже и не состоит из чего-нибудь другого, как только из произносимых нами звуков. Однако тогда возникает вопрос: является ли наша речь и ее отдельные сегменты только сплошной и в самой себе неразличимой звуковой идентификацией или же основная роль принадлежит здесь только отдельным изолированным звукам, только одной их взаимной оппозиции? И как языковеды ни бились бы вокруг этой проблемы, для диалектики это вовсе не проблема или, лучше сказать, для нее это только один из бесчисленных примеров на закон единства противоположностей. Да, речевой поток совершенно одновременно есть и сплошная идентификация и сплошная взаимная оппозиция всех звуков речи, взятой как в целом, так и в любых своих сегментах.

Мы не ставим здесь своей задачей рассмотрение фонологии в целом. Но поскольку мы поставили своей задачей дать точное определение фонемы, то обойтись без применения законов диалектики нам ни в каком случае не представляется возможным. Но в прямой связи с этим находится также и установление точных признаков фонемы и критика случайных, некритических и обывательских представлений в этой области.

§ 7 Силлабическая сигнификация

От звуков и фонем перейдем к более сложным языковым конструкциям. Рассмотрим понятие слога. Слог есть такой звук или такое сочетание звуков, которое, будучи динамически выраженным, сохраняет свою семантику во всех словах, где оно встречается. Но как отделить слог от того, что не есть слог? Как от фонетики мы перешли к фонематике, так и от чисто звукового слога мы теперь должны перейти к слогу как явлению смысловому, или семантическому. Наблюдая звуковое сочетание, образующее собою слог в разных словах, мы можем сбиться с толку, если не будем рассматривать слог как явление сигнификативное.

Возьмем такое слово, как «два». И в русском, и в других языках (с соответствующей данному языку вариацией) звуковое сочетание «два» либо является слогом, либо входит в состав слога. Таковы латинское «duo», греческое «dyo», немецкое «zw», например, в слове «zwei». Таково же несомненное слоговое значение этого «дв» в таких словах, как «дверь», «двигать», «двор». Однако если мы это звуковое сочетание действительно свяжем с понятием слога, то тут же приходит нам на память масса других слов, где это «дв» вовсе не имеет никакого отношения к слогу, а является только внешним соединением звуков, относящихся к разным слогам. Возьмем такие русские слова, как «предвидеть», «предвещать», «предварять», «предводительствовать», «предвосхищать». Во всех такого рода словах звуковое сочетание «дв» тоже фигурирует во всей своей полноте. Но всякому ясно, что это «дв» в данных словах вовсе не образует собою единого слога, а разделяется на такие звуки, которые относятся совсем к разным слогам. Звуковое сочетание «пред», являясь в данных словах префиксом, уже по одному этому обладает своей собственной семантикой и есть результат своей собственной сигнификации. Что же касается корней этих слов, то корни эти тоже представляют собою каждый раз семантически нечто определенное, т.е. являются результатом определенной сигнификации. Но все дело в том и заключается, что во всех этих случаях сочетание «дв» вовсе не есть слог, а в русском слоге «два» это сочетание есть именно слог или относится к слогу. Но в таком случае спрашивается, чем же отличается «дв» как слоговое явление и «дв» как случайное совмещение разнокоренных слов. И ответ здесь может быть только один: семантика ни в каком случае не сводится на фонетику, потому что одно и то же фонетическое явление может обозначать семантически совсем разное, т.е. иметь значение, не имеющее ничего общего с глобальными звуками, на которых разыгрывается определенная роль семантики. В одних случаях с точки зрения сигнификации мы имеем действительно слог, а в других случаях та же самая сигнификация категорически запрещает нам рассматривать данное звуковое сочетание как единый слог и повелительно заставляет звуки, входящие в данное звукосочетание, относить к совершенно разным слогам, семантически не имеющим между собой ничего общего. Значение данного звукосочетания как слога может быть и таким, и другим, если его брать самим по себе, и получает свой смысл и значение не от своего звукового характера, но от их смысла, а смысл этот уже не есть звук или сочетание звуков, т.е. требует для себя уже незвуковой сигнификации.

Другие примеры такого звукового сочетания «дв», где это «дв» не есть единый слог, но состоит из звуков, принадлежащих разным слогам, можно демонстрировать на следующих словах: «подвал», «подваривать», «подведомственный», «подвенечный», «подвергнуть», «подвергнуться», «подвертеть», «подвесить», «подветренный», «подвивать», «подвид», «подвизгивать», «подвинтить», «подвирать», «подвластный», «подвода», «подводить», «подводный», «подвоз», «подворяться», «подвывать», «подвязка», «подвязывать». Везде в этих словах звуковой комплекс «дв» не есть единый слог, но разбивается по разным слогам, особенно если принять во внимание такие слова, как «подвиг» или «подворье», где это сочетание «дв», наоборот, является слоговым.

Назовем такой тип сигнификации, осмысливающей собою целый слог, силлабическим типом сигнификации.

§ 8. Этимологическая сигнификация

До сих пор мы имели дело с актами осмысления звуков как таковых или звукового комплекса как такового. Но в языке звуки не просто имеют значение звуков как таковых. В языке звуки имеют вполне внезвуковое значение. Произнося слово «вода», мы, как об этом уже было упомянуто выше, вовсе не поступаем так, что сначала представляем себе звук «в» как таковой и тут же о нем забываем, потом произносим звук «о» и тут же о нем забываем, потом произносим звуки «д» и «а» и тоже забываем о них как о таковых. Если бы в данном слове каждый звук мы представляли отдельно, в отрыве от прочих входящих сюда звуков, то слово «вода» обозначало бы вовсе не воду, но просто обозначало бы известный комплекс дискретных звуков. Если же мы в данном слове звукового комплекса «вода» обозначаем именно воду, а не какие-нибудь звуки, то это значит, что данный звуковой комплекс имеет совершенно незвуковое значение, поскольку в объективном мире вода и звуки понимаются как разные предметы, никак между собою не связанные.

Но если у нас зашел разговор о внезвуковом значении звуковых комплексов, то для их понимания, очевидно, мы должны воспользоваться и соответствующей внезвуковой сигнификацией. Однако понимаемая таким способом сигнификация обладает разной степенью сложности, и то, что обычно называется корнем слова, есть именно простейшая и основная, далеко уже не разложимая смысловая функция. В словах фактического живого языка эти основные, наименьшие и в дальнейшем уже неразложимые смысловые функции обычно обрастают еще и другими такими же смысловыми функциями, но всегда подчиненными той основной и неразложимой, которую мы называем корнем слова. Таким образом, возникает необходимость формулировать еще новый тип сигнификации, гораздо более сложный, чем сигнификация фонетическая или силлабическая. Слоговой комплекс является носителем смысла вообще внефонетического и, следовательно, вне только одного фонетически слогового. Корень слова, не говоря уже о слове в целом, является носителем, как мы сказали, внезвукового значения. А это значит, что тут перед нами возникает не просто силлабическая, но уже этимологическая сигнификация.

Возьмем такие русские слова, как «мнение» или «мнить». Корнем этих слов является звуковое сочетание «мн», которое указывает уже не на звук «м», и не на звук «н», и не на их сочетание, но именно на область мнения, т.е. на область мышления, на область тех или иных функций разума или сознания. Этот корень «мн», лишенный всякого гласного звука и потому содержащий в себе нулевую огласовку, имеется и в других языках. Таково, например, греческое слово mnēme, означающее «память». Но этот корень может иметь и разные другие огласовки.

Такова, например, огласовка «мен», которая отчетливо выступает в латинском слове mens, что значит тоже «ум», «разум» и вообще разные состояния умственной деятельности. Сюда же относится и огласовка «мем», – в латинском memoria, откуда и соответствующие слова в других языках.

Тот же самый корень фигурирует и в виде «мин», как, например, в русских словах «упоминать», «вспоминать», «напоминать», а также в немецком Minne, тоже «воспоминание» или «любовь» (имеется в виду не просто Liebe, но любовь разумная, духовная). Огласку «ман» лингвисты находят в греческом mania, обозначающем одержимость какой-нибудь одной мыслью и, в частности, «неистовство», «одержимость». Таковы же греческие mainomai, «неистовствую» или mainas, «менада», «вакханка». Недалеко отсюда ушло и немецкое meinen, «думать», «полагать». Огласовку «мон» имеем в латинском moneo, «увещеваю», «убеждаю». Но отсюда и латинские: monstro, «указываю», «показываю»; monstrum, «знамение», «предзнаменование», «чудо», «чудовище»; monumentum, «воспоминание», «память», «памятник». Отсюда и понятные даже для нелингвиста соответствующие слова в новоевропейских языках. Но для нелингвиста может быть неизвестно то, что, например, старославянское и русское «память» тоже имеет своим корнем «мен», поскольку это «я», входящее в русское слово, в старославянском обозначается с помощью юса малого, а этот юс малый как раз обозначает носовое «е».

В результате всех этих наблюдений можно сказать, что корень «мн» существует в разных языках с весьма различными огласовками и, можно сказать, со всеми гласными, которые только существуют.

Но теперь вот и возникает такой вопрос: что же общего между всеми этими «мн», «мен», «мин», «мон» и т.д.? Другими словами, спрашивается: являются ли все эти звуковые комплексы одним корнем или тут перед нами несколько различных корней? Однако совершенно ясно, что тут перед нами обязательно один и тот же корень, а не несколько корней. И корень здесь один потому, что все эти звуковые комплексы имеют одно и то же внезвуковое значение, а именно, все они указывают на мышление, думание, мнение. Итак, здесь перед нами один и тот же корень, и притом не случайно, а вполне обязательно один и тот же корень. Но если это так, мы попросим: а ну-ка, произнесите этот единый и общий корень. Произнести его невозможно. Он – один и тот же, и он во всех своих огласовках обязательно присутствует, а произнести его невозможно. Произнести этот корень можно только в тех или иных его отдельных огласовках. Но корень с данной огласовкой не есть корень вообще и не есть данный корень как родовое понятие. Мы можем произнести только его видовые формы, только его отдельные единичные проявления. И сколько бы мы ни убеждались в том, что везде тут один и тот же корень, что все частичные корни требуют признания и как некоей общности, мы эту общность совершенно не в силах произнести. А почему? А потому, что этот корень вовсе не есть фонетическое явление и вовсе не есть только слог. Корень слова есть такая внезвуковая и внеслоговая общность, которую потому-то и нельзя произнести, что она присутствует в каждом отдельном корне невидимо и неслышимо. Она есть вполне специфическая, именно, этимологическая сигнификация. Или вы признаете, что во всех этих вариациях корня со многими огласовками выражается один и тот же корень, и тогда для этого корня необходима соответствующая, уже не видимая и не слышимая, а только мыслимая или только смысловая сигнификация, или эту смысловую сигнификацию вы отрицаете, но тогда вы будете принуждены находить во всех этих фонетических вариациях корня совершенно разные, а отнюдь не один и тот же корень. Итак, существование этимологической сигнификации, несводимой на отдельные звуки или слоги, доказано. Конечно, здесь возникает огромная проблема соотношения общего и отдельного, единичного. Но это – проблема чисто философская. Она должна быть использована в лингвистике, но она не является специальным содержанием лингвистики, и вовсе не лингвисты должны ее разрабатывать. Для нас важна только констатация того простого факта, что отдельное немыслимо без общего, а общее – без отдельного. Поэтому мы здесь можем ограничиться только приведением таких слов В.И. Ленина:

«Отдельное не существует иначе, как в той связи, которая ведет к общему. Общее существует лишь в отдельном, через отдельное»[210].

Здесь имеет значение также и учение Ленина о сущности и явлении: одно не существует без другого, одно проявляет другое, одно переходит в другое[211]. Ясно также и то, что к этой корневой общности применимы и все те ее квалификации, которыми выше мы характеризовали вообще всякую сигнификацию. Эта общность есть модель, закон, метод, принцип осмысления; а всякое такое осмысление есть ее интерпретация, коммуникация, предикативно-контекстуальная данность и результат позитивно-негативной диалектики.

§ 9. Аффиксальная сигнификация

До сих пор у нас шла речь о фонетических компонентах с таким их значением, которое не выходило за пределы непосредственно данного их осмысления. Но фонетические комплексы могут не иметь ничего общего с их непосредственной значимостью. Типов этого внефонетического значения фонетических комплексов вполне бесконечное число. В порядке нарастающего усложнения внефонетического значения фонетических комплексов мы сейчас остановимся на категории аффикса.

Аффикс есть такой слог, который образует с рядом других слогов нечто целое, т.е. цельнозначащее, которое, главенствуя над данной системой слогов, семантически деформирует каждый из слогов, входящих в данную их систему. Это значит, что каждый отдельный слог, входящий в данную систему слогов, получает каждый раз особое значение в зависимости от главенствующего аффикса, как равно и этот последний в известной мере тоже зависит от них. Другими словами, мы сейчас переходим к той языковой категории, которая обычно носит название «слово». Поскольку, однако, разные языковеды определяют термин «слово» по-разному, мы сейчас не хотели бы входить в такое сложное исследование, а хотели бы говорить только о тех слогах, из которых состоит слово, в самом общем и непосредственном смысле. Уже и тут ясно, что каждый слог цельного слова, каждый его аффикс в семантическом смысле получает настолько разное значение, что можно прямо говорить о бесконечно разнообразном значении каждого такого слога. Значение это бывает не только разное, но и до бесконечности разнообразное, так что невозможно даже и составить такого словаря, в котором формулировалось бы это неисчислимое множество семантических оттенков слова. Аффиксы слова – это префиксы, инфиксы, суффиксы и флексия, получающие свое особое значение в зависимости от главенствующего аффикса, который называют основой слова, или темой слова. Нет никакой возможности, и нет никакой необходимости семантически обследовать решительно все оттенки решительно всех аффиксов. Для иллюстрации аффиксальной сигнификации мы остановимся только на одном префиксе «про».

Прежде чем это сделать, напомним читателю некоторые диалектические процессы, мимо которых, к сожалению, языковеды часто проходят без всякого внимания, в угоду перечисления каких-нибудь однородных фактов языка или в целях достижения какой-нибудь понятийной системы. Без систематизации фактов не может обойтись ни одна наука и в том числе также языкознание. Но всякая устанавливаемая в науках система не должна мешать живому становлению фактов, а должна скорее только помогать их установлению. Поэтому при установлении всякой языковой сигнификации нужно помнить три следующие обстоятельства.

Во-первых, уже давно было установлено, что язык не ergon, «дело», но energeia, «действие». В настоящее время это «энергийное» понимание языка только углубилось. Не только звуки языка находятся в непрерывном становлении, но такова же и их семантика. Значение слова, несмотря на известную устойчивость своего ядра, все время находятся в состоянии становления, которое бывает настолько интенсивным, что порой бывает даже трудно отделить одно значение слова от другого.

Во-вторых, это приводит к тому, что реальное значение данного слова в разных контекстах очень часто совмещает в себе даже вполне противоположные оттенки и даже вполне противоречивые. Ни в каком случае нас не должно смущать то обстоятельство, что слово, или его аффикс, в одних случаях имеет одно значение, а в других совершенно обратное этому значение. Совмещать противоречивые оттенки слова в разных контекстах – это и значит подходить к семантике диалектически.

Отсюда, в-третьих, вытекает и то, что приводя слово или его аффикс, мы волей-неволей фиксируем только какое-нибудь одно значение и оставляем в стороне все его другие значения. Кроме того, эти другие значения часто находятся в таком ярком соотношении с приводимым нами примером, что об этом другом значении приходится обязательно говорить для уточнения приводимого нами примера.

Теперь попробуем наблюдать аффиксальную сигнификацию на примере префикса «про» в современном русском языке.

§ 10. Предварительные замечания о префиксе «про»

Сущность аффиксальной сигнификации можно демонстрировать на любом аффиксе. Но поскольку нас сейчас интересуют не аффиксы сами по себе, а их сигнификативное значение, то для этого достаточно будет рассмотреть какой-нибудь один аффикс и на нем демонстрировать формулированную у нас выше сущность языковой сигнификации вообще.

Избранный нами для этого префикс «про» уже не раз анализировался в нашей языковедческой литературе. В качестве одного из последних анализов из этой области можно указать работу над этим префиксом «про», содержащуюся в большой академической грамматике русского языка[212]. Необходимо сказать несколько слов о задачах анализа этого префикса, которые были поставлены у нас в предлагаемом ниже семантическом очерке этого префикса.

Прежде всего, необходимо обратить внимание на то, что семантический очерк этого префикса в академической грамматике преследует исключительно описательные цели. В этом отношении материалы указанной грамматики вполне достаточны и хорошо рисуют разнообразие изучаемого префикса. Однако мы в нашей настоящей работе не ставим себе описательных целей и не ограничиваемся изучением только глаголов. Наша задача – не описательная, но объяснительная, поскольку решается она в свете некоторой, вполне определенной языковой теории. И ставится она не только в целях изучения глагола, но и в отношении семантики всех слов, содержащих этот префикс.

Что же требует от нас такая объяснительная теория? Она требует установить такое общее значение префикса, которое можно было бы рассматривать как модель для всех других более частных значений. Следовательно, все прочие значения префикса должны быть проанализированы как результат этой общей их модели, как та непосредственная действительность мысли, которая уже не есть просто сама эта мысль, но является ее интерпретацией, ее коммуникативной направленностью и связана со всеми наличными в языке ее контекстами.

Наконец, все эти моделированные значения данного префикса должны быть указаны не в их глобальном виде, т.е. не в виде их внеметодического перечисления. Чтобы быть объяснительной теорией, такой моделирующий, коммуникативный и контекстуальный перечень основных значений префикса должен осуществляться методически, целенаправленно и отчетливо закономерно; и только при этом условии семантический анализ префикса, как и всякого другого языкового элемента, может стать объяснительной теорией. А если такой объяснительной теории не приводить, то тогда нечего и вообще заниматься тем префиксом, описательная теория которого уже давно и вполне достаточно установлена.

После этих кратких замечаний о сущности предлагаемого нами сигнификативного анализа данного префикса перейдем к установлению отдельных и необходимых моментов этого анализа.

§ 11. Сигнификативный анализ префикса «про»

Как сказано, мы начнем с наиболее общей установки и в дальнейшем будем только уточнять эту общую установку, соблюдая принцип методического и закономерного анализа и избегая глобального перечисления и неметодического, некритического описания разрозненных значений. Нужно, однако, иметь терпение и не требовать этого методизма с первых же строк нашего анализа. Методизм выяснится окончательно только после ознакомления с нашим анализом в его целости, да и то потребуется с нашей стороны окончательная формулировка всего этого анализа в целом.

Обозначение движения вообще и движения относительно данного предмета.

Слова, содержащие префикс «про», если начать с их наиболее общего значения, обозначают либо движение вперед вообще, либо движение вперед относительно какого-либо специального предмета.

Слова, обозначающие движение вперед вообще: «продвигаться», «продвижение», «проносить», «пропускать», «проследовать», «простираться», «пространство», «протягивать», «прохождение».

Слова, обозначающие не просто движение вообще, но движение и становление или в области природных явлений, или в явлениях человеческой жизни, или в том и другом вместе: «прогнать», «прогонять» (с одного места на другое), «прогреметь», «прогудеть», «продиктовать», «пройти», «прокладывать», «пролегать», «проливать» (т.е. в переносном смысле «проливать свет») «проплывать», «проследить», «прослушивать», «просматривать», «просмотр» (возможно переносное значение «чего-нибудь не заметить»), «простаивать», «протекать», «прохаживаться», «прохожий».

Слова, обозначающие движение и вместе с тем создающие тот или иной предмет в процессе самого этого движения: «пробудить», «протоптать», «проторить», «прошивать», «процессия».

Слова, обозначающие движение специально во времени. Движение во времени вообще: «прогресс», «проезжать». В настоящем: «прогуливаться», «продолжать», «проживать». Прошедшее как единый момент: «прогул», «прогулка», «продекламировать», «продержать», «продефилировать», «продешевить», «продирижировать», «продребезжать», «продремать», «продрыхнуть», «проездить», «проехать», «прождать», «прожить», «прожужжать», «прозвать», «прозевать», «прозимовать», «прозвать», «проиграть», «проинструктировать», «проинформировать», «проконсультировать», «прокричать», «пролететь», «промелькнуть», «промешкать», «промчать», «промямлить», «промяукать», «пронести», «проорать», «пропищать», «проплакать», «проплыть», «пропойца», «пропьянствовать», «прореагировать», «проредактировать», «прорычать», «просидеть», «проскочить», «проскрипеть», «проскучать», «прослужить», «проспать», «протанцевать», «протащить», «протранжирить», «протрубить». Движение в будущем: «проблема», «пробуждать», «провидение», «проводы», «провозвестить», «прогноз», «продвигать», «продлить», «проект», «прозревать», «промышлять», «прорицать», «пророк», «просиять», «простонать».

Слова, обозначающие движение или действие относительно какого-нибудь цельного предмета. Изучаемый нами префикс прежде всего обозначает движение или действие параллельно какому-либо целому предмету: «прогреметь», «прогудеть», «проделать», «продергивать», «проедать», «промерять», «прополаскивать», «проработать», «просватать», «просуществовать», «прочитать», «прошептать» (в последнем случае возможно также движение изнутри вовне).

Дальше представим себе, что движение или действие, достигшие какого-нибудь цельного предмета, происходят по внешней поверхности этого предмета. Сюда можно отнести слова: «проклеивать», «проконопатить», «прокрасить», «промазать», «промаслить», «промыть», «прокалывать», «пропахать», «пропилить», «проржаветь», «просохнуть», «проставить», «простелить», «протирать», «прошпаклевать», «проштукатурить».

Однако, если мы двигались по поверхности какого-нибудь предмета, то ничто не мешает нам войти также и в его внутреннюю область, захватить его внутреннее содержание. Слова с изучаемым нами сейчас префиксом здесь будут таковы: «пробивать», «проглатывать», «прогрызать», «продавать», «продалбливать», «продирать», «продрогнуть», «продымить», «прозондировать», «проламывать», «промедлить», «проникать», «пропитание», «прорезать», «прослеживать», «просолить», «проспиртовать», «прощупывать». Возможно также и просто пребывание в этой внутренней области предмета: «прогреть».

Далее, движение, проникшее во внутреннюю область предмета, после прохождения этой области может появиться на обратной стороне предмета, т.е. получить обратное или вообще какое-нибудь другое значение в отношении того, с чем оно вступило вовнутрь предмета. Действие здесь прекратилось и виден его отрицательный результат. Таковы слова: «пробираться», «продеть», «продувать», «продумать», «продырявить», «прожарить», «прожечь», «проживать» (например, в смысле «проживать капитал»), «прозревать», «произвести», «произведение» (как процесс), «произнести», «произрастать», «проистекать», «проказничать», «проканителить», «прокаркать», «прокрадываться», «прокрутить», «пролазить», «пролежать», «проморгать», «промочить», «промучить», «пропорхнуть», «прорубать», «прорывать», «просверлить», «просвечивать», «прослезиться», «просрочить», «проститься», «простой», «простреливать», «простудиться», «просчитываться», «протестовать», «проторговать», «протряхнуть», «прохватить», «прохудиться», «прочищать», «прочувствовать», «прошибать», «проштрафиться».

Далее, движение или действие, проникшее вовнутрь предмета, проникшее через все его внутреннее содержание и опять появившееся вовне, но уже с другой стороны, а иной раз даже и прямо в обратном или, во всяком случае, в каком-либо другом смысле, может получить и такое значение, что станет указывать на совершенно самостоятельный результат нашего движения внутри предмета, так, как будто бы мы и вообще не входили во внутреннюю область предмета и как будто бы мы совсем не появлялись на его обратной стороне. Момент прохождения через предмет здесь, конечно, остается; но ударение ставится здесь больше на результате этого прохождения и часто с определенной тенденцией рассматривать этот результат как нечто вполне самостоятельное. С нашим префиксом сюда мы отнесли бы такие слова: «проанализировать», «пробарабанить», «пробежать», «пробелить», «пробормотать», «пробуравить», «проварить», «провертеть», «проведать», «провиант», «провизия», «провизор», «провод», «проводка», «проводник» (вагона), «провоз», «продемонстрировать», «продукт», «прожевать», «произведение» (не как процесс, а как результат), «происходить», «прокаженный», «прокармливать», «прокипятить», «прокиснуть», «прокламировать», «проклинать», «проклятие», «прокол», «прокормить», «прокуривать», «прокусить», «прокутить», «проламывать», «пролезать», «пролетка», «проманежить», «промахнуться», «променивать», «промерзнуть», «промокнуть», «промотать», «пронзить», «пронимать», «проницать», «проныривать», «пронюхать», «пропагандировать», «пропеть», «пропечатать», «пропивать», «прописать», «пропись», «пропитывать», «пропихнуть», «проповедовать», «проползти», «пропотеть», «пропуск», «прорва», «прорваться», «проредактировать», «прорезь», «прорубь», «прорыв», «проскользнуть», «просочиться», «просветить», «просвещение», «просветлеть», «просветлить», «просеивать», «просека», «прослоить», «прослойка», «прослыть», «просовывать», «просочиться», «проспорить», «простегивать», «простой» (человек), «простор», «просторечие», «простуда», «простывать», «просунуть», «просушить», «просчет», «протапливать», «протест», «проткнуть», «протолкаться», «протопить», «протопка», «проторговаться», «протрезветь», «протухнуть», «проход», «прошмыгнуть», «проще», «прощание».

Этим еще далеко не исчерпывается соотношение внешнего и внутреннего в семантике изучаемого нами префикса. Если выше мы говорили о проникновении извне во внутреннюю область предмета и о появлении этого движения с обратной стороны предмета, то, оказывается, можно идти и обратным путем, т.е. не идти снаружи вовнутрь с прочим продолжением этого движения, но просто исходить из внутреннего содержания предмета и выражать это внутреннее содержание вовне. Таковы слова: «проблеск», «прогневать», «проговаривать», «промолвить», «промолчать», «пропахнуть», «проплясать», «прорастать», «проронить», «прославиться», «прояснять». Можно привести еще ряд слов, где внутреннее содержание предмета, проявляющее себя вовне, трактуется специально как внутреннее состояние этого предмета: «прозябнуть», «проход», «прошнуровать», «проштемпелевать», «проштопать», «проштудировать», «прощать». Этот выход наружу может мыслиться как и улучшение, – «прогресс», «прославиться», «процветать», – так и ухудшение, ослабление, – «пробавляться», «пробел», «пробрасывать», «провал», «провешивать», «прогадать», «прогибать», «проглядеть», «прогнуть», «прогул», «пропадать», «пропасть», «просмотреть» (в смысле допустить ошибку), «проулок», «прочь».

Далее, в семантике изучаемого префикса часто имеется в виду не какой-нибудь один предмет с его внешней или внутренней стороны и с каким-либо соотношением этих сторон, но два или несколько предметов, могущих находиться в самых разнообразных отношениях. «Про» в таких случаях может обозначать «в пользу чего-нибудь», «в интересах» или «в защиту чего-нибудь». Таковы многочисленные слова типа «проамериканский», «прокитайский». Эта заинтересованность может доходить как до использования данного предмета как орудия, – «пробирка», «проводник» (тока), «проволока», – так и до прямой постановки цели для чего-нибудь: «прожорливый», «прозывать», «прочитать». Достижение цели может объединяться с указанием на причину того действия, которое предпринимается для достижения: «продавать», «продажа».

Сейчас мы позволим себе воспользоваться еще одной приставкой, хотя и совсем другого корня, но только внешним образом созвучной с изучаемым нами «про». Это – приставка «против», семантически тоже для нас очень важная. Приведем сейчас для нее некоторые материалы. Любопытно, что два или несколько предметов могут находиться и в совершенно обратном соотношении, т.е. можно ставить себе цель не достижения какого-либо предмета, а, напротив, цель борьбы с ним: «против», «противоестественный», «противозаконный» и многие другие с приставкой «противо». При этом возможно указание также и на ту или иную активность отрицаемого предмета, причем оттенки этого активного сопротивления со стороны отрицаемого предмета настолько разнообразны, что даже с трудом поддаются такому логическому учету: «противиться», «противник», «противоалкогольный», «противовес», «противовоздушный», «противодействие», «противогаз», «противомалярийный», «противопожарный», «противоправительственный», «противоядие». При таком противополагании двух предметов их можно мыслить и совершенно равноправными, причем их активное взаимодействие не исключается, а иной раз даже выдвигаться на первый план. Когда мы говорим «противополание», «противоположение», «противостояние» и «противоположность» (в общем смысле слова), то мы вовсе не имеем в виду борьбы противополагаемых предметов, а просто ставим их как бы на одной плоскости в виде более или менее пассивных антиподов. Рядом с этим, однако, возможно и более активное противоположение двух предметов, их разнообразная фактическая и логическая несовместимость. Когда мы в диалектике употребляем термин «противоречие» (например, противополагая «белое» и «небелое») или термин «противоположность», имея в виду, например, «белое» и «черное», то подобного рода термины указывают на огромную активность мысли и действительности, в отношении которых мы употребляем эти термины.

Наконец, изучаемый нами префикс часто заставляет нас совсем выходить за пределы тех предметов, при обозначении которых он употребляется. Во-первых, этот префикс привносит в обозначаемый предмет также и известного рода оценку его существования. Таковы оценочные слова с негативным направлением мысли: «пробалтывать», «пробел», «пробирать», «провал», «провел», «провиниться», «провираться», «проволочка», «провороваться», «проворонить», «прогорланить», «прогул», «проделка», «продувной», «провевать», «пролаза», «проныра», «проработать» (в смысле «публично указать недостатки»), «простофиля», «просчет», «проучить», «прохвост», «прочерк». Слова с позитивной оценкой: «проведать», «продохнуть» (в смысле «свободно дышать»). Возможно и совмещение негативной и позитивной оценки: «пробивной», «проверить», «провернуть», «проворачивать», «проворный». Во-вторых, здесь возможны слова даже и в переносном значении, когда возникает мысль о предмете, не имеющем ничего общего с корнем данного слова: «проголосовать», «прогонять», «прогореть», «прогреметь», «продажность», «прозвать», «прозябать», «промазать», «прохлаждаться», «прошляпить».

§ 12. Сводка предложенного анализа

Надфонетическая сигнификация изученного нами фонетического комплекса сначала осмысляла этот комплекс в самом общем смысле. Это было указание на движение вообще, или на становление вообще. Но движение, или становление, взятые сами по себе, являются только предметом теоретической мысли, но не языка. Как только эта теоретическая абстракция попадает в язык, она тотчас же получает самые разнообразные и часто совсем неожиданные интерпретации.

В одних случаях речь действительно идет здесь о движении как о таковом, или о становлении как о таковом. Но это – редкость. Что же касается постоянного поведения данной сигнификации в языке, то поведение это удивляет своим разнообразием, доходящим до полной безграничности. Оказывается, одно движение – в природе, и совсем другое – в обществе; одно – движение в личности или в связи с личностью, и опять другое – в истории. В одних случаях имеется в виду движение просто, в других же – в связи с производимым им действием. И это действующее движение иногда равнодушно к данному предмету и проходит мимо него, параллельно с ним и без всякого воздействия на него. В других случаях это движение относительно данного предмета удивительным образом неравнодушно к нему. И тогда оно вдруг нападает на него с целью его унизить, смутить, сократить и даже уничтожить. В других же случаях оно совершается в пользу этого предмета, в целях укрепления этого предмета и даже ради прямой его защиты от других предметов.

Вы можете думать, что этим и исчерпывается то движение и то действие, которое сигнифицируется изучаемым префиксом. Ничего подобного. Это действие может не только происходить на поверхности предмета, но и влезать в его внутреннее содержание, переиначивать это содержание на свой лад, проникать его насквозь и даже вылезать с другой его стороны, хорошо если в ином, а иногда даже и в прямо противоположном смысле. Мало того. Проникая весь предмет насквозь, оно даже становится как бы чем-то независимым от этого проникания в данный предмет, а на самом деле находясь в прямой зависимости от этого проникания предмета или через предмет. Далее, движение и действие, моделированные согласно данной аффиксальной сигнификации, могут пребывать в мирном и спокойном состоянии. Но они могут также и толкать соответствующие предметы к их взаимной борьбе, принуждать их воевать друг с другом и даже друг друга уничтожать. Часто даже и трудно бывает понять, где тут спокойствие и взаимопомощь, а где тут война и взаимное уничтожение. Это действие доходит до прямого развенчания соответствующих предметов, хотя в то же самое время – и до их возвеличения. Как положительное, так и отрицательное воздействие данного движения на разные предметы то и дело бросается в глаза при нашем ознакомлении с достаточно обширным языковым текстом. И, наконец, это движение и это действие, исчерпавши свои всевозможные позиции в отношении разных предметов, начинают набрасываться уже сами на себя. Иной раз оказывается, что это действие вовсе не есть действие, а это движение вовсе не есть движение. Оказывается иной раз, что это просто только метафора, просто какое-то переносное значение, просто какая-то басня, аллегория или вообще тот или иной символ. Поэтому часто невозможно даже и понять, где же тут само-то движение и действие. Они набросились сами на себя и сами себя уничтожили, приняв уже не собственное, а какое-то переносное значение.

Сигнификация, говорили мы, обязательно имеет коммуникативное значение. Но быть коммуникацией – это значит учитывать жизнь в ее объективном разнообразии и создавать такие формы этого учета, которые передавались бы одним сознанием другому сознанию и были бы одинаково понятными для того и другого. Но реальная жизнь всегда бурлит, всегда полна борьбы и всякого рода противоречий. Может ли, в таком случае, язык, который есть орудие разумно-жизненного общения между людьми, не бурлить этими жизненными противоречиями? И может ли цельное слово, а это значит, и все составляющие его аффиксы, быть вне жизненной борьбы, как и вне жизненной гармонии, оставаться вне противоречий жизни и не отражать также и разрешения этих противоречий? Вот это бурление жизни мы и наблюдаем в префиксе «про». И мы показали, как надфонетическая языковая сигнификация, осуществляющая теоретическую мысль на практике непосредственной действительности этой мысли, в самой яркой форме обнаружила эту действительность мысли как структурно функционирующую картину бурлящей человеческой жизни в актах языковой коммуникации.

В заключение заметим, что если аффиксальная сигнификация обладает столь широким жизненно-коммуникативным значением, то это можно еще в большей степени приписать словосочетаниям как оппозитивного, так и специально предикативного значения. Однако это – предмет уже другого исследования.

Во всех этих более сложных типах языковой сигнификации должны исследоваться те же структурные элементы, с которыми мы выше столкнулись при первой же попытке дать более или менее точное определение языковой сигнификации вообще. И в том префиксе, который мы исследовали сейчас, и во всяком другом типе сигнификации мы исследуем, прежде всего, коммуникативную направленность всякой сигнификации, а вместе с тем также и ее значение – интерпретирующее, контекстуальное, позитивно-негативное и пропозициональное. При достаточно подробном исследовании всякого типа языковой сигнификации обнаруживается ее чисто жизненная направленность. Какой-нибудь с виду мало значащий префикс встает перед нами как некоего рода живое существо, которое куда-нибудь стремится или не стремится, чего-то достигает, а чего-то не достигает, на что-то нападает или претерпевает нападение со стороны, что-то возвеличивает, а что-то унижает, проникает как бы во внутренность предмета, пронизывает и охватывает этот предмет, выскакивает за пределы предмета, сохраняя с ним связь или стараясь эту связь порвать, порождает разные предметы и их уничтожает и, наконец, либо возвеличивает самого себя, либо боится самого себя, даже нападает на самого себя и кончает самоубийством.

На это могут сказать: да ведь это же просто ваша фантазия, а на самом деле ничего такого с префиксом не делается. Нет, это неверно. Если язык доподлинно является орудием жизненного общения людей, то и на самом этом орудии не могут не отражаться людские жизненные отношения. И это очень хорошо, что какой-нибудь малозначащий префикс вдруг зажил и загулял у нас как самое настоящее живое существо. И это – не метафора, а так оно и есть. У нас много говорится о структурно-семантическом исследовании языка. Но что такое эта структура, говорится об этом мало и не всегда вразумительно. То живое существо, о котором мы сейчас говорим в связи с разумно жизненными функциями языковой сигнификации, – вот в данном случае та языковая структура, без которой действительно невозможно никакое семантическое исследование. Установление подобного рода структур – дело, конечно, не легкое. Но к нему надо привыкать.

Раздел X.

О КОММУНИКАТИВНОМ ЗНАЧЕНИИ ГРАММАТИЧЕСКИХ КАТЕГОРИЙ

Вступительные замечания

Язык всегда есть некоторого рода интерпретация. Но чтобы понять эту интерпретацию, необходимо отчетливо понимать коммуникативную функцию языка. Автор ставит целью помочь преподавателям и учащимся выработать то правильное понимание грамматических категорий, при котором последние теряют свой застывший и неподвижный вид и становятся принципами бесконечно разнообразных значений в зависимости от живого контекста речи.

Кто мало изучал язык и мало о нем думал, тот убежден, что каждое слово и вообще каждый элемент языка имеет свое одно, узко определенное значение, о котором всегда можно справиться в словаре или в грамматике. Кто занимался языком более пристально, тот много раз замечал, что, во-первых, в словарях и грамматиках указывается не одно, а иной раз много всяких значений данного слова или данной грамматической категории, а, во-вторых, что даже и эти перечисления основных значений в словарях и грамматиках часто оказываются недостаточными для того, чтобы разобраться в данном предложении или перевести его с одного языка на другой. Оказывается, в языке есть много такого, что не охватывается даже подробными словарями и грамматиками и чем можно владеть только при непосредственном и живом вхождении в стихию данного языка.

Наконец, кто занимался языками много, тот убежден, что оттенков значения каждого данного слова или каждой отдельной грамматической категории, собственно говоря, бесконечное количество. Каждое слово и каждая грамматическая категория семантически варьируются бесконечное число раз в зависимости от живого контекста речи. Строго говоря, даже нет никакой возможности учесть все эти бесконечные семантические вариации. Однако для научного овладевания языком вовсе и не нужно формулировать все эти бесконечные семантические оттенки. Важно только понимать, что каждый элемент языка отличается этой бесконечной многозначностью и что мы, самое большее, можем только устанавливать некоторые общие тенденции семантического развития того или иного элемента речи. Тут не должно быть никакой метафизической ограниченности, а должно быть живое диалектическое развитие. Это последнее мы и хотели показать на факте присутствия в каждой грамматической категории функций чисто логических, то есть тех, которые отражают действительность в ее необходимо-объективной структуре, и коммуникативных, то есть таких, которые предполагают определенный выбор из сообщаемой действительности тех или других ее элементов, как раз и предназначенных для сообщения.

Переплетение логических и коммуникативных значений является тем предметом, который в настоящее время еще более или менее можно научно формулировать и демонстрировать на богатом языковом материале. Другие случаи полисемии, несмотря на их общераспространенность и практическую общепонятность в языке, с большим трудом поддаются научным формулировкам и весьма нелегки в отношении подбора соответствующих языковых материалов. Поэтому пусть преподаватель и учащийся пока освоятся с полисемией на предлагаемой проблеме коммуникативного значения грамматических категорий и пусть привыкнут на этих примерах учитывать бесконечно разнообразно становящуюся диалектику семантического развития языка и речи. Другие случаи полисемии потребуют других исследований.

Но эта проблема нам представляется одной из самых первых и одной из самых необходимых для построения методики освоения и преподавания языка, соответствующей требованиям марксистско-ленинской теории языка и мышления.

Проблема грамматических категорий, несмотря на все ее трудности и неясности, глубоко разрабатывается в советской науке и во многих своих пунктах близка к разрешению. Об отношении грамматических категорий к логическим и о значении в них коммуникативных актов писали В.В. Виноградов[213], П.С. Попов[214], П.В. Таванец[215], Е.М. Галкина-Федорук[216], М.Н. Алексеев и Г.В. Колшанский[217] и др. Ряд диссертаций был посвящен взаимоотношениям логики и грамматики, и в частности вопросам суждений и предложений[218]. Советская наука не допускает ни разрыва мышления и языка, ни их простого отождествления, ни их механического параллелизма, ни их однозначного взаимосоответствия. Коммуникативные акты сознания являются актами вполне специфическими. Они играют существенную роль в предложении и вообще во всех видах языковой деятельности. Язык, будучи средством общения, имеет своей основной функцией коммуникацию, а коммуникация невозможна без участия акта мышления.

§ 1. Грамматические и логические категории

В настоящее время уже невозможно ограничиваться только описательной картиной грамматических категорий или только даже их историей, хотя эти подходы к языку, конечно, тоже имеют полное право на свое существование. Грамматические категории должны быть понимаемы сейчас с коммуникативной точки зрения; и этот коммуникативный акт, то есть акт общения, должен быть в них строго отличен от всяких других актов и, прежде всего, от чисто логических, состоящих в соединении и разъединении понятий, отражающих объективную действительность как таковую. Переходным звеном от абстрактного логического акта к акту коммуникативному является выбор из логической структуры тех ее элементов, которые предназначаются для сообщения одним сознанием другому сознанию. Будучи практическим и действительным мышлением и становясь не мышлением вообще, а мышлением и сознанием для другого и тем самым для меня самого, язык, конечно, есть та коммуникативная сфера, которая резко отличается от абстрактно-логической мыслимости предметов, в то время как эта последняя ни от кого и никуда не направлена, а есть просто отражение предмета, как он существует сам по себе вне и независимо от сознания. Язык говорит о предметах именно в зависимости от их осознания, в зависимости от того, что именно сознание намерено из них выбрать для передачи другому сознанию. Поэтому, чтобы сообщить нечто из мыслимого или воспринимаемого предмета другому сознанию, надо этот предмет взять с той стороны, которая нужна для сообщения, то есть понять предмет с некоторой определенной точки зрения, взять этот предмет в определенном освещении.

Этот акт понимания, очевидно, резко отличается от акта мышления данного предмета. Мышление данного предмета стремится дать мыслительную формулу данного предмета в том виде, как этот предмет существует сам по себе, независимо от тех или других точек зрения на него и от намерения выдвинуть одни стороны в нем и отодвинуть другие. Акт понимания имеет своей целью выдвинуть в данном предмете одни стороны и отодвинуть, затемнить другие, с целью так или иначе понять этот предмет и в том или ином свете сообщить его другому сознанию.

Этот акт понимания, который можно назвать интерпретацией предмета, или интерпретативным актом, и есть то, что превращает абстрактную мыслимость предметов в сообщаемую предметность, то есть то, что и делает язык орудием общения. Интерпретативный акт лежит уже в основе каждого слова, поскольку каждое слово своей этимологией указывает на понимание данного предмета в том или ином смысле, как бы последующая история данного слова ни уходила далеко от его этимологии («тоска» – того же корня, что и «тиски»; «печаль» того же корня, что и «печь» и т.д.). Мы кратко коснемся не этимологии, а только учения о частях речи, хотя части речи являются скорее лексическими, чем грамматическими категориями. В основном же суждение отличается от такого же момента грамматического предложения тем, что перед нами предельная интерпретация, предельно объективная, предельно предметная, предельно близкая к реальности интерпретация.

Поэтому, если не вдаваться в подробности и не требовать точности, то можно сказать, что в логическом суждении нет никакой интерпретации, а в грамматическом предложении она есть. Однако если требуется точность, то необходимо сказать, что интерпретативный акт существует и в суждении и в предложении, как он существует и в понятии и в слове и как он существует и в умозаключении в сложном предложении; но только логика оперирует с предельно обобщенной интерпретацией предмета, предельно близкой к самому предмету; грамматические же категории говорят о том или ином приближении к этому пределу, то об очень близком, то более отдаленном, а то и совсем противоположном всякой действительности и всякому предельно-объективному отражению этой действительности в мышлении.

Из этого же вытекает, что грамматическое предложение отличается от логического суждения вовсе не тем, что последнее всегда объективно-реально, а первое никогда не объективно и никогда не реально.

Если в основе данного грамматического предложения лежит интерпретация в том направлении, чтобы отразить ее объективно-реально, то и данное грамматическое предложение сообщает о действительности нечто объективно-реальное и потому само оно истинно. Если же акт интерпретации в нем достаточно далек от действительности, то и само оно в такой же мере далеко от действительности. Тут важно только различать эти два типа интерпретаций, один – предельный и другой – приближенный.

Мы будем говорить о коммуникативных функциях не отдельного слова и не лексики в целом, но именно только грамматических категорий.

Необходимо строго следить за тем, чтобы наше рассуждение о различии логических и коммуникативных значений не было понято извращенно и чтобы не приписывалось того, что противоречит самому смыслу этого рассуждения. И, прежде всего, не нужно думать, что логическое суждение абсолютно лишено всяких интерпретативных моментов, а грамматическое предложение обязательно лишено всякого объективно-реального основания. Это было бы чудовищным искажением марксистско-ленинской теории логики и грамматики, и это исключается нашим рассуждением с самого начала.

Действительно, математическая формула или теорема только потому и точны, только потому и непререкаемы, что они есть отражение таких же точных и непререкаемых основ самой действительности в противовесе ее изменчивости, текучести и вечному становлению. Но это не значит, что мы, высказывая какое-нибудь подобное суждение, вовсе ничего не интерпретируем, не выбираем из действительности для определения целей, с определенной точки зрения и вовсе ничего не сообщаем. Конечно, всякая математическая теорема есть тоже определенный подход к действительности и выбор только определенной истины, с оставлением без внимания всех других объективных истин. Точно так же всякое логическое суждение обязательно есть и сообщение. Однако всякому ясно, что в таком суждении на первом плане – отражение объективной действительности; и вся интерпретация здесь только в том и заключается, чтобы быть максимально близкой к действительности, существующей вне и независимо от нашего сознания, чтобы ничего в ней не изменить и отразить в максимально объективном виде. Это ведь тоже есть интерпретация. Интерпретативный момент логического суждения отличается от такого же момента грамматического предложения тем, что перед нами – предельная интерпретация, предельно объективная, предельно предметная, предельно близкая к реальности интерпретация.

Ясно, что обыденная речь, очень часто далекая от логической и математической точности, оперирует большей частью актами приближенной интерпретации, то есть грамматическими предложениями, а не логическими суждениями, как это делает наука. Но и там и здесь, и в логике и в грамматике, – интерпретация, и там и здесь – сообщение, там и здесь – ориентация на объективную реальность. Однако так и должно быть с точки зрения единства языка и мышления. Язык и мышление едины либо в абсолютном и предельном смысле, – тогда мы оперируем логическими категориями, – либо в относительном и приближенном смысле, – и тогда мы оперируем грамматическими категориями. Или, лучше сказать, существует только один и единственный тип категорий, он же логический и он же грамматический; и вся разница здесь заключается только в общительной тенденции, то ли предельной то ли приближенной.

Но прежде чем перейти к нашему предмету, мы хотели бы указать на то, что выдвигаемая нами мысль о различии коммуникативного и логического значения отнюдь не является нашим открытием и даже какой-нибудь вообще новостью; и если где-нибудь это и является новостью, то только в очень отстающих областях языкознания, как например, в традиционных учебниках древних языков, составляемых по одному и тому же трафарету, по крайней мере, в течение 100 лет. Для того реакционного языкознания, которое лежит в основе этих учебников, проводимое нами различие, конечно, является небывалой новостью, хотя в некоторых случаях даже эти учебники не могут его избежать, и если чего избегают, то только систематического проведения его по всем категориям без исключения. Всякая передовая филология, как например, славяно-русская филология в советской науке, вполне пользуется этим различием, хотя, может быть, и не старается закреплять его терминологически.

Мы ограничимся приведением одного только примера. Академик В.В. Виноградов в своей книге «Русский язык. Грамматическое учение о слове» (М., 1947, с. 543 – 546), противопоставляя прошедшее время непрошедшему, приводит много примеров употребления прошедшего времени в значении других времен, так что морфологически выраженное прошедшее получает, например, смысл будущего времени, если подойти к нему не абстрактно-логически, а как к элементу живой речи, как к сообщению, то есть по нашей терминологии коммуникативно. По Виноградову, мы говорим «плакали мои денежки», ожидая потери денег только еще в будущем. Или мы говорим: «Хотел я плевать на него» и «Пропала моя головушка», относя эти действия или состояния вовсе не к прошедшему времени, а все к тому же будущему.

Само собой разумеется, что коммуникативное и логическое значения также могут и совпадать, как, например, в точных математических формулах. Но это совпадение отнюдь не указывает на то, что тут с самого начала не было и не могло быть этого различия. Наоборот, коммуникативная функция действует здесь максимально интенсивно, имея целью сообщить именно точную формулу. Если дается точная формула, не допускающая никаких словесных вариаций, то это значит, что коммуникация преследует здесь цели сообщения именно точной формулы, но это отнюдь не значит, что тут нет никакой коммуникации или что коммуникативный акт тут никак не отличен от логического акта. Последние два акта, правда, здесь совпадают по своему содержанию; но это – два совершенно разных акта, так что с устранением одного из них речь перестает быть речью (ибо она в таком случае теряет свою осмысленность), а мышление перестает быть мышлением (ибо оно в таком случае теряет свою выраженность и осуществление).

Нужно всячески подчеркивать, что при разделении логического, или предметного, и коммуникативного значения необходимо все время помнить об единстве языка и мышления и, следовательно, о неразрывном единстве этих двух значений.

Как мы видели выше из примеров, приводимых В.В. Виноградовым, грамматическое прошедшее время реально может выражать собою не прошедшее, а будущее время, и ниже мы увидим, как, например, презентальная форма глагола, в предметном смысле, может быть относима не только к настоящему времени, но и к прошедшему (Praesens historicum), а грамматический перфект может иметь в предметном смысле не только прошедшее, но и настоящее значение (Perfectum praesens). Можно прямо сказать, что любая грамматическая форма, вообще говоря, в предметном смысле может иметь любое значение. Однако это только теоретическая возможность и условность в абстрактном смысле. Конкретно же и фактически, если брать живой контекст речи, всякая грамматическая форма связана с определенным предметным значением и никогда не бывает чем-то только условным. Поэтому, если твердо стоять на почве марксистско-ленинского учения об единстве языка и мышления, то ни о какой условности коммуникативного значения грамматических категорий не может быть и речи.

Далее отвергать различие логического и коммуникативного значений мог бы только тот, кто вообще не признает языка как орудия общения, а признает его, самое большее, лишь как простое отражение действительности. Если бы язык был только отражением действительности, то это значило бы, что все предложения в языках правильно отражают действительность и являются абсолютной истиной, что ложь принципиально невозможна. Однако, к сожалению, общеизвестно, что люди не только правильно отражают действительность, но и всячески ее искажают, затемняют и преподносят в ложном свете. Люди пользуются языком не только для установления истины, но и для создания лжи. В этом смысле теория языка только как прямого отражения действительности носит весьма вредный характер и, в том числе, также и вредный политический характер, потому что, если ложь принципиально невозможна, то невозможно и ее установление, ее разоблачение, и невозможна борьба с ней.

Нет, язык не есть только отражение действительности. Язык есть орудие общения людей; и этим языковым общением люди пользуются как для достижения истины, так и для достижения лжи. Но если это так, то язык выражает, конечно, тот или иной подход к действительности, ту или иную точку зрения на действительность, то или иное понимание, или ту или иную интерпретацию действительности. Мы нисколько не ошибемся, если скажем, что язык со всеми своими грамматическими категориями, будучи орудием человеческого общения, всегда в той или иной мере и в том или ином смысле, положительном или отрицательном, является и орудием переделывания, орудием перестройки, переустройства действительности, поскольку человеческое общение и человеческая борьба и развитие всегда чего-то достигают, к чему-то стремятся и всегда способствуют в той или иной мере назреванию нового и борьбе его со старым.

§ 2. Части речи

С первого взгляда многим кажется, что часть речи есть не что иное, как языковое выражение логических категорий. И, действительно, части речи имеют ближайшее отношение к основным логическим категориям субстанции, качества, количества, действия и страдания, отношения и так далее. Тем не менее, часть речи не есть обязательно то или иное понимание того или иного предмета, то есть всякого и любого предмета, в свете данной логической категории.

Имя существительное вовсе не есть наименование субстанции. Взяв такие имена существительные, как «сидение», «стояние», «говорение», «пение», мы ими обозначаем вовсе не субстанции, а действия, как их обозначают и соответствующие глаголы. И возьмем такие прилагательные, как «глухой», «слепой», «вожатый», – мы ими вовсе не выражаем качества предметов, а как раз субстанции предметов. Это зависит от того, что и существительное и прилагательное и вообще любая часть речи могут выражать любые категории и любые предметы и их субстанции, и качества, и количества, и действия, и страдания и состояния, и отношения. Все дело заключается здесь в том, что существительное выражает не самую субстанцию как таковую, но – все, что угодно как субстанцию, и глагол выражает не действие само по себе, как оно фиксируется в логическом понятии действия, но выражает любое действие и не действие, по понимаемые в обоих случаях как действие.

«Хождение» и «ходить» отличаются между собой не предметно и не логически, потому что в смысле предмета в обоих случаях имеется в виду действие хождения, то есть отличаются они не логически, а исключительно как акты понимания одного и того же явления (в данном случае действия), то есть различаются интерпретативно. В первом случае действие хождения, выраженное при помощи существительного, понимается как единая и цельная вещь, как субстанция; во втором же случае то же самое действие хождения, будучи выражено при помощи глагола, выражается как действие. В одном случае действие понимается как действие, в другом же случае действие понимается как субстанция. В прилагательном «фланговой» действие выражается еще третьим способом, именно как качество. Точно так же отглагольные предлоги, союзы или наречия часто есть понимание действия как отношения или образа действия: «вразрез с чем», «в продолжение чего», «врассыпную», «вразброд».

Количество, понимаемое как количество, выражается при помощи числительных: «один», «два», «три» и так далее. Но количество можно понимать и не как количество, а как субстанцию, и тогда получится: «единица», «двойка», «тройка», «десяток», «сотня», «тысяча», «миллион». Количество может быть выражено и как качество: «первый», «третий»; и как действие: «объединить», «удваивать», «раздваивать»; и как образ действия: «вдвойне», «втройне»; и как отношение: «дважды», «трижды». «Начальствовать», «учительствовать», «плотничать», «дурачиться» есть глаголы и поэтому выражают действие, но действие – не в предметном смысле, а в смысле понимания, потому что в предметном смысле здесь мыслятся не действия, а субстанция, а именно действующие лица. «Начальствовать» есть понимание субстанции, а именно действующего лица, в качестве действия. «Учительствовать» тоже в предметном смысле относится к той субстанции, которая называется «учитель», но выражает эту субстанцию не как субстанцию, а как действие. Другими словами, всякая часть речи представлена в сознании и мышлении, по крайней мере, двумя нераздельными актами, из которых один есть акт предметной направленности, а другой есть акт выбора из этого фиксируемого предмета тех его элементов, которые направляются одним сознанием для сообщения другому сознанию.

Теперь перейдем к грамматическим категориям в собственном смысле слова, то есть к категориям морфологического и синтаксического характера.

§ 3. Падежи

По общему мнению, падежи выражают собой отношение данного имени к другому имени или к глаголу. На самом же деле, если бы это было так, то каждый падеж был бы только названием того или иного отношения и ничем больше. Однако акт называния не есть ни акт осмысливания, ни акт понимания, поскольку можно давать название тому, что никак не осмысляется и никак не понимается. Тем более идея отношения имен не может сводиться на простое называние этого отношения.

Именительный падеж не есть простое называние предмета потому, что он на самом деле указывает на соотношение имени с самим собою, подобно тому, как косвенные падежи указывают на соотношение имени с другими именами или действиями. Назывательный момент в именительном падеже присутствует не больше, чем во всяком другом падеже, и не больше, чем во всяком другом слове. Кроме того, было бы нелогично и было бы антинаучной путаницей помещать именительный падеж в системе падежей и, следовательно, склонения, как если бы все косвенные падежи рассматривались как выражения тех или иных соотношений и без всякого упора на акт называния, а именительный падеж был бы лишен всяких элементов тех или иных соотношений, а сводился бы только на акт называния.

И момент называния, и момент предметного соотношения совершенно одинаково присутствуют во всех падежах, и весь вопрос заключается только в том, какое именно предметное соотношение содержится в именительном падеже в отличие от других падежей и что именно является предметом называния в этом падеже в отличие от других грамматических категорий.

Для именительного падежа наиболее существенным является то, что если бы именительный падеж был только называнием предмета, то он не мог бы быть падежом подлежащего в предложении. Называть предмет – это еще не значит понимать его как субъект и делать подлежащим предложения.

Для того, чтобы из акта называния получился именительный падеж, необходимо к этому акту присоединить еще и акт полагания предмета. Но и одного акта полагания предмета еще мало для того, чтобы получился именительный падеж. Если бы этот последний был бы только актом полагания, то все именительные падежи оказались только числами, которые получаются действительно только в результате полагания отдельных единиц, то есть в результате счета. На самом же деле, если именительный падеж действительно является подлежащим в предложении, то это значит, что именительный падеж не только полагает ту или иную предметность, но он пользуется ею для накопления тех или иных признаков действий или, говоря вообще, является субъектом бесконечных предикаций. Полагая ту или иную предметность, мы здесь еще раз пользуемся этой последней для накопления сказуемых, причем накапливать их мы можем только в том случае, если хорошо знаем, что перед нами здесь один и тот же предмет. Предложение может быть очень длинным и обстоятельным, но все его сказуемые, как и вообще все его члены, мы относим к одному и тому же предмету, и только в этом единственном случае полагание нашего предмета является настоящим подлежащим предложения. Если бы при переходе от одного члена предложения к другому мы меняли бы и тот субъект, который является носителем всех тех своих особенностей, о которых говорят отдельные члены предложения, то наше предложение рассыпалось бы на отдельные куски и перестало существовать. Только относя каждый член предложения к одному и тому же подлежащему, мы впервые делаем возможным существование самого предложения. Тождество предмета с самим собою – вот тот сложный акт, который называется именительным падежом и является подлежащим предложения. Это есть необходимое условие для того, чтобы полагаемый нами предмет мог быть субъектом бесконечных предикаций.

Именительный падеж есть понимание всякого данного предмета именно как данного предмета в его тождестве с самим собою. Если действительно именительный падеж есть падеж подлежащего, то тем самым он есть носитель всякого рода действий и признаков, о которых говорит предложение. Но быть носителем чего-нибудь, это значит, прежде всего, быть установленным в качестве такового и быть полагаемым в качестве некоей «подставки» для всякого рода действий и свойств. А латинское слово «субстанция» – это и значит «подставка». Итак, именительный падеж есть не просто обозначение или называние предмета и не есть также указание на его существование (в именительном падеже может быть поставлено имя и любого несуществующего предмета), но есть понимание всякого предмета в его соотношении с самим собою, в его тождестве с самим собою. Тут важно не то, что предмет получает наименование (в именительном падеже он может его и не получать, как это бывает в условиях алгебраических обозначений), и не то, что предмет мыслится существующим (он может здесь и не существовать), но важно то, что предмет мыслится как именно он сам, что он соотнесен здесь с самим собою, что он понимается не в своем соотношении с чем-нибудь другим, а в своем соотношении с самим собою.

Что именительный падеж не есть просто фиксирование предмета как такового, а фиксирование вообще чего бы то ни было в качестве самосоотнесенного предмета, ясно из того, что подлежащим может быть не только именительный падеж, но и всякий другой падеж и даже вообще любая часть речи. Например, в предложении: «Человеку есть дательный падеж единственного числа» подлежащим является дательный падеж «человеку». Следовательно, в предметном смысле, или логически, именительный падеж здесь есть вовсе не именительный падеж, как он обыкновенно понимается, а дательный падеж; именительный падеж по существу является здесь только известного рода пониманием данного дательного падежа, а именно интерпретацией его в качестве именительного падежа и в качестве подлежащего соответствующего предложения. Именительный падеж понимает ту или иную действительность в качестве самостоятельного субъекта не только в тех случаях, когда она реально и логически является таким самостоятельным субъектом, но и в тех случаях, когда она предметна и логически вовсе не является таковым субъектом, а только интерпретируется и понимается в качестве такового субъекта. В предложении «Курить воспрещается» подлежащее не есть ни именительный падеж существительного, ни существительное, но – инфинитив.

В предложении «Далече грянуло ура» подлежащим и вовсе является междометие, которое никто никогда не считает актом называния. Ясно, стало быть, что либо именительный падеж и акт называния тождественны, – и тогда, кроме именительного падежа, вообще ничто не может быть подлежащим, – либо подлежащим может быть любое слово и в любой форме (как это и есть на самом деле), – и тогда именительный падеж является подлежащим вовсе не потому, что он есть акт называния.

Наконец, если бы именительный падеж, как и вообще всякое слово, был бы только прямым и непосредственным отражением действительности без всякой модификации, в зависимости от того или иного специального понимания этого отражения, то никакой именительный падеж, как и вообще никакое слово, не мог бы пониматься и употребляться в переносном смысле. Если бы слово «смех» было только отражением известного предмета в его непосредственной значимости и не было бы известного рода пониманием этого предмета, то Горький не мог бы употребить выражения «Море смеялось». Море не человек и не имеет человеческой физиономии, а потому и не может смеяться. Если сказано, что море смеялось, то это только потому, что слово «смех» вовсе не обозначает смеха как такового, но вообще обозначает все, что угодно как смех. Море, например, вовсе не может смеяться, если его брать как предмет, как объективную действительность. Но в порядке интерпретации оно вполне может и смеяться, и плакать, и рыдать, и стонать, и нежиться, и реветь. Поэтому слово «смех» не есть обозначение непосредственного предмета смеха, а понимание любого предмета – как смеха.

Лица, незнакомые с логикой, могут удивиться, зачем это понадобилось языку создавать такой падеж, который не обозначает ничего иного, как только тождество предмета с самим собою, и для чего вообще нужно говорить о тождестве предмета с самим собою. Для таких скептиков заметим, что акт отождествления какого бы то ни было А с ним самим впервые делает возможным говорит об этом А как о чем-то определенном. Если А тождественно с самим собою, то это значит, что оно различно со всяким не А; и если оно различно со всяким не А, то это значит, что оно тождественно с самим собою. Но может ли А ничем не отличаться от всего прочего? Если оно ничем не отличается от всего прочего, то это значит, что ему нельзя приписать никакого признака, то есть, что оно вообще не есть нечто. Следовательно, для того, чтобы А было вообще чем-нибудь и чем-нибудь отличалось от всего прочего, необходимо, чтобы оно было самим собою, а не чем-нибудь иным, то есть, чтобы оно было тождественно с самим собою.

Именительный падеж, как падеж отождествления имени с ним самим, есть падеж определенности соответствующего предмета, способного быть носителем бесконечного числа разнообразных признаков. И поскольку всякий падеж не есть ни просто понятие, ни просто называние, ни просто полагание или отражение предмета, но всегда есть то или иное понимание его с известной точки зрения, то именительный падеж и является падежом субъекта или субстанции, то есть все существующее и как субъект, и как не-субъект и как субстанция, и как не-субстанция, он всегда обязательно понимает как субъект и как субстанцию, то есть как точного и определенного носителя бесконечных признаков и действий.

Если именительный падеж есть понимание всякого предмета как именно такового, то есть как тождественного с самим собою, то косвенные падежи обозначают отношение данного предмета к другим предметам или действиям. И здесь опять-таки речь идет не о простом обозначении непосредственной взаимосвязи имен, а о понимании чего бы то ни было в свете данной взаимосвязи имен. Так, винительный падеж обозначает объект действия, взятый в полном объеме, или направление и цель для данного действия. Но если говорить точно, то необходимо сказать, что винительный падеж не обозначает объект действия, а обозначает вообще все, что угодно, любые моменты действия, – правда, понимая это только в единственном смысле, а именно в смысле объекта действия. Если мы возьмем, например, известный в разных языках, и особенно в древнеклассических, оборот «винительный с неопределенным», то винительный падеж обозначает здесь вовсе не объект действия, а субъект действия. Предметно, объективно, логически это есть самый, настоящий субъект действия, но интерпретативно и коммуникативно это есть объект действия.

Это есть субъект действия, понимаемый и выражаемый как объект действия. Оборот этот не чужд и русскому языку. Так, например, у Державина мы читаем: «Тебя душа моя быть чает», где «тебя быть» есть винительный с неопределенным в зависимости от «чает». И «тебя» является здесь вовсе не только объектом при «чает», но и субъектом при «быть».

Точно так же в греческом языке так называемый винительный протяжения (причем имеется в виду как время, так и пространство) указывает уже не на цель стремления, а на самый процесс ее достижения. В таких выражениях, как «оставаться несколько дней», «проходить столько-то стадий», существительные, выражающие протяжение времени или пространства, ставятся по-гречески в винительном падеже и указывают на процесс достижения цели, а не на цель. Что же касается так называемого винительного отношения, то он скорее указывает не на конечную цель того или иного движения, но на его исходный пункт или на его постоянное качество. «Быстрый ногами», «прекрасный видом», «благородный по природе», «сильный голосом» требуют по-гречески после соответствующего прилагательного обязательно винительного падежа без предлога. Это и есть так называемый винительный отношения, который имеет мало общего с винительным объекта. Однако винительный падеж стоит здесь не зря. Он в определенном направлении интерпретирует все эти качественные определения или дополнения, а именно в смысле достигаемого объекта, хотя логически тут не объект, а качество или даже исходный пункт движения к объекту.

Точно так же дательный падеж есть направительный падеж отнюдь не по своей непосредственной значимости, а только по интерпретативному значению. В предложении «Мне хочется пить» слово «мне» отнюдь не обозначает направления действия, а субъект действия или субъект состояния, понимаемый и выражаемый как объект, к которому направляется действие. Поэтому необходимо сделать вывод, что никакой падеж сам по себе отнюдь не выражает самого соотношения имен или действий, как такового, но выражает все, что угодно, но всегда – в свете данного соотношения имен или действий.

§ 4. Число в склонении

Нужно ли напоминать о том, что и формы числа в именах вовсе не обозначают количеств в непосредственном смысле, но любое число может обозначать в предметном смысле любое количество, интерпретируя, однако, это последнее в каком-нибудь одном смысле. Все так называемые pluralia tantum вовсе не обозначают множественности предметов, но каждый раз понимают один и единственный предмет как множественный («щи», «щипцы», «ножницы», «сени»). Точно так же и единственное число отнюдь не всегда обозначает единственный предмет, но очень часто и множество предметов. Таковы все собирательные и обобщительные термины, а также и многие пословицы и поговорки.

§ 5. Времена глагола

Временные формы глагола тоже суть акты не просто предметного усмотрения, то есть усмотрения тех или иных явлений деятельности, но акты того или иного понимания соответствующего времени. Когда мы говорим «я иду», то здесь настоящее время выражаем и понимаем именно как настоящее время. Но если мы говорим «вчера я иду и вдруг встречаю брата», то употребленные здесь настоящие времена в предметном смысле вовсе не есть настоящие времена, а прошедшие, и только интерпретируются нами как настоящие. В предложении «завтра я еду в Москву» настоящее время «еду» в объективном смысле обозначает вовсе не настоящее время, а будущее, и только понимается и сообщается нами другим людям как настоящее. Итак, форма настоящего времени глагола в объективном смысле обозначает как настоящее, так и прошедшее и будущее. Praesens historicum – элементарнейшее и примитивнейшее явление для всякого, кто прочитал из грамматики любого языка первые страницы о глаголе. Настоящее время ставится по-гречески не только вместо прошедшего времени для оживления рассказа, но и вместо будущего – для большей конкретизации этого последнего. У Фукидида (VI, 91) мы читаем: «Если этот город будет взят, то будет взята и вся Сицилия»; при этом «будет взята» выражено настоящим временем. С этими же целями по-гречески можно употребить и перфект в значении будущего времени. Пророчества, как это легко сообразить, вполне естественно, пользуются формами настоящего времени, относя их к будущему. С другой стороны, тот тип условного периода в греческом языке, который конструируется при помощи ean с аористом сослагательного наклонения, имеет в виду, несмотря на этот аорист, и будущее время и настоящее. Примером того, как одно и то же настоящее в объективном смысле время может выражаться и формой прошедшего и формой настоящего, и формой будущего времени, изобилует вообще народная речь, например:

«Он обернется ясным соколом,

Полетел он далече на сине море,

И бьет он гусей, белых лебедей…

А и будет Волх в полтора часа…»

Следовательно, и глагольная форма времени в объективном смысле может обозначать все, что угодно, то есть вообще любое время, и только понимает данное время в одном определенном направлении и хочет сообщить его другому сознанию в одном определенном понимании. Глагольное время – не логическое понятие, а – слово; и грамматика здесь, как и везде, является наукой не о самом бытии, а о формах выражения этого бытия; и язык – не абстрактное мышление, а – орудие общения.

Приведем еще несколько типичных случаев несовпадения интерпретирующего и объективирующего акта временных форм глагола.

Достаточно к форме настоящего времени в греческом языке прибавить такие частицы, как paros или arti, как данная форма уже начинает относиться не только к настоящему времени, но и к прошедшему, поскольку оно еще продолжается в настоящем. Точно так же достаточно сказать по-русски, форма уже начинает относиться не только к настоящему времени, «живем» уже перестает относиться только к настоящему времени и начинает охватывать также значительное протяжение и прошедшего времени. Аналогично с этим часто приходится переводить греческое acoyō – «слышу», horaō – «вижу» и вообще глаголы чувственного восприятия так, чтобы они относились не только к настоящему, но и к прошедшему времени, потому что в них часто имеется в виду именно единое и длительное восприятие, занимающее большой промежуток времени. По-русски мы тоже говорим «я слышу, ты все болеешь», относя это настоящее время «слышу» тоже и к прошедшему времени, иной раз довольно длительному. То же самое с аналогичными глаголами и в латинском и в немецком языках.

В разговорах, указывая на предмет обсуждения, и греки и немцы часто употребляют имперфект вместо настоящего времени, чтобы выставить предмет в том виде, как он был высказан, то есть как якобы прошлый. По-гречески перфект, в зависимости от контекста, сколько угодно может обозначать будущее время. У Фукидида (II, 8) читаем: «Всякому казалось, что для дела будет помехой, если он сам не будет в нем участвовать». Здесь выражение «будет помехой» передано при помощи infinit. perfecti (в зависимости от «казалось»). Точно так же греческий aorist gnomicus никогда не обозначает аориста, а только обобщение настоящего. Когда произносится речь или вопрос в возбужденном тоне, то по-гречески можно вместо настоящего времени поставить аорист для выражения нетерпения, чтобы представить желаемое, как уже совершившееся. В этом смысле греческий аорист часто имеет значение прямо будущего времени. В поэтических сравнениях аорист сплошь и рядом стоит вместо обыкновенного настоящего времени. С временными союзами греческий аорист часто употребляется вовсе не как аорист, а как латинское, или немецкое plusquamperfectum, то есть в значении предшествия одного прошедшего другому прошедшему. Употребление будущего времени в значении настоящего, так же как и в значении императива, – тоже трафаретное явление во многих языках.

Все эти языковые факты яснейшим образом свидетельствуют о том, что временная форма глагола не имеет буквального и прямого предметного значения. Форма настоящего времени может означать и прошедшее и будущее, форма прошедшего – и настоящее и будущее и форма будущего – и прошедшее и настоящее. Это является безусловным доказательством того факта, что объективирующий, или предметно полагающий акт есть здесь одно, а интерпретирующий акт – совсем другое. Это означает и то, что даже в тех случаях, когда оба эти акта по своему содержанию совпадают (например, когда форма настоящего времени и обозначает не что иное, как настоящее время), здесь перед нами налицо именно два акта, а не один, и что при помощи временной формы глагола говорящий не просто называет какое-нибудь время, а выставляет это время как именно такое, о котором хочет дать понять своему собеседнику и которое он выражает именно в целях общения с этим последним.

Прибавим к этому, что и видовые формы глагола, насколько они отличимы от временных форм, тоже характеризуются этой двойной направленностью сознания: теоретической, или мыслительной, или абстрактной, с одной стороны, и, с другой стороны, практической, грамматической, интерпретативной, коммуникативной. Так, аорист вовсе не обозначает одного мгновения в прошлом, как это твердят все учебники, но обозначает какой угодно вид вообще, в том числе и длительный, и результативный и многократный. И по-гречески и по-русски в предложении «он прожил здесь три года» сказуемое «прожил» передано при помощи прошедшего времени, выражающего мгновенное действие, но мгновенность здесь, как и везде, есть только интерпретирующий, а не объективирующий акт, потому что в объективном смысле в данном случае обозначается не одно мгновение, а длительность в целых три года. Правда, эта длительность в три года подана здесь, выражена, понята, интерпретирована как одно мгновение. В греческом так называемом будущем I длительность и мгновенность вообще не различаются, и данное различие возникает для этой глагольной формы только в связи с данным контекстом. Следовательно, греческое будущее I, как акт предметно направленный, совершенно нейтрально в видовом отношении и может обозначать любые виды.

Греческое и латинское imperfectum descriptivum тоже относится к любым прошедшим временам, то есть к любым видам; и, следовательно, имперфектом оно является не в предметном смысле, не объективно, а только интерпретативно, а именно как точка зрения историка или излагателя прошлого. Других примеров из грамматики глагольного вида приводить не будем.

§ 6. Залог

Залог есть выражение субъект-объективного взаимодействия в глаголе. Он тоже целиком подчиняется общеязыковому закону коммуникативного назначения речи. Значений залогов, конечно, не два, не три и не четыре, а огромное количество в связи с тем, что субъект и объект действия могут выступать с бесконечно разнообразными оттенками и взаимоотношениями, с бесконечно разнообразной силой. Рассматриваемый как грамматическая категория залог также никогда не характеризуется буквальной и непосредственной отнесенностью к предмету, но предполагает какой угодно предмет, с требованием, однако, определенной точки зрения на предмет.

Действительный залог – вовсе не тот залог, который выражает в глаголе действие субъекта на объект; и страдательный залог вовсе не тот залог, который объективно выражает в глаголе действие объекта на субъект. Все это – только та или иная практическая переработка предмета сознания с целью преподнесения его другому сознанию, то есть определенная точка зрения на предмет, а не просто прямое и непосредственное отражение самого предмета.

Действительный залог большей частью имеет своим предметом действие субъекта на объект, как об этом гласит и самое его понятие. Но что это есть всегда только результат определенной интерпретации, явствует из огромного количества случаев, когда форма действительного залога имеет значение вовсе не действительное, а среднее и даже страдательное.

Уже школьная грамматика греческого и латинского языка изобилует подобного рода примерами. Глагол в действительном залоге echō с винительным падежом имеет и фактически действительное значение «имею», «держу». Тот же самый глагол, но без прямого дополнения, а с наречием, уже означает «нахожусь в состоянии», то есть здесь мыслится не переход «имения» или «держания» от субъекта на объект, а ограничение этого действия только самим же субъектом. Или, другими словами, здесь получается значение не «имею», «держу», но как бы «имеюсь», «держусь». Это непереходное значение данного глагола неожиданно здесь только для тех, кто с самого начала абсолютизировал предметную направленность этого глагола и не понимал ее так, как нужно понимать орудие общения, то есть не понимал ее интерпретативно. То же самое мы имеем с греческим глаголом prattō. Греческий глагол действительного залога elaynō с винительным падежом имеет значение «гоню». Но он же употребляется и абсолютно, в непереходном значении, и означает «еду», «скачу», «прохожу», «гоняюсь». И таких глаголов очень много.

Есть и другая, довольно обширная группа глаголов иного свойства. Эти глаголы имеют форму действительного залога и даже требуют после себя прямого дополнения, но по существу даже не активные, а, по крайней мере, медиальные, если не прямо пассивные. Так, глагол thaymadzō значит «удивляюсь», но требует после себя винительного падежа. Получается такая картина, что действие объекта на субъект, а именно вызывание удивления, грамматически передано совсем обратно, то есть как воздействие субъекта на объект. В этом отношении еще более ярок глагол lanthanō, означающий «я скрыт». На первый взгляд кажется, что этот глагол, если не пассивный, то, во всяком случае, медиальный. Однако наличие при нем винительного падежа свидетельствует о том, что в данном случае субъект действует на объект как бы своим бездействием, как бы своей обусловленностью со стороны объекта. Логически это есть кричащее противоречие, потому что воздействие объекта на субъект (в данном случае закрытость субъекта для объекта) передано, понято и сообщено как воздействие, наоборот, субъекта на объект. Коммуникативно же это вовсе не есть противоречие, а очень яркий способ выражения субъектно-объектного взаимодействия. Наконец, то, что форма действительного залога имеет прямое пассивное значение, свидетельствуется не только массой глаголов в греческом и латинском языке, но и такой канонической формой, как греческий aorist. passivi, который вопреки всякому буквализму в понимании залогов, как правило, имеет форму действительного залога и страдательное значение. Разве это не доказательство того, что предметное значение залога и его коммуникативное значение представляют собою два совершенно различных акта мышления и сознания, акт объективирующий и акт интерпретирующий, что они только иногда совпадают по своему содержанию, но, даже совпадая по содержанию, все же являются двумя различными актами, и что для коммуникативных целей объективное взаимодействие субъекта и объекта может переделываться по-разному и рассматриваться с разных точек зрения, вплоть до полной противоположности, когда, например, объективно пассивное взаимодействие интерпретируется при помощи активного залога и когда объективно активное взаимодействие субъекта и объекта подается в языке при помощи пассивного залога. Таковы греческие и латинские verba deponentia, которые имеют страдательную форму, но значение активное или медиальное. Таковы латинские verba semideponentia, имеющие, вообще говоря, активное или медиальное значение, но форму в одних случаях активную, а в других случаях пассивную. Сколько угодно можно привести греческих глаголов в действительном залоге с чисто страдательным значением. Вообще, если по смыслу при глаголе в действительном залоге можно поставить действующее лицо или вещь в родительном падеже с предлогом hypō, то, собственно говоря, это уже есть страдательный глагол. Apothnēscō значит «умираю». Но тот же глагол, если при нем стоит упомянутый предлог с родительным падежом, означает «убит кем». Так же и глагол piptō сам по себе означает «падаю», но с упомянутой конструкцией, он означает «пал от кого», «повален кем». И вообще греческий глагол в залоговом отношении представляет собой неимоверный хаос залоговых форм и значений, так что сплошь и рядом активные формы имеют значение медиальное или пассивное, медиальные – активное и пассивное и пассивные формы – значение медиальное или активное. Если мы скажем, что любая залоговая форма может иметь любое залоговое значение, то мы не только не ошибемся, а, наоборот, точно выразим положение дела в греческом синтаксисе.

§ 7. Наклонение

В употреблении наклонений мы тоже на каждом шагу встречаем несовпадение предметно полагающего и сообщающего акта.

Индикатив вовсе не выражает действительности как таковой, что мы находим обычно в школьных учебниках; но он выражает любую степень действительности и в том числе полную недействительность, – правда, всегда как действительность. Индикатив в этом смысле, то есть предметно, выражает решительно все, что угодно, любую возможность и любую невозможность, любую действительность и любую недействительность, любое утверждение, любое сохранение и любую неопределенность. Однако раз данное действие выражено в индикативе, оно всегда понимается и сообщается только как действительность, подобно тому как «прожить три года в Москве» объективно выражает длительность в три года, а коммуникативно и интерпретативно выражено как аорист, то есть понимается и сообщается как один момент в прошлом. В научных грамматиках греческого языка обычно говорится, что никакой модус не имеет такого значения, которое можно было бы считать основным, и что наука может только регистрировать ту или иную семантику данного морфологического явления. Конечно, употребление каждого модуса в греческом языке настолько разнообразно, что сводить его к какому-нибудь одному основному типу не представляется никакой возможности. С другой стороны, однако, принципиально совершенно недопустимо такое положение дела, что морфологическое выражение модуса есть только какое-то складочное место для разных значений модуса, ничем между собой не связанных и механически друг от друга оторванных.

Мы считаем, что каждый тип модальности дан в языке не статически, не в виде отдельных разорванных модальных значений, а в движении, в виде непрерывного развития, в виде бесконечных степеней своего проявления. Если мы иной раз видим, что тот или иной модус имеет два совершенно несравнимых одно с другим значения, то это только потому, что для нас оказываются утерянными многочисленные промежуточные звенья между обоими значениями, так что, обладая этими звеньями, мы уже не могли бы оба эти значения считать в такой мере разорванными и несравнимыми. Самое главное – это понимать модус не как всегда постоянную и неизменную глыбу, но как интерпретативный принцип для бесконечного количества разнообразных смысловых оттенков данного типа модальности, разнообразных настолько, что они часто принимают вид полной противоречивости. Даже такое, казалось бы, простейшее и элементарнейшее наклонение, как индикатив, содержит в живом языке бесконечное количество модальных оттенков, включая и полную противоположность фактической действительности, которую чаще всего выражает индикатив, именно, включая и значение ирреальности.

Будучи на этой точке зрения, наметим кратко значения индикатива, конъюнктива и оптатива в греческом языке, исходя из данных элементарной грамматики.

А. ИНДИКАТИВ. Расположим основные оттенки значения индикатива в убывающем порядке, начиная с того значения в котором сущность индикатива выражена наиболее интенсивно.

1) Фактическая действительность. В этом значении индикатив чаще всего выступает в разных языках, но в чистом виде это значение встречается далеко не всегда.

2) Действие, происходившее только иногда и более или менее случайно. Модус действительности здесь уже начинает ослабевать, поскольку сюда вносится момент спорадичности и случайности. Индикатив ставится здесь с an:

«Кир приказывал (indic. aor. c. an) при случае одному из друзей, всегда окружавших его, брать имущество того, кто не являлся ко двору; когда это было исполнено, то иногда являлись (indic. imperf. c. an) ограбленные…».

В таких случаях при соответствующем индикативе лучше ставить какие-нибудь выражения, вроде «при случае», «иногда» и прочие, что мы и сделали при переводе этого текста.

«Хотя он часто говаривал (indic. aor. c. an), что кого-то любит, но…».

3) Действия совсем не произошло, но оно было очень близко к осуществлению. Здесь мы уже прямо переходим к отсутствию действительности, но пока она еще близка к осуществлению. Сюда можно отнести такие случаи, как употребление oligoy или microy с индикативом в значении «почти» (собств. «немногого недостает, чтобы» и т.д., то есть мыслится глагол dein):

«Они чуть было не взяли (indic. aor.) города».

Сюда же относится и употребление выражения to ер emoi (soi) («насколько от меня (тебя) зависит»), вносящего тоже ограничение в действие:

«Если б это от него зависело, то мы погибли (indic. perf.) бы».

Сюда же надо относить и Praes., Imperf. Aorist. de conatu, то есть выражение не самого действия, но только попытки действовать:

«Их я пытался убедить; и кого убедил, с теми пробовал выступить».

4) Действия не произошло, но оно всегда происходит при известных условиях. Это самый обыкновенный аподозис условного периода, именуемого в школьных грамматиках второй формой, то есть с конъюнктивом и an в протазисе. Поскольку эта форма условного периода выражает условное обобщение, постольку и индикатив в его аподозисе тоже выражает условное обобщение:

«Кто нескромно смотрит на солнце, тот лишается (indic. praes.) зрения».

5) Действия не произошло, но в данном случае его можно ожидать. Здесь модус действительности суживается в своем значении еще больше: речь идет уже не об общем законе возможных действий, а только об ожидании данного единичного действия. Это – тот же аподозис той же формы условного периода, но только не в условно обобщенном, а в единичном значении:

«Если будешь хорошо искать, найдешь» (indic. fut.) Plat. Gorg. 503 d.

6) Действие возможно. Этот случай мало чем отличается от предыдущего. Но его нужно специально отметить потому, что здесь мы имеем Indic. fut. c. an (ce), встречаемое только у Гомера и фигурирующее у аттиков в виде Optat. с. an:

«Тот, к кому я приду, возможно, разгневается» (indic. fut. c. an). Hom. Il. I 139.

7) Действие некогда было возможно, но сейчас оно уже невозможно. Здесь модус действительности не только исчерпывает себя, но уже начинает переходить в свою противоположность. Это встречается

а) объективно в таких выражениях, как edei, echren – «надо было бы», или calon ēn, agathon ēn – «было бы хорошо» и т.д.:

«В то время нужно было бы (indic. imperf.) взять залог» (Plat. Euthyd. 304 d.);

«Достойно было бы (indic. imperf.) выслушать»;

б) эта минувшая возможность выражается и субъективно: как предмет неисполнимого желания с использованием выражений eithe, ei gar или hōs (Xen. Memor. I 2, 46):

«О, если бы я встретился (indic. aor.) с тобой тогда, когда ты превосходил самого себя в этом деле»;

«О, если бы я имел (indic. imperf.) столь большую силу».

Также с ōphelon с последующим инфинитивом:

«О, если бы (ōphele) Кир был жив!».

8) Действие ирреально. Здесь индикатив переходит в свою прямую противоположность. Этот случай отличается от предыдущего тем, что ирреальность выражается не просто лексически, а уже формально, именно при помощи индикатива исторического времени с an.

«Скорее, чем кто-нибудь мог бы подумать» (indic. imperf. c. an) (Xen. Anab. I 5).

«Поистине, можно было бы подумать (indic. aor. c. an), что город был мастерской войны». (Xen. Ag. I. 26).

Эта возможность в прошлом есть не что иное, как полная недействительность в настоящем. Впрочем, как показывает протасис ирреального условного периода, ирреальность может выражаться даже просто одним индикативом, без всякой модальной частицы.

Так эволюционирует модус действительности, начиная от фактической действительности и кончая полным отсутствием всякой действительности. При этом необходимо сказать, что для греческого индикатива возможно семантическое развитие и в противоположном направлении, то есть не в сторону ослабления, а в сторону усиления действительности. Сюда надо отнести довольно частое употребление Ind. fut. вместо Imperat. в контексте вежливой речи или ослабленного приказания:

«Поэтому вы сделаете так (вместо: сделайте так) и послушаетесь меня» (Plat. Prot. 338а).

Б. КОНЪЮНКТИВ. Рассмотрим теперь значение греческого конъюнктива, располагая выражаемую им модальность тоже в убывающем порядке.

1) Conj. voluntatis. В наиболее насыщенном виде греческий конъюнктив является тогда, когда он выражает волевое усилие произвести то или иное действие, причем это волевое усилие дается в самых разнообразных степенях своего напряжения. Прежде всего, мы имеем здесь:

a) Conj. adhortativus, выражающий активное побуждение к действию:

Hom. Il. II 236 – «Поплывем (coni. praes.) домой на кораблях!»;

Xen. Anab. VII I 29. – «Ради богов, не будем безумствовать (coni. praes.) и пусть не погибнем (coni. aor.) позорно!»;

Plat. Phaedr. 271с – «Да не послушаемся» (coni. praes.).

Обычно – в 1-м лице множ. числа и гораздо реже – в 1-м лице единств. числа;

б) Conj. prohibitivus, выражающий запрещение, обычно во 2-м лице и реже в 3-м лице:

Soph. Phil. 486. – «Не оставляй (indic. aor.) меня в одиночестве»;

Dem. XVIII 10 – «Не поднимайте (coni. aor.) крика, а поднимитесь и уже забаллотируйте» (coni. aor.).

в) Конъюнктив опасения или боязни, с me – для выражения боязни того, что нечто будет, и с meoy – для выражения боязни того, что чего-нибудь не будет.

Hom. Il. II 195 – «Как бы в гневе он не сказал (coni. aor.) чего-нибудь дурного о сынах ахейцев»;

Dem. I 18 – «Боюсь, как бы этот поход не оказался (coni. aor.) напрасным».

г) Conj. deliberativus, выражающий сомнение, где волевой момент ослаблен до степени колебания. Ставится только в 1-м лице и, по существу, есть в вопросительной форме поставленный Conj. adhort.:

Hom. Od. XV 509. – «Ибо куда мне идти (coni. praes.), дорогое дитя, и в чей дом я пойду?» (coni. praes.);

Dem. XXIX 37 – «Что тебе могут сделать (coni. aor.) свидетели?».

2) Conj. finalis. Употребляется в предложениях цели.

3) Обобщенное действие. Употребляется с an в протазисе конъюнктивного условного предложения.

4) Conj. futuralis. Ожидаемое будущее. Здесь волюнтативная природа конъюнктива ослабела до выражения простого ожидания того что случится в будущем. Такой конъюнктив, часто с an, употребляется у Гомера. В дальнейшем, однако, произошло четкое размежевание между таким конъюнктивом и Indic. fut., причем последний – и уже без an, стал обозначать просто будущее независимо от его ожидания, а конъюнктив – и уже всегда с an, стал выражать не время, но лишь ожидание того, что случится в дальнейшем.

Hom. Il. VI 459. – «И как можно ожидать кто-нибудь скажет» (coni. aor.);

Hom. Od. XII 383. – «Я погружусь в Аид и буду светить (coni. praes.) среди умерших».

В. ОПТАТИВ. Располагаем значения оптатива по тому же принципу.

1) Opt. voluntatis. Мягкое изъявление воли или скромная просьба. Первый из этих моментов – в 1-м лице, второй – во 2-м и 3-м лицах.

Xen. Anab. VI 6, 18. – «Ввиду этого не воюйте с лакедемонянами и спасайтесь (opt. praes.) где кто хочет»;

Plat. RP. 362d. «При муже пусть будет (opt. praes.) брат».

В том же значении употребляется и Opt. с an, с оттенком зависимости высказываемого действия от обстоятельств.

Hom. Od. XV 195 – «Несторид, как же ты, по своему обещанию исполнил бы (opt. aor. c. cen) мое слово?»;

Eur. Med. 97. – «Увы мне, как же мне погибнуть (opt. aor. c. an) бы?».

2) Чистый оптатив, выражающий желание. Вместо предыдущего, более редкого, значения волеизлияния, одним из самых основных значений оптатива является выражение желания, у Гомера – как исполнимого, так и неисполнимого; у последующих же – только исполнимого, большею частью, с известными нам уже с частицами ei the, или ei gar; у поэтов – ei или hōs, поскольку неисполнимое желание, как предполагающее определенный факт, который не исполнился, стало более выразительно соединяться с Indic. Praeter. c. an.

– «Если, допустим, я советую то, что представляется мне наилучшим, пусть совершится (opt. aor.) для меня много добра; если же нет, пусть будет обратное». (Xen. Anab. V 6, 4).

– «О, если бы ты, прекраснейший, будучи таковым, стал бы (opt. aor.) нашим другом!» (Xen. Hell. IV 1, 38).

3) Opt. concessivus, выражающий уступлепие, соглашение, ограничение. Это есть ослабевшее желание, ставшее только некоторого рода пассивным присоединением к тому или другому действию.

– «Я, конечно, согласен с тем, что ты сам владеешь (opt. praes.) имуществом и царствуешь (opt. praes.) над своим домом». (Hom. Od. 1 402).

4) Opt. potentialis, в котором желание ослабевает еще больше, а именно до степени простой возможности, сначала все еще с выражением близкой связи с осуществлением соответствующей возможности и тогда – с an, а потом и без всякого учета каких бы то ни было условий для осуществления этой возможности, и тогда – без an. Eipoi tis – «возможно, кто-нибудь скажет»; Eipoi tis, an, – «возможно, что при известных обстоятельствах кто-нибудь скажет». То, что первый способ выражения встречается больше у поэтов, является вполне естественным, поскольку поэты дают более свободную картину действительности и не погружаются, как прозаики, в анализ того, как эта действительность фактически возникает. Кроме того, opt. c. an служит для выражения более мягкого утверждения или утверждения с оттенком сомнения или некоторой неопределенности, что особенно характерно для утонченного городского языка аттиков, часто употреблявших этот opt. c. an вместо самого обыкновенного индикатива.

Xen. Cyrop. I 6, 21. – «Ты, надо полагать, узнал (opt. aor. c. an), что это дело находится в таком состоянии»;

Plat. Crat. 402а. – «Дважды, надо полагать, ты не сможешь войти (opt. aor. c. an) в одну и ту же реку»;

Xen. Memor. III 5, 7. – «Пожалуй, наступает (opt. praes. c. an) время говорить»;

Plat. R.Р. 444d. – «Добродетель, как кажется, есть (opt. praes. c. an) и некоторого рода здоровье»;

Plat. Gorg. 502d. – «Итак, поэтическое искусство, надо полагать, есть некоторого рода витийство».

Следовательно, «риторическое искусство есть (opt. praes. c. an), как видно, витийство».

Можно добавить, что, хотя opt. c. an стал классическим выражением для opt. potentialis, настоящий opt. potentialis ставится, конечно, без an, поскольку устранение этого an есть устранение всякого указания на те условия, при которых возможно осуществление действия, так что остается только выражение простой возможности без всякой связи с условиями ее осуществления.

После всех этих примеров мы считаем доказанным тезис об интерпретативном значении модуса в противоположность его предметному значению, могущему иметь во всяком модусе самый разнообразный смысл.

Только это четкое различие коммуникативных и предметно-логических (или объективирующих) актов и только эта выразительная объединенность их обоих в каждом грамматическом наклонении и может сохранить грамматику от метафизики изолированных понятий и от пренебрежения всей выразительно сообщительной стихией того, что обычно называется наклонением.

§ 8. Структура предложения

Структура предложения и участие в предложении его членов тоже имеет единственным назначением только быть орудием общения, то есть выбирать из действительности то, что нужно для данного сообщения.

Само предложение тоже не есть только объективная предметность и не просто отражение действительности, а всегда и обязательно ее интерпретация.

Сказать, что предложение по самой своей сущности есть только отражение действительности значит признать, что все решительно предложения всегда истинны и что предложение, выражающее любую глупость, есть тоже отражение действительности. На самом же деле такие предложения, как «данный квадрат имеет круглую форму» или «этот кусок железа деревянный», вовсе не отражают никакой действительности. И тем не менее это – самые настоящие предложения. «Юпитер гневается» есть совершенно правильное с грамматической точки зрения предложение как для тех, кто верует в Юпитера, так и для тех, кто в него не верует. Как же можно после этого говорить, что грамматическое предложение есть всегда только отражение действительности?

При таком понимании предложения выступает во всю свою величину метафизическое овеществление предложения, когда оно вместо орудия общения трактуется как образ и кусок самой же действительности. В самом лучшем случае отражением действительности можно было бы считать не язык, а мышление, хотя и такая концепция была бы тоже слишком большим упрощением всей проблемы. Но считать язык только отражением действительности и находить в этом его специфику, – это значит не только отрицать возможность лжи и также заблуждения (потому что в таком случае все предложения необходимо было бы считать истинными), но и не признавать языка как орудия общения. Не отражение действительности, как она есть сама по себе, а понимание ее с той или иной точки зрения и сообщение этого понимания другому сознанию – вот что такое язык. И предложение как своеобразная единица речи тоже есть известное понимание и известное сообщение действительности.

§ 9. Разделение предложений

Разделение предложений на повествовательные, вопросительные, восклицательные и побудительные тоже может иметь смысл только в том случае, если предложения рассматриваются коммуникативно.

Именно вопросительные, например, предложения – вовсе не те, которые выражают собой реальную постановку вопроса, а те, которые выражают что бы то ни было (пусть это будет вопрос или не вопрос) в виде вопроса. Риторический вопрос вовсе не есть вопрос в объективном смысле слова, а вполне повествовательное предложение. И, следовательно, вопросительность здесь имеет значение только способа преподнесения того или иного утверждения, то есть преследует цель сообщить о данном предмете другому сознанию и притом сообщить в определенном виде. С другой стороны, любой вопрос в объективном смысле слова может быть выражен грамматически как повествование. Таков так называемый косвенный вопрос.

Побудительные предложения тоже вовсе не те, которые обязательно выражают побуждение в буквальном и непосредственном смысле слова. Если бы это было так, то в поговорке «не в свои сани не садись» мы бы находили какое-то побуждение избегать чужие сани. На самом же деле ни о каких санях, ни о своих, ни о чужих, нет здесь и помину; и «не садись» – едва ли тут императив. Во всяком случае это какая-то сложная модальность и очень сложный комплекс разного рода смысловых тенденций. Еще сложнее такой пример скрытого побуждения, как «обжегшийся на молоке, на воду дует». Можно подумать, что в данном случае дуют на какую-то воду. На самом же деле тут не только нет никакого отношения человека к воде, но даже и нет речи о какой-нибудь воде вообще. «Дует» формально есть, конечно, индикатив. Но мы уже много раз говорили, что и всякая грамматическая категория, и в частности индикатив, отнюдь не есть в языке непосредственное отражение объективной действительности, но – всегда та или иная переделка ее сознанием. И если захотеть раскрыть подлинный предметный смысл этого индикатива «дует», то в данном случае получится не только не индикатив, но нечто такое сложное, что даже трудно описать в кратких словах. Это – какая-то очень сложная модальность, которая выражена в басенно-аллегорической форме и которая обозначает неправильное отыскание причины данного явления, сваливание вины с одного предмета на другой и какую-то обычность, трафаретность подобного сваливания и его своеобразную необходимость, и наставительно-ироническое, снисходительное отношение к подобного рода людским поступкам.

В предложении «Приди он вовремя, он бы меня застал» глагол «приди» надо было бы всерьез считать императивом, в то время как об императиве, если иметь в виду сущность данного высказывания, здесь нет никакого намека, а глагол «приди» имеет лишь условное значение. Да и, кроме того, «приди» не обязательно глагол, если подходить к нему не грамматически и интерпретативно, но предметно и с точки зрения объективной действительности (ведь предметно оно тут значит «в случае его прихода»). Таким образом, побудительное предложение есть тоже не что иное, как форма выражения, то есть как форма сообщения, но оно вовсе не есть форма и прямое отражение самой предметной действительности. Точно так же объективно и данный императив очень часто выражается при помощи условной возможности. В предложении «ты бы помолчал» в предметном смысле имеется в виду пожелание или побуждение, чтобы кто-нибудь молчал; в выразительном же смысле, то есть в смысле характера выражения, здесь употребляем глагол в сослагательном наклонении. И это делается, конечно, неспроста, как и вообще всякая коммуникативная предметность всегда содержит те или иные оттенки и ту или иную смысловую специфику в сравнении с объективной предметностью.

Следовательно, всякая классификация предложений есть классификация не областей самой действительности и не сфера отражения ее в мышлении, а классификация предложений как орудий общения, то есть как способов переработки того или другого предмета для сообщения его другому сознанию в определенном смысле и с определенными оттенками и акцентами.

§ 10. Члены предложения

Определение самого подлежащего и сказуемого в предложении также подчиняется общему интерпретативному характеру всякой грамматической категории. И господствующие здесь определения тоже, большей частью, не достигают своей цели, ввиду игнорирования этого основного характера всякой грамматической категории и языка вообще.

Недостаточное определение подлежащего и сказуемого дают те, которые определяют подлежащее как субъект действия и сказуемое как само действие. Типичен в этом отношении А.М. Пешковский:

«Если сказуемое обозначает действие, производимое предметом, то подлежащее обозначает действующий предмет»[219].

Прежде всего, подлежащее вовсе не всегда обозначает действующий предмет. В предложении «я сплю» подлежащее не указывает ровно ни на какое действие. Конечно, в предложении «я пишу письмо» подлежащее «я» указывает на субъект действия, а дополнение «письмо» указывает на результат этого действия. Но в предложении «письмо пишется мною» подлежащее вовсе не выражает субъекта действия, но выражает его объект, субъект же действия выражен здесь дополнением, а вовсе не подлежащим.

Все подобного рода определения игнорируют как раз грамматическую сущность подлежащего и сказуемого, то есть Пешковский рассматривает их не как грамматические, но как онтологические или логические категории.

Близко подошел к истине А.А. Шахматов:

«Подлежащее является грамматически господствующим над главным членом зависимого от него состава (сказуемым), а также и над словами, входящими в состав общего с ним (подлежащим) грамматического единства… Сказуемое является грамматически господствующим над словами одного с ним грамматического единства, но грамматически зависимым от подлежащего, принадлежащего другому грамматическому единству»[220].

Это определение подлежащего и сказуемого было бы прекрасным, если бы автор вскрыл то, что он понимает под терминами «грамматический» и «господствующий». Вполне определенно заметна тенденция у А.А. Шахматова понимать подлежащее и сказуемое именно грамматически: но что такое здесь «грамматически», неизвестно.

Мы исходим из того, что язык есть орудие общения и, в частности, орудие развития и борьбы, и в этой коммуникативной функции мышления, в этих интерпретирующих его актах мы и находим сущность грамматического. Поэтому и подлежащее вместе со сказуемым и со всеми другими членами предложения есть ни что иное, как орудие общения; и в коммуникативной природе всякого члена предложения и заключается весь его смысл и все его назначение. С этой точки зрения подлежащее не есть ни предмет изображения или высказывания, ни субъект действия, а решительно все, что угодно (то есть и предмет высказывания, и не предмет высказывания, и субъект действия, и не субъект действия), но понимаемое и сообщаемое как предмет высказывания или как субъект действия.

В предложении «собака лает» важно вовсе не то, что подлежащее и сказуемое отражают фактическую действительность и что собака действительно лает. Это предложение может иметь место в каком-нибудь фантастическом рассказе, и тогда ни о каком реальном собачьем лае не будет и помину. Это предложение может иметь и переносный смысл, вроде того, как говорится: «собака лает – ветер носит». Очевидно, ни о каком реальном собачьем лае в этой поговорке нет ни слова. Наконец, пишущий или произносящий это предложение может попросту лгать и говорить о собачьем лае в тот момент, когда никакая собака не лает. Следовательно, сущность подлежащего и сказуемого в предложении вовсе не в том, что они являются буквальным воспроизведением действительности. Однако подобное предложение во всяком случае свидетельствует о том, что пишущий или говорящий имеет в виду сообщить о собачьем лае, независимо от того, лает ли фактически в данный момент собака, или не лает. Данное предложение организовано так, как будто бы действительно собака в данный момент лаяла. Для человеческого сознания, которому необходимо общение с другим человеческим сознанием, надо иметь это орудие общения, то есть уметь направить образ действительности в ту или иную сторону, осветить его с той или иной точки зрения, переработать его для тех или иных целей. Это не есть только акт объективного отражения самой объективной действительности, но это есть акт определенной обработки этого образа с целью преподнесения его в том или ином свете другому сознанию, будь то в истинном свете, будь то ограниченно и односторонне, будь то в ложном свете для целей искажения действительности, будь то в переносном или поэтическом смысле. Все это есть формы общения одного человеческого сознания с другим, и если рассматривать подлежащее и сказуемое как грамматические категории, то они и выступают не онтологически, не логически и не только абстрактно или образно, не специально для отражения объективной действительности и для отрыва от нее, но исключительно как орудие того или иного понимания и обработки действительности для целей сообщения о ней другому сознанию, то есть исключительно интерпретативно и коммуникативно.

Вот почему совершенно не обязательно, чтобы подлежащее выражалось при помощи единственного слова, и так же – сказуемое. Если стоять на интерпретативно-коммуникативной точке зрения, то подлежащим может оказаться и целое словосочетание и даже целое предложение. Постановка в греческом языке артикля среднего рода перед любым словосочетанием и даже предложением субстантивирует то и другое и тем самым превращает и в подлежащее, и в дополнение. Если стоять на предлагаемой точке зрения, то вообще только живая речь со своими живыми смысловыми оттенками и акцентами единственно может явиться критерием для решения вопроса о том, что такое подлежащее и что такое сказуемое. Подлежащее и сказуемое, состоящие каждое из одного слова, можно назвать простым или элементарным подлежащим или сказуемым. Однако если подходить к членам предложения с коммуникативной точки зрения, то в живой речи мы без труда замечаем целые группы слов, которые играют роль «предмета высказывания», то есть подлежащего, и целые группы слов содержащих высказывания, то есть играющих роль сказуемого. Это – сложное или распространенное подлежащее и сложное или распространенное сказуемое. В предложении «В этом помещении – хоть глаза выколи» слова «в этом помещении» есть подлежащее, а слова «хоть глаза выколи» есть сказуемое. В предложении «Белеет парус одинокий в тумане моря голубом» основным предметом сообщения является, очевидно, одинокий белый парус; а говорится о нем то, что он находится в голубом тумане моря. В таком случае слова «белеет парус одинокий» есть подлежащее, а слова «в тумане моря голубом» – сказуемое. Само собой разумеется, что определение подлежащего и сказуемого во всяком таком случае есть дело сложное и ответственное и не отличается такой легкостью, как в вопросах о простых подлежащих и сказуемых. Однако так оно и должно быть, если речь всерьез идет о живом общении говорящего и слушающего, ибо здесь – бесконечное число смысловых оттенков и ударений.

В традиционном учении о так называемых второстепенных членах предложения тоже накопилось множество механистических приемов, возникших благодаря слишком прямолинейному пониманию грамматических категорий и благодаря слабому различению в них коммуникативной и предметно-логической стороны.

Так, дополнение понимается обычно как объект действия сказуемого или вообще как его предмет в самом широком смысле слова. В этом смысле винительный надеж является наиболее простым и очевидным способом выражения дополнения. Но в то же самое время всякая более или менее пространная грамматика любого языка приводит множество других способов выражения дополнения, причем становится ясным, что дополнение под влиянием этих способов его выражения в других контекстах может оказываться и определением, и обстоятельством, и сказуемым, и даже подлежащим. Если мы возьмем такое выражение, как «с умом», то заранее нельзя сказать, каким членом предложения окажется оно в том или другом случае. В предложении «Здесь нужен человек с умом» оно есть определение (вместо «умный»). В предложении «Критикуя его, ты столкнешься с его умом» оно есть дополнение. В выражении «сыграть роль с умом» оно есть обстоятельство образа действия. Наконец, в предложении «С умом – хорошо, без ума – плохо» данное выражение есть подлежащее. Таким образом, любое выражение, любая часть речи в любой форме, любое словосочетание и, добавим также, любое целое предложение может оказаться каким угодно членом предложения в зависимости от контекста, от расположения слов, от интонации и от всякого рода экспрессивных моментов.

Что же такое при этих условиях член предложения? Очевидно, его нельзя определить ни лексически, ни морфологически, ни каким-нибудь другим способом, кроме контекста живой речи. Всякий член предложения есть только принцип понимания, принцип сообщения или принцип интерпретации каких угодно языковых элементов, но только в одном определенном направлении: подлежащее есть субъект и носитель признаков или действий, сказуемое есть приписываемое субъекту действие или признак, дополнение есть предмет или область действия сказуемого и т.д. Каждый член предложения есть определенного рода коммуникация, которая дифференцируется в бесконечно разнообразном смысле и получает бесконечно разнообразное предметно-логическое значение, так что различие самих членом предложения становится весьма текуче, заставляя их незаметно переходить один в другой, и бывает иной раз даже трудно определенным образом квалифицировать в предложении тот или иной его член.

Наконец, чтобы воочию доказать коммуникативный характер подлежащего, сказуемого и всех членов предложения и полную независимость орудий общения от характера той действительности, которая является сферой общения, приведем такой бессмысленный набор слов, который тем не менее является самым настоящим предложением: «Брадрай крадрает храбрайную кратдрань»[221]. Здесь каждое слово – бессмыслица. «Брадрай» есть просто произвольный набор звуков, совершенно бессмысленный и никакой действительности не отражающий. Тем не менее, в данном случае это слово является самым настоящим подлежащим. «Крадрает» – тоже полная бессмыслица и объективно ничего не значит; но тут это – вполне определенно сказуемое. Точно так же третье из приведенных слов есть определение и четвертое – дополнение. Такого рода предложение неопровержимым образом доказывает, что всякий член предложения и, следовательно, само предложение не просто содержит в себе те или иные акты понимания или сообщения, но что эти акты как раз и являются центральными и основными и притом настолько, что отражение объективной действительности, в крайнем случае, может даже и совершенно отсутствовать в предложении. В данном случае это возможно только благодаря наличию определенных формально-грамматических признаков каждого из приведенных бессмысленных слов. Конечно, акты понимания и сообщения большею частью имеют в виду ту или иную объективную действительность. Но это вовсе не обязательно. Путем этих актов можно настолько извращать объективную действительность, что от нее уже ничего не останется в таком понимании и сообщении. Раз такой разрыв возможен, то уже одно это является доказательством того, что перед нами здесь два совершенно различных акта человеческого сознания и мышления, а именно акт объективного полагания или объективного отражения действительности и акт того или иного освещения и понимания этой действительности, акт того или иного сообщения о ней. Члены предложения суть именно такие интерпретативные и коммуникативные акты, если только мы всерьез рассматриваем их грамматически, а не онтологически, не логически, не психологически и не изолированно формалистически. Правда, оба эти акта при всем их различии совершенно неотделимы друг от друга, как различны и в то же время взаимно-неразделимы язык и мышление вообще.

Грамматические категории, дающие то или иное понимание действительности, служат для переделывания ее в самых разнообразных направлениях. А переделка отнюдь не есть простое и непосредственное отражение. Следовательно, кто из переделываемой действительности делает вывод об утере самой действительности и всякое переделывание упрекает в субъективизме, тот, очевидно, отрицает возможность и необходимость переделывания действительности, и для него отпадает принцип языка как орудия развития и борьбы. Политический вред такой теории слишком очевиден и не нуждается в пояснениях.

Далее, хотя интерпретация есть субъективный акт, тем не менее это ровно ничего не говорит об обязательной оторванности этой интерпретации от объективной действительности или о принципиальной невозможности применять ее для оперирования с этой последней. Оторвана ли данная субъективная интерпретация действительности от самой действительности или не оторвана, этого заранее сказать нельзя на основании одного только голого факта интепретации. Это можно сказать только при условии применения того или иного критерия реальности и при условии практической ориентации в окружающем бытии. Одни интерпретации действительно далеки от реальности и могут даже противоречить ей. Другие же близки к ней и помогают ее не только осознавать и сообщать другим, но и переделывать ее в положительном или отрицательном смысле.

Наконец, тот, кто отрицает специфику в самой коммуникативности грамматических категорий и не отличает ее от предметно-смыслового характера этих категорий, находя во всякой коммуникативности условность, относительность и беспринципность, тот, очевидно, возражает и вообще против учения об единстве языка и мышления. Ведь мышление само по себе, ввиду своей абстрактности и ненаправленности от одного сознания к другому, вовсе еще не есть язык, а язык, ввиду того, что он есть практически осуществленное мышление, тоже отнюдь еще не есть просто само мышление, и тем не менее, обе эти сферы совершенно нераздельны и не могут даже и существовать отдельно друг от друга. Они различны, но нераздельны. Следовательно, поскольку язык не есть мышление, поскольку язык может и не содержать в себе того отражения действительности, которое несет в себе мышление, то есть он может содержать в себе любую ложь и любое извращение действительности. Поскольку же язык не существует без мышления, постольку он не только может отражать всю ту действительность, которую отражает мышление, но даже когда он содержит в себе ложь, он есть тоже результат той лжи, которая зарождается в самом мышлении. Подобно тому, как и ложь самого мышления может быть не только ложью в отношении истинной действительности, но и ложью отражающей ложную действительность.

§ 11. Закон полисемии

В заключение необходимо сказать об одном чрезвычайно важном явлении в языке, которое надо считать опорой и обоснованием выдвигаемой нами концепции логических и коммуникативных функций языка. Это то, что называется полисемией, то есть законом многозначности слова и всех категорий в языке.

Дело заключается в том, что язык, будучи орудием общения и сообщения, имеет перед собой бесконечную действительность, реальную или мнимую, о которой возможны и сообщения тоже бесконечные и по своему количеству и качеству. Гераклит правильно говорил, что солнце каждый день новое. Но он поступил бы еще правильнее, если бы сказал, что солнце является новым каждый час, каждую минуту, каждое мгновенье. Ведь солнце действительно неизменно движется, меняя каждое мгновенье свой вид и свое положение и находясь в такой же вечно подвижной и изменчивой видимой среде, образуемой окружающими нас атмосферными явлениями. Рассуждая поверхностно, мы должны были бы сказать, что если каждая вещь меняется каждое мгновенье, то для каждого мгновенья она должна получать и особое наименование. Наименований каждого предмета было бы столько, сколько имеется разных мгновений его существования, то есть неисчислимое количество. Этого, однако, в языке не происходит, потому что иначе никакая вещь не сохраняла бы для человеческого сознания своего единства и цельности, то есть о ней человеческое сознание вообще ничего не могло бы ни помыслить, ни высказать. Слово перестало бы обобщать и превратилось бы в какую-то неразличимую иррациональность. А это означало бы, что оно и подавно уже перестало бы служить человеку орудием его общения с другими людьми.

Язык создает название для предмета более или менее кратких промежутков времени, когда вновь назвавшееся слово по тем или другим причинам отмирает, и кончая сотнями и тысячами лет, когда оно все время остается одним и тем же. Это, однако, не значит, что оно не служит целям конкретного общения и сообщения. Вступая в живой контекст человеческой речи, оно тут-то как раз и получает те бесконечные оттенки значения, ту многозначность и ту бесконечную значимость, без которой оно не могло бы сообщать о бесконечной действительности.

Язык образовал слово «идет», и это слово имеет вполне определенную лексическую и грамматическую значимость. Тем не менее, сказать «идет человек», «идет дождь», «идет фильм», «идет время» – это нечто совершенно разное, и коммуникация здесь весьма далека от той абстрактности и монотонности, которая на первый взгляд как будто бы свойственна слову «идет». В предложении «Ему идет этот костюм» – еще новая коммуникация при помощи слова «идет», хотя само по себе слово это остается здесь тем же самым. Можно сказать «идет!» в смысле «я согласен» или «пусть будет так» или «хорошо!». Без всякого преувеличения можно сказать, что слово «идет» имеет бесконечное число разных значений в зависимости от контекста речи, то есть в зависимости от предмета, цели, способа и типа данного сообщения. Слово это, с одной стороны, везде тождественно; а с другой стороны, оно везде различное. Только благодаря этой живой диалектике тождества и различия слова или грамматической категории, только благодаря этой живой диалектике сущности и явления в области семантики и возможно общение между людьми, возможно сообщение о предметах и явлениях.

То, что мы говорили выше о совмещении логических и коммуникативных функций в грамматических категориях, есть не что иное, как частный случай этого общеязыкового закона полисемии. Закон же полисемии – закон множественности и бесконечного разнообразия значений отдельных слов, отдельных грамматических категорий и вообще тех или иных элементов языка, возникает благодаря бесконечности самой действительности и бесконечности предметов, целей, способов и типов сообщения об этой действительности и такого же общения людей между собой. То, что приведено у нас, есть только бесконечно малая доля того, что вообще можно было бы сказать о переплетении логических и коммуникативных функций грамматических категорий в конкретной и живой человеческой речи.

Коммуникативная функция грамматических категорий, а также и валентность языка есть не что иное, как частный случай той интерпретации смысла, без которой вообще язык невозможен.

Раздел XI.

О ЗАКОНАХ СЛОЖНОГО ПРЕДЛОЖЕНИЯ В ДРЕВНЕГРЕЧЕСКОМ ЯЗЫКЕ

В настоящем разделе автор ставил своей целью не только решение ряда научных вопросов, но и некоторые методические выводы для преподавания или просто изложения данного предмета. Автор имел в виду несоответствие традиционного изложения греческого синтаксиса и его научного исследования. Это несоответствие может преодолеваться самыми разнообразными способами. Тот способ, который здесь предлагается, сам автор отнюдь не считает единственным. Автор исходил из необходимости внести более ясную классификацию синтаксических материалов греческого языка, отказываясь пока от сопоставления этих материалов с другими языками. Эти сопоставления, а иной раз даже и совпадения для тех, кто знаком с этим предметом, часто сами собою бросаются в глаза. Но стать на этот путь – значило бы писать большую книгу, чего в данном случае автору не хотелось делать.

Предлагаемый автором способ изложения греческого синтаксиса уже в течение многих лет давал неплохие результаты при преподавании греческого языка студентам и аспирантам. Но, повторяем, мы находимся здесь только у самого начала работы, и обсуждение предлагаемой попытки, конечно, внесет в нее много всякого рода исправлений и добавлений[222].

§ 1. Закон независимости

Времена и наклонения в придаточных предложениях ставятся вне всякой формальной зависимости от соответствующих главных предложений и только в зависимости от объективной ситуации, которую имеет в виду пишущий или говорящий.

1. Что такое объективная ситуация?

Если мы возьмем предложение «он спрашивает», то сказуемое возможного здесь придаточного предложения в греческом языке выражает не свою зависимость от этого «он спрашивает», но исключительно зависимость от характера тех фактов, о которых здесь «спрашивается». Если, например, спрашивается о том действии, которое я сейчас совершаю, а действие, совершаемое в настоящем времени, выражается обычно через Indic. praes., то этот Indic. praes. так и ставится по-гречески в данном придаточном предложении, как будто бы это было не придаточнее, а главное предложение: «Он спрашивает, что я пишу». Если здесь будет иметься в виду действие, которое я уже совершил или еще буду совершать, то те же самые Indic. aor. и fut., которые ставились бы и в главном предложении, ставятся без всякого изменения и в данном придаточном предложении. Точно так же, если главное предложение есть «он спрашивал» или «он спросил», то время и наклонение в придаточном предложении опять-таки отражают исключительно ту фактическую действительность, о которой тут идет речь, т.е. о моем теперешнем, бывшем или будущем писании или об его возможности, невозможности и т.д. Поэтому и после erōtai (praes.), ērōta (imperf.) можно ставить любые времена и любые наклонения в зависимости только от того, какая действительность имеется в виду, но независимо от того, что представляют собою эти главные предложения. Одинаково допустимы ho ti graphō, egrapsa, gegrapha, grapsō и т.д.

2. Противоположность с латинским языком

В этом отношении греческий язык представляет собою полную противоположность латинскому языку, который в этой области всегда проводит правило о последовательности времен (т.н. consecutio temporum), являющееся в то же время и commutatio modorum, т.е. заменой наклонений. По-латыни, если в главном предложении стоит quaerit, то в строгой классической латыни никаких других времен и наклонений, кроме conj. praes., perf. и формы на -urus sim в придаточном предложении не может быть поставлено. Если спрашивается о моем настоящем действии, то мы ставим только quaerit, quid scribam; если о прошедшем, то только quaerit, quid scripserim; и если о будущем, то только quaerit, quid scripturus sim. Coответственно после исторических quaerebat или quaesivit можно ставить только quid scriberem, scripsissem, scripturus essem и больше никаких других форм. Следовательно, в греческом языке, если когда-нибудь и стоит конъюнктив в придаточном предложении, то вовсе не потому, что это формально требуется данным управляющим глаголом, но только потому, что сама действительность, выраженная этим придаточным предложением, не есть действительность фактическая, выражаемая обычно индикативом, а действительность только еще ожидаемая, обсуждаемая, требуемая и т.д., которая и в главных предложениях выражается тоже конъюнктивом.

3. Глубокий смысл этого явления

То, что греческий язык в данном случае старательно избегает выражать формальную зависимость главных и придаточных предложений, а выражает здесь только фактическую зависимость объективных действий, о которых говорят главные и придаточные предложения, свидетельствует о необычайной склонности греков к изображению объективной действительности и к отодвиганию на задний план всякого рода формальных или субъективных подходов к этой действительности. Это явление глубоко коренится в самом мировоззрении греков. Эту наглядность, конкретность, объективность можно находить и в других областях греческого сознания, как, например, в греческой философии, которая с самого начала была учением о материальных стихиях и которая, даже когда перешла от материализма к идеализму, нисколько не переставала проводить первенство объективного бытия над человеческим субъектом и над всяким формалистическим построением. То же самое мы находим и в греческом искусстве, которое прославилось своей скульптурой, т.е. таким же методом объективно-телесного и материального изображения действительности. Такой же объективизм и такую же слабую оценку формальных связей мы находим и во всех других областях греческой культуры, особенно доклассического и классического периода.

4. Внутренний паратаксис

Если отдать себе полный отчет в этом способе соединения главного и придаточного предложения в греческом языке, то окажется, что единственным признаком этого соединения является только союз, которым вводится придаточное предложение. Однако в таком случае основным способом объединения главного предложения с придаточным является в греческом языке не подчинение, гипотаксис, но сочинение, паратаксис.

В самом деле, если мы возьмем предложение «Когда (epeidē) Дарий умер, воцарился Артаксеркс» и другое предложение «Дарий умер, и (cai) воцарился Артаксеркс», то союз epeidē отличается от союза cai в этих предложениях не синтаксически, но лексически. Такое подчинение предложений, носящее исключительно внешний характер, можно назвать внутренним паратаксисом.

Однако и этот внутренний паратаксис отнюдь не был в греческом языке исконным, поскольку союзы с чисто логическим значением произошли из местоимений весьма наглядного содержания. Так у Гомера нередко употребление в субстантивных предложениях союза ho вместо обычного и более позднего hoti. И то и другое есть не что иное, как относительное местоимение среднего рода, несущее в данном случае функцию союза и являющееся, собственно говоря, винительным содержания или отношения. Например, предложение «Я вижу, что ты болен» по-гомеровски можно передать: horo ho noseis, что означает: «вижу то, чем ты болен» или «вижу твою болезнь» (horō tēn noson hēn noseis). Если же мы пошли бы еще дальше в глубь истории языка, то мы убедились бы, что придаточное предложение присоединяется к главному даже и без всяких союзов или местоимений.

Таким образом, способ подчинения медленно и с большим трудом вырабатывался в греческом языке, и в массовом порядке он остановился только на стадии чисто внешнего подчинения, которое во внутреннем смысле есть самое обычное сочинение. Что же касается подлинного подчинения, т.е. не только внешнего, но и внутреннего, то ростки его заметны лишь в очень ограниченной области, и они так и не стали типичным явлением. О них гласит второй закон.

§ 2. Закон зависимости

Формально-грамматическая зависимость придаточного предложения от главного может проводиться, но это совершенно не обязательно. Обязательно только в том единственном виде, когда от исторического времени управляющего глагола главного предложения может зависеть гипотетический или потенциальный оптатив придаточного предложения.

Это бывает в двух случаях: тогда, когда действие, выражаемое придаточным предложением, является либо только субъективной мыслью или намерением некогда действительно живого субъекта, о каковом действии говорит в данном случае соответствующее главное предложение, либо многократным повторением того или иного объективного действия или события. При этом в обоих случаях управляющий глагол главного предложения стоит в историческом времени, а управляемый глагол придаточного предложения стоит в оптативе (в первом случае – optativus obliquus, во втором – орtativus iterativus).

1. Общий смысл этого закона

Этот закон является единственным коррективом к предыдущему закону. Грек решительно везде предпочитает формально грамматическим связям реально вещественные связи, и если он решается где-нибудь формализировать чисто грамматическую связь предложений, т.е. выставить определенный ее тип в качестве закона и нормы, то делает это он весьма неохотно, весьма редко и неуверенно и только при наличии весьма специфических условий. Эти условия таковы, что они в минимальной степени выводят его за пределы реально вещественных связей и в максимальной степени охраняют его объективизм при построении синтаксиса сложного предложения. Эти условия используют оптатив как наклонение чистой возможности или даже произвольного допущения и для случая косвенного оптатива сводятся к следующему.

2. Opt. obliquus

Во-первых, поскольку изучаемая здесь формальная связь главного и придаточного предложения обязательно предполагает постановку управляющего глагола в историческом времени, речь тут идет, следовательно, только о том или ином понимании прошедших событий. Всякое же прошедшее уже по самому своему смыслу теряет в известной мере свою реальность и склонно превращаться для человеческого сознания только в какое-нибудь воспоминание, только в какое-то чистое представление. Конечно, на самом деле, прошедшее, даже уходя в глубь времен, отнюдь не теряет своей реальности и отнюдь не перестает быть фактом, потому что это прошедшее входит в общий органический состав истории и является то ли прямым и положительным фактором настоящего, то ли отрицательной и отстраняемой инстанцией. И все же, если какую действительность и можно понимать как только чье-то представление или как некую чистую возможность, то, конечно, по преимуществу прошедшую действительность. И вот греческое сознание делает эту единственную уступку своему всеобщему объективизму и реализму, т.е. оно соглашается на то, чтобы в известных случаях о прошедшем говорить только с точки зрения простой его представимости.

Во-вторых же, анализируемый здесь нами закон говорит даже и не просто о прошедшем. Opt. obliquus означает не просто прошедшее, но те мысли и представления, которые были в прошедшее время у тех или иных живых субъектов, так или иначе мысливших, чувствовавших или действовавших. Эта область мысли и представлений когда-то мысливших и действовавших людей, конечно, может наиболее безболезненно для объективизма трактоваться как область субъективная. На деле, разумеется, для последовательного объективизма даже и эта область мысли и представления отнюдь не есть нечто обязательно субъективное, так как ничто не мешает тому, чтобы, например, лицо, говорившее о каком-нибудь предмете в прошлом, имело в виду самый настоящий реальный предмет и чтобы этот реальный предмет так и был здесь выражен как реальный, т.е. в индикативе, а не как только представляемый этим лицом, т.е. в оптативе. Но все же нельзя не согласиться с тем, что это соединение прошедшего времени не с самими событиями, а только с мыслями и представлениями когда-то действовавших субъектов в максимальной степени обеспечивает для греческого сознания неприкосновенность его объективизма и что оно наиболее для него безболезненно может трактоваться оптативно, т.е. чисто гипотетично.

У Xen. Anab. II 1, 3 читаем:

«Они говорили, что Кир мертв (indic. perf.) и будто Арией остановился (optat. praes.) в бегстве на той стоянке, откуда они накануне выступили».

Здесь пребывание Ариея в определенном месте его бегства выражено при помощи оптатива, т.е. как мнение тех, кто об этом сообщил. Но оно вполне могло бы быть выражено и индикативно, т.е. как некоторый безусловный факт, а не просто как чье-то мнение, подобно тому, как и другие сообщения тех же самых лиц поставлены здесь индикативно («умер», «выступили»), т.е. в виде указания на определенные объективные события как таковые. Только эту область субъективных мнений когда-то бывших людей греческий синтаксис разрешает понимать как именно субъективную; а потому после управляющего глагола в историческом времени возможна, например в косвенной речи, постановка управляемого глагола не в том виде, как фактически совершалось обозначаемое им действие, но оптативно, исключительно только в силу формальной связи с историческим временем главного предложения. Это и можно назвать законом косвенного оптатива.

3. Ограниченность употребления opt. obliquus

При всем этом необходимо всячески подчеркивать, что закон косвенного оптатива нисколько не нарушает в греческом языке предыдущего закона полной независимости придаточного предложения от главного, а, может быть, только в некоторой степени его ограничивает.

Во-первых, как мы уже сказали, после исторического времени главного предложения можно сколько угодно ставить в придаточном предложении не оптатив, а то наклонение и время, которое требовалось бы в том случае, если бы это придаточное предложение было не придаточным, а главным; оптатив здесь, следовательно, только допускается и, может быть, иной раз желателен, но он тут ни в какой мере не является обязательным.

Во-вторых же, греческий язык весьма любопытным способом вводит еще одно ограничение для косвенного оптатива, которое сводится к тому, что этот последний может заменять собою только индикатив и конъюнктив, т.е. наклонения действительности и ожидания действительности, но никак не наклонение возможности (т.е. оптатив с an) и не наклонение ирреальности (т.е. индикатив исторического времени с an). Это свидетельствует о том, что, согласившись на замену действительности возможностью, грек отнюдь не стал разрешать это в такой мере, чтобы от этого пострадало само различение действительности и прочих видов модальности. Если бы в греческом языке можно было решительно всякий модус придаточного предложения заменять после исторического времени управляющего глагола оптативом, то мы уже утеряли бы возможность понимать со всей точностью, какой именно модус заменен в каждом отдельном случае. И то обстоятельство, что замене подвергаются здесь только наклонения действительности и ожидания, а прочие модусы остаются незамененными, это вполне гарантирует нам, что оптатив придаточного предложения после исторического времени главного предложения имеет всегда только строго определенное отношение к действительности, а не вообще какое ни попало. Тут мы находим другое ограничение закона косвенного оптатива; и это ограничение, очевидно, имеет все тот же смысл, а именно обеспечение в нетронутом виде ясных объективно реальных связей даже и в тех случаях, когда вместо этих последних разрешается проведение связей формально грамматических.

Наконец, и само субъективное понимание косвенного оптатива, т.е. понимание его как представления субъекта, действующего в главном предложении, тоже не является вполне безоговорочным. В некоторых старых руководствах по греческой грамматике в этом смысле выставлялась следующая характеристика косвенного оптатива, которая нам представляется правильной. В них говорилось, что когда стоит конъюнктив в косвенной речи после главного времени управляющего глагола, то он, как наклонение ожидания, является выражением субъективного настроения лица, говорящего в главном предложении, так что в этом конъюнктиве сказывается точка зрения на соответствующее событие, принадлежащая именно субъекту главного предложения, но никак не автору, пишущему это предложение. Когда же в главном предложении стоит историческое время и в придаточном стоит оптатив, то здесь, как говорилось, оптатив, как наклонение чистого представления, выражает уже не точку зрения субъекта главного предложения, но точку зрения самого автора этого предложения, поскольку для автора все, что относится к прошлому, по большей части, конечно, есть только некоторого рода образ или представление, а не то, что он сам живо ожидает и к чему сам непосредственно стремится. При таком понимании косвенного оптатива, он почти окончательно теряет свою субъективную природу и становится вполне естественным способом рассмотрения прошедших событий, в которых изображающий их автор сам непосредственно не принимает никакого участия.

Так, когда мы читаем у Софокла (О.R. 1161)

all’ eipon, hōs doiēn pallai –

«Но я уже сказал, что я давно дал»,

то оптатив doiēn – «дал» вовсе не обязательно понимать как только субъективную мысль лица, говорящего в главном предложении. Скорее это есть точка зрения самого автора и, следовательно, и читателя этой фразы, для которых это «давание», конечно, есть только образ тех или других когда-то бывших мыслей или действие лица, говорящего в главном предложении. И для автора, и для читателя это вполне естественно. Другое дело в этих случаях – конъюнктив после главного времени управляющего глагола. Если мы скажем: «Мы кормим собак, чтобы они охраняли (phylattōsin) жилища», то этот последний конъюнктив выражает непосредственное ожидание и прямую цель при тех или иных действиях субъекта, выраженного в главном предложении. Если же мы скажем: «Мы кормили собак, чтобы они охраняли (phylattoien)», то для произносящего эту фразу, действие в главном предложении отошло в прошлое, а цели, которые были достигнуты этим действием, тоже перестали быть реальной действительностью и превратились только в простое представление или чистую возможность. Поэтому здесь в придаточном предложении и оптатив.

4. Opt. iterativus

Кроме закона косвенного оптатива греческий синтаксис выдвигает еще закон повторного оптатива, который трактуется обыкновенно вне всякой связи с косвенным оптативом. Тут, однако, имеется вполне определенная связь, и ее нужно уметь точно формулировать.

Прежде всего сходство между косвенным и повторным оптативом имеется в том, что оба они находятся в зависимости всегда только от исторического времени управляющего глагола в главном предложении. Но важен также и самый смысл этой повторности или многократности, о которой говорит данный оптатив. Конечно, повторность или многократность отнюдь не есть что-нибудь субъективное и существует вовсе не только в представлении какого-нибудь субъекта. Вместе с тем, однако, то явление, которое повторяется много раз, может быть рассмотренно как некоторого рода неполная действительность, которая не может проявить себя сразу и целиком, но проявляет себя частично и многократно. Тут действительность – как бы рассыпанная, рассеянная, которая, проявивши себя один раз, может проявить себя и в другой, и в третий раз, а может и вообще не проявлять себя. Эта неопределенность и дает возможность греческому сознанию рассматривать повторное действие как потенциальное или гипотетическое и потому пользоваться для его выражения оптативом. Для обозначения этого обобщенно многократного действия в зависимости от главного времени управляющего глагола мы имеем в греческом языке обычно конъюнктив, т.е. наклонение ожидания. В случае же зависимости от исторического времени управляющего глагола это обобщенно многократное действие уже теряет свой смысл в качестве непосредственно ожидаемого и начинает рассматриваться только по своему содержанию, только в своем составе; и поэтому его обобщенность и ожидаемость превращается просто в повторность и многократность. Таким образом, грек имел все основания такую повторность, зависящую от исторического времени управляющего глагола, понимать потенциально и, следовательно, выражать при помощи оптатива. Этот повторный оптатив имеет то общее с оптативом косвенным, что оба они понимаются греком как гипотетическо-потенциальные.

Примеры:

Hom. Il. II 18 «Какого царя или отличного мужа он (Одиссей) ни догонял (opt.), он останавливал его любезными словами»;

Xen. Anab. II 5, II «Кир был больше всех других способен делать добро тому, кому бы он только ни захотел (opt.)»;

Xen. Anab. I 5, 2 «Ослы всякий раз, когда кто-нибудь их преследовал (opt.), пробежавши вперед, останавливались на месте».

Необходимо заметить, что употребление итеративного оптатива в греческом тоже не абсолютно, а ограниченно.

Твердо и определенно этот оптатив мы находим лишь в предложениях относительных и обстоятельственных времени, условия и уступления. В остальных типах предложений он употребляется редко или совсем не употребляется.

Заметим, что близость итеративного оптатива к косвенному, собственно говоря, позволяет говорить только об одном косвенном оптативе. Ведь если косвенный оптатив есть замена конъюнктива после исторического времени (об индикативе мы тут же не говорим), то итеративный оптатив есть тоже замена конъюнктива после исторического времени, но – конъюнктива итеративного же. Этим только он и отличается от косвенного оптатива вообще. Следовательно, итеративный оптатив есть только один из типов косвенного оптатива, а именно тот косвенный оптатив, который заменяет собою после исторического времени не индикатив и не просто конъюнктив, но – итеративный конъюнктив.

В заключение укажем несколько небезынтересных фактов из истории языка.

5. Некоторые данные из истории языка

Прежде всего любопытно отметить, что оба заменительных оптатива являются греческим нововведением. Никакие старшие члены индоевропейской семьи языков не обладают оптативом косвенной речи. Таким образом, все остальные европейские языки отличаются еще большей склонностью к вещественно-реальному мировоззрению. Греческий язык впервые стал на точку зрения формального закрепления косвенной речи как таковой, но, очевидно, тоже не ушел далеко на этом пути, особенно в сравнении с латинским языком.

С другой стороны, явление заменительного оптатива отличается в греческом языке очень большой давностью, потому что уже у Гомера оба эти оптатива вполне налицо, и притом в весьма развитой форме. Только косвенный оптатив ограничен у Гомера рамками косвенного вопроса и относительных предложений, так что проникновение его в субстантивные и другие предложения относится уже к последующему времени. Но и в последующие времена в этом отношении все же не установилось никакой твердой нормы. Выбор между индикативом в косвенной речи и в других аналогичных придаточных предложениях после исторического времени управляющего глагола так и остался навсегда свободным усмотрением отдельных писателей. Одни, как, например, Геродот и Фукидид, предпочитали в этих случаях индикатив, т.е. более объективный подход к придаточному предложению. Другие же, как, например, греческие драматурги Ксенофонт, Платон и ораторы, в сильной степени пользовались здесь и оптативом, внося тем самым в грамматику гораздо больший формализм и субъективизм. Особенно этим отличается Ксенофонт, у которого косвенных оптативов в три раза больше, чем прямых модусов. У Платона и ораторов оба способа выражения представлены почти равномерно.

§ 3. Закон типов

Модусы любого определяющего (переходного)[223] придаточного предложения являются не чем иным, как только смысловым уточнением (или конкретизацией) самого типа данного определяющего предложения и не зависят ни от чего другого. Другими словами, выбор того или другого модуса в определяющем придаточном предложении зависит только от смысла данного придаточного предложения и определяется исключительно намерением пишущего или говорящего конкретизировать смысл этого предложения в том или ином направлении, включая модальную аттракцию.

1. Вывод из первого закона

Нетрудно сообразить, что этот третий закон представляет собою в основном не что иное, как вывод из первого закона. Ведь если первый закон говорит о принципиальной тождественности в греческом языке придаточного и главного предложений, то само собою становится ясным, что те модусы, которые употребляются в главном предложении, должны здесь употребляться в придаточном предложении. Единственным основанием для употребления модусов в придаточном предложении является все та же объективная ситуация вещей, которую пишущий или говорящий так или иначе фиксирует в своем предложении. Если эта ситуация представляется ему как совокупность тех или иных реальных фактов, он ставит индикатив, все равно, строит ли он главное или придаточное предложение. Если объективная ситуация такова, что перед ним нет никаких реальных фактов, но что они могли бы быть при известных условиях, а эти условия как раз не осуществились, то, очевидно, он фиксирует некую ирреальность; а для нее греческий язык выработал совершенно определенную грамматическую форму – индикатив исторического времени с an; и это опять-таки независимо от того, строится ли главное предложение или придаточное предложение.

Однако, если единственным критерием для выбора модуса придаточного предложения является только общее смысловое содержание соответствующего сложного предложения, то сам собой возникает вопрос, какие же именно модусы придаточного предложения и с каким именно содержанием соответствующего сложного предложения вступают в наиболее естественную и в наиболее реальную связь.

Вот почему, подобно тому, как субстантивные повествовательные предложения допускают все модусы, кроме mod. conj., субстантивные направительные предложения допускают все модусы, кроме modus irrealis.

Для того чтобы достигнуть наибольшего обобщения и избегнуть традиционного метода механических исключений из выставляемого общего закона, мы вводим три пары новых понятий, которые, по нашему мнению, более точно отражают грамматический строй сложного предложения в греческом языке и не содержат в себе механических привнесений из области отвлеченного рассудка, далекого от живой стихии языка, а именно:

1) мы разделяем все модусы на статические и динамические и соответственно все придаточные предложения на статические, динамические и смешанные из тех и других модусов;

2) каждую из этих групп модусов мы делим на модусы суждения и модусы эмоционально-волевые (или модусы желания); и, наконец,

3) все придаточные предложения греческого языка мы делим, кроме того, еще на непереходные, или определяемые, и переходные, или определяющие.

Чтобы наш третий закон был ясен и понятен и вместе с тем отражал реальную стихию греческого языка, мы должны разобраться во всех этих понятиях, начав с самого общего учения о модусах. Пока мы говорили (в нашем первом и втором законах) не столько о содержании модусов, сколько об их формальной зависимости, можно было и не определять самого понятия модуса и не рассматривать его подвиды. Сейчас же это нам как раз предстоит сделать, так как смысловое содержание модусов в его соотношении с типами предложений как раз теперь и явится предметом нашего рассмотрения.

Модус глагола есть выражение способа осуществления глагольного действия. Вместо этого «способа осуществления действия» можно говорить о характере, направленности, качестве, степени осуществления действия. Тут возможны самые разнообразные пояснительные слова. Но ясно, что когда в грамматиках говорится о реальности, возможности, ожидании, ирреальности и т.д., и т.д. действия, то имеется в виду как раз то или иное осуществление этого действия.

Обыкновенно в грамматиках модус определяется как тот или иной способ субъективного отношения к действительности, но это определение вытекает из той субъективистской философии, на которой построена традиционная грамматика. На самом деле речь идет здесь только о типах самой же действительности. Из того, что то или иное событие возможно, отнюдь не вытекает никакого субъективизма, но эта возможность определяется свойством самой действительности. Даже ирреальность отнюдь не есть только субъективная идея. Ирреально то, чего объективно нет, а вовсе не то, что только субъективно мыслится несуществующим. Поскольку греческий язык, как мы уже знаем, обращает внимание по преимуществу на само действие и на связь действий и довольно мало отмечает формально-грамматическую связь этих действий в сложном предложении, постольку мы должны и модусы рассматривать так, чтобы у нас выставлялась на первый план именно объективная сторона действия, а не его формально-грамматические связи. Это ближе и к тому типу мышления, с которым греческий язык находится в единстве, и ближе к самому понятию модуса, как объективной категории. Это и заставляет нас делить все модусы на статические и динамические, подробное рассмотрение которых в дальнейшем покажет нам, что именно такая группировка модусов максимально связывает их с теми или другими типами предложений. Разделение модусов на модусы суждения и желания, как это мы увидим в дальнейшем, имеет в виду не что иное, как различные стороны и типы объективного осуществления действия. Наконец, и разделение предложений на определяющие и определяемые, о чем подробнее ниже, опять-таки основано не на формально-грамматическом принципе, но на принципе объективного взаимоотношения действий, выраженных в главном и придаточном предложениях. Мы увидим, что придаточное предложение, которое не только формально-грамматически зависит от главного, но в котором и его действие объективно определяется действием главного предложения, есть предложение определяемое. А то придаточное предложение, действие которого определяет собой всю область действия главного предложения, несмотря на свою формально-грамматическую зависимость от него, мы назовем определяющим придаточным предложением. Таким образом, принцип объективной ситуации явится у нас основным принципом всех классификаций, поскольку для греческого языка это является наиболее актуальным.

2. Основные модусы традиционной грамматики

Если кратко назвать основные модусы, обычно фигурирующие в главных и придаточных предложениях в греческом языке, то это есть, конечно, прежде всего, индикатив, конъюнктив и оптатив, причем каждый из них или с an или без an.

Но, подобно тому, как обычно излагаются без всякой системы значения каждого из этих модусов, их употребление дается только в применении к отдельным типам предложений, и не выставляется никаких общих законов для их употребления.

Вместо этой традиционной неразберихи мы, во-первых, рассматриваем все эти шесть модусов в их непрерывном переходе одного в другой, в их постоянной текучести. Во-вторых же, каждый модус для нас является вполне определенным и твердым принципом для всех своих бесконечных изменений; и об этих принципах необходимо говорить с установлением их типов и характерных для них разделений. Как увидим ниже, два таких модальных типа особенно резко бросаются в глаза в греческом языке: статический и динамический (включая сюда также и их смешение).

Таким образом, необходимо отметить, что в изложении как этого, так и следующего закона термин «модус» мы будем понимать в широком смысле слова, т.е. как обозначение не просто наклонения в отвлеченном смысле слова, но как конкретного наклонения, выраженного в том или ином времени с присоединением или без присоединения частицы an, имеющей, как известно, ярко выраженное модальное значение. Другими словами, модус у нас, в отличие от наклонения вообще, по значению своему всегда конкретен, т.е. он есть тот или иной частный случай общего значения данного наклонения. Кроме того, в эти модусы у нас пока не войдет ни инфинитив, ни императив, которые и по самому своему смыслу, и по специфике своего употребления в придаточных предложениях должны быть рассматриваемы отдельно от учения об индикативе, конъюнктиве и оптативе.

Следовательно, основными модусами, которые мы здесь рассматривали, являются шесть: индикатив, конъюнктив и оптатив, и каждый из них с an и без an, с последующей смысловой конкретизацией каждого из этих модусов.

3. Формально-грамматическая классификация придаточных предложений

Необходимо использовать еще одно традиционное учение. Так как нам придется употреблять традиционные наименования придаточных предложений и так как предлагаемая у нас ниже модальная классификация придаточных предложений имеет совсем другой вид и смысл, то необходимо сейчас же, ради избежания всяких неясностей, формулировать ту обычную классификацию придаточных предложений, которую мы находим в грамматиках греческого и латинского языка, но которая почти всегда трактуется вовсе не как классификация, а как сумбурный перечень эмпирически наблюдаемых предложений без всякого порядка и смысла.

Если всмотреться в эти традиционные придаточные предложения и задуматься над их связью и системой, то будет нетрудно заметить, что тут есть некоторая вполне определенная классификация (хотя она обычно и не формулируется), основанная на принципе распространения замены отдельных членов главного предложения.

Во-первых, имеется ряд придаточных предложений, представляющих собою распространенную замену того существительного, которое являлось бы в главном предложении его подлежащим или дополнением. Их необходимо назвать субстантивными придаточными предложениями. Сюда относятся следующие придаточные предложения.

Предложения с hōti и hōs (также hopōs и у позднейших, начиная с Геродота, dioti).

а) Повествовательные предложения, которые употребляются после verba sentiendi, declarandi и dicendi: horan, acoyein, noein, gignōscein, legein, aggelein и пр. (сюда же косвенный вопрос и косвенная речь);

б) изъяснительные предложения, которые употребляются после verba affectuum: chairein, hēdesthai, lypeisthai, chalepainein;

в) дополнительные предложения, как объяснение того или другого слова главного предложения, подобно латинским предложениям с quod explicativum;

г) предложения после verba curandi, postulandi и вообще стремления, с hopōs, а также и с hōs epimeleisthai, melei moi, phrontidzein, spoydadzein, mēchanasthai;

д) предложения после verba timendi, вводимые через mē phobeisthai, dedienai, ocnein, athymein и пр.

Все эти предложения можно назвать также дополнительными в широком смысле слова.

Обычно из субстантивных предложений имеются в виду так называемые дополнительные предложения, т.е. те, которые представляют собою распространенную замену дополнения главного предложения. Однако те придаточные предложения, которые являются распространенной заменой подлежащего главного предложения, ничем существенным не отличаются от дополнительных. Говорим ли мы «я сказал, что он пришел», т.е. «я сказал об его приходе», или «то, что он пришел, стало известно», т.е. «его приход стал известен», в обоих случаях придаточное предложение «что он пришел» распространяет и детализирует собою существительное и тем самым является пассивным придатком к этому последнему, только выявляющему наружу его внутреннее содержание. Поэтому в обоих случаях можно говорить о дополнительном предложении, понимая дополнительность шире дополнения как специального члена предложения. Или можно говорить об общедополнительных предложениях, противопоставляя их более специальному типу предложений стремления и опасения, имеющих в греческом синтаксисе свою специфику в сравнении с другими дополнительными предложениями.

Во-вторых, имеются придаточные предложения, представляющие собою распространенную замену того или иного прилагательного в главном предложении, т.е. так называемого определения. Эти придаточные предложения нужно назвать адъективными или, как обычно говорится, относительными. Вводятся они при помощи относительных местоимений со значением «который» («каковой», «какой», «сколь великий») или «кто», «что», а также и при помощи относительных наречий.

В-третьих, имеются придаточные предложения, распространяющие собою то или иное наречие, употребленное в главном предложении, т.е. те или иные так называемые обстоятельственные члены предложения. Эти предложения можно назвать адвербиальными. Сюда относятся предложения:

1) времени, места, образа действия и сравнения,

2) причины,

3) условия,

4) уступления,

5) цели,

6) последствия.

В таком виде можно было бы представить традиционную классификацию придаточных предложений, которая, как мы уже сказали, очень редко преподносится именно как классификация и чаще всего дается в виде сумбурного перечисления ничем не связанных между собой отдельных типов предложений. Но эта классификация пользуется той терминологией, без которой невозможно обойтись и которой будем пользоваться также и мы, хотя, как сейчас увидим, она не имеет никакого модального смысла.

4. Две модальности греческого синтаксиса

Если повнимательнее проанализировать традиционные грамматики греческого языка, то мы натолкнемся на то удивительное обстоятельство, что почти в каждом типе придаточного предложения могут употребляться какие угодно модусы. Это всегда и составляло основную трудность при изучении и при изложении греческого синтаксиса. Вся разница между употреблением модусов в различных придаточных предложениях сводится обычно к тому, что об одних модусах и одних предложениях пишется крупным шрифтом, а о других модусах в тех же предложениях пишется мелким шрифтом, или в то время как в других предложениях отношения шрифтов противоположные. В дальнейшем мы даже выставим общий закон о том, что в греческом синтаксисе почти любое придаточное предложение может содержать в себе любые модусы. Однако, чтобы этот закон не вносил в греческий синтаксис анархии, необходимо усвоение еще и некоторых других принципов теории сложного предложения в греческом языке. И самым основным таким принципом является принцип модальной классификации придаточных предложений.

В самом деле, эмпирическое наблюдение показывает, что в греческом языке имеются две основные модальности и соответственно с этим три модальных типа придаточных предложений. Эта модальная классификация не только не совпадает с приведенной выше общеграмматической классификацией, но можно сказать, что обе основные модальности могут употребляться почти в каждом типе. Что же это за модальности?

Греческий язык строго различает статическую и динамическую модальности. Как было сказано, это разделение вполне соответствует духу греческого языка именно потому, что греческий синтаксис преследует не столько формально-грамматические связи, сколько отражение объективных связей самой действительности, и что поэтому всякий модус используется по преимуществу в своей объективной значимости, как бы в своем внешнем и наглядном явлении. Поэтому для греческого синтаксиса имеет значение не столько внутренняя логика самой модальности и самих модальных связей, сколько внешнее и объективное явление их модальностей и их связи. В этом отношении можно сказать, что греческий синтаксис, так же как и вся греческая литература и греческое искусство, эпичен, – обстоятельство, которое уже не раз подробно освещалось в исследованиях по греческой культуре и которое, между прочим, прекрасно понимал великий русский критик Белинский. Тут-то как раз и имеет значение разделение модальностей греческого языка и на статические и динамические, поскольку сами понятия статики и динамики заимствованы из объективной области материальной действительности и потому характеризуют модусы не столько в их смысловом и логическом содержании, сколько в их бытийной и объективной ориентации.

5. Статическая модальность

Статическая модальность – та, которая указывает на единичное или одиночное действие, т.е. действие, имеющее значение само по себе и не указывающее на переход к другому действию, не требующее возникновения какого-нибудь другого действия.

Сюда относится, прежде всего, весь индикатив, и как таковой, и с частицей an. Что обыкновенный индикатив указывает на действие как на таковое, без привнесения какой-либо точки зрения на него, это общеизвестно и не требует пояснения. Но также индикатив и с частицей an, за которым в греческом синтаксисе закрепилось значение так называемого ирреального модуса, очевидно, тоже не говорит о возникновении какого-нибудь другого действия. Наоборот, сама эта ирреальность говорит как раз о невозможности возникновения какого бы то ни было действия. Так, например, в предложении «Если бы я влез на небо, то я увидел бы всю землю как на ладони», говорится как раз о невозможности увидеть всю землю как на ладони; и потому, хотя из допущенного условия и вытекает новое действие, это действие все же фиктивное, так как фиктивно и само его условие.

Однако более интересна и гораздо менее понимается в традиционных изложениях статическая природа греческого оптатива. Хотя это и «модус возможности», но обыкновенно весьма плохо отдают себе отчет в том, что оптативная возможность очень теоретична и чрезвычайно абстрактна. Это не есть реальная возможность вещи, т.е. скрытая и еще не развернутая сила и энергия. Это вовсе не есть, например, возможность появления животного или растительного организма из семени или зерна. Это есть возможность того или иного события для той или иной вещи или лица, совершенно вне всякой зависимости от существенных признаков этой вещи или этого лица. Одно дело – это возможность для дерева вырасти из посаженного семечка. Другое дело – это возможность для дерева быть срубленным, подвергнуться действию молнии, стать строительным материалом и т.д., и т.д. В первом случае мы имеем дело с возможностью действия в зависимости от самого существа вещи, с которой происходит данное действие, и такая возможность по-гречески никогда не выражается оптативом. Другая же возможность того или иного действия вовсе не зависит от сущности тех вещей или лиц, с которыми происходит данное действие, и потому является всегда только теоретически допустимой или абстрактно мыслимой, и даже более или менее случайной. Это есть просто произвольное предположение. И здесь-то как раз, вообще говоря, и употребляется оптатив.

Между прочим, весьма существенным доказательством абстрактности оптатива является употребление оптатива в придаточных предложениях после исторических времен главного предложения. Этот так называемый косвенный оптатив выражает именно только мысленность соответствующего действия, его наличие в абстрактном представлении и его далекость от реальной действительности. Здесь оптатив представляет собою полную противоположность конъюнктиву, который, как мы сейчас увидим, говорит именно о наступлении реального действия и потому ставится в придаточных предложениях не после исторического, а после главного времени главного предложения.

Другим доказательством первичности для оптатива значения абстрактной возможности является то обстоятельство, что для выражения желания имеется в греческом языке еще целых два наклонения – конъюнктив и императив, которые выражают это желание гораздо более прямым и непосредственным образом. Зачем же тут было бы еще третье наклонение все того же желания? Ясно, что значение желания является для оптатива и не первичным, а вторичным, и что в этом своем вторичном значении оптатив должен сохранять, хотя бы в виде оттенка, свое первичное значение абстрактной возможности или произвольного предположения.

Это не значит, что такая возможность всегда фиктивна. Наоборот, она часто оказывается вполне реальной. Но реальность эта зависит уже не от нее самой, а от того контекста, в котором употреблен выражающий ее оптатив. Теоретически рассуждая, она может быть как угодно близка к действительности, но это нисколько не значит, что она уже сама по себе указывает на необходимость реального перехода к этой действительности.

Такая абстрактная возможность и есть сущность греческого оптатива. Очевидно, оптатив тоже не говорит о реальном возникновении какого-нибудь действия из данной теоретической возможности, вовсе не повествует нам ни о каком фактическом сдвиге, ни о какой фактической необходимости развития одного действия из другого, ни о каком наступлении действия, а только о произвольном предположении или допущении. Поэтому греческий оптатив есть тоже тот модус, который мы должны назвать статическим.

Само собою разумеется, не только оптатив, но и вообще никакая грамматическая форма никогда не обладает каким-нибудь одним абсолютно неподвижным значением. Общее значение грамматической формы есть только принцип для бесконечно разнообразных вариаций этого значения, то удаляющих данную грамматическую форму от ее основного грамматического значения и даже делающих ее семантически неузнаваемой, то приближающих ее к основному значению. Греческий оптатив, вообще говоря, есть выражение абстрактной возможности или мыслимости, произвольного допущения. Но эту абстрактную возможность в зависимости от контекста необходимо понимать то более абстрактно, то менее абстрактно, то более потенциально, то менее потенциально.

Например, в протасисе потенциальной формы условного предложения оптатив выражает только абстрактное предположение, только простую мыслимость действия, в то время как аподосис того же предложения, содержащий обычно оптатив с an, свидетельствует уже о выведенной, т.е. так или иначе обоснованной или обусловленной возможности. В протасисе условного периода абстрактно-предположительное значение оптатива яснее всего. Но ниже мы увидим, что этот оптатив произвольного допущения употребляется и в других придаточных предложениях (в относительных и временных). Нередок он и в независимых предложениях, где имеет разные оттенки в зависимости от контекста. Так, у Гомера в Od. III 231 читаем: «Бог, если только захочет, может и издали спасти человека». «Может спасти» – здесь opt. aor. Это – оптатив простого предположения или допущения. И таких мест у Гомера немало. Мы называем такой оптатив hypotheticus.

Уступительный оптатив тоже все еще очень абстрактен и тоже говорит только о предположении, которому к тому же противополагается нечто более реальное. Однако с уступительным оптативом мы уже входим в гораздо более конкретную область, когда произвольное предположение получает некоторый оттенок желательности. Уступление – это поблекшее и потускневшее желание. Конечно, главное место его употребления – это уступительные придаточные предложения определенного (именного оптативного) типа. Но опять-таки, его не чужды и другие придаточные предложения. Как мы увидим ниже, оттенок уступительности может присутствовать и во временных, и в причинных придаточных предложениях. Нередок он и в независимых предложениях. Так, у Гомера, Od. I 402, одни из женихов в контексте рассуждения о возможных царях на Итаке обращается к Телемаху с такими словами: «Правда, ты (пока) сам владеешь имуществом и царствуешь в своем доме». «Владеешь» и «царствуешь» тут Opt. Praes. Эвримах здесь как бы соглашается на фактическую власть Телемаха, признавая, что, несмотря на эту власть, на Итаке возможны и другие правители. Это – opt. concessivus.

Оптатив желания вводит нас в еще более конкретную схему, так как это нечто гораздо большее, чем простое согласие и простое присоединение. Этот opt. desiderativus уже относится к сфере более или менее активного желания. Допускаемое и предполагаемое выражается здесь как желаемое.

Уступительный оптатив тоже все еще очень абстрактен и тоже говорит только о предположении, которому к тому же противополагается нечто более реальное. Но настоящий оптатив, т.е. оптатив желания, – это опять-таки некое допущение, некое предположительное согласие. И хотя eien мы переводим «да будет!», все же этот оптатив очень далек от императива и означает, собственно говоря, наше согласие на то, чтобы данный предмет был или возник, т.е. вроде такой, например, мысли: «допустим, что это так». Тут есть, конечно, известное приближение не только к конъюнктиву, но и к императиву; но все же абстрактная предположительность оптатива резко отделяет здесь себя и от какого бы то ни было требования и от какой-нибудь мысли о необходимости наступления действия.

Но оптатив, в условиях своей принципиальной допустимости, предположительности или гипотетичности, может еще более сгущаться в своем значении и доходить до прямой потенциальности. Конечно, этот opt. potentialis резко отличается от выражения реального наступления, действия, от того реального сдвига, который специфичен, как мы увидим ниже, для конъюнктива. Это все еще только мыслимая возможность, только та возможность, которая возникает в процессе мышления того или иного предмета или действия. Это не есть реальная сила вещи, реальное ее возникновение или становление, реальный ее сдвиг. Все это становление или изменение вещи происходит только в уме, в мышлении. Но, конечно, тут оно реальнее простого и ничем не обоснованного допущения. Простое, ничем не обоснованное и вполне произвольное допущение, – это гипотетический оптатив. Но если действие, продолжая оставаться только в мышлении, выводится из другого действия, обусловливается им, то оно становится как бы чем-то более реальным. На самом деле это еще далеко не реальность, а просто только выведенность действия, его установленная мышлением связь с другими действиями своими условиями, его обусловленность. Вот почему этот потенциальный оптатив в подавляющем числе случаев снабжается частицей an, указывающей как раз на обусловленность действия другими действиями.

Но оптатив, в условиях своей принципиальной допустимости, предположительности или гипотетичности, может еще более сгущаться в своем значении и доходить до прямой потенциальности. Конечно, этот opt. potentialis резко отличается от выражения реального наступления, действия, от того реального сдвига, который специфичен, как мы увидим ниже, для конъюнктива. Это все еще только мыслимая возможность, только та возможность, которая возникает в процессе мышления того или иного предмета, или действия. Это не есть реальная сила вещи, реальное ее возникновение или становление, реальный ее сдвиг. Все это становление или изменение вещи происходит только в уме, в мышлении. Но, конечно, тут оно реальнее простого и ничем не обоснованного допущения. Простое, ничем не обоснованное и вполне произвольное допущение, – это гипотетический оптатив. Но если действие, продолжая оставаться только в мышлении, выводится из другого действия, обусловливается им, то оно становится как бы чем-то более реальным. На самом деле это еще далеко не реальность, а просто только выведенность действия, его установленная мышлением связь с другими действиями своими условиями, его обусловленность. Вот почему этот потенциальный оптатив в подавляющем числе случаев снабжается частицей an, указывающей как раз на обусловленность действия другими действиями.

Оттенков этого потенциального оптатива очень много. Один раз в нем выдвигается момент условности, т.е. связанности с другими возможными действиями, другой раз это просто сама потенциальность, имеющая уже самостоятельное значение. Третий раз это доходит до прямого утверждения, едва отличимого от индикатива, причем это утверждение иной раз имеет оттенок будущности или оттенок прошедшего времени. Наконец, потенциальный оптатив с упомянутой модальной частицей не чужд даже элементов желания и волеизъявления. На самом деле этих оттенков в потенциальном оптативе, как и вообще в оптативе, огромное количество, которое даже невозможно и учесть при помощи точной терминологии. Но упомянутые четыре оттенка очень легко себе представить, как только мы погрузимся в эту общую сферу оптативной потенциальности, учитывая, что оптатив, в отличие от конъюнктива, всюду и везде сохраняет свой основной смысл предположительности и произвольной допустимости.

Схематически смысловое развитие оптатива можно представить в таком порядке:

1) opt. hypotheticus – чистая мыслимость или предположение, абстрактная возможность, независимая ни от каких реальных условий действительности, произвольное допущение;

2) opt. concessivus – появление желания, но пока еще слабого, которому к тому же противополагается нечто более реальное;

3) opt. desiderativus – выражение пожелания с обычным для оптатива оттенком допущения и предположительности и с дорастанием до мягкой просьбы и весьма деликатного изъявления воли;

4) opt. potentialis – выведенная из определенных условий и потому ими обоснованная, ими обусловленная возможность, которая в прозе иной раз достигает почти значения действительности и которая у аттиков часто является утонченным, городским, как бы несколько скептическим утверждением действительности.

В качестве нормы установили первые три типа оптатива ставить без an, четвертый же – с an, поскольку эта последняя частица как раз всегда и указывает на зависимость действия от окружающих условий.

Так как здесь мы преследуем цели наиболее компактной формулировки законов греческого синтаксиса, то нам придется в отношении оптатива ввести два термина, помогающие обобщить его значение.

Поскольку основным значением оптатива является абстрактная возможность и предположительность, а вовсе не выражение желания, то собственным оптативом мы должны были бы назвать оптатив гипотетический и потенциальный. Однако древним грамматистам более существенным значением оптатива представлялась именно его желательная функция, почему они и именовали все это наклонение оптативом, т.е. желательным наклонением, наклонением желания. Поскольку нарушение этой терминологической традиции внесло бы путаницу, мы принуждены сохранить античное наименование оптатива, но, чтобы противопоставить этот чисто желательный оптатив всем прочим оптативам, мы будем называть его optat. desiderativus.

При этом тот подлинный оптатив, который действительно выражает либо желание в собственном смысле, либо уступление как ослабленное желание, мы называем вообще модусом желания, а все остальные статические модусы мы называем модусами суждения. Итак, в дальнейшем желательный и уступительный оптатив мы именуем оптативом желания, а гипотетический и потенциальный вместе с индикативом – модусами суждения.

Термин «желание» является мало подходящим. Немецкие грамматисты в этом случае употребляют термин «Begehren», но этот немецкий термин непереводим на русский язык. Точно так же нам не удалось подыскать подходящего термина в латинском и греческом словарях. Иначе пришлось бы употреблять уж слишком искусственный термин. Поскольку, однако, в греческих грамматиках этот термин кое-где употребляется, мы решили его оставить, понимая его, конечно, чисто условно. Желание в нашем смысле отличается от суждения только тем, что суждение мыслится чем-то устойчивым и постоянным, желание же есть становление или наступление суждения. Если в суждении подлежащее и сказуемое находятся между собою в том или ином определенном и моментально выраженном отношении, то в желании это отношение подлежащего и сказуемого становится, наступает, является процессом, движется. Желание есть не просто утверждение или отрицание, но становящееся утверждение или отрицание. С этой точки зрения термин «желание», конечно, является чем-то узким и односторонним. Однако, повторяем, вводить новый и сложный искусственный термин в наше исследование нам не хотелось, поскольку термин «желание» в грамматиках и грамматических исследованиях по греческому языку более или менее узаконен. Нужно только условиться об его точном значении, что мы сейчас и сделали.

Такова картина статических модусов в греческом синтаксисе. Это – mod. realis (индикатив), irrealis (индикатив с an или без an), hypotheticus, concessivus и desiderativus (последние три – оптативы без an) и potentialis (оптатив с an).

6. Динамический модус

Полную противоположность греческому оптативу представляет греческий конъюнктив, который мы находим возможным квалифицировать именно как модус динамический. Конъюнктив именно всегда указывает здесь на необходимость возникновения нового действия. Об этом говорит уже употребление конъюнктива в независимых предложениях. Ведь здесь главная роль принадлежит побудительному конъюнктиву, который как раз выражает необходимость наступления действия («идем!»), или его отрицательной аналогии запретительному конъюнктиву (conj. dubitativus, выражая колебание, тоже ставит вопрос о наступлении нового действия, но только решает его неопределенно). Вернее, дубитативный конъюнктив есть вопросительный прогибитив. Доказательством самостоятельно-наступательной силы конъюнктива является и то, что конъюнктив никогда не употребляется в независимых предложениях с частицей an, которая, как мы знаем, указывает на зависимость действия от известного рода условий и противоречит самостоятельной наступательности конъюнктива. Конъюнктив с an употребляется только в зависимых предложениях, да и то только в тех, союзы которых не противоречат наступательному значению этого наклонения. Кроме того, конъюнктив в зависимых предложениях всегда предполагает по-гречески в главном предложении обязательно главное, а не историческое время, тем самым связывая себя с настоящим и будущим временем, т.е. именно с наступлением времени, а не с прошедшим временем.

Эта необходимость наступления нового действия выражается и в традиционной квалификации греческого конъюнктива как модуса ожидания. Правда, эта квалификация, в соответствии с той субъективистской философией, при помощи которой строилась школьная грамматика в старые времена, выражена здесь слишком психологически. Дело здесь вовсе не в ожидании, как в некоем субъективном акте, а в объективном сцеплении обстоятельств, когда одно из них таково, что из него или после него должно обязательно вырасти другое обстоятельство. Конечно, это нисколько не мешает греческому конъюнктиву относиться и к субъективным переживаниям; но дело здесь, повторяем, вовсе не в субъективности, а в сцепленности и в «сослагательности» разных действий, в развитии одного действия из другого или в эволюции одного действия в другое, в силовом, реальном, динамическом сдвиге, в необходимости наступления действия, во внутренней необходимости его возникновения и становления.

Если мы пересмотрим употребление конъюнктива в придаточных предложениях, то и здесь его динамическая характеристика только подтвердится. Где употребляется конъюнктив в придаточных предложениях в греческом языке? Это, – прежде всего, предложения цели, стремления и опасения. Все эти предложения, конечно, говорят о необходимости наступления действия. И даже тот футуральный конъюнктив, который мы находим у Гомера, если чем-нибудь и отличается от обыкновенного indicat. futuri, то только именно этим «ожиданием», т.е. известной необходимостью наступления действия вместо его простой будущности как таковой. Наконец, в целом ряде придаточных предложений (относительных и обстоятельственных времени, места, образа действия, причины, условия и уступления) очень обширно употребление условно-обобщенного, неопределенно повторяющегося или, как говорят, итеративного конъюнктива, который тоже указывает на наступление действия или, точнее говоря, на весь путь, пройденный действием, и на возможность выбора любой точки этого пути. Итеративный конъюнктив в этих случаях приближается и к простому футуральному ожиданию.

Схематически смысловое развитие конъюнктива можно было бы представить в такой последовательности (она возникает просто как обозрение разных точек пути наступающего действия):

1) ингрессивный конъюнктив (adhort., prohibit., dubit.), указывающий на начальный пункт наступления действия;

2) conj. voluntativus, указывающий на волевое напряжение, необходимое для наступления действия (как мы увидим ниже, ставится в предложениях опасения, поскольку греческие глаголы опасения содержат в себе также и момент волевого противодействия, почему эти предложения опасения с конъюнктивом и вводятся при помощи mē);

3) conj. finalis, указывающий на цель этого наступления;

4) conj. futuralis, вообще указывающий на самое наступление действия в будущем;

5) conj. iterativus, указывающий сразу на все точки пути, пройденного данным действием от начала и до конца, так что каждая из этих точек фигурирует совершенно в одинаковой степени и может быть произвольно выбрана.

Из всех этих типов конъюнктива, собственно говоря, только эти два последние могут твердо иметь при себе частицу an, поскольку выбор той или иной точки пройденного пути или ожидания какого-нибудь события предполагают известного рода условия. До некоторой степени эта частица возможна еще при финальном конъюнктиве. Остальные конъюнктивы исключают ее по самому своему смыслу.

Что касается терминологии, то термин античных грамматистов «конъюнктив» на этот раз является вполне целесообразным, поскольку он указывает именно на характерное для этого наклонения сцепление или складывание («сосложение») действий, возникающих при всяком наступлении действия. Поэтому именно ингрессивный, волюнтативный и финальный конъюнктивы вполне естественно и целесообразно именовать модусами желания; прочие же конъюнктивы – футуральный и итеративный, в которых эта сцепленность и этот сдвиг постепенно ослабевают, переходя либо просто в будущность действия, либо просто в его обобщенность, вполне естественно и целесообразно именовать модусами суждения.

Такова картина динамических модусов в греческом синтаксисе.

7. Соотношение статических и динамических модусов

По поводу предложенного учения о модальностях заметим тоже и то, что модусы в греческом языке вообще нельзя разрывать метафизически и формалистически, полагая между ними непроходимые пропасти. Каждый модус в основном, конечно, представляет собой нечто определенное, обязательно отличное от всякого другого модуса и хранящее свой принцип в самом себе в нетронутом и твердом виде. И тем не менее, мы уже видели, что оптатив в известных своих значениях приближается к индикативу, в той или иной мере выражая действительность, или к императиву, выражая в той или иной мере волю и мягкое требование, или к конъюнктиву, выражая желание или ожидание. Конъюнктив, видели мы, одним своим полюсом прямо упирается в indic. futuri, а другим – в императив. Можно задаться целью распределить все модусы греческого языка в виде едва заметных переходов и подобрать из литературы такие примеры, в которых модусы будут переходить друг в друга едва заметным и даже вообще незаметным путем. Но от этой весьма плодотворной задачи мы сейчас должны, конечно, уклониться, так как это совсем другая тема. И ограничимся мы только указанными выше типами модусов, являющимися конкретной текучестью языка по необходимости в сравнении с чем-то более устойчивым и определенным. Ниже в §5 мы дадим квадрат греческих модусов, который до некоторой степени будет демонстрировать эти постепенные переходы одного модуса в другой.

8. Модальная классификация придаточных предложений

Обычная путаница в правилах о модусах придаточных предложений зависит именно от того, что предложения делят не в модальном отношении, а с точки зрения формально-грамматической. Тогда и получается, что в каждом придаточном предложении можно ставить почти какие угодно модусы, а это и приводит к неимоверной путанице всякого, даже научного изложения этого предмета, а учеников и студентов – к зубрежке и механическому запоминанию правил о модусах, без всякого смысла и порядка. Вместо этого мы поставим сейчас такой вопрос: можно ли провести такое разделение придаточных предложений, чтобы это разделение было четким и определенным именно в модальном отношении, какая бы роль ни принадлежала этим предложениям в других отношениях? Оказывается, на этот вопрос можно получить положительный ответ, и сводится он к следующему.

Если мы прибавим к указанным выше двум типам модальности – статическому и динамическому – еще и возможность смешения их в известных типах предложений, то мы вместе с тем получим принцип уже не формально-грамматической, а специально модальной классификации придаточных предложений в греческом языке. Именно: одни предложения строятся здесь на основе статической модальности, другие – на основе динамической и третьи – на основе смешения обеих этих модальностей.

Статические придаточные предложения – это единично-фактические (т.е. не обобщенные, не итеративные) предложения: 1) относительные и 2) обстоятельственные времени, места, образа действия и сравнения, 3) причины, 4) условия, 5) уступления и 6) следствия. Для действий, выражаемых в этих предложениях, характерна их самостоятельность и самоцель, отсутствие их обобщения, отсутствие той единой силы или того единого закона, которые бы направляли их в известную сторону и заставляли ожидать их при известных условиях. Они, как таковые, просто используются для объяснения главных предложений.

Динамические придаточные предложения – это обобщенные, итеративные предложения: 1) относительные; 2) обстоятельственные времени, места, образа действия и сравнения; 3) причины; 4) условия; 5) уступления. В противоположность указанному статическому типу для всех этих предложений характерна обобщенность, итеративность. Такое относительное предложение будет переводиться при помощи выражений типа «который бы ни», «какой бы ни»; обстоятельственное – при помощи «когда бы ни», «где бы ни», «как бы ни», «всякий раз как»; причинное – при помощи выражения «так как всякий раз»; условное – «всякий раз как» и уступительное – «хотя и всякий раз». Обыкновенно такой обобщенный конъюнктив ставится с частицей an, которая, как правило, помещается непосредственно после соответствующего союза.

Наконец, конъюнктив возможен и в целом ряде динамических предложений, не обладающих обобщенным характером. Сюда относится 6) условное предложение, вводимое через ean с футуральным конъюнктивом. Здесь нет обобщения, но есть необходимость развития, или, как говорят, «ожидания». Кроме того, если под ингрессивным конъюнктивом понимать конъюнктив в независимых предложениях (т.е. conj. adhortativus, prohibitivus и dubitativus), то еще имеется два динамических предложения с ингрессивным конъюнктивом: 7) относительное и 8) предложение следствия.

Смешанные придаточные предложения – это, прежде всего, все субстантивные, а из остальных – предложения цели. То, что в эту рубрику мы относим все субстантивные предложения, это само собой понятно, потому что повествовательные и изъяснительные придаточные предложения по самому своему существу только разъясняют сказанное в главном предложении и не свидетельствуют ни о каком наступлении новых событий. В предложениях типа: «Я сказал, что он пришел» или «Я страдаю оттого, что он пришел», или «Он проявил себя тем, что он пришел» – придаточные предложения говорят о событиях, которые уже были или есть, или которых еще нет, но они будут; но они совершенно ничего не говорят о необходимости наступления тех или иных других событий, об их динамическом становлении, об их ожидаемом развитии. То же самое необходимо сказать и о прочих статических придаточных предложениях. Однако относительно входящих сюда дополнительных предложений заметим, что при известной интерпретации возможно и их динамическое понимание, т.е. возможно употребление в них и конъюнктива. Подробнее об этом мы скажем ниже. Но употребление статических модусов имеет здесь подавляющий характер. Колебание в смысле динамики возможно также и в предложениях стремления, опасения, цели. Именно глаголы стремления, опасения и цели могут приближаться к чисто повествовательным глаголам, не содержащим в яркой форме указания на обязательное наступление нового действия; и тогда отпадает необходимость конъюнктива в соответствующем зависимом предложении и становятся возможными также и статические модусы.

Таковы три основных модальных типа придаточных предложений в греческом языке.

9. Определяющие (переходные) и определяемые (непереходные) придаточные предложения

Для понимания модальной сущности придаточных предложений в греческом языке очень важно еще одно их разделение, которое, к сожалению, совсем не фигурирует в современной науке, но которое особенно важно, и особенно для обобщенной формулировки синтаксиса сложного предложения. Это – разделение предложений на определяющие, или транзитивные, или переходные, и определяемые, или интранзитивные, или непереходные.

Обыкновенно под придаточным предложением понимается предложение несамостоятельное, зависимое от того или иного предложения, которое мыслится уже самостоятельным и независимым. Такое определение придаточного предложения является не вполне удовлетворительным, так как его модальное значение определяется отнюдь не только его формальной зависимостью от главного предложения. Например, если взять самое обыкновенное предложение времени или причины: «Когда я пришел, я об этом сказал» или «Так как я пришел, я об этом сказал», – то в этих сложных предложениях, хотя само придаточное предложение формально-грамматически и зависит от главного, в предметном смысле главное предложение, наоборот, зависит от придаточного. Ведь сначала я пришел, и уже в зависимости от этого я стал говорить. Другое дело, например, предложение цели: «Я пришел, чтобы сказать». Здесь действие придаточного предложения не только формально-грамматически, но и предметно зависит от действия главного предложения, потому что нужно было сначала придти, чтобы сказать. Как мы увидим ниже, такое разделение предложений вносит большую экономию в сложное дело точной и ясной формулировки употребления модусов в придаточных предложениях.

Первый тип придаточных предложений мы называем определяющим, или транзитивным, переходным. Здесь придаточные предложения находятся только в формально-грамматической зависимости от своих главных предложений, но их действия в предметном смысле, наоборот, не находятся в зависимости от действия главного предложения, а сами их определяют. Сюда относятся предложения относительные и обстоятельственные времени, места, образа действия, причины, условия, уступления и следствия.

Здесь может вызвать сомнение только предложение следствия, вносимое нами в число определяющих, переходных, придаточных предложений, поскольку союз «так что», с точки зрения русского языка, вводит придаточное предложение, зависящее от главного не только формально-грамматически, но и предметно. Однако это сомнение может возникнуть только из материалов школьных грамматик греческого языка, не учитывающих всей семантики греческого союза hōste и беззаботно переводящих этот союз обязательно только при помощи русского «так что». В науке уже давно существует ряд исследований этого греческого союза, которые прочно установили тот факт, что союз в основе своей выражает вовсе не следствие, а сравнение, и что, следовательно, в основе своей он означает «подобно тому, как и». У Гомера, например, нет ни одного случая консекутивного употребления этого союза с verbum finitum и только дважды этот союз употребляется у Гомера с инфинитивом. Гомер, как и вся ранняя греческая литература, вообще очень слабо выражает причинную зависимость между вещами и вводит причинное придаточное предложение просто сочинительно. Только у аттиков более или менее прочно устанавливается консекутивное значение этого союза. Но и здесь еще не был окончательно забыт его исконный сравнительный смысл. Предложение «Они подняли шум так, что враги его слушали» всегда понималось по-гречески в форме такого предложения: «Они подняли шум в таком виде, в каком его могли слышать враги». Кроме того, в огромном числе случаев этот консекутивный союз совсем теряет свою консекутивность, и все предложение следствия присоединяется к своему главному предложению вполне сочинительно, т.е., в сущности говоря, само превращается как бы в главное предложение, а союз переводится «поэтому», «следовательно».

Если учесть этот исконный и окончательно никогда не исчезавший сравнительный смысл греческих предложений следствия, то станет понятным, что в предметном смысле определяющим в данном случае является здесь не главное предложение, но именно придаточное предложение, и что поэтому предложение следствия должно быть отнесено в рубрику переходных предложений. Если мы говорим: «он невинен, как младенец», то, – очевидно, понятие «младенец» есть именно то, что определяет данного человека, а не этот человек определяет понятие. Поэтому, если слушаться чувства греческого языка, а не быть на поводу у формально-грамматических связей, то предложение следствия никак нельзя иначе и квалифицировать, как предложение определяющее. Тогда-то и выяснится причина одинакового употребления модусов в этом предложении с предложениями времени, места, образа действия, причины, цели и уступления, та самая причина, которая обычно игнорируется и игнорирование которой вырывает эти предложения из общего грамматического строя греческого синтаксиса.

Если теперь перейти к определяемым придаточным предложениям, т.е. к таким, действие которых зависит от главного предложения не только формально-грамматически, но и предметно, то, очевидно, что таковыми окажутся предложения субстантивные и финальные. Ведь субстантивные предложения, как мы видели выше, есть не что иное, как развитое дополнение главного предложения, и этот смысл принадлежит также и предложениям цели. Но дополнение по самой своей природе есть выражение того предмета, на который переходит действие сказуемого главного предложения. Поэтому в непереходности самих этих предложений не может быть никакого сомнения. Само собою ясно, что для определения модальности придаточного предложения предметная зависимость или независимость его действия от главного предложения играет первостепенную роль.

Таким образом, для понимания придаточного предложения в греческом языке очень важно учитывать, зависит ли оно от главного предложения только формально-грамматически или же вместе с тем и предметно. Это очень важно для греческого языка еще и потому, что греческий язык, как мы знаем, в первую очередь выражает именно предметные связи и только во вторую очередь – формально-грамматические связи. И если мы хотим обследовать соотношение модусов предложений с типами самих предложений, то необходимо иметь в виду не только формально-грамматическое разделение предложений, но и предметное, поскольку в самих модусах предметность тоже, как мы видели, играет первостепенную роль.

10. Конкретное выражение и доказательство третьего закона

Вооружившись всеми этими категориями статического и динамического модусов, а также и модусов суждения и желания, равно как и категориями определяющего и определяемого придаточных предложений, мы сможем прийти к необходимому здесь обобщению и выставить сформулированный выше третий закон грамматического строя сложного предложения в греческом языке. Сначала, однако, дадим более детальную формулировку этого закона, а потом попробуем его доказать. Формулировка эта такова.

Любое определяющее придаточное предложение может содержать любой статический модус суждения и любой динамический модус суждения (кроме предложения причины и следствия). Что же касается модусов желания, то бессоюзные определяющие предложения (включая предложения следствия) тоже допускают любой статический и любой динамический модус желания; союзные же определяющие предложения допускают статический модус желания только в случаях его непротиворечия со смыслом данного типа предложения и его союза (т.е. по преимуществу в предложениях желательных и уступительных и очень редко во временных и причинных), динамических же модусов желания совсем не допускают ввиду своего с ними противоречия.

Прежде всего, весьма важно понимать, почему модусы определяющего предложения зависят только от смысла данного определяющего предложения. Ведь, как мы знаем на основании первого закона, придаточное предложение в греческом языке вообще слабо отличается от главного предложения, поскольку то и другое имеет своей целью лишь отражать ту или иную объективную ситуацию согласно намерению пишущего или говорящего. Определяющее же придаточное предложение в предметном смысле выше даже и главного предложения, поскольку оно определяет его предметно. Следовательно, модусы определяющего придаточного предложения тем более являются самостоятельными и независимыми от главного предложения и представляют собою не что иное, как только уточнение смысла данного определяющего придаточного предложения, т.е. зависят только от типа данного придаточного предложения, от его общего смысла.

Можно было бы даже и прямо сказать, что модусы определяющих придаточных предложений ровно ничем не отличаются от обычных модусов независимых предложений. Вообще говоря, оно так и есть на самом деле. Никаких других модусов, кроме модусов независимых предложений, совершенно не употребляется в определяющих придаточных предложениях, так что по сути дела это есть только буквальное повторение нашего первого закона грамматического строя сложного предложения. Вся новизна третьего закона заключается в том, что определяющее придаточное предложение, в отличие от независимого предложения, вводится разного рода подчинительными союзами, которые тоже направляют действие данного предложения в определенную сторону, и это направление может сталкиваться с модальным направлением и даже ему противоречить. Так, например, употребляя союз причины, мы толкуем соответствующий глагол не просто как выражение действия, но как выражение причины, а с причиной, например, несовместимо выражение побуждения или сомнения. Поэтому мы и говорим в нашем третьем законе о зависимости модуса определяющего придаточного предложения от типа этого последнего. По сути же дела модус независимого предложения тоже зависит от типа этого предложения, т.е. от намерения пишущего или говорящего истолковывать действие данного независимого предложения в том или другом направлении.

Однако, если модусы определяющих предложений действительно зависят от типа и смысла самих определяющих предложений, то спрашивается, в чем же конкретно выражается эта зависимость?

Оказывается, что решительно все статические и динамические модусы суждения имеют место в определяющих предложениях и вполне совместимы с любыми их типами. Почему это так?

Чтобы ответить на этот вопрос, обратим внимание на то, что определяющее придаточное предложение по самому своему смыслу нисколько не зависит в предметном отношении от главного предложения, но, наоборот, его определяет. Это значит, что определяющее предложение по своей природе есть активно полагающее предложение; и потому мирится оно только с более или менее инертными модусами, которые, так сказать, не являются его смысловыми конкурентами и не направляют действия в какую-нибудь свою особенную сторону. Но статические модусы суждения (индикатив, гипотетический и потенциальный оптатив) и динамические модусы суждения (футуральный и итеративный конъюнктив) обладают именно такой инертной природой, не направляя выражаемого ими действия ни в какую специальную сторону, а, наоборот, часто даже сами делясь действием, направляемым и осмысляемым со стороны другого действия. Не удивительно, что всякое определяющее придаточное предложение вполне их допускает и они нисколько ему не противоречат.

Другое дело – статические модусы желания, и особенно – динамические модусы желания. Уже статические модусы желания (желательный и уступительный оптатив) говорят о некоем желании, о некоем стремлении, о некоем направлении действия (хотя, как мы знаем, и довольно приглушенно, довольно абстрактно). Что же касается динамических модусов желания (ингрессивный и волюнтативный конъюнктив), то они, как это тоже у нас прочно установлено, выражают уже в прямом смысле слова сдвиг действия и его направленность в определенную сторону, его наступление. Поэтому является еще большим вопросом, всегда ли совместимы эти статические и динамические модусы желания со всеми определяющими придаточными предложениями и не вступают ли они в том или другом случае в противоречие с ними.

Только об одном типе определяющих придаточных предложений можно твердо сказать, что он безусловно допускает любые статические и динамические модусы желания, хотя и не одинаково часто. Это тот тип определяющего предложения, в котором определенно не выражена направленность его действия, то есть это тип бессоюзных придаточных предложений, куда относятся предложения относительные и те предложения следствия, которые понимаются сочинительно, т.е. являются, в сущности говоря, независимыми предложениями. Не претендуя ни на какую специальную направленность действия и обладая только той общей направленностью действия, которая присуща всем определяющим предложениям вообще, они вполне мирятся с любыми статическими и динамическими модусами желания. Но совершенно иначе обстоит дело в определяющих предложениях с союзами.

Когда мы говорим «так как» или «если», или «когда», «где», то все эти союзы уже направляют нашу мысль по определенному логическому руслу; и в это русло может вместиться только такой модус, который ему не противоречит. Употребив, например, побудительный конъюнктив «идем!» или запретительный «ты не ходил бы», мы никак не можем мыслить здесь союзов «так как», «если», «когда» и пр. Побудительный и запретительный конъюнктив по самому смыслу своему противоречит этим союзам, которые не побуждают и не запрещают, а, наоборот, превращают действие в нечто условное и предположительное или в нечто привлекаемое только в логическом рассуждении. В результате этого и получается, что статические модусы желания употребляются в союзных определяющих предложениях только там, где они совпадают с ними по смыслу, то есть прежде всего в предложениях желательных и уступительных. Греческое желательное предложение есть, собственно говоря, протасис условного периода, так что желание здесь является только более интенсивным выставлением того или другого условия, из которого должно вытекать то или другое действие. А то, что уступительное предложение в одной из своих форм пользуется уступительным оптативом, это понятно само собою. Менее понятна, но зато и более редка уступительность в предложениях времени и причины. Если мы говорим «когда (или „так как“) я пришел, я об этом сказал», то по контексту речи иной раз может оказаться, что употребляемые здесь союзы времени и причины получают уступительный оттенок и тогда тут возможен оптатив. Подобные случаи, конечно, очень редки, так как гораздо проще и в то же время достаточно выразительно употреблять здесь или просто «когда» и «так как», или просто «хотя». И тогда тут возможен уступительный оптатив. Примеры – ниже.

Но ни о каких статических модусах желания в смысле opt. desiderativus, конечно, не может быть и речи ни в каких союзных определяющих придаточных предложениях, кроме упомянутого желательного предложения, где желательный оптатив совпадает с направлением самого действия данного предложения. Динамические же модусы желания, как резко противоречащие мыслительному характеру подчинительных союзов, совсем нигде не употребляются в союзных определяющих предложениях.

Такова общая смысловая зависимость модусов определяющих придаточных предложений от типа самих этих определяющих предложений; если миновать некоторые детали, речь о которых у нас пойдет в дальнейшем, мы видим, что в основе этой зависимости лежат очень простые мысли и что выставляемый нами закон совершенно не допускает никаких исключений.

11. Обзор схем определяющих придаточных предложений статического типа

Для того чтобы данный сейчас анализ модальной сущности определяющего предложения представить во всей конкретности, а также и для того чтобы проверить наш третий закон во всех отдельных случаях, мы должны теперь пересмотреть все основные типы определяющих предложений и проверить употребление в них тех или иных модусов. Мы начнем с предложений, содержащих статические модусы и сначала модусы суждения, а потом и модусы желания. Так как нас в данном месте интересует только типология придаточных предложений и их модальное единство, то для облегчения типографского набора мы за небольшим исключением пока воздержимся от приведения греческих примеров, которые можно найти в любом количестве и на любые случаи в каждой большой грамматике греческого языка. Мы только хотели бы здесь дать по возможности более закономерное изложение этого предмета, а также и привести более редкие случаи. Конечно, приводимые нами ниже схемы имеют прежде всего теоретическое, т.е. более или менее абстрактное, значение. Для того чтобы эти схемы получили конкретный вид, необходимо понимание их еще и с точки зрения частоты их употребления. Однако об этом речь будет ниже.

Напомним список статических модусов: индикатив (mod. realis), оптатив (mod. hypothetic.), оптатив с an, а иногда и без an (mod. potential.), индикатив с an и тоже иногда без an (mod. irreal.). По принятой у нас терминологии это – статические модусы суждения. Модусы желания таковы: оптатив как модус желания (opt. desiderat.) и оптатив как модус уступления (mod. concessiv.). Так как всякое определяющее придаточное предложение допускает любые статические модусы суждения, то перечисление этих модусов в каждом типе переходного придаточного предложения вполне единообразно. Учащемуся достаточно запомнить только эти четыре модуса; и он их уже может применять, вообще говоря, решительно в каждом типе определяющих придаточных предложений вполне механически, не зазубривая никаких специальных правил для каждого отдельного типа придаточного предложения, а самое главное, не зазубривая никаких исключений из этих правил. Конечно, эти модусы обладают здесь разной частотой своего употребления, о чем мы и скажем ниже. Но это уже второстепенный вопрос.

В относительном типе мы получаем такие четыре возможности:

1) «Человек, который хочет, может». «Хочет» – тут индикатив, modus realis.

2) «Человек, который, допустим, хочет, – может (мог бы)». Так как «хочет» здесь – произвольное предположение, то оно стоит в оптативе. И если «может» или «мог бы» понимать потенциально, т.е. как реальную возможность в настоящем или будущем, то ставится оно в оптативе с an, так что все это сложное предложение является типичным, условным периодом потенциальной формы, по терминологии учебников (хотя тут в аподосисе возможны и другие модусы). Обычно гипотетический модус в относительных предложениях целиком игнорируется. Но это игнорирование не выдерживает критики уже по одному тому, что относительное предложение, заменяя собою разные союзные предложения, может также легко заменять и условное предложение так называемой потенциальной формы, т.е. предложение с оптативом в протасисе без модальной частицы. А этот протасис содержит в себе именно гипотетический оптатив. Из множества примеров приведем хотя бы из Гомера Il. VI 330: «Ты ведь сразился бы и с другим, которого ты увидел бы (idois) убегающим с поля сражения». Здесь «которого ты увидел бы» есть только выражение при помощи относительного предложения самого обыкновенного и общепризнаваемого оптативного аподосиса потенциального условного периода «если бы ты его увидел». Раз нет сомнения в этом потенциальном условном периоде, то не должно быть сомнения и в возможности гипотетического оптатива для относительного предложения. Других примеров приводить не стоит. В литературе их очень много.

3) «Человек, который захотел бы (если для этого хотения будут соответствующие условия), то он смог бы». Если в предыдущем случае относительное придаточное предложение содержало просто оптатив (гипотетический), то в данном случае оно должно содержать оптатив с an, поскольку само мыслится в зависимости от некоего потенциального условия и является, в сущности, а подосисом неполного условного периода. Грамматики обычно игнорируют также ту форму условного периода, которая содержит оптатив с an и в аподосисе, и в протасисе, и признают только такую форму, которая в протасисе всегда содержит просто оптатив, а в аподосисе всегда содержит оптатив с an. Тем не менее оптатив с an вполне возможен и в протасисе и в аподосисе; но тогда сам протасис является аподосисом некоего невыраженного потенциального условного периода, как это мы и отметили выше в скобках – «если для этого хотения будут соответствующие условия» – после выражения «захотел бы». Примеры из живого греческого языка мы приведем ниже в рубрике условных предложений. Относительное же предложение всегда заменяет собою какое-нибудь союзное придаточное предложение и тем самым может заменять и условное предложение, т.е. содержать в себе указываемый нами здесь оптатив с an.

4) «Человек, который захотел бы (в прошедшем, когда это было возможным, но сейчас это уже невозможно), то он смог бы». Глагол «захотел бы» по-гречески здесь необходимо выразить индикативом прошедшего времени с an. Он здесь тоже является аподосисом выраженного или невыраженного ирреального условного предложения. По поводу этого ирреального типа относительного предложения необходимо заметить, что школьная грамматика находится здесь в забавном противоречии с самой собой и делает невинный вид по поводу весьма важных и для нее неожиданных вещей. Трактуя в качестве обычной ту ирреальную форму условного периода, которая содержит в протасисе индикатив исторических времен с an, школьная грамматика совершенно ничего не говорит по поводу того, что выставляемый здесь в протасисе индикатив имеет вовсе не реальное, как это обычно говорится, значение, но, наоборот, ирреальное. Неужели это само собой не понятно после всех тех топорных и неуклюжих разделений греческих модусов, которыми начинает и кончает школьная грамматика? А все дело заключается в том, что каждый модус, как и вообще любая грамматическая категория, ни в коем случае не может пониматься метафизически – изолированно, без свободного и непрерывного перехода в каждый другой модус, включая даже и противоположный себе модус. Живой греческий язык свидетельствует нам о том, что самый «реальный» из всех модусов, индикатив, в соответствующем контексте может оказаться модусом ирреальным, а какой-нибудь модус потенциальный, оптатив с an, в известном контексте может оказаться модусом, едва отличимым от индикатива. Кроме того, учебники обычно игнорируют ту форму ирреального условного периода, когда индикатив с an оказывается не только в аподосисе, но и в протасисе, подобно тому, как мы выше видели, что в потенциальном условном периоде оптатив с an тоже сколько угодно может стоять не только в аподосисе, но и в протасисе. Конечно, в этих случаях протасис условного периода уже сам трактуется как аподосис какого-нибудь своего собственного выраженного или невыраженного условного периода. В предложении: «человек, который захотел бы в прошлом (но он этого не захотел), смог бы», – выражение «захотел бы», если оно выражено по-гречески индикативом с an, само есть аподосис невыраженного здесь условного периода, протасисом для которого было бы какое-нибудь выражение типа «если бы для этого хотения были соответствующие условия». Заметим также, что индикатив исторических времен с союзами eithe и ei gar (редко hōs) может выражать также неисполнимое желание, оставаясь, в сущности, и здесь не чем иным, как протасисом незаконченного условного периода ирреальной формы.

В обстоятельственных предложениях времени, места и образа действия мы встречаемся с точно такими же четырьмя модальными типами и соответственно с этим с такими же четырьмя модусами.

1) «Когда, где, насколько человек хочет, он может». В придаточном предложении здесь индикатив и mod. realis.

2) «Когда, где, насколько человек, допустим, захочет (opt. hypothet.), он сможет». Также и в этих предложениях времени, места и образа действия обычно не указывается возможность гипотетического оптатива, чем тоже нарушается весь грамматический строй модальной сущности сложного предложения. Как и выше, в связи с относительными предложениями, мы говорили о так называемой потенциальной форме условного периода, так и здесь, в предложениях времени, вполне возможно самое близкое соприкосновение с потенциальным аподосисом условного периода, обнаруживающим именно свою гипотетическую природу. У Гомера, Od. II 31, читаем: «Он в ясной форме пусть сообщит нам это известие в том случае, когда он, допустим, первый узнал бы об этом». Здесь «узнал бы» выражено при помощи простого оптатива, конечно, гипотетического, почему мы и прибавили в переводе слово «допустим»; а союз «когда» здесь удобнее было бы заменить союзом «если». Такие примеры, вообще говоря, попадаются; и гипотетический оптатив в предложениях времени, места и образа действия отнюдь не редкость.

3) «Когда, где, насколько человек захотел бы (при известных благоприятных обстоятельствах), он может (или сможет)». Здесь «захотел бы» есть аподосис невыраженного целиком условного периода потенциальной формы, что и обозначено нами в скобках словами «при известных благоприятных обстоятельствах», и потому должно быть выражено оптативом с an.

4) «Когда, где, насколько человек захотел бы (если бы для этого были подходящие условия, но этих условий не оказалось), то он мог бы» – mod. irrealis. В этом случае придаточное предложение времени, места или образа действия есть опять-таки выраженный или невыраженный аподосис ирреального условного предложения, т.е. индикатив исторического времени без an или с an; как и в относительных предложениях, здесь в главном предложении возможны, кроме того, императив для выражения требования и оптатив для выражения желания.

Решительно то же самое и в предложениях причины:

1) «Так как человек хочет, он может».

2) «Так как человек, допустим, хочет, он может». Гипотетический оптатив этого придаточного предложения причины лучше вводить союзом «если», хотя и союз «когда» вполне здесь уместен. В отличие от гипотетического оптатива относительных и временных предложений, причинные предложения, надо сказать, весьма не любят этого гипотетического оптатива, так же как и предложения следствия. Дело в том, что и причина, и результат причины обычно связываются с представлением твердых и определенных фактов, для которых оптатив чистого представления и произвольного допущения является чем-то чересур абстрактным и бессильным. Поэтому в предложениях причины и следствия гипотетический оптатив скорее мыслим теоретически, чем является практической необходимостью. Как сказано, здесь скорее место для союза «если».

3) «Так как человек захотел бы (если этому будут благоприятствовать обстоятельства), то он и смог бы».

4) «Так как человек захотел бы (но он этого не захотел), то он бы и смог».

В двух последних случаях, конечно, тоже лучше употреблять союз «если», а не союз «так как», который здесь и очень редок.

То же самое и в условных предложениях.

1) «Если человек хочет, он может».

2) «Если человек, допустим, захочет, он сможет».

3) «Если человек захотел бы (при известного рода обстоятельствах, и хотение это вполне возможно в настоящем или будущем), то он смог бы».

Поскольку школьная грамматика обычно игнорирует этот тип условного периода, в котором имеет место оптатив с an и в протасисе и аподосисе, приведем для него живые примеры.

Xen. Memor. I 5, 3: «Если мы не приняли бы даже раба в том случае, когда он неумерен (dexaimeth an), то как же самому (т.е. свободному) не стоит беречься стать таковым».

Xen. Apol. 18: «Если никто не может (dynait‘ an) даже уличить меня относительно того, что я сказал о самом себе, во лжи, то разве не справедлива будет похвала мне и от богов, и от людей?»

Xen. Cyr.: «Если вы имеете тех, кому Вы отдали бы (an doiēte) лошадей, то и отдавайте им. Но если Вы больше всего хотели бы (an boyloisthe) иметь нас своими помощниками, то отдайте их нам».

Протасисы всех этих потенциальных условных периодов содержат в себе не просто оптатив, но оптатив с an. И это потому, что все эти протасисы сами являются аподосисами для других, своих собственных выраженных или невыраженных протасисов. При этом такой вид условного периода наличен уже у Гомера. В Il. 1 60 Ахилл предлагает вернуться домой, «если мы избежим смерти» (ei cen… phygomen). Здесь этот последний протасис тоже является сам аподосисом для невыраженного своего собственного протасиса, примерно такого вида – «если позволит судьба» или «если тому будут благоприятствовать обстоятельства».

V 273: «Если мы возьмем (ei ce laboimen) этих лошадей, то стяжаем (aroimetha се) благородную славу».

4) «Если человек захотел бы (в прошлом, но он этого не захотел), то он смог бы».

То же – и в уступительных:

1) «Хотя человек и хочет, но он не может».

2) «Хотя человек, допустим, и хочет, он не может».

3) «Хотя человек и захотел бы (в том случае, когда для этого имеются соответствующие условия), он все равно не смог бы». 4)

«Хотя человек и захотел бы (в прошлом, но он этого не захотел), он все равно не смог бы».

Сюда же, наконец, относятся и предложения следствия:

1) «Он настолько захотел, что он смог».

2) «Он настолько захотел, что он, как это можно было бы предполагать, и смог бы».

Как сказано выше, гипотетический оптатив здесь почти невозможен практически.

3) «Он настолько захотел, что он может (если этому будут благоприятствовать известные события)».

4) «Он настолько захотел, что он смог бы» (при известных условиях, но этих условий не оказалось).

Глагол «мочь» в первом случае ставится по-гречески в индикативе; во втором – в оптативе, в третьем – в оптативе с an и в четвертом – в индикативе исторического времени с an или без an.

Таким образом, все эти единичные придаточные предложения (относительные, обстоятельственные времени, места и образа действия, причинные, условные, уступительные и следственные), несмотря на все свое статическое разнообразие, принадлежат к одному и тому же модальному типу и, в зависимости от намерения пишущего или говорящего, совершенно одинаково допускают все четыре статических модуса суждения: реальный, гипотетический, потенциальный и ирреальный. О деталях в этом выводе мы не говорим.

Перейдем теперь к статическим модусам желания в определяющих и придаточных предложениях, т.е. к желательному и уступительному оптативу.

Как мы указывали выше, эти модусы содержат в себе элемент направленности действия, который может конкурировать и вступать в противоречия с той направленностью действия, которая задается в придаточном предложении его союзом. Из этого вытекает то, что свое прочное место эти модусы имеют только в бессоюзных переходных предложениях, т.е. в относительных, к которым присоединяется в этом смысле, как мы видели, и консекутивное предложение. Схемы здесь, следовательно, такие:

Относительное предложение со статическим модусом желания:

1) «Человек, который пусть уже хочет (opt. desiderat.), может».

2) «Человек, хотя бы который и хотел (opt. concess.), не смог бы».

Уступительный оптатив возможен здесь по-гречески скорее теоретически, чем практически.

Консекутивное предложение с такими же собственными статическими модусами:

1) «Человек так хочет, что пусть он уже и может (opt. desiderat.)».

2) «Человек так хочет, что он и мог бы (opt. concess.), но обстоятельства ему помешают».

Уступительный оптатив и здесь практически едва возможен, если иметь в виду греческие тексты.

Что касается этих же самых статических модусов желания в союзных определяющих предложениях, то здесь они очень сильно конкурируют с наличными здесь союзами; и если когда они и употребляются, то только при таких союзах, с которыми они хотя бы отчасти совпадают по направленности своего действия. Другими словами, оптатив, выражающий желание, возможен здесь только при союзе eithe и ei gar, которые как раз выражают желание и употребляются в желательных предложениях. При этом характерно, что оптатив с такими союзами выражает исполнимое желание, а индикатив с an, как это мы уже видели выше, – неисполнимое желание, и выражают они, в сущности говоря, первый – протасис условного периода так называемой потенциальной формы, а второй – протасис условного периода ирреальной формы. Таким образом, модус, выражающий желание, собственно говоря, совсем не образует здесь придаточного предложения особого типа, а только в известном направлении детализирует уже известный нам условный период. Точно так же и другой статический модус желания, т.е. уступительный оптатив, тоже возможен только в таком типе предложения, с которым он совпадает по своей направленности действия, т.е. с предложениями и времени, и места, и образа действия, и причины, и условия. Впрочем, небольшое количество греческих текстов свидетельствует о том, что уступительный оптатив возможен и в предложениях времени, и в предложениях причины. Так, у Фукидида (II 43, 1) мы читаем: «Когда они и в предприятиях терпели неудачу (sphalein), они не считали позволительным лишать государство своей доблести». Приведенный здесь у нас в скобках оптатив формально стоит в предложении времени после союза «когда». Но, собственно говоря, здесь мыслится скорее уступительное предложение, так что оптатив здесь тоже уступительный. Упомянутый союз можно понимать и как условное «если». У Платона (Euthyphr. 9b) в предложении «Это, пожалуй, является немалым делом, хотя (epei) я и мог бы (echoimi an) тебе доказать это совсем ясно» формально мы имеем союз причины и, следовательно, предложение причины. Но перевод «так как» противоречил бы контексту, в котором Эвтифрон указывает на трудность доказательства в связи с обстановкой спора, хотя для него самого это доказательство и очень легко. Следовательно, употребленный здесь оптатив в предложении причины имеет уступительный оттенок. Но, как мы уже сказали, уступительный оптатив в предложениях времени и причины очень редок.

12. Обзор схем определяющих придаточных предложений динамического типа

Переходя к динамическим модусам, напомним здесь их состав. Динамические модусы – ингрессивный (побудительный, запретительный и колебательный) конъюнктив, а также и волюнтативный, и далее – финальный, итеративный и футуральный. Из них первые три – ингрессивный, волюнтативный и финальный – по установленной нами терминологии являются динамическими модусами желания (поскольку в них больше представлена динамика. Остальные же два мы называли динамическими модусами суждения.

Эмпирическое исследование показывает, что динамические модусы суждения, как и статические модусы суждения, тоже представлены более или менее во всех определяющих придаточных предложениях; динамические же модусы желания, опять-таки вместе со статическими модусами желания, представлены здесь весьма ограниченно. Это, однако, слишком общий принцип, детализация которого требует специального рассмотрения и отличается яркими особенностями.

Если остановиться на динамических модусах суждения, т.е. футуральном и итеративном, то, несмотря на всю обширность употребления их в переходных предложениях вообще, они почти совсем отпадают для предложений причины и следствия. Очень важно отдавать себе отчет в причине этого явления.

Это вовсе не есть какое-нибудь исключение, но оба эти конъюнктива противоречат предложениям причины и следствия чисто логически. А так как употребление модусов в определяющих предложениях, как гласит наш закон, зависит исключительно от смысла и от типа самих этих предложений, то указанная причина является вполне достаточной: футуральный и итеративный конъюнктив просто выходят за пределы самого смысла этих предложений.

Действительно, и предложение причины, и предложение следствия говорят о тех или других фактах, реальных или предполагаемых, которые по самому своему существу представляют собою нечто неподвижное, строго определенное и ограниченное. Привести причину – это значит сослаться на что-то твердое и определенное, на какое-то основание, причем даже само это слово «основание» указывает на нечто коренное и устойчивое для данного объясняемого действия, нечто в нем максимально неподвижное. Однако это диаметрально противоположно конъюнктиву, всегда указывающему на сдвиг и наступление действия. Основание действия, по крайней мере в тот момент, когда оно привлекается для объяснения действия, должно быть неподвижным и твердо определенным. Само по себе оно, конечно, подвижно, как и все на свете. Но в тот момент, когда мышление привлекает его в качестве основания для чего-нибудь, оно должно быть ни чем иным, как именно самим собою, т.е. быть прежде всего неподвижным и безупречным, так как колеблющееся основание уже не есть основание. Вот почему никакой конъюнктив немыслим в греческом языке в предложениях причины.

То же самое надо сказать и о предложениях следствия, ибо следование, вытекание, зависимость данного действия от чего-нибудь другого противоречит самостоятельности сдвига и наступательному характеру этого действия. Поэтому традиционные учебники спешат с утверждением, что модусы в предложениях причины те же, что и в повествовательных предложениях. В последних все же иногда, правда очень редко, конъюнктив возможен. Но он никак немыслим в предложениях причины и следствия.

Во всех остальных определяющих придаточных предложениях итеративный и футуральный конъюнктивы имеют большое употребление, и особенно конъюнктив итеративный. Этот последний имеет здесь широчайшее употребление. Футуральный конъюнктив большею частью игнорируется школьными учебниками для относительных и обстоятельственных предложений времени, места и образа действия. Но это игнорирование отпадает, как только мы обращаемся к живому литературному языку греков.

После этих замечаний пересмотрим схемы определяющих придаточных предложений, содержащих динамические модусы суждения, то есть футуральный и итеративный конъюнктивы.

Относительное предложение, согласно предыдущему, имеет такие две формы с динамическим модусом суждения:

1) «Всякий человек, который только ни хочет, может». Здесь «хочет» – обобщительный, итеративный конъюнктив с an – один из самых распространенных типов относительного придаточного предложения.

2) Футуральный конъюнктив в относительных предложениях попадается несравненно реже, и собственно говоря, он может считаться твердо установленным только в поэтическом языке, у Гомера и у всех трех великих трагиков. В прозе, хотя он и попадается в рукописях, но редакторы обычно вставляют в этих случаях частицу an и тем самым превращают футуральный конъюнктив в обусловленный или прямо в итеративный.

Hom. Il. V 407: «Недолговечен тот, кто станет бороться (machētai) с бессмертными».

Soph. Oed. R. 1231: «Из несчастий больше всего те, которые явятся (phanōsi) добровольными».

Обычно эти конъюнктивы трактуются тоже как обобщенные. Однако что-нибудь должен же здесь обозначать пропуск частицы an. Нам кажется, что пропуск этой частицы ведет к снижению обусловленности или итеративности и к возникновению простой футуральности.

В обстоятельственных предложениях времени, места, образа действия и в сравнительных – та же картина:

1) «Когда, где, как человек только ни хочет (cons. iterat. с an), он может».

2) Футуральный конъюнктив в том же виде, что и в относительных: «Человек, который захочет (conj. с an или без an), сможет».

Thuc. I 137: «Он сказал, что будет безопасно, если никто не сойдет с корабля до тех пор, пока не начнется (genētai) плаванье».

Здесь уже явный футуральный конъюнктив, исключающий всякую итеративность.

Hom. Il. 1 82 о сокрытии гнева мужем, «пока он его не проявит (telessēi)».

Заметим, что в предложениях времени могут употребляться итеративный и футуральный конъюнктивы не только после греческих союзов, обозначающих «когда», но и после союзов «прежде чем», «после того как», «пока», «пока не», о которых мы выше не говорили, чтобы не загромождать изложения. Другими словами, итеративный и футуральный конъюнктивы возможны в любых предложениях времени.

3) Некоторого рода среднее значение между футуральным и итеративным конъюнктивом можно найти у Гомера в таких относительных предложениях, которые входят в состав сравнения, т.е. в состав обстоятельственного предложения. Il. XIII 179. Говорится о падении героя в виде ясеня, который, будучи подрублен, клонит (pelassēi) свои ветви к земле. Что здесь есть футуральный момент, явствует хотя бы из аналогичного факта в русских сравнениях, нередко употребляющих будущее время без союза сравнения. Но это, конечно, не просто будущее время, поскольку изображаемое здесь действие должно пояснить сравниваемый предмет, т.е. ввести его в какую-то более общую сферу. Так как этих примеров конъюнктива в сравнениях Гомера довольно много, то они требуют специального объяснения, которое, по-нашему, заключается в том, что здесь нечто среднее между футуральным и условно обобщенным итеративным конъюнктивом.

Что касается, наконец, условных и уступительных предложений, то наличие в них итеративного и футурального конъюнктива – трафаретное явление.

Условное предложение:

1) «Если человек, как это можно ожидать, захочет (ean с coni.), он сможет».

2) «Всякий раз, как человек хочет (тот же греческий конъюнктив с an), он может».

Уступительное предложение:

1) «Хотя, как это можно ожидать, человек и захочет, он не сможет».

2) «Хотя всякий раз человек и хочет, он не может».

Правда, если ограничиваться только трафаретными случаями, то протасис обычно содержит здесь конъюнктив с an. Однако конъюнктив без an в протасисе футурального или итеративного условного периода тоже совсем не редкость. Примеры можно в достаточном количестве найти в больших грамматиках.

Остается сказать об определяющих придаточных предложениях, содержащих динамические модусы желания. Сюда относятся, как мы знаем, ингрессивно-волюнтативный и финальный конъюнктивы (специально волюнтативный, как это мы тоже видели, относится к определяемым придаточным предложениям). Употребление этих модусов в определяющих предложениях, как было сказано, ограничено. Дело в том, что конъюнктив есть выражение наступающего действия, и он весьма плохо мирится с союзами, которые тоже претендуют на весьма интенсивное направление действия в определенную сторону. Поэтому конъюнктив ингрессивного и финального типа совсем никак не совмещаются с союзными определяющими придаточными предложениями, и если где имеет место, то это только в бессоюзных определяющих предложениях, куда перечисляются относительные и, согласно нашим разъяснениям, консекутивные предложения.

Сначала – об относительном предложении:

1) «Мы хотим совершать дела, которые да совершим (conj. adhort.)», или «Ты совершаешь дела, которые пусть не совершишь (conj. prohibit.)» или «Мы не знаем, какое дело совершать (conj. dubit.)».

2) «Он ищет человека, который бы ему помог». Обыкновенно в таком адъективном предложении ставится indic. futuri finalis.

В предложениях следствия –

1) ингрессивный конъюнктив очень част. «Мы так хотим, что пусть мы сможем (conj. adhort.), что ты да не сможешь (conj. prohibit.), что сможем ли или не сможем (conj. dubit.)?» Здесь может возникнуть вопрос, почему в предложениях следствия возможен такой динамический модус, как ингрессивный конъюнктив, в то время как здесь (как сказано выше) невозможны гораздо менее динамические модусы, итеративный и футуральный конъюнктивы. Ответом на этот вопрос является то, что мы сказали выше относительно ослабления консекутивного союза и частого превращения всего предложения следствия в независимое предложение. В независимом же предложении ингрессивный конъюнктив – обычное явление. Итеративный же и футуральный конъюнктивы именно ввиду своей слабой динамики не в силах побороть подчинительную функцию консекутивного союза. Почему эти оба конъюнктива и находятся с ним в противоречии.

2) Что касается финального модуса в предложениях следствия, то такое соединение следствия с целью выражается по-гречески не конъюнктивом, а инфинитивом: «Мы так хотим, чтобы смочь».

13. Модальная аттракция (или ассимиляция)

Довольно распространенное в греческом языке явление модальной аттракции некоторые могут понять как исключение из нашего третьего закона о зависимости модусов определяющих придаточных предложении от типов самих этих предложений, поскольку здесь модус определяющего придаточного предложения как раз подчиняется управляющему глаголу главного предложения. Однако на самом деле здесь никак нельзя говорить о формально-грамматической зависимости, которая предполагает точные соотношения не только модусов придаточного предложения с главным, но, самое главное, также и зависимость придаточного предложения от времени управляющего глагола. Ведь только вместе с категорией времени глагол достигает своего полноценного значения; модус же его, взятый сам по себе в абстрактной форме, есть только уточнение общей семантики управляющего глагола и вовсе не создает такой разветвленной зависимости, которую мы находим, например, в латинском правиле о последовательности времен и которую только и можно было бы считать формально-грамматической зависимостью. Поэтому, в крайнем случае, можно было бы здесь говорить о зависимости модуса придаточного предложения от общей семантики управляющего глагола, подобно тому как мы будем это говорить относительно модусов определяемых придаточных предложений. Но на самом деле здесь нет и этого.

Здесь есть только механическое господство одного модуса над другими модусами, когда один модус дается в самой интенсивной форме, подавляя и подчиняя себе зависимые от него модусы и лишая их принадлежащего им в обычных случаях типа. Явление модальной аттракции скорее подтверждает собою общегреческий закон отражения объективной действительности, чем опровергает его. В предложении, в котором мы находим модальную аттракцию, управляющий глагол со своим модусом настолько подчиняет себе ход представлений говорящего или пишущего, что последний забывает все остальное и механически подчиняет этому интенсивно данному модусу все формально зависимые от него модусы, но обычно сохраняющие свой собственный характер. То, что здесь возникает не какая-нибудь закономерная зависимость модуса от модуса, а их механическое отождествление, это как раз и свидетельствует о том, что здесь идет речь не о формально-грамматической зависимости, а о господстве одного яркого представления над другими представлениями и о прикованности внимания к одной объективной ситуации вопреки всякой другой ситуации, долженствовавшей иметь место наряду с первой.

Напомним кратко это явление. Если управляющий глагол стоит в потенциальном модусе, включая исполнимое желание, то зависимые от него относительные, временные, а иной раз и повествовательные и даже следственные предложения, которые в обычном виде содержали бы индикатив, получают тоже оптатив. В предложении: «Человек, который знает это, был бы полезен, если мы его позовем» – глагол «был бы полезен», стоящий в потенциальном модусе, превращает также и индикатив «знает» в оптатив. Здесь выражение «был бы полезен» настолько господствует в сознании пишущего и говорящего, что даже и «знает» входит в сферу этой оптативной ситуации, хотя само по себе оно требовало бы индикатива и ничего больше другого.

Другой тип модальной аттракции мы находим после ирреальных модусов (включая неисполненное желание). В предложении: «Если бы он вчера сделал это, чтобы помочь нам (но он этого не сделал), то…» – финальный конъюнктив «помочь» заменяется индикативом под влиянием ирреального индикатива «сделал бы». Модальная аттракция конъюнктива в направлении индикатива происходит в предложениях относительных, временных, финальных и редко причинных.

14. Итог и выводы из третьего закона

Теперь попробуем подвести итог всех наших рассуждений по поводу третьего закона грамматического строя сложного предложения в греческом языке и сформулировать в простых и ясных тезисах достигнутые нами результаты в области употребления модусов в определяющих придаточных предложениях.

Прежде всего, оказалось целесообразным объединить сходные модусы в отдельные группы, подчеркивая одинаковость функционирований отдельных этих групп в отношении рассматриваемых здесь определяющих придаточных предложений. Именно, мы разделили все модусы на статические и динамические, а каждый из этих разделов еще поделили на модусы суждения и модусы желания. С другой стороны, ради устранения путаницы и бесконечных исключений, мы уточнили и понятие самого определяющего предложения, разделив все определяющие предложения на бессоюзные и союзные. Все эти разделения, и особенно разделение модусов на статические и динамические, на модусы суждения и модусы желания и всех предложений на определяющие и определяемые, произведены не по принципу формально-грамматических связей, а по принципу предметных связей самой действительности, что и диктуется основным характером греческого синтаксиса, выдвигающего на первый план как раз объективно-реальные и меньше всего формально-грамматические связи.

Вооружившись такой группировкой грамматических категорий греческого языка и подводя итог предыдущим рассуждениям, мы можем теперь представить наш третий закон в виде небольшого числа ясных и точных положений, вытекающих из него и дающих ему конкретное выражение. Поскольку сам закон гласит о зависимости модусов определяющего предложения исключительно только от смысла самого этого предложения, т.е. от его типов, мы теперь и должны сформулировать, какие именно модусы и с какими именно типами определяющего предложения находятся в согласии и какие не находятся в этом согласии. Наши тезисы здесь таковы:

1) Любое определяющее придаточное предложение допускает любой статический модус суждения.

2) Любое определяющее придаточное предложение допускает любой динамический модус суждения, кроме предложений причины и следствия, противоречащих этим модусам по смыслу.

3) Любое бессоюзное определяющее придаточное предложение допускает любые статические модусы желания и любые динамические модусы желания.

4) Никакое союзное определяющее придаточное предложение не допускает статических модусов желания, кроме желательного и уступительного оптативов, совпадающих по смыслу с желательными и уступительными предложениями, и кроме уступительного оттенка во временных и причинных предложениях.

5) Никакое союзное определяющее придаточное предложение не допускает вообще никаких динамических модусов.

Таким образом, наибольшая свобода принадлежит статическим модусам суждения (реальный, гипотетический, потенциальный и ирреальный), которые употребляются решительно во всех определяющих придаточных предложениях (в относительных и обстоятельственных времени, места, образа действия, сравнения, причины, условия, уступления и следствия). Меньшая свобода принадлежит динамическим модусам суждения (итеративный и футуральный конъюнктивы), которые употребительны во всех определяющих предложениях, но уже не употребительны в предложениях причины и следствия. Еще менее свободно употребление статических модусов желания (желательный и уступительный оптатив). Они наличны только в бессоюзных определяющих предложениях, а из союзных в собственном смысле – только в предложениях желания и уступления. Наконец, динамические модусы (ингрессивные конъюнктивы) только и встречаются в бессоюзных и совсем не встречаются ни в каких союзных определяющих предложениях. Статические модусы употребляются шире и свободнее динамических, и модусы суждения – шире и свободнее модусов желания. Статические модусы суждения обладают меньшей направленностью действия и потому совместимы с бóльшим кругом предложений. Динамические же и модусы желания – наоборот.

Такое положение дела и заставляет нас выставить наш третий закон грамматического строя греческого сложного предложения, т.е. закон об исключительной зависимости модусов определяющего предложения от типа этого предложения, т.е. от его семантики. Статические модусы совсем не обладают никакой специальной направленностью действия; и поэтому они употребительны решительно во всех определяющих предложениях, невзирая ни на какие их союзы. Напротив того, динамические модусы всегда обладают тем или другим резко направленным действием в определенную сторону, и потому они совсем несовместимы с союзными определяющими предложениями, поскольку всякий союз тоже направляет действие придаточного предложения в определенную сторону и потому конкурирует с динамическими модусами. Весь вопрос, следовательно, сводится только к тому, насколько тот или иной модус соответствует тому или иному типу определяющего придаточного предложения. Это соответствие или, вернее, разная степень этого соответствия и есть тот предмет, о котором говорит наш третий закон.

В заключение заметим, что приведенные выше пять тезисов третьего закона могут получить свою окончательную конкретность только с учетом частоты употребления относящихся сюда модусов. Об этой частоте мы говорим ниже – в §5.

§ 4. Закон регулирования

Модусы определяемых придаточных предложений представляют собой не что иное, как уточнение или конкретизацию семантики управляющего глагола, и, следовательно, зависят только от этой последней, причем выбор типа того или иного модуса определяемого придаточного предложения в пределах семантики управляющего глагола зависит исключительно от намерения пишущего или говорящего выразить ту или иную объективную ситуацию. Можно сказать и так, что модусы этих предложений являются функцией бесконечно разнообразной степени семантического напряжения, или нагрузки управляющего глагола.

1. Вступительные замечания

Напомним, прежде всего, основную особенность определяемого придаточного предложения. Это – такое придаточное предложение, которое зависит от своего главного предложения не только формально-грамматически, но и предметно, объективно-реально. Определяемыми придаточными предложениями являются, во-первых, все субстантивные предложения, т.е. как все общесубстантивные, или дополнительные (их называют также повествовательными, изъяснительными, косвенной речью), так и специально предложения стремления и опасения, и, во-вторых, из адвербиальных – предложения цели.

Поскольку все эти придаточные предложения зависят от своих главных предложений предметно, постольку действие главного предложения в этих случаях целиком определяет собою всю область действия придаточного предложения; и так как в греческом синтаксисе вообще на первом плане предметные, а не формально-грамматические связи, то и неудивительно, что семантика главного предложения является для таких придаточных предложений определяющей. При этом подчеркиваем, что речь тут идет именно о предметных, а не о формально-грамматических связях, т.е. модус определяемого придаточного предложения зависит не от времени управляющего глагола, не от его вида, не от его модуса и вообще не от какой-нибудь его грамматической категории, а исключительно только от самой семантики управляющего глагола, от его общего смысла.

Для того, чтобы дальнейшее было усвоено проще и скорее, мы сейчас же сформулируем конкретно, в чем именно состоит зависимость модуса определяемого придаточного предложения от его управляющего глагола. Связь эту можно выразить так: чем статичнее (т.е. чем менее направлено) действие управляющего глагола, тем чаще встречаются статические модусы в зависимом от него определяемом придаточном предложении; и чем более динамично действие управляющего глагола, тем чаще употребляются и динамические модусы в соответствующем придаточном предложении. Не трудно сообразить, что, например, модусы дополнительных предложений максимально статичны, потому что дополнительные придаточные предложения часто играют роль просто регистрирующих или поясняющих предложений. С другой стороны, такие, например, предложения, как предложения опасения, содержат в себе управляющие глаголы весьма интенсивной направленности, так что и соответствующие придаточные предложения отличаются исключительно динамическими модусами.

Согласно предложенной выше классификации придаточных предложений, все эти определяемые предложения являются в модальном смысле смешанными. Но как мы теперь видим, смешанными их надо называть не потому, что в них вообще употребляются и статические и динамические модусы (те и другие модусы употребляются также и во всех определяющих придаточных предложениях), а потому, что это смешение модусов регулируется здесь вполне определенным и притом единственным принципом, а именно семантикой управляющего глагола. Модусы определяющих придаточных предложений, как гласит наш третий закон, зависят только от типа самих этих определяющих предложений и не имеют никакого отношения к своим управляющим глаголам. Модусы же определяемых придаточных предложений как раз зависят от их управляющих глаголов и совсем не зависят от типа самих этих определяемых придаточных предложений.

2. Общесубстантивные или дополнительные предложения

Дополнительные предложения, представляющие собою распространенную замену дополнения и потому указывающие на объект действия управляющего глагола, являются из всех определяемых придаточных предложений наиболее статическими. Иной раз они просто регистрируют уже происшедшее действие и являются каким-то пассивным придатком к главному предложению, подобно тому как и дополнения есть только объект действия подлежащего. Поэтому все те четыре статических модуса, которые мы выше называли модусами суждения, имеют тут для себя весьма прочное место и могут употребляться без всякого ограничения.

Схемы здесь такие:

1) «Я сказал, что он пришел (mod. real., indic.)»;

2) «Я сказал, что, по-видимому (насколько можно судить, надо полагать, вероятно и пр.), он пришел (mod. hypothetic., opt.)»;

3) «Я сказал, что (в случае благоприятных обстоятельств) он придет (mod. potential, opt. с an)»;

4) «Я сказал, что он пришел бы (mod. irreal. indic. с an… или без an) раньше (если для этого были бы подходящие условия, но этих условий не оказалось, так что он и не пришел)».

Этот тип предложений настолько статичен, что здесь, по сути говоря, невозможны не только динамические модусы, но даже и статические модусы желания. Правда, в дополнительных предложениях мы можем иной раз встретить ингрессивный конъюнктив или желательный оптатив, но это происходит уже ценою потери данного придаточного предложения как именно придаточного, и союз hoti превращается здесь, собственно говоря, в двоеточие или в кавычки. При таком превращении дополнительного предложения из придаточного в главное, в нем, конечно, может стоять все, что угодно, и любой модус любого независимого предложения. Этот случай не так интересен.

Гораздо интереснее тот случай, когда управляющий глагол перестает быть абсолютно статическим и начинает содержать в себе элементы той или иной направленности действия, – например, намерения, заботы, требования, искания и т.д.

Замечательно, что стоит только нам внести хотя бы какой-нибудь элемент ожидания в главное предложение, как соответствующее придаточное предложение с hoti и hōs может содержать в себе не только индикатив, но и конъюнктив (с заменяющим его opt. obliquus после исторического времени).

Plat. Phaed. 64 с. scepsai dē, ean, ara soi xyndoxēi –

«Итак, подумай, не покажется ли и тебе так».

Правда, формально мы тут находим уже не повествовательное, а условное предложение, но по смыслу это есть самый настоящий косвенный вопрос. Индикатив тут тоже вполне возможен.

Но совершенно очевидно, что настоящей областью употребления конъюнктива являются не эти предложения, а другие три их типа из указанных выше.

3. Предложения стремления или намерения

Поскольку в предложениях стремления или намерения управляющий глагол обязательно содержит в себе определенную направленность действия, постольку динамический модус, т.е. конъюнктив соответствующего типа, находит здесь огромное распространение. Поскольку, однако, стремление может пониматься с разной степенью интенсивности и, в частности, может падать до действия, никак не направленного и вполне статического, то тут в больших размерах возможны и модусы статические, т.е. те самые, которые мы находили и в предыдущем типе предложений. Едва ли только возможен здесь ирреальный модус, поскольку для стремления необходим какой-нибудь предмет стремления, пусть хотя бы и только субъективный.

Мы хотим обратить внимание на то обстоятельство, что главные предложения, с которыми соединяются придаточные предложения стремления, опасения и цели, могут в самой разнообразной степени выражать направленность и вообще интенсивность действия, требующего после себя конъюнктива в соответствующем придаточном предложении. Это действие главного предложения может выражать не просто стремление и опасение, но нечто гораздо более общее, нечто гораздо менее интенсивное, близкое к простому обдумыванию, размышлению и даже просто произнесению. Во всех таких случаях динамика в значительной мере уступает свое место статике и потому конъюнктив (и заменяющий его opt. obliquus) делается совершенно необязательным; и даже, наоборот, греческий язык определенно предпочитает в этих случаях индикатив. Это является весьма ярким доказательством того, насколько в синтаксисе сложного предложения греческий язык базируется на объективной ситуации, выражаемой в отдельных предложениях, т.е. на их смысловом содержании, и насколько не обязательны и не крепки для него чисто формальные связи сложного предложения.

Возьмем предложения стремления. В них, как правило, ставится как раз hopōs с indic. fut. (или с заменяющим этот последний opt. fut. obliquus) после любых времен главного предложения. Собственно говоря, из аттических авторов только один Ксенофонт склонен избегать в этих случаях ind. fut. и ставит либо конъюнктив, либо заменяющий его косвенный оптатив. Это значит, что глаголы стремления, стоящие тут в главных предложениях, понимаются у аттиков ослабленно, с некоторым элементом раздумья, близкого уже к простой регистрации или констатации, так что indic. fut. указывает здесь только на объективный предмет стремления, поскольку он существует сам по себе, а не на тот предмет стремления, который существует в субъекте этого стремления (например, в виде предмета ожидаемого) и для которого требуется, как мы видели выше, конъюнктив. Эти два оттенка предмета стремления, конечно, могут считаться очень тонкими, особенно если принять во внимание, что предложения стремления отнюдь не чужды также и conj. с an (для выражения обусловленного ожидания) и opt. с an (для выражения обусловленной возможности). Но то, что грек все эти оттенки прекрасно различал и чувствовал, свидетельствуется тем, что мы нередко находим такие придаточные предложения, где все эти способы выражения (индикативный, конъюнктивный и оптативный) представлены сразу и одновременно. Это – наилучшее доказательство того, насколько мало греческий синтаксис сложного предложения базируется на формальных зависимостях, и насколько при выборе модусов является здесь критерием только само содержание сложного предложения, т.е., в конце концов, простое намерение говорящего или пишущего ставить себя в то или иное отношение к объективной ситуации.

Мы укажем несколько текстов, которые не оставляют никакого сомнения в полной свободе выбора того или иного модуса в предложениях стремления (кроме, конечно, бессмысленного здесь mod. irrealis). Plat. Gorg. 481 ab. Здесь идет речь о приемах безнравственного оратора и защитника.

«Если враг нанесет несправедливость (ean с coni. praes.) другому, надо всячески делать так… чтобы он не нес ответственности (coni. aor.) и чтобы не шел (coni. aor.) на суд: если же он пойдет (coni. aor.) на суд, то надо придумать средство, чтобы этот враг убежал (coni. aor. с an) и не понес ответственности (coni. aor.), но если он украл (coni. perf.) много золота, то чтобы он его отдавал (coni. praes.), а, владея им, тратил его (coni. praes.) неправо и безбожно. А если он совершил зло (ean с coni. perf.), достойное смерти, то – чтобы он не умирал (hopōs с indic. fut.) и даже вообще никогда не умер, но оставался бы бессмертным (indic. fut.), хотя и будучи дурным. А если не то, то – чтобы в таком состоянии жил (hopōs с indic. fut.) наиболее долгое время.»

В этом сложном предложении, например, «чтобы он убежал», передается по-гречески при помощи conj. с an, потому что в предыдущем выражении «если он пойдет на суд» содержится указание на обусловленность этого бегства; индикативы же будущего времени в конце этого предложения вполне понятным образом говорят о жизни и смерти как об объективных предметах стремления этого безнравственного оратора, потому что в подлинном смысле он не может ставить целью для субъекта его бессмертие или вечно благополучную жизнь. Точно так же в одном и том же предложении стремления объединяются Ind. fut. и Conj. у Plat. Phaed. 91а и Xen. Anab. IV 6, 10 и – Ind. fut. c Conj. у Herod. I 117. Наконец, в предложениях стремления возможен также и инфинитив, причем этот последний нередко тоже чередуется в одном и том же предложении стремления с verb. finitum.

Таким образом, в предложениях стремления или намерения модусы ставятся не по каким-нибудь заранее данным формальным правилам, а исключительно в зависимости от семантики управляющего глагола. Если этот последний выражает интенсивно направленное действие, то в соответствующем придаточном предложении ставится конъюнктив с заменяющим его косвенным оптативом после исторического времени. Если же управляющий глагол в той или иной мере теряет направленность своего действия, и пишущий или говорящий, хотя бы здесь и был употреблен глагол стремления, понимает его более статически, т.е. ближе к простому обдумыванию или повествованию, то соответствующее определяемое предложение стремления может содержать и большинство статических модусов в точном соответствии с тем или иным статическим уклоном семантики управляющего глагола.

4. Предложения опасения

Предложения опасения, как оно и следует ожидать от динамического типа предложений, имеют своим основным модусом конъюнктив (с заменяющим его – после исторического времени – Opt. obliquus). Ведь в глаголах опасения, боязни и пр. безусловно содержится указание на другое действие, которого и боится субъект главного предложения. Конъюнктив тут (с заменяющим его Opt. obliquus) наиболее уместен. Однако боязнь и опасение, если их рассматривать не формально и абстрактно, а по их живому содержанию в каждом отдельном предложении, опять-таки выражаются с бесконечным количеством разного рода оттенков, часто приближающих эту боязнь и это опасение к простому раздумью или же простой констатации предмета боязни. В связи с этим насыщенная динамичность этого типа предложений начинает заметно слабеть и заметно приближаться к простой статичности. А вместе с тем возникает и возможность употребления в этих предложениях всех тех модусов, которые характерны для чисто статических предложений с hōti и hōs, т.е. indic., opt. с an и даже indic. praeterit. с an.

Стоит только употребить в главном предложении perfect, которое, как известно, указывает на нечто законченное и которое в данном случае уже не способствует выражению боязни в качестве чего-то развивающегося, как уже соответствующее придаточное предложение опасения начинает иметь вместо конъюнктива индикатив.

Xen. Cyrop. II 3, 6: «боюсь, что я буду в общении (indic. fut.) с чем-нибудь другим больше, чем с добром».

Или стóит только опасение и боязнь снизить до степени просто некоторого мнения или убеждения, как уже индикатив тоже получает свое место: «Смотри (прими меры), как бы ты не ошибался» (coni. praes). «Смотри, не ошибаешься ли ты» (indic. praes.). Точно так же, если предмет боязни относится к прошлому, то боязнь тоже слабеет, и мы опять получаем индикатив.

Hom. Od. V, 300: «Боюсь, что богиня все сказала непреложно» (ind. aor.).

Наконец, предложение опасения прямо может стоять с hōti и hopōs на манер повествовательных предложений и иметь все относящиеся к этим последним модусы. Конечно, в этом случае боязнь ослабевает до степени боязливого мнения или высказывания с опасением. После глаголов боязни возможен также условный период. Opt. с an вполне возможен в предложениях опасения, зависящих, например, от условного предложения; an в этом случае будет выражать как раз эту зависимость опасения от соответствующих условий. Ср. Xen. Anab. VI, I, 28. Даже Indic. praeterit. с an, т.е. modus irrealis, отнюдь не чужд предложениям опасения, когда имеется намерение выразить боязнь, которая могла бы возникнуть в прошлом при известных обстоятельствах. Однако едва ли нужно доказывать, что такая конструкция очень редка. У Гомера Il. IX 244 в предложении опасения стоит даже просто оптатив в желательном смысле.

Необходимо отметить, что в предложениях опасения союзами могут быть hopōs mē (особенно после глаголов scopein, horan, phylattesthai, eylabesthai), ei в смысле «ли», hōs и иногда hopōs для выражения боязни в смысле простого мнения или суждения, hoti – для выражения причины боязни, hōste – для выражения последствий боязни, а также вопросительные местоимения, как tis или pōs. Наконец, предложения опасения могут выражаться и без всякого союза, при помощи инфинитива или причастия.

В итоге необходимо сказать, что предложения опасения являются также замечательным образцом определяемых придаточных предложений, относительно модусов которых нельзя заранее выставить ни одного обязательного правила и модусы которых зависят исключительно от намерения пишущего или говорящего так или иначе трактовать семантику управляющего глагола.

5. Предложения цели

Как и следует ожидать, предложение цели, будучи ярко выраженным динамическим предложением, обязательно требует постановки конъюнктива после главного времени и заменяющего его opt. obliquus после исторического времени. Правда, вовсе не обязательно, чтобы управляющий глагол в данном случае сам по себе содержал в себе большую динамику или резкую направленность действия. Ведь управляющий глагол надо брать вместе с его союзом; наличные здесь союзы цели уже во всяком случае отличаются очень резкой направленностью действия, а именно целевым устремлением.

То, что в формальном отношении здесь фактически имеет место большая путаница, легко объясняется каждый раз, как только мы вникнем в значение управляющего глагола. Если управляющий глагол, формально стоящий в главном времени, на самом деле говорит о прошедших событиях и управляется только ради наглядности речи или говорит о действии заведомо нереальном, то вполне понятно, что после такого главного времени в предложении цели оказывается не конъюнктив, а оптатив (так оно часто и бывает у историков, и особенно у Фукидида). Равным образом, если в главном предложении мы имеем историческое время, но эта историческая форма имеет значение настоящего или указывает на наличие прошедших действий в виде тех или иных результатов в настоящее время, то и здесь вполне понятно, что после такого исторического времени стоит не оптатив, но конъюнктив. Точно так же и конъюнктив и оптатив в предложениях цели сколько угодно могут ставиться с частицей an, вносящей здесь, как и всегда, момент обусловленности, момент зависимости достижения цели от тех или иных условий, так что в этих случаях или прямо стоит в непосредственном соседстве условное предложение или оно по крайней мере подразумевается. Одновременное наличие конъюнктива и оптатива в стоящих рядом предложениях цели и зависящих от одного и того же главного предложения, после того что мы сказали выше о свободе модусов в греческом синтаксисе, тоже ровно ничего не содержит в себе неожиданного и является еще новым доказательством примата выражения объективной ситуации в греческом синтаксисе над зависимостью формально-грамматической и логической.

Однако – и это тоже в полном соответствии с предыдущим – целенаправленность действия в придаточном предложении может иметь самую разнообразную степень и, в частности, может разрежаться до простого указания на то или иное будущее. Так, подобно предложениям стремления, мы нередко встречаем в предложениях цели тоже hopōs (редко с hōs) с Ind. fut. Это особенно заметно у Гомера после ophra (иногда hopōs и mē), но попадается также и у аттиков после hopōs (и очень редко после hōs и mē).

Xen. Cyrop. II I, 21: «И питаются они не чем другим, как только чтобы сражаться (ind. fut.) за питающих».

Точно так же направленность в предложении цели может падать еще больше, именно до полной ирреальности, что бывает в предложениях цели, зависящих от таких предложений, в которых выражается неисполнение или неисполнимое намерение или желание, т.е. после Indic. praeter. с an после edei, chrēn и других выражений необходимости в прошлом, после предложений с eithe, ei gar, ophelon (выражающих неисполнимое желание). В таких случаях в предложениях цели ставится не конъюнктив, а индикатив исторического времени (очень редко с an). Союзами в предложениях цели в данном случае являются hina, hōs, реже – hopōs (в прозе почти исключительно hina, и только в отдельных случаях другие союзы).

Xen. Anab. VII 6, 23: «Нужно было бы тогда взять залог, чтобы он, даже если и захотел бы, не смог бы (indic. imperf.) обмануть».

Plat. Prot. 335: «Тебе нужно было бы согласиться с нами… чтобы возникло (indic. imperf.) общение»;

Arist. Vesp. 961: «Я хотел бы даже, чтобы он был грамотным в тех целях, чтобы он не писал (indic. aor.) злонамеренных речей».

Таким образом, хотя в предложениях цели действительно чаще всего стоит конъюнктив, а после исторического времени управляющего глагола косвенный оптатив, ни в коем случае нельзя превращать это школьное правило в неподвижную метафизическую абстракцию и нельзя думать, что тут невозможны никакие другие модусы. Собственно говоря, о модусах в предложениях цели, как, впрочем, и о модусах во всех других предложениях, по-гречески невозможно выставлять те или иные априорные правила, которые бы имели всегда одно и то же категорическое значение. Все дело заключается в том, что сама целенаправленность, о которой идет речь в предложениях цели, может пониматься и выражаться с бесконечно разнообразной степенью интенсивности, начиная от категорической волевой устремленности и кончая вялым и бессильным представлением о возможном или даже невозможном достижении цели. Поэтому конъюнктив и заменяющий его после исторического времени управляющего глагола косвенный оптатив – это только пункт всей теории финальных предложений и только наиболее ярко и грубо бросающееся в глаза представление цели.

Стоит сделать только один шаг к ограничению этой целевой интенсивности и мыслить ее не в чистом виде, но как предполагающую для себя какое-нибудь условие, – и вместо простого конъюнктива мы уже получаем конъюнктив с модальной частицей. И напрасно думают, что конъюнктив с an тут является огромной редкостью, которую вполне можно было бы игнорировать. У Гомера, например, простой конъюнктив в предложениях цели встречается всего только в два раза чаще, чем конъюнктив с частицей an. Но можно пойти и дальше в ослаблении целенаправленной интенсивности. Можно цель довести до простого представления о цели и свести ее на некое простое допущение или произвольное предположение. Тогда в предложениях цели сколько угодно ставьте оптатив; и это будет не тот косвенный оптатив, который, как мы сказали, заменяет собою конъюнктив после исторического времени управляющего глагола, и не тот оптатив, который возможен здесь в силу модальной абстракции, а самый настоящий гипотетический оптатив, совершенно независимый от времени управляющего глагола и, может быть, только содержащий в себе оттенок желания. Конечно, такой оптатив в предложениях цели весьма редок, поскольку в жизни редко попадаются случаи, чтобы активная цель изображалась в виде слабосильного пожелания. Ведь если вы хотите выразить слабосильное пожелание чего-нибудь, тогда не нужно употреблять предложение, выражающее активное достижение цели. Поэтому не удивительно, что такой оптатив в предложениях цели часто вызывал сомнение и у древних переписчиков и у редакторов нового времени, печатавших древние рукописи. Твердо и определенно такой оптатив мы встречаем главным образом у Аристофана.

Но повторяем, целевую интенсивность можно уменьшать сколько угодно. Можно оптативное произвольное допущение в свою очередь поставить в зависимость от того или иного условия, – тогда в предложениях цели ставьте оптатив с an. Можно из понятия цели вообще отбросить все то, что существенно для понятия цели, т.е. целенаправленность и самый процесс достижения цели. Тогда цель превратится просто в некоторое будущее событие; и вы совершенно не ошибетесь, если в соответствии с этим поставите в предложении цели самый обыкновенный индикатив будущего времени. Конечно, нечего и говорить, что такое явление довольно редко по вполне понятной причине. Но, например, Гомер очень любит предложения цели с индикативом (правда, не в гимнах). У трагиков насчитали таких случаев – 9, у Аристофана – 12, у Геродота – 1, у Фукидида – 1, у Ксенофонта – 6, у Платона – 3. Очень редко у ораторов.

Наконец, достижение цели можно превратить в прямую его противоположность, и можно говорить об ирреальной цели, или об ирреальном достижении цели. Тогда в предложении цели необходимо ставить индикатив прошедшего времени. Так, после выражения неисполненного желания в прошлом, цель этого желания, которая тоже остается недостигнутой, как раз выражается при помощи индикатива прошедшего времени. То же бывает и вообще после всякой ирреальности в главном предложении.

Таким образом, в предложениях цели возможны решительно все модусы, какие только существуют; и все зависит только от общей семантики данного сложного предложения, т.е. от степени целенаправленности в управляющем глаголе.

6. Итог и общие выводы из четвертого закона

Если бросить общий взгляд на эту группу определяемых придаточных предложений, т.е. на предложения субстантивные и финальные, то мы можем прийти к некоторым выводам, которые облегчают нам понимание этих запутаннейших глав греческого синтаксиса.

Во-первых, эти определяемые предложения, как и вообще всякие придаточные предложения в греческом языке, допускают почти все существующие в греческом языке модусы.

Во-вторых, так же как и в определяющих предложениях, все возможные здесь модусы употребляются неодинаково часто, но употребительность или частота употребления того или иного модуса зависит здесь не от типа данного придаточного предложения, а от семантики соответствующего главного предложения.

В-третьих, разную употребительность модусов в этих предложениях схематически можно изобразить так:

1) подавляющее количество статических модусов и очень редкий динамический модус – общесубстантивные предложения (т.е. все дополнительные, кроме предложений стремления и опасения);

2) подавляющее количество статических модусов и довольно большое количество динамических – предложения стремления;

3) подавляющее количество динамических модусов и довольно большое количество статических – предложения цели;

4) подавляющее количество динамических модусов и очень редкие статические модусы – предложения опасения.

В-четвертых, разная употребительность тех и других модусов в этих предложениях зависит исключительно от семантики главного предложения. Общесубстантивные предложения связаны с такими главными предложениями, которые отличаются описательным, констатирующим, регистрирующим характером, почему они почти и не требуют наступления нового действия, т.е. введения конъюнктива. Предложения опасения, наоборот, отличаются своей устремленностью к предметам страха, почему и требуют фиксации наступления соответствующих устрашающих действий, т.е. преимущественно введения конъюнктива. Что же касается предложений стремления и предложений цели, то, как это легко сообразить, статические и динамические модусы смешиваются здесь гораздо смелее. Причем в первых преобладает статика (потому что аттики понимали стремление более уравновешенно и интеллектуалистично), во вторых же преобладает динамика (потому что всякое достижение цели требует специальных усилий).

В-пятых, собственно говоря, не существует никаких априорных правил для употребления тех или других модусов в придаточных предложениях, и традиционные учебники слишком спешат с установлением таких правил. Единственное правило, которое может считаться здесь безукоризненным, это – только наш четвертый закон о зависимости модуса определяемого предложения от управляющего глагола в этом предложении. Поэтому пишущему или говорящему предоставляется в греческом языке огромная свобода в употреблении модусов определяемого предложения. Все зависит от того, как пишущий или говорящий понимает свое главное предложение и какую интенсивность мыслит он в направленности действия управляющего глагола.

И, наконец, в-шестых, если поставить вопрос об отдельных типах статических и об отдельных типах динамических модусов, то эмпирическое исследование устанавливает здесь следующее соотношение. Тут можно употребить и менее точную формулировку, но зато более соответствующую ходячим нормам языка, и более точную формулировку, но зато вмещающую и более редкие случаи и потому менее применимую на практике. Дадим сначала первую формулировку.

Что касается статических модусов, то в дополнительных предложениях они употребляются все целиком; в предложениях опасения уже отпадают статические модусы желания (так как желательность противоречит боязни); в предложениях стремления список статических модусов продолжает сокращаться, так как здесь немыслим ирреальный модус, ввиду своего противоречия с самим фактом стремления, и, наконец, в предложениях цели очень сильно тускнеют мало совместимые с понятием цели гипотетический и потенциальный модусы и остается возможным только один реальный модус. В отношении же динамических модусов необходимо отметить, что употребление их в определяемых предложениях ограничивается той специальной семантикой, которой обладает управляющий глагол: в предложениях цели, естественно, возможен только по преимуществу финальный конъюнктив; в предложениях опасения – по преимуществу только волюнтативный, поскольку в своих глаголах боязни грек всегда выражал не просто только боязнь, но и свою волю к преодолению предметов этой боязни; в предложениях стремления, и это опять-таки вполне естественно, возможен по преимуществу только футуральный конъюнктив; и только в общедополнительных предложениях возможны любые динамические модусы, но это только – с превращением всего придаточного предложения в главное и с погашением дополнительного союза до двоеточия или кавычек.

Дадим теперь другую, более точную формулировку употребления модусов в определяемых придаточных предложениях, более точную, но практически, быть может, менее удобную для запоминания.

1) Все статические модусы суждения более или менее употребительны в определяемых придаточных предложениях. Но а) гипотетический оптатив употребителен здесь меньше всего и является огромной редкостью потому, что произвольное допущение есть как раз то, что наименее поддается определению, а мы здесь имеем дело именно с определяемым придаточным предложением. Кроме того, б) ирреальный модус, т.е. индикатив с модальной частицей, противоречит по своему смыслу самому понятию стремления и потому не употребим в предложениях стремления и намерения. Наконец, в) статические модусы желания, строго говоря, тоже не употребительны в определяемых придаточных предложениях, поскольку они, как и гипотетический оптатив, тоже плохо поддаются воздействию со стороны главного предложения. Более или менее можно говорить об употреблении только желательного оптатива, да и то только в субстантивных предложениях, да и в этих последних только путем превращения их в главные предложения. Все же конъюнктивные определяемые придаточные предложения выражают гораздо более значительную интенсивность действия, чем это способен дать opt. desiderat., не говоря уже об opt. concess.

Все остальные статические модусы можно употреблять без всякого ограничения и руководствуясь только собственным намерением отразить ту или иную выражаемую ими объективную ситуацию.

Что же касается динамических модусов, то в субстантивных предложениях они, строго говоря, не употребимы, так как они выражают активное наступление действия; субстантивные же предложения являются только инертным придатком главного предложения. В субстантивных предложениях возможен, правда, ингрессивный конъюнктив, но это – ценою превращения зависимого субстантивного предложения в независимое. В прочих же определяемых предложениях, т.е. в предложениях стремления, опасения и цели, из динамических модусов ставится только тот конъюнктив, который строго соответствует основному направлению управляющего глагола, т.е. в предложениях стремления ставится футуральный, в предложениях опасения – волюнтативный (точнее можно было бы сказать – прогибитивный) и в предложениях цели – финальный конъюнктив. Никакие другие конъюнктивы в этих предложениях невозможны ввиду их противоречия с основной семантикой управляющего глагола.

§ 5. Методические замечания

1. Понятие придаточного предложения

Намереваясь разобраться в вопросах о соотношении модусов и типов придаточных предложений, мы сталкиваемся прежде всего с вопросом о том, что такое придаточное предложение и что такое модус. Состояние грамматической традиции в этом отношении мало удовлетворительное. Начнем с понятия придаточного предложения.

В науке уже не раз поднимался вопрос о неудовлетворительности традиционного учения о придаточном предложении; и эта неудовлетворительность чувствуется на материалах греческого языка очень остро. Дело в том, что союзы, вводящие придаточные предложения (а это есть основной признак придаточности), находятся в греческом языке в состоянии бросающейся в глаза семантической текучести, не говоря уже об их текучести исторической. Во многих греческих союзах еще чувствуется их местоименное или наречное происхождение; и часто трудно бывает разобрать, где перед нами сочинение и где подчинение.

Наши учебники не находят нужным разъяснять учащимся, что консекутивный союз hōste только очень поздно стал действительно союзом следствия, что в своей основе он – союз сравнения и что этот сравнительный оттенок так никогда и не исчез из его семантики, даже в наиболее цветущую эпоху языка. А отсутствие такого понимания консекутивного союза весьма затрудняет для учащегося и усвоение модальных особенностей предложений следствия. Если бы учащийся с самого начала знал подлинную семантику этого союза, его не удивляло бы то обстоятельство, что предложения следствия часто фигурируют в греческом языке как самые обыкновенные независимые предложения и что, следовательно, в нем возможны решительно все те модусы, которые употребляются и в независимом предложении. То же самое происходит и с дополнительным союзом hoti, о котором слишком поспешно думают как о подчинительном союзе, несмотря на его общеизвестную близость к сочинительности у Гомера и несмотря на то, что его семантика часто падает до простого двоеточия или кавычек. Этот союз, кроме того, известен и как союз причины, и даже как союз следствия. Большое внимание к истории этого союза тоже облегчило бы для учащихся понимание всей той огромной свободы употребления модусов, которой отличается дополнительное предложение. Такой союз, как epei, одни раз имеет значение временное, другой раз – причиненное, третий раз – почти что условное, а то и просто перестает быть подчинительным союзом. Приписывание всем таким союзам раз навсегда данного неподвижного значения превращает грамматику в мертвую схоластику; и для каждого отдельного случая учащемуся приходится зазубривать то или иное значение данного союза в полном отрыве от всех других его значений.

Таким образом, сама придаточность должна быть рассматриваема как категория становящаяся, текучая и в историческом и в систематическом плане. А тогда нельзя спешить и с установкой модусов в придаточных предложениях, поскольку модальность может иметь разное значение и разное употребление в зависимости от смысла самого придаточного предложения. Мы не говорим о том, что вся теория придаточного предложения в греческом языке должна быть построена сразу же, сегодня же, и что сегодня же надо ввести эту теорию в учебники и требовать ее от учащихся в классах и аудиториях. Но мы считаем, что уже давно пора приступить к созданию новой теории придаточного предложения и пора начать вводить ее наиболее твердые и безукоризненные элементы в практику обучения.

Мы указали только на одну важнейшую особенность придаточного предложения, а именно, – на разную степень придаточности, начиная от твердого и определенного подчинения и кончая самым слабым сочинением, превращающим придаточное предложение в главное. Однако это не значит, что нет никаких других коррективов для традиционного топорного и неповоротливого толкования придаточных предложений.

Если не ограничиваться только формально-грамматическим выражением, то сплошь и рядом два или несколько независимых предложений, следующих друг за другом бессоюзно, оказываются во внутреннем подчинении, так что одно из них приходится считать главным, другое же – придаточным. Часто бывает, что придаточное предложение, формально подчиненное главному, на самом деле, по своему смыслу, является главным, а то, которому оно подчинено, – придаточным. Очень часто два или несколько сочиненных предложений отнюдь не все являются независимыми, и одно или несколько из них являются придаточными, а сочинительный союз имеет ярко выраженный смысл подчинения. Даже такой невинный сочинительный союз, который мы формально переводим с греческого как «и», имеет решительно все оттенки и сочинения и подчинения, так что соответствующее сложносочиненное предложение оказывается, по сути говоря, сложноподчиненным. Многие союзы, кроме своего обычного значения, имеют еще и другие значения: союз времени «когда» часто имеет значение «так как», а «так как» имеет значение «же»; условный союз «если» часто имеет не условный, а сопоставительный смысл; у Гомера коррелятивные выражения главного и придаточного предложений бывают весьма разнородными (союзу времени главного предложения соответствует в придаточном предложении, например, союз следствия) и пр. Огромная синтаксическая роль принадлежит таким элементам предложения, как пауза и интонация.

От постановки всех этих проблем мы, конечно, должны здесь отказаться, поскольку все это является предметом отдельных и специальных исследований. Не нужно только думать, что заниматься этими проблемами есть привилегия только очень узкого круга специалистов. Кто переводил с учащимися в аудитории хотя бы только Гомера, тот прекрасно знает, что все эти проблемы сочинения и подчинения возникают на каждом шагу уже при элементарном обучении греческому языку. И это означает, что уже давным-давно назрела необходимость разрешения этих проблем в плане научной систематики, а не только применительно к пониманию того или другого стиха из Гомера. Из всей этой обширнейшей проблематики придаточного предложения в греческом языке мы коснемся только самого главного, да и то лишь небольшой доли этого главного.

2. Основной характер придаточного предложения в греческом языке

Не оперируя четким научным понятием придаточного предложения, традиционная грамматика тем не менее может разбираться в конкретных особенностях этого предложения, что еще более затемняет всю теорию употребления в них отдельных модусов. А между тем такой основной характер придаточного предложения имеется и не может не иметься в греческом языке, как это надо сказать и вообще о всяком языке. Правда, тот основной характер греческого придаточного предложения, о котором мы сейчас скажем, свойственен не только греческому языку, но и всем ранним языкам; и противоположный характер медленно назревает в разных языках, в том числе и в самом греческом языке. Однако настоящая работа пишется не для специалистов по сравнительной грамматике индоевропейских языков, а для тех преподавателей греческого языка, которые не хотят отставать от современной науки. Для этого как раз и требуется тесная увязка таких его сторон, которые бы свидетельствовали о том или ином уровне абстрагирующего мышления, свойственного данному языку. Тут-то, нам кажется, и необходимо заговорить о том характере придаточного предложения, который в греческом языке является основным и ведущим.

Эта поразительная особенность греческого придаточного предложения, так контрастирующая с латынью, заключается в том, что греческий язык, вообще говоря, очень слабо различает придаточное и главное предложение, причем мы имеем здесь в виду, согласно плану нашей работы, только модальную сущность предложения. Даже и без специального знания сравнительной грамматики индоевропейских языков, для каждого должно быть ясным и естественным то, что человеческое мышление отнюдь не сразу и отнюдь не раз навсегда выработало в языке все необходимые логические и грамматические категории. Совершенно ясно, что должны пройти века и тысячелетия, пока абстрагирующая деятельность мышления не научится связывать все мысли, а также и все высказывания в той или иной четко и определенно проводимой логической последовательности.

Сначала язык только и знает одни независимые предложения, да и само независимое предложение тоже формируется не сразу. Но, даже и дойдя до ступени четко выраженного предложения, язык долгое время все еще не выражает грамматическим образом зависимости одного предложения от другого. Но эта зависимость сама собой возникает для него из отражения объективной зависимости самих вещей и объективных связей самой действительности, отражаемой в языке. Греческий язык находится как раз на той ступени языкового развития, когда зависимость придаточного предложения от главного выражается весьма слабо и чаще совсем никак не выражается. Повторяем, речь идет пока только о модальной зависимости.

То, что придаточное предложение в греческом языке ведет себя в общем так же, как и главное предложение, мы считаем замечательным свойством греческого синтаксиса, столь резко отличающим его от железной логики латинского синтаксиса. Это мы и нашли нужным сформулировать в нашем первом законе грамматического строя сложного предложения греческого языка. Можно ли обойтись без этого при изучении греческого синтаксиса? Ведь волей-неволей даже и элементарным учебникам греческого языка приходится в отдельных местах говорить о модальной независимости придаточного предложения от главного предложения, настолько этот факт сам бросается в глаза и просится в область основных законов греческого синтаксиса. Но эти заявления традиционных учебников весьма неуверенны и касаются только одних предложений, а других предложений не касаются. Тем не менее, здесь перед нами самый основной закон синтаксиса сложного предложения в греческом языке; и миновать его никак нельзя, если только мы хотим на самом деле связать грамматику с успехами абстрагирующего мышления человека.

С другой стороны, марксистско-ленинская теория учит нас, что ни в природе, ни в обществе не существует никаких неподвижных и абсолютных законов, которые бы раз навсегда связывали действительность и не давали ей никакого развития. Все законы историчны, историчен также и выставленный нами первый закон сложного предложения в греческом языке. В живой истории языков, как сказано выше, мы наблюдаем постоянный рост абстрагирующего мышления, и модальная зависимость придаточного предложения от главного медленно и постепенно нарастает в языках. Этот процесс заметен также и в греческом языке. Но раз мы выставили общий закон независимости, то все случаи зависимости должны нами наблюдаться и регистрироваться.

Оказывается, что только в двух случаях греческий язык начал вырабатывать грамматическим образом модальную зависимость придаточного предложения от главного. Это факт так называемого косвенного оптатива и так называемого итеративного оптатива. Да и то этот факт в греческом языке весьма неустойчив, совершенно необязателен и вполне заменим обычно полным отсутствием модальной связи придаточного предложения с главным. Это явление греческого косвенного и итеративного оптатива зафиксировано нами выше во втором законе грамматического строя сложного предложения в греческом языке; и этот закон является существенным дополнением к первому закону.

Нам кажется, что установление этих двух законов существенно необходимо уже в элементарном курсе греческого языка, так как без них невозможно вскрыть специфики греческого синтаксиса в сравнении с латинским и так как без них невозможно судить о связях греческого языка с историей человеческого мышления. В свете этих двух законов греческий язык и соответствующее ему греческое мышление оказываются основанными гораздо больше на непосредственном восприятии действительности и на отражении связей самой действительности, чем на обязательном конструировании формально-грамматических связей и, вообще, на формальной структуре языка. Объективно-реалистическая основа греческого синтаксиса заявляет здесь сама о себе и особенно в своем поразительном отличии от формально-грамматической связанности латинского языка. Но это обстоятельство, может быть, еще важнее для самой практики изучения греческого языка и для его преподавания. Учащийся, знакомый с этими законами, гораздо смелее обращается с греческими модусами, его синтаксический горизонт становится гораздо шире; он начинает понимать специфику греческого языка в сравнении с другими языками и, прежде всего, с латинским; и, наконец, ему уже не нужно зазубривать слова учебников о модальной независимости в одних типах предложений и сталкиваться с полным молчанием на эту тему в других типах предложений.

3. Типы придаточных предложений

Наметив себе некоторые черты основного характера сложного предложения в греческом языке, сделаем теперь несколько замечаний относительно типов придаточных предложений. Нетрудно заметить, что в учебниках все эти типы придаточных предложений идут в каком угодно порядке и рассыпаны как попало по всему синтаксису сложного предложения. Видно, что авторы этих учебников не имеют никакого представления о классификации рассматриваемых ими предложений и идут по путям ползучего эмпиризма.

Ранее мы, однако, уже указали, что здесь кроется некоторого рода вполне определенная классификация, которую можно продумать за этих авторов и которая основана на принципе распространенной замены отдельных членов независимого предложения. Отсюда все придаточные предложения, как мы сказали, можно было бы разделить на субстантивные, относительные и обстоятельственные, смотря по тому, заменяют ли они собою подлежащее или дополнение, или определение, или обстоятельственное слово. Придаточного предложения, которое заменяло бы собою сказуемое, не существует, ибо предложение, которое является распространенной заменой сказуемого, есть не что иное, как само же независимое предложение.

Мы меньше всего хотели бы отвергать эту школьную типологию придаточных предложений, несмотря на все ее очевидные недостатки. Она, прежде всего, слишком формальна, так как придаточное предложение времени, например, часто имеет смысл предложений причины или условия, а причинные союзы сплошь и рядом приходится понимать как союзы времени; условные предложения по своей семантике часто неотличимы от предложений времени и причины, а дополнительный или следственный союз часто вообще меркнет до какого-нибудь двоеточия или кавычек. Кроме того, придаточное предложение по существу своему никогда не является простой заменой того или иного отдельного члена независимого предложения, поскольку предложение вообще нельзя заменить только одним словом. И т.д. и т.д. Классификация эта, может быть, обладает некоторыми дидактическими качествами, но по существу своему она слишком внешняя и слишком формальная. И все же мы не хотим отрицать ее целиком, так как формально-грамматическое разделение придаточных предложений всегда является первым и опорным пунктом всех других возможных классификаций, будучи наиболее простой и понятной.

Зададим себе, однако, другой вопрос: а возможна ли какая-нибудь не формально-грамматическая, но предметная классификация придаточных предложений? Ведь мы видели выше, что греческий синтаксис больше всего базируется на непосредственных человеческих восприятиях и на прямом отражении объективной действительности и меньше всего базируется на установлении формально-грамматических связей. Если это всерьез так, то придаточные предложения, очевидно, можно делить не только формально-грамматически, но и предметно, с точки зрения отражения в них объективных связей самой действительности. И если такая предметная классификация возможна, то заранее можно сказать, что она будет играть основную роль в учении о модусах, которое в греческом синтаксисе тоже базируется больше на внешнем явлении модальностей бытия, чем на их внутренней логике. Выше мы и попробовали дать такую предметную классификацию придаточных предложений.

Действительно, вопреки всегдашней формально-грамматической зависимости придаточного предложения от главного (эта зависимость и есть основной признак придаточного предложения), фактически, предметно, по основному смыслу отнюдь не всякое придаточное предложение находится в зависимости от главного, наоборот, само является тем предложением, от которого зависит главное. Если мы скажем «Когда он пришел, он сказал», то, очевидно, для того, чтобы сказать, надо было субъекту рассматриваемого здесь действия сначала прийти, и не «пришел» зависит от «сказал», а «сказал» зависит от «пришел». Такое отношение действий главного и придаточного предложений не есть формально-грамматическое, а реальное, объективное, предметное. Если с этой точки зрения мы пересмотрим все придаточные предложения, то окажется целая большая группа таких придаточных предложений, которые не только формально-грамматически, но и предметно, реально зависят от своих главных предложений, и вместе с тем окажется тоже весьма большая группа придаточных предложений, пожалуй, даже превосходящая первую группу по своим размерам, в которых действие, зависящее от действия главного предложения, формально-грамматически является в предметном смысле, наоборот, определяющим его, так или иначе оформляющим его.

Первую группу придаточных предложений, зависящих от главного предложения и формально-грамматически и реально, мы назвали выше определяемыми или непереходными придаточными предложениями и отнесли к ним все субстантивные предложения и из прочих – финальные. Что же касается второй группы придаточных предложений, зависящих от своих главных предложений формально-грамматически, но не зависящих от них в реальном смысле, бытийно, предметно и по самому существу и, наоборот, определяющих свои главные предложения, мы назвали выше определяющими или переходными придаточными предложениями и отнесли к ним предложения относительные и обстоятельственные времени, места, образа действия и сравнения, причины, условия, уступления, следствия.

Как мы сейчас увидим, это объективно реальное разделение придаточных предложений, основанное на отражении предметных связей самой действительности, вносит ясность в огромную путаницу традиционного учения о модусах в их употреблении в придаточных предложениях. Сейчас сделаем несколько замечаний о модусах.

4. Понятие модуса

Под модусом понимают в синтаксисе обыкновенно выражение той или иной степени или того или иного типа осуществления реальности. Но почему мы говорим не только о наклонениях, но и модусах? Наклонения – это индикатив, оптатив, конъюнктив, императив. Другими словами, наклонение – есть понятие родовое. Под модусом же мы понимаем понятие видовое, как, например, ирреальный индикатив, потенциальный оптатив, футуральный конъюнктив. Поэтому употребляемое у нас слово «модус» отнюдь не есть просто излишний латинский термин вместо русского слова «наклонение».

Первое, что бросается в глаза при обзоре учебной литературы по греческому синтаксису, это то, что модусы изучаются только применительно к отдельным типам предложений. В отношении независимых предложений, правда, перечисляются все модусы вообще. В отношении же придаточных предложений царит в учебниках полная случайность и слепой эмпиризм, поскольку модусы каждого отдельного типа придаточных предложений излагаются вполне самостоятельно и заново, вполне независимо от модусов других придаточных предложений. Самое большее, что можно здесь получить, – это модальную характеристику каждого отдельного типа придаточных предложений. Но таким путем невозможно получить характеристики каждого модуса с точки зрения применимости его к тем или другим типам придаточных предложений. Ощущается острая потребность не только характеризовать все модусы каждого отдельного типа придаточного предложения, но и все типы придаточных предложений, характерные для каждого отдельного модуса. Иначе получается, что из общего запаса модусов выбираются для отдельных типов придаточных предложений то одни, то другие модусы, как будто бы всякий модус есть нечто само по себе абсолютно понятное и ясное, не требующее никаких разъяснений. Это вовсе не значит, что не нужно излагать модусы по типам предложений. Такая задача навсегда останется среди основных задач синтаксиса. Мы только настаиваем, что и предложения нужно излагать по отдельным модусам.

Если объединить все типы придаточных предложений по их соответствию тем или иным модусам, то мы получаем большое количество разнообразных модусов, которые, конечно, невозможно оставлять в виде хаотического множества и которые необходимо разделить на те или иные однотипные группы. Прежде всего, все модусы делятся по самим наклонениям, то есть имеются модусы индикатива, модусы оптатива, модусы конъюнктива и модусы императива. В число наклонений мы не вносим инфинитива потому, что, несмотря на некоторые модальные оттенки инфинитива, он содержит в себе элементы имени и потому должен рассматриваться в другой связи.

Но, разделив модусы по наклонениям, необходимо и в пределах каждого наклонения также проводить то или иное смысловое разделение, а не ограничиваться простым перечислением. Здесь мы предлагаем проводить принцип логического развития, который дал бы возможность обозреть все значения данного наклонения в определенной последовательности и тем самым – и систему самих модусов.

Что касается индикатива, то традиционные учебники хорошо знают не только реальное значение этого наклонения. Греческий индикатив выражает в модальном смысле любые оттенки реальности вплоть до полной ирреальности. Например, множество безличных выражений в историческом времени имеет значение самого настоящего ирреального модуса. Точно так же – и индикатив исторического времени в протасисе условного периода ирреальной формы. Таким образом, индикатив выражает все типы реальности, от простой и безоговорочной и до нулевой, т.е. до полного отсутствия реальности.

Оптатив, вообще говоря, есть наклонение произвольного предположения или возможности. Однако степеней этой оптативной возможности в греческом языке сколько угодно. Став на точку зрения логического развития, мы можем распределить все оптативные модусы в том или ином порядке, начиная с гипотетического оптатива или модуса произвольного предположения, переходя через модус желательности допущения и кончая потенциальным модусом, который близок уже и к самой действительности. В другом смысле принцип развития может дать такой ряд: гипотетический, потенциальный, уступительный и желательный модусы.

Модусы конъюнктива, с точки зрения логического развития, удобно распределяются между напряженным ожиданием в форме побудительного конъюнктива (который мы вместе с его аналогиями, запретительным и колебательным конъюнктивами, называем общим именем ингрессивного конъюнктива) и почти полным отсутствием всякого ожидания, футуральным конъюнктивом. Очевидное место между ними занимают финальный и итеративный конъюнктивы, так что все эти четыре конъюнктива – ингрессивный, финальный, итеративный и футуральный – располагаются по убывающей степени ожидания и необходимости наступления нового действия.

В императиве тоже самая разнообразная степень императивности – от безоговорочного и категорического приказания до просьбы, мольбы и скромного намека.

Это расположение всех модусов по принципу их логического развития дает возможность создать приводимый здесь у нас квадрат модусов греческого языка, который может играть роль некоторого рода периодической системы. Как в известной периодической системе химических элементов Менделеева все элементы расположены в определенном порядке, так что недостающие места заполняются вновь открываемыми элементами, так и в предлагаемой нами периодической системе модусов все модусы расположены в определенном порядке, а именно с точки зрения логического развития модальной сущности каждого наклонения. И при чтении греческих классиков обычно попадается сколько угодно всякого рода модусов, весьма тонких по своему значению, которые еще не нашли для себя соответствующего термина в греческом синтаксисе (и едва ли когда и найдут для себя ту или иную терминологию ввиду своего необозримого множества и текучести их оттенков), но которые всегда можно поместить в нашей периодической системе модусов между теми или другими уже известными нам и зафиксированными модусами.

Если мы начнем с индикатива, то уже сказано, что в нем содержатся бесконечно разнообразные модусы от полной реальности до полной ирреальности. Переходя затем от индикатива к оптативу, мы встречаемся прежде всего с гипотетическим оптативом, который едва отличается от ирреального индикатива. Он и есть этот ирреальный индикатив, но уже направленный на некоторую возможную действительность. Если мы теперь станем развивать этот оптатив, т.е. пересматривать все его оттенки, ориентирующие его в направлении к действительности, то мы, путем постепенного сгущения общей семантики оптатива, дойдем до оптатива желания, от которого уже один шаг до императива, правда, в его наиболее разреженной и разжиженной форме, т.е. в форме просьбы или мольбы. Далее, напрягаем эту достигнутую нами ступень. Мы переходим тем самым к императиву приказания в собственном смысле слова. Но далеко ли от приказания до того побуждения, для которого существует конъюнктив. Но раз мы дошли до побудительного конъюнктива, то уже описанным выше путем приходим от побуждения к едва заметно ожидаемому будущему, т.е. к футуральному конъюнктиву, который, в свою очередь, едва отличим от индикатива будущего времени.

Таким путем мы двигаемся по нашему квадрату греческих модусов, начиная от его нижнего левого угла, где точка полной реальности, и нижней стороны квадрата, где расположено постепенное убывание реальности, переходя к правому нижнему углу квадрата, где – крайняя степень ирреальности, и через него к правой, оптативной, стороне, с правым верхним углом, где – наивысшая степень оптативности, уже близкая к императиву, и верхней, императивной, стороне квадрата, доходящей до верхнего левого угла квадрата, где – высшая степень императивности, и кончая левой, конъюнктивной, стороной, опять приводящей нас к исходной точке индикатива как реального модуса путем последовательного ослабления конъюнктивности.

Структурная модель соотношения модусов

Imp. mod. jussiv.

Imp. mod. orand.

Coni. mod. ingressiv.

Модусы

Opt. mod. desiderat.

Coni. mod. final.

желания

Opt. mod. concess.

Coni. mod. iterat.

Модусы

Opt. mod. potential.

Coni. mod. futural.

суждения

Opt. mod. hypotetic.

Ind. mod. real

Ind. mod. irreal

Примечание:

ingressiv. = ingressiv. (adhort., prohibit., dubit.)

Этим способом мы предполагаем построить понятие модуса не в виде понятия метафизического, неподвижного, обладающего всегда одним и тем же содержанием и механически применяемого во всех случаях жизни греческого языка. Но этим способом мы хотим достигнуть понятия подвижного и всегда становящегося, с бесчисленным количеством оттенков, едва заметно переходящих друг в друга, в котором устанавливаются только некоторые немногие вехи, служащие ориентиром, но в котором бесчисленные модусы, в греческом тексте иной раз едва уловимые, постепенно переливаются друг в друга и вечно переходят один в другой.

Понятия «должны быть также обтесаны, обломаны, гибки, подвижны, релятивны, взаимосвязаны, едины в противоположностях, дабы обнять мир»[224].

«Всесторонняя универсальная гибкость понятий, гибкость, доходящая до тождества противоположностей, – вот в чем суть»[225].

Те же немногие модусы, которые нами сформулированы выше, есть только

«понятия, как учеты отдельных сторон движения, отдельных капель…»[226].

5. Типы модусов

Переходя от понятия модуса к его типам, мы и здесь должны критиковать традицию греческих учебников. Конечно, эти типы здесь более или менее указываются применительно к своей формально-грамматической значимости. Но мы уже говорили выше, что эти типы рассматриваются в связи с каждым отдельным типом предложения, так что в крайнем случае здесь можно узнать, какие модусы употребляются в том или в другом типе придаточного предложения, и совершенно нельзя узнать, какие вообще существуют типы модусов.

Учебники не хотят обобщать даже того небольшого материала о модусах, который они сообщают при рассмотрении отдельных типов придаточных предложений. Так, например, читая главу о дополнительных придаточных предложениях, мы часто находим в учебниках указание, что модусы в этих предложениях употребляются такие же, какие в независимых предложениях. Казалось бы, такое важное сообщение уже само по себе должно было бы заставлять кое-что обобщать в проблеме различных типов модусов. Но этого обобщения здесь не производится. А далее, если мы перевернем несколько страниц греческого синтаксиса, то в главе об относительных предложениях тоже сообщается, что модусы здесь аналогичны модусам независимых предложений или такие же, как в дополнительных. Наше удивление растет еще больше, когда мы подобного же рода заявление встречаем в предложениях времени и в предложениях причины.

После этого сам собою встает вопрос: а не употребляются ли модусы во всех придаточных предложениях так же, как и в главных, и не зависит ли специфика в употреблении модусов отдельных типов придаточных предложений от причин совсем не принципиального характера, но, так сказать, местного и случайного характера? При изложении главы о предложениях опасения обычно, например, не говорится о том, что модусы здесь те же, какие и в главных предложениях. Однако многим ли отличается конъюнктив в предложениях опасения от обычного запретительного конъюнктива независимых предложений? В главе об условных периодах тоже не говорится об аналогии с модусами независимых предложений. Однако автор всякого учебника греческой грамматики не может не согласиться с тем, что из знаменитых четырех типов условного периода (на самом деле их, конечно, не четыре, а по крайней мере десятка полтора или два) реальный, футуральный, потенциальный и ирреальный – совершенно те же самые, что и в независимых предложениях; вопрос может возникнуть только о второй форме условного периода. Но и здесь футуральный конъюнктив сколько угодно употребляется в независимых предложениях, например, у Гомера.

Ползучий эмпиризм в изложении теории модусов, рассмотрение их только по типам предложений, игнорирование их как самостоятельной грамматической категории с бесконечным количеством подвидов, неучет модальной специфики греческого языка и причесывание его под современные общеизвестные языки, – все это приводит традиционную учебную литературу по греческой грамматике к полной невозможности разобраться в основных и существенных типах модусов и даже в тех из них, которые необходимы для самого элементарного изложения. И область эта настолько запущена, что в настоящее время было бы слишком самонадеянно обольщать себя иллюзиями относительно возможности построить сразу недостающую в науке типологию греческих модусов. От этой задачи мы в настоящей работе совершенно отказываемся, ограничив себя только одним-единственным разделением греческих модусов, без которого, как мы убедились, нельзя ступить и шагу в греческом синтаксисе модусов и без которого нельзя даже и приступить к упорядочению царящего здесь традиционного хаоса.

Это единственное разделение модусов, которое мы здесь пытаемся провести, тоже основано на использованном нами принципе отражения в греческом синтаксисе больше реальных связей самой действительности, чем формально-грамматической связи отдельных предложений. Действительно, если предложения мы разделили по объективной значимости выражаемых ими действий, то таким же способом мы должны делить и модусы, для того чтобы сопоставление каждого типа предложения с наличными в нем модусами тоже носило характер не только формально-грамматический. Подходя с этой стороны к типам модусов, мы находим следующее.

Модус есть выражение способа (типа, вида, формы, степени) осуществления действия. Но если ставится вопрос о способе осуществления действия, то среди всевозможных способов такого осуществления, с точки зрения объективной реальности, бросается в глаза прежде всего разная интенсивность этого осуществления. Об одних действиях можно сказать, что их интенсивность слабая, ограниченная одним данным действием, изолированная, когда действие рассматривается просто как действие же, как оно же само, независимо ни от каких других действий. Другие действия, наоборот, не остаются самими по себе в изолированном виде, не рассматриваются просто как таковые, а имеют ценность как начало других действий, как принцип становления и динамики, а не как принцип устойчивой непосредственности и статики. Другими словами, мы различаем модусы статические и модусы динамические. К первым мы относим индикатив и оптатив и ко вторым – конъюнктив и императив.

Почему это разделение модальных типов для нас важно? Оно важно потому, что отвечает общегреческой специфике языка и литературы, с чем мы уже встречались выше. Почему Белинский указывает на эпичность как на общее свойство всей греческой литературы? Это потому, что греческое искусство ценит прежде всего и больше всего объективное и внешнее явление жизни, и ценит это гораздо больше, чем ее внутреннюю логику. Почему зависимые предложения в греческом синтаксисе по своей модальной сущности мало чем отличаются от независимых предложений и весьма неохотно выражают логическую зависимость предложений, постоянно прибегая к сочинению вместо подчинения, а то и прямо нанизывая бессоюзные предложения? Это только потому, что само объективное содержание предложений, отражающих реальную действительность, интересует грека гораздо больше, чем формально-грамматическая зависимость предложений. Точно так же и в области модусов, несмотря на их бесконечное разнообразие, одно их разделение проводится в греческом синтаксисе особенно упорно и настойчиво – это разделение на модусы статические и динамические. Здесь тоже внешнее и объективное явление модально организованной действительности интересует грека гораздо больше, чем внутренняя логика самой модальности. Это своего рода эпический синтаксис.

Но как бы ни было объективно-реально разделение модусов на статические и динамические, мы погубим все дело, если эти модальные типы мы опять станем понимать метафизически и неподвижно. Если мы не хотим провалить все это дело модальной типологии, специфической для разных языков, мы должны и эту статику и эту динамику тоже понимать с точки зрения развития. Возьмем хотя бы конъюнктив. Являясь выражением становления, наступления и самого сдвига действия, конъюнктив наиболее интенсивно проявляет себя в так называемом побудительном конъюнктиве, в сравнении с которым финальный конъюнктив будет уже гораздо менее интенсивен, итеративный – разобьет наступление действия на множество отдельных мелких наступлений, а футуральный и вовсе отнесет это наступление к будущему и фактически превратится в простое его ожидание. То же наблюдаем мы и во всех других наклонениях, как об этом говорилось в рассуждении о самом понятии модуса. Следовательно, есть разная и притом бесконечно разнообразная степень динамики модуса и тем самым такая же разнообразная степень его статики. Это и заставило нас выше разделять и статические и динамические модусы на собственные и несобственные.

Только теперь, когда мы провели объективно-реальное разделение и типов предложения, и модусов, можно попробовать разобраться в том соотношении типов придаточных предложений с их модусами, которое традиционно представлено в учебниках в виде хаоса и которого по этим учебникам нельзя разумно усвоить, а можно только механически зазубрить.

6. Соотношение типов придаточных предложений с их модусами

Когда говорящий или пишущий употребляет тот или иной тип предложения, он этим самым отражает действительность в своем специфическом ее понимании. Когда мы рассматриваем данное действие не само по себе, а как причину другого действия, мы ставим союз причины «так как» и тем самым создаем придаточное предложение причины. И т.д., и т.д. Но все придаточные предложения, именно с этой точки зрения теории отражения, мы выше разделили на переходные, действие которых, наоборот, определяется действием соответствующего главного предложения. Теперь спросим себя: если таковы действия придаточных предложений, то могут ли не подчиняться им их же собственные модусы, и может ли тут быть какое-нибудь, хотя бы незначительное, противоречие? Само собою ясно, что малейшее противоречие модуса предложения с типом самого предложения привело бы к бессмыслице, и такая фраза просто оказалась бы непонятной. Нельзя, например, начать придаточное предложение с причинного союза «так как», а модус при этом «так как» понимать уступительно или следственно. Тут, таким образом, полное соответствие; и весь вопрос заключается только в том, какое именно соответствие существует между модусами и типами предложений.

Первое, что бросается здесь в глаза, при таком разделении типов предложений и при таком разделении модусов, это то, что переходное, или определяющее придаточное предложение, как независимое в объективном смысле от своего главного предложения, само же является и критерием для употребления в нем модусов; а непереходное, т.е. определяемое придаточное предложение, как целиком зависящее в объективном смысле от своего главного предложения, отнюдь не является последним критерием для своих модусов, но такой критерий оно находит в своем главном предложении, т.е. в своем управляющем глаголе. Это принципиальное положение дела в греческом синтаксисе и заставило нас сформулировать наш третий и четвертый законы сложного предложения, гласящие, что в переходных придаточных предложениях модусы зависят от типа данного придаточного предложения и что в непереходных они зависят от управляющего глагола.

В правильности этих законов каждый может легко убедиться путем эмпирического наблюдения фактов и рассмотрения хотя бы материалов традиционных учебников. В самом деле, если отбросить косвенный и итеративный оптатив и модальную аттракцию (факты, которые сюда не относятся и которые выше рассмотрены нами), то пусть кто-нибудь укажет хотя бы один случай, чтобы в предложениях относительных и обстоятельственных времени, места, причины, условия, уступления и следствия модус придаточного предложения в какой-нибудь мере зависел от главного предложения, т.е. от управляющего глагола. Здесь полная противоположность латинскому синтаксису. Правда, школьные учебники вбивают в голову учащимся, что, например, существуют только четыре типа условного периода и тем самым четыре типа соответствия протасиса и аподосиса. Получается такое впечатление, что протасис и аподосис раз навсегда прибиты один к другому; и в головах учащихся действительно зарождается мысль, что модус придаточного предложения с «если» на самом деле зависит от соответствующего главного предложения. Но греческий язык настолько противоречит всей этой схоластике, что даже сами авторы учебников иногда в примечаниях указывают на возможность более свободного комбинирования обеих половин условного периода; да и сам четырехтомный Кюнер, с которого авторы учебников обычно списывают свои материалы, рассматривает каждую половину условного периода совершенно отдельно и независимо от другой. Не может быть никакой речи о зависимости протасиса от аподосиса; и можно задаваться только вопросом об их наиболее естественных и наиболее ходовых комбинациях.

Таким образом, зависимость модуса определяющего придаточного предложения только от типа этого последнего, но никак не от управляющего глагола, есть факт для греческого синтаксиса вполне непреложный и к тому же вытекающий из его последних объективно-реалистических основ. В то время как латинский синтаксис любит ставить модусы определяющих придаточных предложений в совершенно точную и определенную формально-грамматическую зависимость от управляющего глагола, греческий синтаксис, наоборот, базируется не на формально-грамматической связи предложений, а на объективно-реальной связи самих действий, выражаемых этими предложениями. И если имеется группа придаточных предложений, действие которых независимо от соответствующих главных предложений, то и модусы этих предложений, оказываются тоже независимыми от главных предложений, вопреки всякой формально-грамматической зависимости любого придаточного предложения от его главного предложения. Настолько велика сила объективно-реального упора греческого синтаксиса на действительное взаимоотношение вещей, и настолько мало ценятся здесь формально-грамматические связи.

Другое дело – определяемые придаточные предложения. Действительно, уже школьные учебники принуждены проводить различие между дополнительными предложениями и, например, предложениями стремления или предложениями опасения. Правда, учебники плохо отдают себе отчет в том, что предложения стремления или опасения тоже есть дополнительные предложения. Но дело не в этом. Дело в том, что глаголы стремления, стоящие тут в главном предложении, действительно резко отличаются от глаголов думания, говорения или переживания. Глаголы опасения тоже весьма специфичны и являются отдельной группой среди всех бесконечных глаголов с дополнительным предложением. И вот оказывается, что в предложениях стремления и опасения – совсем другая комбинация модусов, чем в предложениях общедополнительных. Здесь играет основную роль конъюнктив, который едва мыслим в строгом дополнительном предложении. Не ясно ли после этого, что модусы этих придаточных предложений уже меньше всего зависят от типа самих этих предложений и находятся в огромной зависимости от своих управляющих глаголов. Стоит только управляющий глагол дополнительного предложения понять немного более динамично, немногим больше того, что нужно для простой информации, обозначения или регистрации, как тотчас же в дополнительном предложении делается возможным конъюнктив в качестве тоже динамического модуса. Примеры мы приводили выше. Но сейчас дело не в примерах, а в том, чтобы понять, почему модусы определяемых предложений зависят от управляющего глагола и почему этот закон греческого синтаксиса продиктован объективно-реальным упорством этого синтаксиса вместо латинской погони за формально-грамматической связью предложений.

Дальше остаются уже детали, которых мы касались выше и которые здесь не стоит повторять. Каждый может проделать такой эксперимент, а учащийся и обязан его проделать: берется каждый тип определяющего и определяемого придаточного предложения в отдельности и ставится вопрос о применимости к нему каждого из статических и динамических модусов по порядку. Продумав эмпирически во всех таких деталях соотношение типа придаточного предложения с его модусами, мы и получим те выводы, которые сформулированы.

7. Учет более редких случаев

Одной из важнейших причин огромной путаницы и бесчисленных противоречий в традиционных изложениях греческого синтаксиса является один принцип, который сам по себе не только правилен и желателен, но и совершенно необходим, и который в то же самое время в своем уродливом применении как раз и определяет собою всю хаотичность и невразумительность большинства учебников. Это – популяризации и упрощения. Из бесчисленных явлений языка берутся только те, которые считаются более подходящими, более элементарными и более понятными для учащихся. Они вырываются из живой связи языка и оказываются друг другу чуждыми и даже друг другу противоречащими. В самом организме языка эти явления пересыпаны огромным количеством тех фактов, которые считаются (и часто по праву) редкими и которые признаются не нужными для изучения языка, но которые как раз и составляют живое тело языка, заполняя все разрывы и зияющие дыры в нем, образующиеся после извлечения из него всего «понятного» и «постоянного».

Однако неучет этих так называемых редких случаев, разрывая живое тело языка и тем самым превращая его в кучу противоречащих фактов, ведет отнюдь не только к разрушению научно-теоретической грамматики языка, но вызывает также и дурные дидактические результаты. Ведь знание редких случаев одновременно оттеняет и подчеркивает то, что в языке обычно, и то, что не вызывает никаких сомнений. Учащийся, заранее знакомый с такими редкими случаями, при чтении незнакомого текста уже не смутится, встретив такой редкий случай, и этот редкий случай уже не поколеблет для него ту общую и обычную схему, которую он знает из общих правил и которая в языке действительно встречается чаше всего. Зияние «неправильностей» помогает знанию «правильностей» и закрепляет применение общих правил, защищая их от всяких «случайностей», которые то и дело встречаются в языке и составляют бесчисленные «исключения». Лучше уж сразу и заранее знать эти редкие случаи, чтобы они не смущали при чтении незнакомых текстов. Нужно только уметь объяснить, почему данный случай является редким, так как без этого объяснения изучение синтаксиса превратилось бы в механическое запоминание. Но все равно, так или иначе, а редкие случаи должны быть учтены заранее, и сейчас мы ими кратко займемся.

Если остановиться на определяющих придаточных предложениях, то учебники довольно добросовестно указывают для них реальный, потенциальный и ирреальный модусы. В изложении условного периода эти модусы особенно подчеркиваются и нумеруются и даже получают особые названия. Конечно, ради ясности и единообразия предложения с этими тремя модусами должны были бы получать такую же нумерацию и такое же наименование и во всех других переходных типах. Но этого почему-то не делается, хотя реальный, потенциальный и ирреальный модусы совершенно в такой же мере наличны в относительных предложениях и в обстоятельственных времени, места, причины, уступления и следствия. Получается совершенно неправильное впечатление, что в условных предложениях это – действительно три совершенно определенных и точных модуса, а в остальных в этом отношении какая-то путаница. Повторяем, решительно все определяющие придаточные предложения, т.е. относительные и обстоятельственные времени, места, образа действия, причины, условия, уступления и следствия, содержат эти три модуса и притом совершенно в одинаковой степени. Тут нет ничего редкого, а все совершенно обычно. Может быть только в предложениях времени и причины потенциальный и ирреальный модусы встречаются реже ввиду своей малой способности выражать твердые факты, необходимые для определяющих предложений вообще, а особенно для предложений времени и причины. Кроме того, потенциальный оптатив, который, как правило, соединяется с частицей an, иной раз не имеет этой частицы, особенно у поэтов, равно как и желательное предложение (правильно рассматриваемое как протасис потенциального условного периода) обычно стоит без этой частицы, но иной раз вдруг ее получает (как это бывает и с настоящим протасисом потенциального условного периода).

Однако несколько иначе приходится говорить здесь об оптативе без an в качестве гипотетического модуса. В относительных и временных предложениях большие грамматики его еще более или менее указывают. Но в остальных определяющих придаточных предложениях он почти, как правило, отсутствует. И только в предложениях условных и уступительных гипотетический модус безоговорочно красуется в протасисе потенциальной формы. Получается разрыв. Получается то, что условные и уступительные предложения нельзя объединить в одну группу с прочими переходными придаточными предложениями, а это вносит расстройство во все изложение, и авторам учебников приходится каждый тип придаточного предложения излагать заново без внимания к остальным их типам.

При этом мы должны, однако, сказать, что как для включения гипотетического оптатива в относительные и временные предложения, так и для исключения его в других типах переходных предложений, имеется некоторое основание.

Определяющие предложения, как мы знаем, это те, которые определяют свои главные предложения. Вследствие этого определяющее придаточное предложение несомненно предпочитает оперировать теми или другими твердыми фактами, пусть хотя бы только и мысленными, но не просто предположениями и произвольными допущениями. Это обстоятельство и делает гипотетический оптатив, вообще говоря, редким для переходных придаточных предложений, исключая, разумеется, те случаи, где гипотетичность модуса совпадает с самим типом придаточного предложения, т.е. с основной семантикой его союза, что и бывает как раз в условных и уступительных предложениях. С другой стороны, можно понять и то, почему этот гипотетический оптатив все же упоминается иной раз в разделах относительных и временных предложений. Ведь относительные предложения суть бессоюзные предложения; и тут часто не сразу понятно, каким союзным предложением можно было бы замелить данное относительное предложение. Этим несколько стирается определяющий характер данного здесь относительного предложения, и употребление здесь гипотетического оптатива становится более понятным. Предложения времени тоже могут пониматься в очень общей форме, так что временная зависимость тоже иной раз не противоречит гипотетическому отношению разных моментов времени. На самом же деле гипотетический оптатив, с точки зрения логики, свойствен решительно всем определяющим придаточным предложениям, хотя ввиду указанной причины он, несомненно, является более редким, особенно в относительных и временных предложениях.

Конечно, ввиду безраздельного господства в греческом синтаксисе схоластической традиции, найдутся и такие ярые возражатели против гипотетического оптатива в определяющих предложениях, которые станут доказывать даже и просто логическую несовместимость этого модуса с данной группой предложений. Однако, если даже и согласиться с недопустимостью здесь гипотетического оптатива в нашем смысле, то уж во всяком случае никакой учебник не осмелится возражать против косвенного оптатива в этих предложениях. А что такое косвенный оптатив? Ведь это же есть оптатив в косвенной речи после исторического времени управляющего глагола, т.е. изображение такого действия, которое не есть действие реальное и объективное, но только мысль о действии, принадлежащая субъекту главного предложения, мысль, оторванная от действительности и данная только как представление. Далеко ли это от гипотетического оптатива? Косвенный оптатив – это и есть в основном гипотетический оптатив. Таким образом, никакие скептики не смогут отвертеться от гипотетического оптатива в определяющих придаточных предложениях, как бы его ни понимать и как бы он ни был редок в некоторых случаях.

Очень важно также понимать, почему гипотетический оптатив, имеющий свое коренное место в условных и уступительных предложениях и попадающийся в относительных и временных, совсем не встречается в причинных и следственных предложениях. Дело в том, что причина и следствие, т.е. результат причины, требуют для себя модусов, более связанных с фактами, пусть хотя бы и только мыслимыми, и никак не выражаются при помощи одних предположений или произвольных допущений. Поэтому гипотетический оптатив, т.е. оптатив абстрактного представления и предположения, оптатив произвольного допущения является слитком бессильным для выражения причины и результата причины. А потому отсутствие гипотетического оптатива в предложениях причины и следствия не есть какое-нибудь исключение, а вполне закономерное явление.

Таким образом, все те четыре статических модуса, которые мы называем статическими модусами суждения, а именно реальный, гипотетический, потенциальный, ирреальный, без всякого исключения в той или иной степени свойственны всем определяющим придаточным предложениям, такое обобщение только и можно сделать благодаря учету столь часто игнорируемого гипотетического оптатива. Более редкий характер этого последнего совершенно ничему не вредит, так как причина этой редкости вполне ясна, так что и сама редкостность оказывается вполне естественной. Это и видно на схемах определяющих придаточных предложений, рассмотренных нами выше, в предыдущем параграфе.

Что касается двух остальных статических модусов, желательного и уступительного, то первый из них довольно часто указывается в учебниках для относительных и консекутивных предложений, другой же совсем никогда не указывается. Причиной и здесь является его слабая пригодность для определяющих предложений. Если же гипотетический оптатив мало соответствует определяющему характеру этого типа предложений, то еще меньше того соответствует этому уступительный оптатив, указывающий на признание действия и в то же время на отход от этого действия. Таким образом, уступительный оптатив здесь – абсолютная редкость. Но выкидывать его целиком не стоит, так как он здесь вполне мыслим и допустим (см. схемы определяющих предложений в предыдущем параграфе).

Конечно, можно и прямо говорить об отсутствии уступительного оптатива в относительных и следственных придаточных предложениях. Однако это не есть просто метафизическое и ничем не мотивированное отсутствие, но это есть вполне закономерное доведение до нуля некоей вполне определенной и очевидной величины. Также и в союзных определяющих предложениях нельзя находить уступительный оптатив только в одних уступительных предложениях. Конечно, здесь его главное место, и здесь без него немыслимо даже само уступительное предложение определенного типа. Но он вполне возможен также и во временных, и в причинных предложениях, поскольку временная и причинная зависимость, как это мы видели выше, в §3, вполне мирится с отношением уступления, в результате чего мы получаем в греческой литературе немало примеров временных и причинных предложений с уступительным оттенком. Примеры были приведены выше. Что же касается условного предложения, то искать в нем уступительный оптатив было бы бессмысленно, потому что условный период уступительного типа – это по-гречески и есть само уступительное предложение, что и фиксируется почти полным тождеством уступительного и условного союзов.

Если теперь перейти к динамическим модусам определяющих придаточных предложений, то особенным признанием учебников пользуются здесь итеративный и отчасти футуральный конъюнктивы. Обычно итеративный конъюнктив очень четко преподносится в относительных и обстоятельственных предложениях времени, места, образа действия, условия и уступления. Особенно повезло этим двум модусам в условных и уступительных предложениях, где они тоже стоят под особым номером и где они четко между собою различаются. Почему бы не занумеровать их и в других предложениях? В предложениях причины и следствия эти конъюнктивы не встречаются. Но нигде никогда не говорится, почему же именно в этих предложениях отсутствуют итеративные и футуральные конъюнктивы. Отсутствие такого объяснения, конечно, не способствует установлению ясного грамматического строя сложного предложения. Поэтому выше нами и было предложено такое объяснение, исходящее из несовместимости самого понятия причины и следствия с понятием греческого конъюнктива.

Однако, несмотря на всю популярность итеративного и футурального конъюнктива в определяющих придаточных предложениях, мы все же сделали бы два замечания к традиционному их изложению. Во-первых, надо смелее выдвигать футуральный конъюнктив и не ограничиваться только одним итеральным конъюнктивом. Итеральный конъюнктив действительно в учебниках на первом плане, как только заходит речь об обобщенном случае относительного и обстоятельственного предложения времени, места, образа действия, условия и уступления. Футуральный же конъюнктив в этих случаях опять попадает в примечания и исключения, а то и совсем не упоминается. На самом же деле тут он законен точно так же, как и конъюнктив итеральный. Во-вторых же, надо смелее в этих случаях выдвигать конъюнктив без an. Конечно, конъюнктив с an в данном случае есть норма. Но пример Гомера и других поэтов настолько показателен, что конъюнктив без an напрасно тут игнорируется и напрасно загоняется на последнее место. Отсутствие указанной частицы тоже, конечно, не случайность, поскольку оно связано с отсутствием указания на обусловленность данного действия. И то, что поэты так легко выкидывают эту частицу в итеративном модусе, объясняется именно частым отсутствием у них внимания к подлинной обусловленности изображаемых ими действий. Точно так же поэты ставят эту частицу там, где они рассматривают какое-нибудь действие как обусловленное, в то время как прозаик не стал бы видеть здесь обусловленности. Подобные явления попадаются не только в поэзии. В предложениях времени, например, ее пропускает Геродот, а с союзами prin и mechri – даже и аттики. Очень часто наблюдается пропуск этой частицы у Фукидида. А Гомер даже должен пропускать эту частицу в предложениях с prin, потому что у него конъюнктив с этим союзом все еще сохраняет свой первоначальный волюнтативный характер. Пропуск этой частицы так же понятен, как и присутствие указанной частицы в потенциальном и ирреальном протасисе условного периода во многих текстах. Хотя учебники знают эти протасисы только без данной частицы, на самом деле она тут вовсе не редкость; и объясняется это, как мы видели выше, обусловленностью самого протасиса, который сам тут мыслится как аподосис другого, выраженного или невыраженного, условного периода.

Из остальных динамических модусов, ингрессивного и финального, первый довольно прочно держится в подробных грамматиках при изложении относительных и консекутивных предложений. Но о финальном модусе здесь ровно ничего не говорится. И это тоже создает большую путаницу, так как оказывается неизвестно, куда же делся здесь столь важный конъюнктив. В данном случае надо точно и ясно сказать, что финальный модус присутствует здесь целиком и полностью, но что греческий язык установил тут другие способы для его выражения. А именно, финальный модус в относительном предложении выражается при помощи индикатива будущего времени, а в консекутивном предложении – при помощи инфинитива. Это указание заполняет зияющую здесь модальную лакуну и восстанавливает живое единство модальной системы в определяющих предложениях динамического типа.

Итак, из статических модусов в определяющих предложениях редкими являются гипотетический и концессивный оптативы (не редкими они являются только в специальных предложениях, условных и уступительных), потенциальный же оптатив и ирреальный индикатив более или менее редки в предложениях времени и причины. Редок потенциальный оптатив без an и редко желательное предложение потенциальной формы с an. Из динамических редко встречается футурально-итеративный конъюнктив без an. Редкость потенциального протасиса с an в условном периоде и такого же ирреального протасиса – мнимая. Все остальные статические и динамические модусы употребляются в определяющих предложениях более или менее одинаково часто, единственно только в зависимости от типа данного придаточного предложения и в зависимости от намерения пишущего или говорящего выбрать тот или иной модус из относящихся к данному типу предложений. Эта свобода выбора модусов в греческом языке поистине огромна. Достаточно указать хотя бы на то, что при семантическом потускнении дополнительного союза hoti или консекутивного hōste, соответствующее дополнительное или консекутивное предложение допускает решительно все модусы независимого предложения без всякого исключения, а после союза epei не только возможны все модусы временных, причинных и даже независимых предложений, но и с причинным истолкованием он допускает ради риторических целей и императив, и оптатив желания, и даже просто вопросительное предложение.

Что касается, наконец, определяемых придаточных предложений, то выше мы формулировали выводы об их модальной сущности, как раз имея в виду редкость и частоту употребления здесь тех или иных модусов. В общедополнительных предложениях употребляются чаще всего статические модусы, а из динамических – только ингрессивный конъюнктив. Конъюнктивы же, итеративный и футуральный, составляют здесь огромную редкость; и в строгом дополнительном предложении они, собственно говоря, исключаются. Правда, как мы видели, достаточна несколько бóльшая динамика семантики управляющего глагола, как конъюнктив в дополнительном предложении уже оказывается возможным. Другой противоположностью являются предложения опасения, где чаще всего возможен конъюнктив и реже всего другие модусы. Середину между теми и другими образуют предложения стремления, где наряду с постоянным индикативом возможен конъюнктив, но он тут гораздо реже; и предложения цели, где постоянен конъюнктив, но возможен и индикатив в указанном выше специальном случае, а именно в случае зависимости предложения цели от ирреального индикатива. Таким образом, что именно редко в определяемых предложениях и в каких именно случаях оно редко, выясняется уже из основной теории модусов этих предложений, как именно определяемых, то есть как зависящих от общей семантики управляющего глагола. К этому прибавим только то, что вместо простого конъюнктива в предложениях цели иной раз попадается в качестве редкого случая конъюнктив с an.

8. Окончательный итог греческого синтаксиса модусов

Предложенное выше рассуждение о грамматическом строе сложного предложения в древнегреческом языке имело своей целью применить принципы современного языкознания к почти еще нетронутой целине греческого синтаксиса, а также к его дидактике или методике преподавания. Однако из всего богатства современных идей в области языкознания мы пытались провести, собственно говоря, только две идеи, да и те проведены у нас предварительно. Это, во-первых, идея языка как орудия общения и обмена мыслями, из которой вытекает принцип единства языка и мышления. Хаотически разбросанные и подаваемые только технически модальные правила синтаксиса мы попробовали объединить с определенной ступенью древнегреческого мышления, и, в частности, с его всегдашней опорой на реальное и непосредственное восприятие объективного мира. И, во-вторых, мы старались проводить идею непрерывного и в то же время структурного развития языка, которая наглядно представлена нами в квадрате греческих модусов, являющемся известного рода их периодической системой. Но и здесь пришлось ограничиться пока непрерывностью развития самих грамматических категорий и отказаться, кроме некоторых отдельных случаев, от исторического рассмотрения синтаксиса. Если отнестись к этому серьезно, это явилось бы огромным предприятием для целого коллектива сотрудников и притом на весьма продолжительное время. Никаких других идей из современного языкознания мы не провели и не могли провести в небольшом разделе.

С другой стороны, мы не имели своей целью ни писать лингвистическое исследование, ни разрабатывать методику преподавания. В отношении лингвистики мы хотели только подвести итог современного понимания связи отдельных типов предложения с теми или другими модусами. В отношении же методики преподавания мы хотели только добиться ясного понимания для преподавателя тех предметов, которые обычно преподносятся в его учебниках сумбурно и хаотически. Пока синтаксис сложного предложения будет состоять из нагромождения ничем не связанных между собой модальных правил для каждого типа предложений, а то, что не лезет в эти схоластические правила, будет загоняться в необоснованные исключения и неожиданные примечания мелким шрифтом, до тех пор единственной методикой преподавания будет только вызубривание бесконечных и друг другу противоречащих правил. Мы хотели добиться ясности в вопросе о модальной структуре отдельных типов предложений, полагая, что для ясного преподавания необходимо, чтобы у самого преподавателя были ясные мысли. Это – необходимая основа методики, но, конечно, еще не сама методика. Ясные законы грамматического строя сложного предложения должны быть разгружены от той их сложности, которой не может не оставаться у нас в результате борьбы с вековой схоластикой учебников по греческому языку. Одно дело – ясное представление о грамматическом строе у самого преподавателя, и другое дело – методы и правила преподнесения учащимся этого ясного для преподавателя синтаксического материала. Надеемся, что и в этом отношении нам не придется долго ждать результатов работы советских филологов-педагогов.

Мы хотели только сделать первый шаг к построению греческого синтаксиса модусов и его методики на основах современного языкознания; и этот шаг нужно рассматривать в его существе, а не формально. Так, например, вводимая нами (весьма умеренно) новая терминология, конечно, может быть заменена любой другой; но вся суть не в ней самой, а в ее предмете. Мы разделили модусы на статические и динамические. Можно отказаться от этой терминологии и назвать первые индикативно-оптативными, а вторые – конъюнктивными. Уж против этих названий не сможет возразить даже самый заправский школьный учебник. Если кому-нибудь не нравится разделение предложений на непереходные, определяемые, регулируемые и переходные, определяющие, регулирующие, то и эту терминологию можно отбросить, заменив ее другою. Однако нельзя отбросить того обстоятельства, что в греческом синтаксисе одни придаточные предложения действительно зависят от своего управляющего глагола, другие ведут себя в этом отношении совершенно нейтрально. Дело, повторяем, не в терминах, которые всегда более или менее условны, а дело в самом предмете.

Обращаем также внимание читателей на то, что весь синтаксис модусов сложного предложения мы формулировали в такой сжатой и насыщенной форме, что его можно поместить буквально на двух – трех страницах. В самом деле, если из нашей работы взять только установленные здесь законы сложного предложения и отбросить все разъяснения, доказательства и детали, то останутся лишь: 1) формулы наших основных четырех законов (это всего несколько строк); 2) пять тезисов, детализирующих третий закон и содержащихся в §3 (это тоже несколько строк); и 3) несколько тезисов, детализирующих четвертый закон и помещенных в конце §4 (самое основное в них тоже не больше полстраницы). Эти две-три страницы, к которым сведен у нас весь греческий синтаксис модусов, достигнуты путем наибольшей концентрации и наибольшего обобщения относящихся сюда грамматических материалов; и если уж угодно во что бы то ни стало базировать греческий синтаксис на сплошной зубрежке, то лучше зазубрить две-три страницы, чем зубрить целый том. Но даже и этих двух-трех страниц учащемуся не придется зубрить, так как их выводы построены на эмпирических наблюдениях и взывают к обобщению и пониманию так, чтобы получились вразумительные законы грамматического строя сложного предложения, а не сумбурное беззаконие грамматического расстройства этого предложения.

Воспроизведем эти две-три страницы максимально, концентрируя все предыдущее исследование и используя полученные нами в разных местах сводки материала.

I. Закон независимости

Модусы придаточных предложений ставятся вне всякой формальной зависимости от соответствующих главных предложений и только в зависимости от объективной ситуации, которую имеет в виду пишущий или говорящий.

II. Закон зависимости

Формально-грамматическая зависимость придаточного предложения от главного может проводиться, – но это совершенно необязательно, – только в том единственном виде, что от исторического времени управляющего глагола главного предложения может зависеть гипотетический или потенциальный оптатив придаточного предложения (т.е. косвенный и итеративный оптатив).

III. Закон типов

Модусы любого определяющего (переходного) придаточного предложения зависят только от типа данного определяющего предложения.

1. Любое определяющее придаточное предложение допускает любой статический модус суждения, так определять – значит, прежде всего, высказывать суждение. При этом гипотетический оптатив, имея свое основное место в условных и уступительных предложениях, употребляется редко в относительных и временных, где более или менее возможно произвольное допущение, и никогда не употребляется в причинных и следственных, противоречащих самому понятию произвольного допущения; потенциальный оптатив и ирреальный индикатив – реже во временных и причинных предложениях; потенциальный оптатив – реже без модальной частицы, чем с нею.

2. Любое определяющее придаточное предложение допускает любой динамический модус суждения, кроме предложений причины и следствия, опять-таки противоречащих этим модусам по смыслу. При этом футурально-итеративный конъюнктив, как правило, употребляется с модальной частицей, но очень часто и без нее (если необязательно выражать обусловленность действия).

3. Любое бессоюзное определяющее придаточное предложение допускает любые статические и динамические модусы желания, поскольку отсутствие союза расширяет сферу понимания данного придаточного предложения. Редко, однако встречается уступительный оптатив, ввиду выражаемого им оттолкновения от действия.

4. Никакое союзное определяющее придаточное предложение не допускает статических модусов желания, кроме желательного и уступительного оптатива, совпадающих по смыслу с желательными и уступительными предложениями, и кроме уступительного оттенка во временных и причинных предложениях.

5. Никакое союзное определяющее придаточное предложение не допускает вообще никаких динамических модусов, ввиду противоречия интенсивно направленного действия динамического модуса с такой же направленной семантикой союзов.

IV. Закон регулирования

Модусы любого определяемого (непереходного) придаточного предложения зависят только от общей семантики управляющего глагола и являются функцией бесконечно разнообразной степени его семантического напряжения.

1. Все статические модусы суждения более или менее употребительны во всех определяемых предложениях по причине, высказанной выше в законе III. При этом гипотетический оптатив, как менее регулярный, вообще реже всего; ирреальный же модус неупотребителен в предложениях стремления, поскольку всякое стремление должно иметь свой предмет.

2. Статические модусы желания неупотребительны в определяемых предложениях, кроме дезидеративного модуса в субстантивных предложениях, поскольку желание стремится само определять, а не быть определяемым.

3. Динамические модусы, как модусы наступающего действия, неупотребительны в субстантивных предложениях, как в инертных по своей природе, за исключением ингрессивного конъюнктива.

4. В случае динамизации субстантивного предложения, а также во всех предложениях цели, стремления и опасения, ставится конъюнктив в строгом соответствии со значением управляющего глагола. При этом конъюнктив с an отсутствует в предложениях опасения, поскольку нельзя опасаться того, чего нет.

5. В субстантивных предложениях постоянны статические модусы суждения и очень редки прочие модусы; в предложениях опасения, наоборот, постоянен конъюнктив. Употребительные же здесь статические модусы суждения – гораздо реже. Середину между теми и другими предложениями занимают предложения стремления и предложения цели, в которых статические и динамические модусы смешиваются гораздо чаще. Но при этом в предложениях стремления чаще употребляется индикатив настоящего времени и реже – конъюнктив с модальной частицей и без нее и оптатив с модальной частицей; в предложениях же цели, наоборот, чаще всего конъюнктив с частицей и без нее, и реже статические модусы суждения.

6. Все эти модальные нормы определяемых придаточных предложений устанавливаются не по заранее данным и неподвижным правилам, а в зависимости от бесконечно разнообразного по своей интенсивности наступательного характеру управляющего глагола.

V. Наикратчайшая формулировка употребления модусов во всех предложениях вообще

Объединяя третий и четвертый закон, т.е. модальные нормы и определяющих, и определяемых предложений, и максимально концентрируя изложение с пропуском всего второстепенного и всех подробностей, мы могли бы выставить следующие тезисы.

1. Так как всякое предложение более или менее допускает понимание его как суждения, то статические модусы суждения употребительны решительно во всех предложениях, определяющих и определяемых, кроме модуса гипотетического, который ввиду своей недостаточности для категорического утверждения или отрицания имеет свое прочное место только при соответствующем союзе, т.е. в предложениях гипотетических или условных. Кроме того, ирреальный модус противоречит предложению стремления.

2. Статические модусы желания, ввиду их сложности (направленность действия плюс оптативная сдержанность, доходящая в уступительном модусе до полного оттолкновения от утверждаемого действия), употребляются в придаточных предложениях, вообще говоря, редко. Дезидеративный оптатив имеет свое прочное место только в специальных желательных предложениях, из прочих же он допустим либо в бессоюзных определяющих, либо в общесубстантивных предложениях, поскольку все эти типы предложений близки к независимым предложениям. Уступительный оптатив тоже имеет свое прочное место только в специальных уступительных предложениях, из прочих же он присутствует в виде некоторого оттенка только в предложениях времени и причины.

3. Динамические модусы суждения недопустимы ни в каком предложении, которое хочет быть только суждением, т.е. которое допускает только утверждение или отрицание и не допускает никакого наступления или становления действия. Поэтому такие модусы не существуют ни в тех предложениях, которые хотят быть умозаключением или причинным суждением (т.е. в предложениях причины и следствия), ни в тех предложениях, которые только констатируют и инертно подают суждение (т.е. в строгих общесубстантивных предложениях, где раскрывается только уже готовое содержание подлежащего или дополнения главного предложения). Кроме того, конъюнктив с модальной частицей не употребляется в предложениях опасения, потому что придаточные предложения в этом случае не выражают необходимого в нем предмета опасения. Все остальные динамические модусы суждения имеют прочное место во всех остальных типах предложения.

4. Динамические модусы желания, ввиду их конкуренции с семантической динамикой союзов, употребляются только в бессоюзных придаточных предложениях, к которым примыкают консекутивные и общесубстантивные предложения, ввиду их близости к независимым предложениям.

Поскольку модус определяемого придаточного предложения (в той или иной его статике или динамике) зависит всецело от семантики управляющего глагола (т.е. от той или иной его статики или динамики), постольку употребление здесь модусов трудно выразить в какой-нибудь таблице. Поскольку же употребление модусов в определяющих придаточных предложениях зависит от семантики этих последних, т.е. от тех или иных их типов, постольку здесь возможна таблица, причем обращаем внимание на то, что эта таблица не допускает ровно никаких исключений и имеет совершенно точное значение. Вот эта таблица:

Общая схема употребления модусов

1

2

3

3

1

2

4

4

1

5

6

6

1

5

7

8

1

5

9

9

1

5

10

11

Содержание полей таблицы:

1. Определяющие придаточные предложения (относительные времени, места, образа действия, сравнительные, причинные, условные, уступительные, следственные) дезидеративные (составляющие самостоятельно данный протасис условного предложения, т.е. все адъективные и все адвербиальные, кроме финальных)

2. Предложения суждения (или устойчивой предметности)

3. Все статические модусы суждения (indic. real. et irreal., opt. hypothet. et potential.) – во всех предложениях суждения

4. Все динамические модусы (coni. futural. et iterat) – во всех предложениях суждения, кроме предложений причины и следствия

5. Предложения желания (или становящейся целесообразности)

6. Все статические модусы желания (opt. concess. et desiderat.)

7. В бессоюзных предложениях – все статические модусы желания

8. В союзных предложениях – модусы желания только в соответствующих придаточн. предл. (т.е. в уступит. и желат.)

9. Все динамические модусы желания (coni. ingress, volunt. et final.)

10. В бессоюзных предложениях – все динамические модусы желания

11. В союзных предложениях эти модусы не употребляются.

Примечания.

1. Определяющие предложения – те, действия которых определяют собою действия соответствующих главных предложений, несмотря на формально-грамматическую зависимость этих придаточных от соответствующих главных предложений.

2. Всякое определяющее придаточное предложение может быть и статическим, и динамическим.

3. Сущность предложения суждения заключается в употреблении в нем модусов суждения, т.е. из статических – indicat. real. et irreal. opt. hypothet. et potential., а из динамических – coni. iterat. et futural.

4. Сущность предложений желания заключается в употреблении модусов желания, т.е. из статических – opt. concess. et desiderat., а из динамических – coni. ingress. (adhortat., prohibit., dubitat.), volunt. et final.

5. Толкование определяющего предложения как предложения суждения или желания, а также употребление тех или иных модусов в предложениях суждения или желания не определяются никакими грамматическими правилами, а зависят только от намерений пишущего или говорящего, т.е. от самой семантики данного сложного предложения, от намечаемого автором содержания сообщения, от сложного предложения как формы общения.

6. Слабо выраженная в греческом языке и не дошедшая до строгого закона формально-грамматическая зависимость придаточного предложения от главного сформулирована выше во втором законе о косвенном и итеративном оптативе.

9. Перспективы дальнейшего изучения

Набросанный нами выше конспект греческого синтаксиса сложного предложения весьма далек от совершенства как в количественном, так и в качественном отношении. Количественно каждый из доказанных нами тезисов прежде всего требует приведения множества текстов, а качественно каждый из этих текстов должен быть подвергнут обстоятельному анализу. Но дело не только в этих недостатках, которые можно было бы легко дополнить при соответствующих условиях. Эти недостатки можно было бы легко восполнить, если была бы какая-нибудь возможность осуществить подобного рода издание. Гораздо важнее другое.

Дело в том, что каждый грамматический тезис какого бы то ни было характера, старого и общеизвестного или нового и только еще обсуждаемого, должен быть проверен не только на текстах всех или хотя бы главнейших греческих авторов, но и должен быть изучен статистически. Приведение исчерпывающих материалов по каждому автору необходимо не только для научного суждения о данном авторе, но и для установления путей исторического развития данной грамматической категории. Нам не кажется, что исчерпывающее приведение текстов может привести к коренному пересмотру предложенной нами грамматической системы. Однако здесь возможны и необходимы разного рода, и притом существенные, уточнения, которые, несомненно, приведут к диффузному распределению отдельных синтаксических тезисов между разными авторами и эпохами и дадут такую сложную систему построения синтаксиса, которая вовсе не предусматривалась автором пособия, а если где и предусматривалась, то сознательно отклоняясь ради компактности изложения.

Что же касается статистики, то, взятая сама по себе, она, конечно, мало о чем говорит. Но языковеды вовсе не такие наивные простаки (хотя их часто таковыми представляют), чтобы получать цифры только ради самих же цифр. Почти у каждого языковеда имеется своя общая и вполне интуитивная установка, для которой статистические цифры являются только уточнением и углублением. Автору книги ничего не стоило бы произвести цифровой подсчет какого-нибудь синтаксического явления у того или другого греческого автора. Однако, повторяем, от этого метода мы отказались с самого начала для того, чтобы сосредоточиться по преимуществу на смысловой системе греческого синтаксиса. Само собою разумеется, что без исчерпывающего приведения текстов многое остается основанным только на языковой интуиции. Однако в этом ровно нет ничего плохого. Наоборот, – это необходимая первая ступень вообще всякого грамматического исследования. Всякая статистика является бессмысленным занятием, если она не сопровождается точным учетом всех повелительных требований языковой интуиции.

Итак, изучение главнейших греческих авторов с точки зрения установленных нами четырех законов, статистический учет всех относящихся к этой теме текстов, формулировка этих четырех законов (с возможными их отклонениями и дополнениями) для каждого автора из тех, которые считаются главными, и, наконец, формулировка путей исторического развития установленных нами четырех законов как в их отдельности, так и в их совокупности – вот что является дальнейшей проблематикой изучения сложного предложения в греческом языке и что можно было бы назвать очередными перспективами данного изучения в настоящий момент в науке о греческом языке по разделу синтаксиса сложного предложения.

Раздел XII.

О ЗАКОНАХ СЛОЖНОГО ПРЕДЛОЖЕНИЯ В ЛАТИНСКОМ ЯЗЫКЕ

§ 1. Критика традиционных методов изложения

1. Невыясненность свойств, количества и взаимоотношения способов подчинения

Когда заходит речь о грамматическом строе сложного предложения, то наряду с другими вопросами основным и наиболее интересным является вопрос о способах подчинения придаточного предложения главному. Остановимся кратко на недостатках традиционных изложений этого вопроса.

Прежде всего, в традиционных учебниках даже и не ставится вопрос, какие вообще способы подчинения фигурируют в латинском языке. Фактически об этих способах подчинения говорилось много; и, в сущности этого материала было бы достаточно для элементарного прохождения латинского языка, но все горе заключается в том, что авторы учебников, говоря о способах подчинения, часто не только не употребляют этого термина, но даже и сами не понимают, что они говорят именно о способах подчинения, а не о чем-либо другом.

Возьмем такой несомненный способ подчинения в латинском языке, как consecutio temporum. Если это действительно способ подчинения, то, казалось бы, о нем нужно говорить не только в главе о косвенных вопросах или косвенной речи, но и вообще во всех отделах синтаксиса, где он реально применяется. Некоторые так и поступают, например, в отношении предложения цели или дополнительных. Но такое предложение, как с cum historicum, уже никто не считает местом применения правила о последовательности времен. А это правило несомненно здесь применяется. В отношении предложений следствия вообще царит путаница: одни учебники утверждают, что правило о последовательности времен здесь не применяется; другие утверждают, что применяется; а третьи допускают применение этого правила после главного времени управляющего глагола, но не после исторического. И, главное, везде тут правила, во что бы то ни стало, правила; но всегда из этих правил добрый десяток исключений, так что, в конце концов, и не разберешь, применяется тут правило последовательности времен или не применяется.

Возьмем такой несомненный способ подчинения, как attractio modi. Излагается, однако, этот вопрос обычно на задворках, где-нибудь в конце синтаксиса. И авторы совсем не отдают себе отчета в том, что это тоже несомненный способ подчинения, и очень оригинальный, вполне конкурирующий и с любым другим способом подчинения. А такая конструкция, как accusativus cum infinitivo, является ли способом подчинения или не является? Если является, то почему об этом никто не говорит, то есть не говорит в контексте учения о предложениях, а все говорят в главе об именных формах глагола? Если же это не есть способ подчинения, то как такая конструкция могла бы фигурировать в косвенной речи?

Ни свойства основных способов подчинения в латинском языке, ни даже хотя бы простой перечень таких способов подчинения никогда не являются предметом рассмотрения в элементарном курсе латинского языка. И в таким случае нечего даже и начинать разговор о каком-то смысловом взаимоотношении этих способов, о том, насколько они характерны или не характерны для латинского языка, о том, какие из них являются ведущими и какие второстепенными. А вместе с тем исчезает и самая возможность анализировать основной нерв всего латинского синтаксиса сложного предложения и появляется фактическая неизбежность эклектизма, набора абстрактных правил с аннулирующими их исключениями и потерей ведущей линии всего синтаксиса сложного предложения.

2. Недостаточность общеграмматической классификации придаточных предложений

Другим обстоятельством, исключающим даже и возможность систематического изложения латинского синтаксиса, является традиционный способ изложения синтаксиса по отдельным типам предложения.

Прежде всего, эти типы придаточных предложений излагаются в каком попало порядке; и уже по одному этому в традиционном изложении латинского синтаксиса никогда нельзя уловить ведущей линии. Авторы учебников не считали нужным проводить ту классификацию придаточных предложений, которая лежит в основе традиционного изложения по типам предложений и которая фактически затемняется, ввиду отсутствия всякой последовательности в излагаемой синтаксической теории.

Эта классификация, несомненно, здесь имеет место; и проводится она в соответствии с принципом расширенной замены частей речи или членов предложения. Те придаточные предложения, которые представляют собою расширенную замену подлежащего и дополнения, называют субстантивными предложениями, или предложениями существительными, куда относят подлежащные и дополнительные предложения. Те придаточные предложения, которые заменяют собою определения, называли раньше адъективными придаточными предложениями, или предложениями прилагательными, куда входят относительные предложения (называемые в русской грамматике определительными). Последнюю группу придаточных предложений образуют те, которые заменяют собою обстоятельственные слова; их называли адвербиальными придаточными предложениями, или наречными предложениями, относя сюда придаточные предложения времени, места, образа действия, причины, следствия, условия, уступления и цели.

Такова эта традиционная общеграмматическая классификация придаточных предложений, о существовании которой многие авторы учебников даже и не подозревают, поскольку отдельные типы предложений, как мы сказали, обыкновенно излагаются в любом порядке. Классификация эта для всякого синтаксиса вполне реальна, и без нее совершенно нельзя обойтись.

Однако, во-вторых, возникает вопрос, является ли эта необходимая классификация вполне достаточной. Если мы вникнем в этот вопрос, то окажется, что даже в условиях ее сознательного и систематического использования она все равно оказалась бы недостаточной и все равно потребовала бы существенных добавлений.

Традиционное изложение латинского синтаксиса по типам предложений обычно дается так. Берется один тип предложения, например, предложение цели; и говорится, что такое предложение требует такого-то наклонения и таких-то времен, в зависимости от главного предложения или вне всякой зависимости. Потом забывают о сказанном и переходят к другому типу придаточных предложений, например, к дополнительным, и опять разговор о таких-то наклонениях и таких-то временах. Этим способом излагаются и все прочие типы придаточных предложений. Но уже сам учащийся часто обращает внимание на то, что в употреблении времен и наклонений между разными типами предложений есть некоторое сходство. Правда, учащийся, впервые приступающий к изучению латинского синтаксиса, обычно не осмеливается говорить о своих наблюдениях, приписывая все неувязки своему невежеству, а не сумбуру учебников. Тем не менее, уже элементарное логическое чувство с первых же уроков латинского синтаксиса вопиет о необходимости навести хоть какой-нибудь логический порядок в этом бесконечном хаосе синтаксических правил и исключений.

Уже с самого начала становится ясным, что нельзя начинать изложение каждого типа придаточного предложения заново, игнорируя все, что говорится о других типах предложений, и не проводя никакого сравнения между этими типами. Разбросанное изложение по типам требует огромного времени и огромных усилий для зубрежки всего этого хаотического материала. И так оно и было в старину, когда латынь начиналась с первых классов гимназии со множеством часов в неделю и когда у юных гимназистов было вполне достаточно и свежести умственных сил и времени для вызубривания такой классической абракадабры. Но странным, чтобы не сказать больше, является то, что в настоящее время, когда латынь усваивается либо в последних классах школы, либо в вузе, и когда на нее нет больше времени, чем 2 – 3 часа в неделю, все еще продолжается изложение по старым образцам, как будто на самом деле у кого-то есть время и охота выучивать наизусть тысячи бессмысленных и разорванных правил и еще большее число исключений.

Для нас совершенно ясно, что изложение латинского синтаксиса сложного предложения исключительно только по отдельным типам придаточных предложений является способом совершенно недостаточным и даже вредным, хотя сама эта классификация типов предложений является полезной и должна быть всячески использована. Самое большее, что можно найти в традиционных учебниках латинского синтаксиса, это – спорадические указания на применение правила о последовательности времен. Ни с того, ни с сего вдруг читаем, что конъюнктивы в предложениях цели ставятся по правилу о последовательности времен. Если это действительно так, то сразу же возникает вопрос, не применяется ли это правило также и в других типах придаточных предложений, и если применяется, то почему, и нет ли чего-нибудь общего между всеми теми типами придаточных предложений, где это правило применяется. Ясно, что типы придаточных предложений по их общеграмматической классификации требуют какого-то другого разделения, кроме этого, чтобы это разделение соответствовало именно способам подчинения, а не просто семантике каждого отдельного придаточного предложения. Сама по себе правильная и необходимая общеграмматическая классификация придаточных предложений, если ее абсолютизировать и кроме нее не признавать никакой другой, становится вредной и нетерпимой, поскольку она разрывает единый и цельный материал синтаксиса сложного предложения на изолированные куски и поскольку именно в вопросе о способах подчинения она должна выступать на сцену уже после того, как приведена классификация по способу подчинения. Только при этом условии общеграмматическая классификация может сделать свое полезное дело и не затемнять систематики способов подчинения.

3. Отсутствие связи с историей абстрагирующего мышления

Наконец, есть еще одно важное обстоятельство, тоже исключающее всякую возможность вразумительного изложения синтаксиса сложного предложения, это – отсутствие всякого внимания к проблемам абстрагирующего мышления. Как это установлено марксистско-ленинской теорией, язык существует только в единстве с мышлением, и без мышления нет вообще никакого языка. Язык и речь, лишенные осмысленной направленности на те или иные предметы, ничем существенным не отличаются от прочих физиологических процессов животного организма, и сами по себе ничего не значат. Этот принцип необходим уже в фонетике и морфологии. Но синтаксис, не связанный с проблемами мышления, просто превращается в собрание технических правил неизвестного смысла и неизвестного происхождения. Конечно, само по себе техническое правило в грамматике совершенно необходимо, и грамматические истины должны быть выражены, прежде всего, грамматически. Очень плоха та грамматика, которая не умеет или не может формулировать практически технические правила построения речи. И тем не менее, практически-техническое правило, оторванное от соответствующих методов мышления, делает грамматику пустой и бессодержательной, причем буржуазные ученые как раз этим формализмом всегда гордились, всегда бахвалились отрывом от проблем мышления.

Из всех отделов грамматики синтаксис сложного предложения особенно связывается с проблемами мышления и без них не может быть разрабатываем. Ведь само сложное предложение есть не что иное, как языковое выражение логических связей, причем выражение это – совершенно специфическое, и как же можно было бы говорить о выражении чего-то, не зная, что именно в данном случае выражается. Отмеченные выше черты традиционных учебников латинского языка несомненно порочны.

В самом деле, если не изучать и даже не перечислять основных способов подчинения, это значило бы исключать всякую возможность исследовать то, что в предложении является выражением логической связи. Если одно предложение подчинено другому, это значит, что в данном случае одна мысль подчинена другой мысли. Если не изучено синтаксическое подчинение, значит, не изучена и та связь между данными двумя мыслями, которая является здесь логическим подчинением.

Не меньше того убивается живая наука и сведением синтаксиса сложного предложения только к одним общеграмматическим типам предложений. Ведь мышление живет и развивается в своих переходах от конкретного к абстрактному и от абстрактного к конкретному. Нерасчлененная, спутанная и слепая действительность на путях абстрагирующего мышления расчленяется, упорядочивается и осознается; а когда абстрактное мышление опять возвращается к действительности, то последняя делается для человека закономерным целым вместо прежней путаницы и текучести. Что же в этом смысле дает классификация придаточных предложений по общеграмматическим типам?

Эти общеграмматические типы обыкновенно формулируются уже на такой ступени латинского языка, где все они являются одинаково абстрактными и одинаково конкретными. Предложение цели ничуть не абстрактнее и не конкретнее предложения следствия; а предложение следствия, с точки зрения абстрагирующего мышления, то же самое, что и предложение причины. При такой нивелировке общеграмматическая классификация придаточных предложений ровно ничего не дает для проблемы абстрагирующего мышления; если в этих общеграмматических типах и сохранились рудименты разных исторических эпох языка, то это требует особого исследования и само по себе весьма далеко от какой-нибудь очевидности.

Таким образом, рассмотренные у нас выше два основных порока традиционно-латинского синтаксиса в корне устраняют самую возможность рассматривать сложное предложение с точки зрения абстрагирующего мышления. И как бы ни были обстоятельны, как бы ни были даже и правильны устанавливаемые на этих путях практически технические правила, они все равно являются полным нулем с точки зрения абстрагирующего мышления. Они не содержат даже и намека на то языкознание, которое должна строить советская наука.

§ 2. Задача нового изложения

Рассмотренные недостатки традиционного изложения (к которым можно было бы прибавить и много других) повелительно требуют перестройки синтаксиса сложного предложения в латинском языке, если не в теоретически научных, то, во всяком случае, в педагогических целях. Задача нового распределения синтаксического материала сама собой вытекает из преодоления указанных недостатков.

1. Установка способов подчинения

Основным нервом сложного предложения являются те или иные формы сочинения или подчинения. Грамматический строй сложного предложения должен ответить на вопросы, как сочиняются и как подчиняются предложения, и каковы законы этого сочинения и подчинения. Никакая другая проблема не может быть первой. Первая проблема в этом отделе грамматики должна установить вначале формы сочинения и подчинения. Все остальное уже предполагает разрешение этой проблемы, и, в частности, без этой проблемы является преждевременным и непродуктивным анализ и самих типов предложения.

Настоящая работа занимается способами подчинения в латинском языке, к которым в дальнейшем мы и обратимся.

Итак, перечень и характеристика основных способов подчинения – вот то, с чего должен начинаться латинский синтаксис сложного предложения.

2. Классификация предложения по способам подчинения

Как уже было сказано выше, традиционные учебники знают только общеграмматическую классификацию придаточных предложений, основанную на принципе расширенной замены отдельных членов предложения. Такая классификация, говорили мы, совершенно необходима, поскольку без нее нельзя было бы даже и назвать основных типов придаточных предложений. Однако с точки зрения способов подчинения, это вовсе не есть классификация, а только собрание совершенно бессвязных языковых фактов. Если мы установим основные способы подчинения, то дальнейшим планом в перестройке латинского синтаксиса должно явиться исследование (сначала, конечно, чисто эмпирическое) того, какие именно придаточные предложения возникают на каждом таком способе подчинения. Можно уже заранее утверждать, что отбор предложений для каждого такого способа ни в каком случае не может быть случайным и что между типами этих предложений должна быть та или иная закономерная связь.

При такой новой классификации придаточных предложений уже не может быть каких-то правил и каких-то исключений. Мы просто эмпирически находим в языке и перечисляем все те придаточные предложения, которые пользуются данным способом подчинения. Самый вопрос об исключениях здесь вполне бессмыслен. Нас интересует, как распределяются придаточные предложения по способам подчинения. И на первых порах вопрос этот – вполне эмпирический, вполне описательный, и ни о каких исключениях здесь невозможно даже и говорить.

3. Законы сложного предложения

Однако это эмпирическое исследование, конечно, не может оставаться на описательной позиции. Как только мы распределили все придаточные предложения по способам их подчинения, тотчас же сам собой возникает вопрос и о том, почему именно данное предложение требует данного способа подчинения, и почему данный способ подчинения имеет место именно в таком-то типе предложения. Все придаточные предложения, допускающие данный способ подчинения, несомненно, представляют собой нечто целое, охваченное одним принципом или несколькими принципами, но обязательно вполне точными и определенными. Как только мы установим смысловую зависимость между тем или другим типом придаточного предложения и свойственным ему способом подчинения, вопрос о законе данного типа сложного предложения уже ставится на твердые рельсы и уже получается пусть хотя бы приближенное решение.

Ведь что значит закон сложного предложения? Этот закон должен вскрыть закономерность его структуры. Но структура его есть не что иное, как тот или иной способ сочинения или подчинения. Если из данного типа придаточного (а, тем самым, и сложного) предложения твердо и определенно выведен существенный для него способ подчинения, то это и значит, что тем самым разгадана самая структура сложного предложения – разгадано его закономерное построение. Однако это и есть закон сложного предложения или, по крайней мере, его закон с точки зрения способов подчинения.

Об остальных задачах перестройки латинского синтаксиса сложного предложения мы здесь говорить не будем. Сосредоточимся на указанных трех задачах, поскольку они лежат в основе и всей дальнейшей перестройки.

§ 3. Основные способы подчинения

1. Простой, или свободный способ подчинения

Отметим сначала тот простейший способ подчинения придаточного предложения своему главному, который очень часто встречается в латинском языке, который требует минимальной затраты языковых средств. При таком способе подчинения все времена и модусы придаточного предложения остаются такими, какими они были бы и в соответствующем независимом предложении. Другими словами, подчинение придаточного предложения главному осуществляется здесь только при помощи союза или другой части речи, которой вводится данное придаточное предложение. Постановка времени или модуса зависит здесь не от управляющего предложения, а исключительно от намерения пишущего или говорящего отразить ту или иную объективную ситуацию.

Возьмем предложение: Si naturam ducem sequimur, nunquam aberramus – «если мы следуем природе, мы никогда не ошибаемся». Условное предложение: Si naturam ducem sequimur, хотя и является здесь придаточным предложением, нисколько не зависит от своего главного предложения. В главном предложении мы могли бы ставить любые времена и наклонения, и это нисколько не отразилось бы на данном условном предложении. А если бы и отразилось, то это произошло бы не в силу формальной зависимости придаточного предложения от главного в данном случае, а исключительно только от общей семантики данного сложного предложения. Употребив настоящее время индикатива в главном предложении «мы никогда не ошибаемся», можно поставить в соответствующем условном предложении и настоящее, и прошедшее, и будущее время в зависимости от намерения выразить тот или иной оттенок мысли.

Правда, нельзя сказать «если мы завтра будем следовать природе, то мы вчера ошибались». Однако так нельзя сказать отнюдь не потому, что между главным и придаточным предложениями здесь существует какая-нибудь определенная формальная зависимости, а исключительно потому, что такая комбинация мыслей противоречит объективному развитию действительности, если будущее трактовать как условия для прошедшего. Доказательством этого является то, что такая комбинация времен вполне допустима при другой семантике. Предложение: «Если мы завтра пойдем гулять, то зато вчера мы работали», – si cras ambulabimus, heri laborabamus – совершенно осмысленно, несмотря на подобную комбинацию времен, благодаря привнесению одного семантического оттенка через слово «зато». Значит, ясно, условное предложение в своих временах и модусах формально не связано со своим главным предложением. В своей греческой грамматике Кюнер прямо рассматривал протасис и аподосис условного периода раздельно и независимо друг от друга.

Возьмем предложение не условное, а относительное: Homo qui naturam ducem sequitur, nunquam aberrat – «человек, который следует природе, никогда не ошибается». Уже небольшое размышление покажет, что и в относительном предложении могут быть поставлены любые времена и даже конъюнктив, и это – вне всякой формальной зависимости от соответствующего главного предложения. Пусть, например, мы захотели бы понять данное относительное предложение как нечто возможное в прошлом, но не осуществленное, то есть понять как так называемый modus irrealis. Тогда мы скажем: Homo, qui naturam ducem sequeretur (или secutus esset), nunquam aberraret (aberravisset) – «человек, который следовал бы природе (смысл: но он ей не следует или не следовал), не ошибался бы». Здесь фигурируют конъюнктивы, однако не в силу формальной зависимости придаточного и главного предложения, в силу намерения пишущего выразить неиспользованную или погибшую возможность. Вместо конъюнктива в главном предложении можно поставить здесь даже простой индикатив, понимая данное относительное придаточное предложение как аподосис самостоятельного, но в данном случае незаконченного условного предложения ирреальной формы. Здесь еще более наглядно выступит независимость условного придаточного предложения от соответствующего ему главного предложения, которое останется индикативным.

Итак, первый способ подчинения, который мы называем простым, или свободным, сводится к тому, что модусы и времена в соответствующем придаточном предложении не находятся ни в какой формальной зависимости от главного предложения и употребляются так, как если бы данное придаточное предложение было главным. Единственным признаком такого подчинения является только союз, вводящий данное придаточное предложение, или заменяющая его другая часть речи. Это, конечно, не значит, что в данном случае нет вообще никакой связи придаточного предложения с главным. Если бы такой связи не было, то разрушилось бы и само сложное предложение. Однако в данном случае связь эта не формально-грамматическая, но общесемантическая, предметная, объективная связь самих действий, выраженных в этих предложениях.

2. Модальное подчинение

Переходим к другим способам подчинения, соблюдая постепенное нарастание сложности этого процесса и отбирая на первых порах более простые формы подчинения. Если первый способ подчинения оставлял нетронутыми и время и модус придаточного предложения, то на очереди такое подчинение, при котором модус уже формально закрепляется, а время все еще продолжает быть свободным. Назовем такой способ подчинения модальным, поскольку он касается только модуса придаточного предложения и не касается его времени. При модальном подчинении время придаточного предложения продолжает быть свободным и независимым, то есть таким, каким оно было бы в соответствующем главном предложении. Другими словами, оно находится в зависимости исключительно только от намерения пишущего или говорящего отразить ту или иную объективную ситуацию.

Таким способом подчинения является так называемый attractio modi. Аттракция наклонения попадается, главным образом, в относительных и условных придаточных предложениях и чаще находится в зависимости от другого придаточного предложения, чем непосредственно от главного. Заключается этот способ в том, что управляющий конъюнктив (или инфинитив) втягивает в сферу своей семантики управляемый им индикатив, иной же раз и само время индикатива, хотя это и не обязательно. Собственно говоря, тут тоже еще нет настоящего подчинения. Здесь конъюнктивная установка просто расширяется ввиду своей интенсивности и на соседние индикативы, причем это вовсе даже и не обязательно, так что индикатив в этих случаях вполне может оставаться нетронутым. Только Цицерон более или менее систематически пользуется этим способом подчинения, но и у него здесь нет полной последовательности.

Возьмем предложение: ne unquam aberret is, qui naturam ducem sequatur, sequeretur, secutus sit – «пусть никогда не ошибается тот, кто следует, следовал, последовал природе». Здесь в относительном придаточном предложении «кто следует…» мы поставили конъюнктив по аттракции наклонения, имея в виду побудительный конъюнктив главного предложения. При такой комбинации наклонений конъюнктив главного предложения мыслится настолько интенсивно, что он захватывает в свою сферу даже зависящие от него относительные предложения. Но ошибки не было бы, если бы мы оставили вполне нетронутым естественный для данного относительного предложения индикатив.

Своей нерешительностью и частым предоставлением полной свободы для времени придаточного предложения такое модальное подчинение обнаруживает свою неполноту и ограниченность, что явствует также и из сравнительной редкости этого способа подчинения в латинском языке. Другой тип модального подчинения и более частый, и более решительный.

Этот другой тип модального подчинения заключается в следующем. Придаточное предложение на этот раз совершенно формально и вполне в обязательном порядке подчиняется главному предложению модально, и внешним выражением этого модального подчинения является обязательный конъюнктив. Он не может быть или не быть, но он всегда есть. С другой стороны, время этого конъюнктива остается здесь вполне свободным от главного предложения и зависит только от усмотрения пишущего или говорящего. Часто бывает даже так, что в придаточном предложении, зависящем от главного, и в модальном и во временном отношении вдруг ставится время независимо от главного предложения, то есть в таком виде, как его представляет сам пишущий или говорящий, а не тот субъект, который является подлежащим главного предложения. Такой способ подчинения удобно назвать термином repraesentatio temporum, то есть «воспроизведение времен» или «представление», «помещение» их перед своими глазами.

В предложении: Hic homo adeo naturam ducem sequebatur, ut nunquam aberret – «этот человек настолько следовал природе, что теперь он никогда не ошибается» – после исторического времени главной части стоит в придаточном предложении coni praes. Мы бы ожидали наоборот: если в главном предложении стоит историческое время, то и зависящее от него придаточное предложение должно было бы иметь сказуемое в историческом времени. Тем не менее автор такого предложения, понимая здесь придаточное предложение следствия как модально зависимое от главного, несомненно, вырывает из сферы этой зависимости время придаточного предложения и хочет сказать, что действие придаточного предложения, являясь следствием главного предложения, совершается именно сейчас, когда автор высказывает предложение, а не тогда, когда какой-то «этот человек» «следовал природе». Как мы увидим ниже (§4, п. 4 и §6, п. 7), эта repraesentatio temporum отнюдь не есть редкое явление в латинском языке, а скорее даже нечто гораздо более регламентированное, чем упомянутая выше attractio modi.

3. Полное или модально-временное подчинение

(consecutio temporum)

Сделаем еще шаг вперед, подчинив придаточное предложение главному не только в модальном, но и во временном смысле, – и мы получаем тот универсальный способ подчинения в латинском языке, который называется consecutio temporum, то есть осуществляется по правилу о последовательности времен. Название это, конечно, неточное, потому что consecutio temporum есть не только последовательность времен, но в то же время и замена индикатива конъюнктивом. Другими словами, всякая consecutio temporum есть одновременно и commutatio modorum, «замена наклонений». Однако менять эту веками установившуюся терминологию нет никакого смысла. Запомним только, что под consecutio temporum мы понимаем тот способ подчинения, который состоит и из замены наклонения и также из последовательности времен.

Самое правило это известно всем новичкам, изучающим латинский язык, и обладает действительно огромным распространением в латинском языке. Оно гласит, что после главного управляющего глагола ставится в придаточном предложении coni. praes. для выражения одновременности действия, coni. perf. для выражения предшествующего и форма на -urus sim для выражения действия, предстоящего действию главного предложения; а после исторического времени ставится coni. imperf. для одновременности, coni. plusquamperf. для предшествия и форма на -urus essem для выражения действия, предстоящего действию главного предложения. И время, и наклонение придаточного предложения и при таком способе подчинения строго регламентированы и находятся в полной зависимости от времени главного. Зависимость эта в латинском языке появилась далеко не сразу, и в архаической латыни можно найти сколько угодно случаев отсутствия этого правила о последовательности времен. И тем не менее, когда это правило восторжествовало в классической латыни, оно применялось с железной необходимостью, так что в конце концов превратилось в нерушимый закон и в непоколебимую формальную схему.

Проще всего этот способ подчинения можно демонстрировать на косвенном вопросе, где упомянутые три модально-временные возможности после главного времени и три модально-временные возможности после исторического времени могут применяться решительно без всякого исключения. После главного предложения dic mihi – «скажи мне» можно ставить и quis naturam ducem sequatur – «кто следует природе», и quis naturam ducem secutus sit – «кто следовал природе», и quis naturam ducem secuturus sit – «кто последует природе». Соответствующие времена конъюнктива стоят и после исторического времени главного предложения, вроде iam tibi dixi, то есть quis naturam ducem sequeretur, secutus esset, secuturus esset – «я уже тебе сказал, кто в то время следовал природе, кто раньше того следовал природе, кто после того стал следовать природе».

Этот способ подчинения можно назвать также полным подчинением, в то время как одно модальное подчинение, очевидно, нужно считать неполным. В сравнении с неполным подчинением полное развилось в латинском языке до огромных размеров и часто присутствует даже там, где авторы учебников его и не ожидают. В дальнейшем одной из наших задач будет составление точного списка тех придаточных предложений, которые требуют такого способа подчинения. И этот список будет огромный.

4. Инфинитивное, или мыслительно-волевое подчинение

(accusativus cum infinitivo)

Наконец, в латинском языке имеется еще один способ подчинения, обладающий обширным распространением, это то, что в традиционной грамматике получило название оборота «винительный с неопределенным». Это подчинение возможно только по отношению к одной определенной группе глаголов, а именно только по отношению к тем глаголам, которые носят мыслительно-волевой характер, или, точнее, выражают собою объективирующий акт мысли. Правда, в известном смысле слова, язык как орудие общения вообще есть некоторая объективация мысли. Однако когда употребляются глаголы умственно-волевой деятельности, то эта объективация специально подчеркивается и приобретает самостоятельный смысл. Рассматриваемый способ подчинения заключается в том, что союз придаточного предложения опускается, подлежащее этого последнего ставится в винительном падеже, а сказуемое – в инфинитиве.

В сравнении с предыдущими способами подчинения этот способ обладает весьма интенсивной семантикой; и он до того лишает придаточное предложение самостоятельности, что оно здесь, в сущности говоря, даже перестает существовать. Даже при модально-временном подчинении придаточное предложение остается самим собою, со своим подлежащим и со своим сказуемым, и только сказуемое получает здесь некоторый отпечаток своей подчиненности главному предложению. В случае же accusativus cum infinitivo возникает оборот, который трудно даже и назвать придаточным предложением, – настолько неотъемлемую часть главного предложения он составляет. Об accusativus cum infinitivo можно спорить, является ли это придаточным предложением или частью главного предложения, просто одним из его обыкновенных членов. Подлежащее такого придаточного предложения уже перестает быть самостоятельным подлежащим, то есть теряет свой именительный падеж и теряет необходимый для него verbum finitum. Главное предложение настолько глубоко и бесповоротно подчинило здесь себе придаточное предложение, что последнее превратилось в простое его дополнение, то есть только в объект его действия. Accusativus cum infinitivo по существу своему ровно ничем не отличается от двойного винительного, только что второй винительный здесь заменен инфинитивом.

Характерно и то, что оборот этот ставится только после глаголов мыслительно-волевого характера. Это означает то, что когда римлянин пускал в ход свое мышление и волю, свои организационные способности, то не было никакой другой силы, которая бы могла ему противостоять, так что всякая сила теряла свою самостоятельность и превращалась только в объект римского мышления и римской воли. В accusativus cum infinitivo подлежащее превратилось в дополнение, то есть всякий возможный в придаточном предложении субъект превратился здесь только в пассивный объект, а все его реальные действия, преобразуясь в инфинитив, лишились права распространяться по всем временам и превратились лишь в абстрактное представление действия, в абстрактный предикат безвольного объекта.

Можно сказать, что accusativus cum infinitivo есть не только способ подчинения, но и способ своеобразного грамматического покорения, прямо-таки порабощения. Недаром действующий субъект придаточного предложения поставлен здесь в аккузативе, который есть падеж винительный, то есть обвинительный (accuso – «обвиняю»), превращающий все в предмет своего воздействия, обвинения, и тем самым, повиновения. А то, что инфинитив есть абстрактное представление действия вне самого действующего лица, и следовательно, вне его воли, об этом говорят уже и элементарные учебники. Следовательно, если мы скажем, что этот оборот есть грамматический символ безличного, безвольного повиновения, то здесь не будет ровно никакой метафоры, а будет только точное воспроизведение самого смысла составляющих этот оборот грамматических категорий.

Правда, оборот этот зародился еще на греческой почве и получил там известное распространение. Но то, что сделал латинский язык с этим оборотом, по своей регламентации, по своей обязательности и непреклонности решительно превосходит всякие ожидания, которые имеются у знакомого с греческим языком, переходящего к изучению латыни. По-гречески в главных предложениях косвенной речи может сколько угодно стоять и accusativus cum infinitivo и придаточное предложение с союзом. По-латыни в этих случаях раз навсегда декретирован только accusativus cum infinitivo. По-гречески после всякого рода verba efficiendi, включая глаголы заботы, увещания, воли и прочие, обычно ставится accusativus cum infinitivo. Напротив того, латинский язык строго отличает среди всех таких глаголов стремления и воли, глаголы приказания и запрещения; и для этих последних в строжайшем виде сохраняет асc. с. inf., в то время как для всех прочих глаголов стремления, заботы, требования и, вообще, воли, при которых допускается некоторая самостоятельность их предмета, латинский язык неуклонно ставит ut с конъюнктивом (это так называемые в латинской грамматике дополнительные придаточные предложения). Необходимо, впрочем, заметить, что строгость латинского асc. с. inf. относится, главным образом, к периоду классической латыни. Этот оборот не так устойчив в период архаики и начинает заметно деградировать уже с серебряной латыни. Но это только еще больше выдвигает силу, выразительность и эффективность этого способа подчинения, несомненно, отразившего собой такого же рода общественную практику древнего Рима и выразившего одну из самых существенных сторон производственной и всякой иной деятельности древних римлян.

Все предыдущие рассуждения достаточно рисуют также и отличие рассматриваемого способа подчинения от косвенных вопросов и косвенной речи. Дело в том, что косвенные вопросы и косвенная речь тоже возникают после глаголов мышления и речи и тоже до некоторой степени обладают мыслительно-волевым характером. Однако здесь есть коренное различие. Косвенный вопрос и косвенная речь, как бы они ни отличались от прямого вопроса и прямой речи, все же сохраняют и свое подлежащее в именительном падеже и свое сказуемое в виде verbum finitum. Это свидетельствует о том, что подчинение в косвенном вопросе и в придаточных предложениях косвенной речи оставляет значительную свободу для этих предложений. Здесь не столько мыслительно-волевое подчинение известных действий главному предложению, сколько просто сообщение о них. Это сообщение, конечно, придает им такой вид, который бы свидетельствовал о том, что они стали именно предметом сообщения, и потому несколько деформирует их модально и темпорально. Но accusativus cum infinitivo не просто деформирует сказуемое придаточного предложения, а с корнем уничтожает и подлежащее соответствующего придаточного предложения в именительном падеже и его сказуемое в виде verbum finitum. Поэтому термин «мыслительно-волевой» мы предпочитаем оставить за инфинитивным способом и не распространяем его на способ модально-временной.

Изложение анализируемого нами оборота в традиционных учебниках тоже отличается низкими качествами. Это изложение сводится к перечислению тех глаголов, которые требуют после себя accusativus cum infinitivo. Однако это перечисление никак не может удовлетворять своему назначению, потому что все зависит от контекста, в котором употребляются данные глаголы, и от их конкретной семантики, столь непохожей на их отвлеченные значения, перечисляемые в словарях.

Так, обычно говорится, что этот оборот ставится после verba dicendi et cogitandi. Дело, однако, здесь совсем не в самой речи и не в самом мышлении, а в такой речи и в таком мышлении, в котором имеется объективирующий акт мысли. Ведь если совершается ряд умозаключений, то никакой логический акт сам по себе еще не есть объективирующий акт, ибо иначе для нахождения и утверждения бытия было бы достаточно только одних логических дедукций. Чтобы фиксировать какой-нибудь предмет бытия, кроме чисто логического акта, необходимо так или иначе связать эту мысль с объективной действительностью, то есть, короче говоря, совершить объективирующий акт мысли. Если мышление только абстрактно и происходит без всякой связи с действительностью, то после таких глаголов мышления оборот accussativus cum infinitivo совершенно невозможен. И, прежде всего, невозможен после глагола cogitare, поскольку этот последний говорит гораздо больше о вращении мышления в самом себе, то есть о получении той или иной цепи умозаключений, чем о направленности на какой-нибудь внешний для него предмет. Говорят об употреблении этого оборота после verba sentiendi. Однако, если эти глаголы понимать в буквальном смысле слова, то есть как выражение непосредственного восприятия, чувственного или духовного, то после них опять невозможен никакой accusativus cum infinitivo, но нужно ставить винительный с причастием. Если мы говорим video patrem csribere – «я вижу, что отец пишет», – то тут меньше всего имеется в виду непосредственное восприятие пишущего отца. Это есть констатирование известного факта, которое делается в контексте того или иного рассуждения. Если же мы хотим выразить именно непосредственное восприятие пишущего отца, то по-латыни надо будет сказать video patrem scribentem. Точно также говорят об accusativus cum infinitivo после verba affectuum. Но мало того, что тут же следуют всякого рода исключения и оговорки, в латинском синтаксисе имеются целые главы, противоречащие этому утверждению. Стоит перевернуть несколько страниц традиционного учебника, как мы вдруг находим твердое учение о том, что после verba timendi всегда ставится ut с конъюнктивом. А что же, спрашивается verba timendi не есть verba affectuum? То же надо сказать и о постановке accusativus cum infinitivo после verba voluntatis.

Другими словами, традиционные учебники латинского языка поступают слишком внешне, поверхностно и механистично, когда в главе об accusativus cum infinitivo перечисляют группы глаголов, после которых этот оборот как будто бы ставится. На самом же деле каждый из таких глаголов нужно брать в его живом контексте, из которого было бы ясно его конкретное значение. Если этот контекст подчеркивает в этих глаголах момент объективирующего акта абстрагирующего мышления, тогда эти глаголы требуют асc. с. inf., будь то глаголы речи, мышления, чувствования, воли и т.д. Если же этого момента нет, и глаголы эти выражают либо непосредственное отношение к предмету, когда не ставится никакого вопроса об абстрагирующем мышлении, либо замкнутое в себе психическое состояние, когда отчетливо не ставится вопрос о направленности мысли на тот или иной объективный предмет, тогда accusativus cum infinitivo совершенно невозможен и нужно употреблять придаточное предложение с союзами ut, quod, cum и т.д. Таким образом, один и тот же глагол, выражающий состояние сознания или действие мышления и речи, может употребляться и с этим оборотом и без этого оборота, смотря по тому, имеется ли в виду направленность абстрагирующего мышления на предмет или не имеется.

Нечеткость и расплывчатость обычных изложений анализируемого оборота исключает всякую возможность не только понять сущность этого способа подчинения, но даже вообще понимание того, что это есть именно способ подчинения и не что-нибудь другое. Как мы показали выше, это есть именно способ подчинения, и притом очень острый, очень интенсивный, и для латинского языка весьма оригинальный. Можно сказать, что в своем законченном и регламентированном виде он только и есть достояние латинского языка, и притом достояние классического латинского языка, так что в таком виде ни до этого, ни после этого он никогда не появлялся.

5. Итог

Итог нашего обзора основных способов подчинения придаточных предложений в латинском языке ясен сам собою. Эмпирически исследуя все главнейшие типы придаточных предложений и отмечая характерные для них способы подчинения, мы нашли, что этих способов подчинения, в основном, совсем не так уж много. Мы находим возможным свести их всего только к четырем типам.

Если расположить их в порядке нарастающей интенсивности, то наиболее естественным будет сначала выдвинуть тот простейший способ подчинения, который никак не отражается ни на времени, ни на модусе придаточного предложения, а выражается только при помощи союза, вводящего данное придаточное предложение, или заменяющей его какой-нибудь другой части речи. Далее мы выдвигаем тот способ подчинения, который уже отражается на модусе придаточного предложения, но еще оставляет свободным время этого последнего. Это – модальный способ подчинения. Естественно заговорить о таком подчинении, которое касается уже не только времени, но и модуса придаточного предложения. Такой способ мы называем модально-временным, и он выражен по-латыни при помощи consecutio temporum. Наконец, имеется еще один способ подчинения, наиболее глубокий и наиболее интенсивный, при котором придаточное предложение уже теряет свой нормальный вид, превращая свое подлежащее исключительно только в объект для управляющего глагола, то есть в аккузатив, а свое сказуемое – только в абстрактное представление без всякой личной инициативы, то есть в инфинитив. Это – знаменитый латинский оборот accusativus cum infinitivo, который, как видим, является самым острым и самым резким завершением всякого подчинения придаточного предложения главному.

В таком виде можно было бы представить обзор основных способов подчинения в латинском языке.

Приступаем к приближенному решению второй задачи из поставленных выше, именно к вопросу о классификации придаточных предложений в латинском языке с точки зрения их подчинения главным предложениям.

§ 4. Классификация придаточных предложений по способу их подчинения

1. Определяющие придаточные предложения

Итак, ставим вопрос о том, в каких общеграмматических типах придаточных предложений употребляется первый способ подчинения, то есть свободный способ. Решаем эту задачу на первых порах чисто эмпирически. Мы просматриваем все типы придаточных предложений по порядку и видим, где возможно свободное подчинение: подчинение без изменения времени и модуса, а только при помощи союза. Эмпирическое исследование показывает, что такие предложения суть следующие:

1) дополнительные изъяснительные с quod explicativum;

2) относительные (в широком смысле, включая причинно-, условно- и уступительно-относительные);

3) временные (включая также предложения места, образа действия и сравнительные);

4) причинные с quod causale obiectivum, а также с каузальными quia, quoniam, quando;

5) условные;

6) уступительные;

7) итеративные (относительные, временные, условные).

То, что во всех этих предложениях может употребляться индикатив любых времен, это не требует доказательства и само собой разумеется по смыслу самих этих предложений. Может быть, кто-нибудь усомнится только в том, возможны ли в этих предложениях по первому способу подчинения modus potentialis и modus irrealis. То, что эти модусы возможны и постоянно наличны в условных и уступительных предложениях, об этом знают уже и традиционные учебники. Но то, что они возможны и в первых четырех из указанных типов придаточных предложений, явствует из того, что эти четыре типа предложений могут быть одновременно аподосисом условного предложения, то есть предложениями потенциальными или ирреальными.

И по-русски и по-латыни вполне осмысленно звучит относительное предложение «Человек, который подражал бы природе», совершенно независимо от того, какое будет главное предложение при таком придаточном. Это придаточное относительное предложение очевидно может содержать в себе конъюнктив любых времен, то есть быть потенциальным или ирреальным, функционируя одновременно и как аподосис соответствующего условного периода.

То же самое нужно сказать и о дополнительных экспликативных предложениях. Предложение, которое начинается с quod explicat., то есть с выражения «в том смысле, что», «то обстоятельство, что», конечно может содержать любой из трех основных модусов, поскольку здесь вполне мыслимо как реальное, так и всякого рода условное действие.

То же самое может быть и во временных и в причинных предложениях. Ясно только, что такие предложения, как «Когда бы человек следовал природе» или «Так как человек следовал бы природе», предполагающие то или иное условие (примерно – «если бы это было возможно»), очень мало чем отличаются от обыкновенных условных периодов. В условие здесь вносятся только едва заметные оттенки временности или причинности, которыми, конечно, легко пренебречь и которые делают эти предложения редкими. Принципиально, однако, во всех указанных шести типах придаточных предложений может вполне произвольно ставиться и modus realis, и modus potentialis, и modus irrealis вне всякой зависимости от соответствующего главного предложения.

Теперь и спросим себя: можно ли указанные семь типов придаточных предложений объединить в какую-нибудь одну цельную группу, и можно ли подметить в них какой-нибудь единый, их обобщающий смысловой принцип? Нам кажется, что эта группа из семи типов придаточных предложений отнюдь не является случайной, и что все эти предложения действительно подчиняются одному и совершенно определенному принципу. Принцип этот заключается в следующем.

Все эти семь типов придаточных предложений, поскольку речь идет здесь именно о придаточных предложениях, конечно, зависят от своих главных предложений. Однако зависимость эта чисто формальная, формально-грамматическая, но отнюдь не предметная, не объективная. Взяв, например, предложение времени, которое начинается с союза «когда», мы сразу же замечаем, что в предметном смысле отнюдь не главное предложение определяет собою данное придаточное, а, наоборот, данное придаточное предложение времени определяет собою свое главное предложение. Если мы сказали «когда человек следует природе, он не ошибается», то, хотя употребленное здесь придаточное предложение времени и зависит формально-грамматически от главного (зависимость эта видна уже из одного того, что оно не может употребляться самостоятельно, в то время как главное предложение «он не ошибается» может существовать сколько угодно самостоятельно), тем не менее в предметном смысле именно оно, это придаточное предложение времени, определяет собою главное предложение. Именно, не отсутствие ошибок определяет собою следование природе, но по смыслу данного сложного предложения как раз следование природе определяет собою отсутствие ошибок. Это же самое нужно сказать и обо всех прочих придаточных предложениях, входящих в нашу группу; и предмет этот настолько очевидный, что не стоит и вдаваться в его обсуждение.

Назовем всю эту группу из семи типов придаточных предложений определяющими придаточными предложениями. Следовательно, определяющее придаточное предложение есть то, действие которого, несмотря на свою формально-грамматическую зависимость от управляющего глагола, в предметном и объективном смысле само его определяет, будучи либо его условием, либо его причиной, либо временной предпосылкой, либо его конкретизирующим изъяснением. Действие придаточного предложения здесь всегда преобладает над действием главного предложения, в том или ином смысле предшествует, в том или ином смысле является его предпосылкой, его условием, приматом над ним. Это и значит, что оно его определяет.

Но если первый, то есть свободный способ подчинения свойствен определяющим придаточным предложениям, то спрашивается, можно ли этот тезис перевернуть и сказать, что только одни определяющие придаточные предложения и могут пользоваться этим способом подчинения. Для решения этого вопроса надо пересмотреть остальные типы придаточных предложений и установить, какие способы подчинения в них возможны и можно ли на этом основании отмежевать определяющие придаточные предложения от остальных.

2. Определяемые придаточные предложения

Сгруппируем оставшиеся типы придаточных предложений, то есть не входящие в группу определяющих, и получим такой список:

1) логически обосновывающие с cum causale, следственные;

2) целевые, целевые с ut finale, дополнительные целевые с ut obiectivum, дополнительные целевые с verba impediendi и verba timendi, дополнительные предложения с quin после отрицательных выражений;

3) косвенный вопрос, придаточные предложения в косвенной речи.

Эмпирическое исследование этой группы придаточных предложений устанавливает сразу два следующих фундаментальных обстоятельства.

Во-первых, в противоположность предыдущей группе, все эти придаточные предложения необходимо назвать определяемыми, поскольку в них наблюдается не только формально-грамматическая зависимость от их главных предложений, но и объективная зависимость их действий от действий главных предложений.

В самом деле, там, где есть хотя бы какой-нибудь намек на цель или на следствие, там всегда будет объективная зависимость от главного предложения. Цель – это то, что только еще может или должно быть достигнуто, в то время как главное предложение уже само по себе говорит о достижении. Точно так же и выражаемое придаточным предложением последствие, которое по самому своему смыслу отнюдь не определяет главного предложения, а наоборот, вытекает из действия главного предложения и, следовательно, определяется им.

Что касается предложений, названных нами логически обосновывающими, то необходимо заметить, что основание и следствие в логике друг друга обусловливают и друг без друга невозможны, существуя совершенно одновременно и друг друга определяя. Поэтому логически обосновывающие предложения можно относить к определяемым предложениям. В них в скрытом виде уже содержится то, что является их следствием и в этом смысле предметом определения. Однако разница между cum causale, указывающим больше на логическое основание, и quod causale, указывающим больше на фактическую причину, тоже весьма текучая, вследствие чего употребление и понимание этих союзов у римских авторов весьма пестрое и разнообразное, что, конечно, не может не отражаться и на понимании самих логически обосновывающих предложений.

Когда мы говорим: Cum naturam ducem sequaris, nunquam aberras – «Так как ты следуешь природе, то ты не ошибаешься», – то делаем здесь логическое заключение такого типа: так как ты следуешь природе, а природа всегда безошибочна, то ты никогда не ошибаешься. Но можно сказать и так: Nunquam aberras, quia naturam ducem secutus es. Здесь вместо causale с конъюнктивом стоит quia с индикативом, почему и смысл этого предложения будет другой, а именно не выводной, не обосновывающий, а зависящий от реальной и объективной причины. «Ты не ошибаешься, потому что ты последовал природе». В таком предложении латинский автор вовсе не хочет сказать, что следование природе всегда ведет к безошибочному поведению. И он этим не хочет сказать также и того, что безошибочное поведение только и может вытекать из следования природе. Следование природе может вести также и к ошибкам; а безошибочное поведение может основываться и на чем-нибудь другом, например, на большом уме. О чем же говорит такое предложение, содержащее причинный союз с индикативом? Оно говорит только о том, что в данном случае, при данном стечении обстоятельств, в такой-то известной обстановке твое следование привело к безошибочному поведению. На то и стоит тут индикатив, что автор такого предложения хочет выразить фактическое положение дела; фактически возникшую связь безошибочного поведения с подражанием природе, а не логически необходимую связь между тем и другим.

Таким образом, разница между логически обосновывающим предложением с cum causale и фактически причинно-объясняющим предложением с индикативными причинными союзами совершенно ясна. И все же, повторяем, разница между тем и другим в живой латинской речи часто сглаживается, так что иной раз и сами латинские авторы не очень разбираются в том, какой аргумент они приводят, отвлеченно-логический или фактически-причинный.

Всмотревшись в приведенную группу определяемых придаточных предложений, мы также можем не заметить большой целесообразности включения в нее именно данных типов придаточного предложения. Действительно, если речь идет об определении какого-то действия, то важно, прежде всего, установить то основание, из которого оно вытекает; а в дальнейшем необходимо формулировать и то, что именно здесь вытекает, то есть логическое следствие. Поскольку, с античной точки зрения, основание, как и любая общность, трактуется не формально-логически, то есть не как нечто лишенное всякой конкретности, но как нечто, включающее в себя всякую конкретность и частность, то основание есть уже начало определения, и в своих следствиях оно только выявляется и получает частное значение. Вот почему логически обосновывающее предложение с латинской точки зрения надо относить не к определяющим, а к определяемым, в то время как фактически-обосновывающее, причинно-обосновывающее надо относить к определяющим.

Далее, получив логическое следствие, мы начинаем видеть, куда направлялось определяемое действие и к чему оно стремится, то есть видим его цель. Этим, однако, определение действия не кончается, так как до сих пор оно было у нас по-преимуществу логическим. Необходимо, чтобы цель осуществилась, и чтобы об этом осуществлении было сообщено. Правда, уже в предложениях следствия латинский язык слабо различает логическое и фактическое, поскольку для ut consecut. нет такого индикативного аналога, который имеется для cum causale. Но для полноты определяемого предмета важна не только его логическая значимость или фактическое наличие, но и та или иная выраженность и обработка в целях его сообщения одним сознанием другому сознанию. Обработка эта может или только еще ставиться в виде вопроса или сообщаться в виде чего-то уже установленного. Вопрос об осуществлении действия придаточного предложения есть косвенный вопрос; а развернутое сообщение о тех предметах и действия, которые определяются в придаточном предложении его главным предложением, есть косвенная речь.

Если мы к этому добавим, что введенные в наш список предложения с quin тоже являются предложениями дополнительными и, в частности, целевыми, то весь перечень определяемых предложений получит у нас свое полное обоснование как перечень именно определяемых придаточных предложений. Впрочем, не худо и вообще иметь ясное представление о составе латинских предложений цели, которые обычно, как и весь латинский синтаксис, излагаются слишком дробно и бессвязно.

Ярче всего цель представлена, конечно, в предложениях с ut finale. Здесь цель выражается только одним этим предложением с ut finale и больше ничем другим. В предложениях с ut obiectivum цель выражается не только этим придаточным предложением с ut obiectivum, но и соответствующим главным предложением (с глаголами «заботиться», «требовать» и прочими), а предложение с ut obiectivum в данном случае только дополняет, развивает и уточняет ту цель, которая выражена в главном предложении. Следовательно, предложение с ut obiectivum в целевом отношении гораздо слабее. Еще слабее цель выражается в придаточных предложениях после verba impediendi. Здесь имеется в виду не столько достижение цели, сколько избежание ее. Близки к этому и дополнительные предложения после verba timendi: timeo, ut veniat – значит, собственно говоря, «боюсь, что он не придет, и в то же время хочу, чтобы он пришел»; а предложение timeo, ne veniat означает «боюсь, что он придет, и в то же время хочу или принимаю меры, чтобы он не пришел». Таким образом, в предложениях боязни цель падает до степени волюнтативной попытки достигнуть или избежать ее. Наконец, в предложениях с quin целевой характер придаточного предложения делается еще менее заметным и граничит с простым объективно-дополнительным предложением.

Во-вторых, – и тут уже все традиционные учебники латинского языка единогласно твердят одно и то же, – во всех этих типах придаточных предложений последовательно и неуклонно проводится consecutio temporum. О косвенных вопросах и о придаточных предложениях в косвенной речи нечего и говорить; это – школьная азбука. Что же касается предложений цели, будь то в чистом виде или в виде дополнительных предложений, то все полагающиеся по consecutio temporum формы не употребляются здесь только потому, что этому мешает самый смысл данных придаточных предложений. Ведь цель может только предстоять, но не может ни сопутствовать, ни предшествовать ее достижению. Поэтому в предложениях цели ставится только coni. praes. после главного времени управляющего глагола и coni. imperf. после исторического времени управляющего глагола, причем оба конъюнктива имеют здесь будущее целевое значение. В предложениях следствия consecutio temporum, как мы увидим ниже, соблюдается отнюдь не всегда и всецело зависит от намерения пишущего или говорящего. Но в тех случаях, где она употребляется, предложение следствия допускает любые конъюнктивы, кроме, может быть, coni. plusquamperf., поскольку характерный для этого последнего признак прежде-прошедшего противоречит самому понятию следствия, всегда следующему за своим основанием, а не предшествующему ему. Впрочем, в редких случаях в предложениях следствия возможен и coni. plusquamperf.

Эти два обстоятельства, которые каждый может легко получить эмпирическим путем из просмотра более или менее пространного руководства по латинскому синтаксису, имеют огромное значение для характеристики латинского сложного предложения. Действительно, они устанавливают тот непреложный факт, что все определяемые придаточные предложения подчиняются своим главным предложениям только при помощи модально-временного способа, то есть при помощи consecutio temporum. Это факт огромной важности, и без него нечего и думать давать формулировку каким-нибудь законам латинского сложного предложения.

Все же, однако, поставленный у нас выше вопрос о возможности разных способов подчинения в определяющих придаточных предложениях этим еще не решается, как не решается он и относительно определяемых придаточных предложений. Сейчас нужно этот вопрос поставить вплотную. Что касается определяемых придаточных предложений, то уже беглый просмотр хотя бы учебных материалов приводит к очень твердой констатации того факта, что никаких других способов подчинения, кроме consecutio temporum, здесь не проводится и не допускается даже в порядке исключения. Иначе обстоит дело в области определяющих придаточных предложений.

3. Определяемо-определяющие придаточные предложения

Эмпирически просматривая материалы, относящиеся к определяющим предложениям, мы замечаем, что кроме свободного подчинения, указанного у нас выше, здесь возможен еще и модально-временной способ, то есть consecutio temporum. Способ этот употребляется здесь далеко не везде, так что имеет смысл специально выделить ту группу определяющих предложений, где он по-латыни возможен. Эта группа – следующая.

1. Предложения относительные-обосновывающие; относительные-следственные; относительно-целевые; относительные-субъективные (косвенные); относительные-желательные; относительно-итеративные.

2. Предложения временные-целевые (союзы dum, donec, quoad с coni. в значении «пока не»); временные-обосновывающие с cum historic.; временные-итеративные; временные, развивающие данное понятие в прямом смысле (типа fuit tempos cum…) или в противоположном (с cum adversat.).

3. Предложения причинно-субъективные, или косвенные с quod causale subiectivum.

4. Предложения условно-желательные (союзы dum, modo, dummodo с coni. в значении «только бы», «лишь бы»).

Эмпирическое исследование показывает, что каждое предложение этой группы содержит в себе элементы как определяющего, так и определяемого придаточного предложения, почему все эти предложения и можно назвать определяемо-определяющими.

Прежде всего, в некоторых из этих предложений этот смешанный характер виден сам собою. Таковы относительные-целевые и временные-целевые, а также относительные-обосновывающие и временные-обосновывающие. Поскольку эти предложения – относительные или временные, постольку они определяющие; а поскольку они целевые или обосновывающие, постольку они определяемые. Далее, если логически-следственные отнесены у нас к определяемым предложениям, то относительно-следственные окажутся тоже в этой группе. Наконец, относительные-субъективные, или относительно-косвенные, а также причинные-субъективные с quod causale subiectivum, когда причина приводится в качестве мнения кого-нибудь, кроме пишущего или говорящего, явно представляют собою смешение обыкновенного относительного или причинного, то есть определяющего придаточного предложения, и косвенной речи, то есть определяемого придаточного предложения. Отнесение всех этих предложений в данную группу формально вытекает из сопоставления определяющей и определяемой групп.

Немного иначе обстоит дело с относительными-итеративными и временными-итеративными. Греческий язык в итеративных предложениях всегда ставит конъюнктив, тем самым показывая, что повторяемость действия не есть просто дискретное множество действия, а содержит в себе единый принцип, указывающий на переход от одного действия к другому (конъюнктив есть ведь как раз модус перехода и сдвига, модус наступления действия). Латынь в этом смысле поступает значительно грубее. С латинской точки зрения повторяемость и многократность действий есть просто неопределенное множество действий, возникающих совершенно самостоятельно. Поэтому классическая латынь во всяких итеративных предложениях ставит, как правило, индикатив, почему мы и отнесли итеративные предложения прежде всего к определяющим придаточным предложениям с 1-м типом подчинения. Но кое-где уже и в классической латыни, и гораздо чаще в после-классической латыни, ставится, на греческий манер, конъюнктив. Если этот конъюнктив понимать как обыкновенный потенциальный конъюнктив, то все итеративные предложения (относительные, временные и условные) также необходимо причислять к определяющим предложениям, где, как мы знаем, времена и наклонения ставятся такие же, как и в независимых предложениях. Если же конъюнктив понимать здесь на манер определяемых придаточных предложений, то есть подчеркивать в нем моменты основания, следствия, цели и так далее, то ясно, что такого рода относительные-итеративные, временные-итеративные и условно-итеративные необходимо будет относить к определяемо-определяющим придаточным предложениям. Здесь мы остановились на этом последнем, имея в виду возможность соответствующего толкования конъюнктива.

Весьма интересный тип придаточных предложений из этой группы составляют те, которые, будучи в основном временными, содержат в себе раскрытие какого-нибудь момента действия главного предложения или установку действия, противоположного действию главного предложения. К общему определяющему характеру таких придаточных предложений присоединяется здесь выражение и самого определяемого предмета (например, в виде следственного оттенка), почему и они тоже должны быть относимы в данную группу.

Наконец, поскольку желаемое (так же как и цель) есть то, что не просто существует, но только еще может быть или должно быть достигнуто, то это делает желательные предложения определяемыми, а потому выражение желательности в относительных и условных предложениях тоже делает эти относительно-желательные и условные-желательные предложения определяемо-определяющими.

4. Неполно-подчиненные придаточные предложения

Мы рассмотрели придаточные предложения, применяющие 1-й способ подчинения и применяющие 3-й способ подчинения. Теперь рассмотрим придаточные предложения, применяющие 2-й способ подчинения, то есть модальное подчинение с сохранением независимости времени. Перечислим эти предложения.

1) По правилу attractio modi – предложения (главным образом относительные и условные) в зависимости от конъюнктива или инфинитива главного и чаще другого придаточного предложения.

2) По правилу repraesentatio temporum – все придаточные предложения, подчиненные правилу consecutio temporum, но допускающие coni. praes. и perf., несмотря на историческое время управляющего глагола, в целях того или иного представления их действия не с точки зрения субъекта главного предложения, а с точки зрения пишущего или говорящего. Сюда относятся: а) косвенные вопросы, б) относительные, в) временные (адверсативные), г) причинные, д) следственные, е) условные, ж) уступительные, з) целевые предложения.

Этот небольшой список модально-подчиненных придаточных предложений с независимостью их времени имеет немалое значение. Особенно важен тип фактически следственных придаточных предложений, действие которых пишущий или говорящий представляет со своей точки зрения, то есть как наличное при нем в настоящем или как бывшее до него в прошлом. Когда имеется в виду не только самый вывод следствия, но по-преимуществу объективный результат этого вывода, то сила факта в данном случае приводит и к независимости времени этого факта, то есть к выходу за пределы consecutio temporum. Если мы скажем: Hic homo adeo naturam ducem secutus est, ut nunc non abberret – «Этот человек до того последовал природе, что теперь он уже не ошибается», – то здесь после исторического времени главного предложения стоит не историческое время конъюнктива, а настоящее время конъюнктива. Тот, кто так пишет или говорит, очевидно, представляет себе отсутствие ошибок «этого человека» именно в настоящем, в настоящем для самого пишущего или говорящего. Здесь время придаточного предложения оказалось вырванным из контекста consecutio temporum и стало независимым от главного предложения. Это очень яркий тип чисто модального подчинения при сохранении временной независимости. Такие предложения мы называем неполно-подчиненными.

Поскольку примеров на attractio modi обычно приводится в учебниках достаточно, мы сейчас не будем касаться этого слишком очевидного предмета и не будем приводить примеров. Гораздо реже приводятся примеры на repraesentatio temporum, кроме только что указанных предложений следствия. Поэтому на оставшиеся типы repraesentatio temporum стоит привести хотя бы некоторые примеры.

Цезарь (Bell. Gall. 1 14), упрекая гельветов в гордости и хвастовстве, напоминает им, что боги иной раз долго терпят человеческие преступления именно тогда, когда хотят строже наказать людей. И после исторического времени управляющего глагола – Caesar respondit – мы здесь читаем:

Consuesse enim deos immortales, quo gravius homines ex commutatione rerum doleant, quos pro scelere eorum ulcisci velint, his diuturniorem impunitatem concedere –

«Ведь бессмертные боги имеют обыкновение оставлять более долгое время безнаказанными тех, которым они хотят отомстить за их преступление, чтобы тем тяжелее люди страдали вследствие перемены обстоятельств».

Здесь в порядке consecutio temporum глаголы «хотят» и «страдали» мы ожидали бы в coni. imperf. Но тогда это значило бы, что Цезарь говорит о воле богов и страдании людей только в то время, когда он вел эти переговоры с гельветами. Однако Цезарь хочет превратить свои слова о воле богов и страдании людей в общее суждение, имеющее значение для всех времен. Поэтому он вырывает указанные глаголы из контекста consecutio temporum, то есть делает их времена независимыми, и потом ставит их в настоящем времени для выражения постоянства и обобщенности.

Далее, когда имеется условный период в зависимости от исторического времени управляющего глагола, то в латинском языке является большим неудобством то обстоятельство, что по правилу о последовательности времен протасис всех основных форм условного периода, то есть и реального, и потенциального, и также ирреального, всегда одинаково должен стоять в coni. imperf. или plusquamperf. Правда, часто вовсе и не требуется точное различение трех основных форм условного периода в контексте косвенной речи. Однако само собой разумеется, такая невыразительность и неповоротливость языка может вести иной раз и к недоразумениям. В таких случаях латинский язык находит очень простой выход: он просто не применяет полностью правило последовательности времен и вместо модально-временного подчинения проводит одно только модальное подчинение, вырывая сомнительное время из контекста consecutio temporum и заменяя его через coni. praes. для подчеркивания наличной здесь потенциальности. У Цезаря (там же I 34):

Ariovistus respondit: Si quid ipsi se velit, ilium ad se venire oportere –

«Ариовист ответил, что если ему что-нибудь нужно было бы от Цезаря, то он сам к нему пришел бы; а если Цезарь чего-нибудь от него хочет, то нужно ему прийти к нему».

В этом предложении протасис – «если ему что-нибудь нужно было бы от Цезаря» – содержит coni. imperf., потому что в данном случае Ариовисту не важно, имеется ли здесь в виду реальность, потенциальность или ирреальность его нужды в Цезаре. Ариовист ведет себя очень гордо, и он не находит нужным даже и вообще ставить вопрос о своем обращении к Цезарю. Другое дело протасис «если Цезарь чего-нибудь от него хочет». Ведь перед этим Цезарь как раз обратился к Ариовисту с предложением о свидании. И Ариовисту хочется подчеркнуть, что намерения Цезаря вполне реальные или, в крайнем случае, потенциальные. Поэтому, вопреки историческому времени управляющего глагола, здесь стоит не coni. imperf., формально предписываемый правилом последовательности времен, a coni. praes. Таким образом, здесь осталось только одно модальное подчинение, а время от этого подчинения освободилось.

Что касается неполного подчинения в других придаточных предложениях и какого-то внезапного, совершенно неожиданного нарушения consecutio temporum, то мы приведем один разительный пример из Ливия, весьма наглядно иллюстрирующий всю обоснованность этого нарушения. Ливий, рисуя знаменитую тяжбу между Вергинием и децемвиром Аппием Клавдием из-за дочери первого, вкладывает в уста Вергиния очень страстные речи против Аппия Клавдия, употребляя в целях наглядности представления перфекты конъюнктива вместо ожидаемых по consecutio temporum имперфектов и плюсквамперфектов. Чтобы не загромождать наш текст длинными латинскими фразами, мы приведем интересующий нас текст (Liv. III 57) в русском переводе, вставляя, где это надо, латинские слова подлинника.

«Пусть граждане взглянут (respicerent) на трибунал – это убежище для всякого рода злодеяний, где этот бессменный децемвир, враг имущества, неприкосновенности и жизни граждан, угрожавший всем розгами и секирой, презирающий богов и людей, сопровождаемый палачами, а не ликторами, обратившись от грабежа и убийства к прелюбодеянию, на глазах римского народа подарил (dederit) своему клиенту, служителю своего ложа, свободнорожденную девушку, точно военнопленную, вырвав ее из объятий отца; где своим жестоким декретом и преступным решением он вооружил (armaverit) десницу родителя против дочери; где пораженный не столько убийством, сколько помехою прелюбодеяния, он приказал (iusserit) свести в тюрьму жениха и деда, несших бездыханное тело девушки. Тюрьма, которую он обыкновенно (sit solitus) называл домом римских плебеев, выстроена и для него. Поэтому, сколько бы раз он ни протествовал (provocet), столько же раз он предлагает ему третейского судью (и готов потерять залог), если он не постановил решения против свободы в пользу рабства (ni vindicias dederit). Если же он не пойдет (eat) к судье, то Вергиний прикажет свести его, как осужденного, в тюрьму».

Мы нарочно привели этот длинный отрывок из Ливия без сокращений, чтобы читателю стало ясным настроение духа Вергиния. Вергиний сильно взволнован, и он осыпает Аппия Клавдия множеством всякого рода обвинений и упреков. Ошибки и преступления Аппия Клавдия он слишком ярко себе представляет и фиксирует их как бы перед своими глазами. Вот почему после respicerent, конъюнктива исторического времени, который согласно consecutio temporum формально требует после себя coni. imperf. или plusquamperf., мы везде имеем в его речи конъюнктивы перфекта или настоящего времени, то есть те самые конъюнктивы, которые ставятся в косвенных вопросах после главных времен управляющего глагола и которые по этому самому обладают характером наибольшей живости, наглядности и конкретно фиксируемого наличия в прошлом или настоящем. Если бы Ливий поставил бы здесь везде coni. imperf. или plusquamperf., то это означало бы просто зависимость соответствующих действий от основного действия, выраженного в главном предложении с respicerent. Но Вергиния интересуют все эти зависимости действия Аппия Клавдия не как зависимые от того обращения внимания на судебное дело, на котором здесь он настаивает (это – вещь мало интересная и для Вергиния само собой очевидная), они интересуют его как предмет вполне самостоятельный, как предмет наличный перед глазами и вопиющий о своей несправедливости. Поэтому-то Ливий и вырывает всю речь Вергиния из ожидаемого нами контекста consecutio temporum и делает ее как бы независимой.

Наконец, и предложения цели отнюдь не всегда так уж механически подпадают под consecutio temporum (о каковом подпадении мы говорили выше, в п. 3). Стоит только пишущему или говорящему более интенсивно фиксировать перед своими глазами действия в предложении цели, как уже ставится здесь coni. praes., несмотря на историческое время управляющего глагола. В комедии Плавта «Амфитрион» (195) Сосия говорит: «Меня Амфитрион послал (praemisit) из гавани домой, чтобы я это сообщил (nuntiem) его жене». Это сообщение настолько важно и интересно для Сосии, что он ставит здесь coni. praes. вместо ожидаемого по consecutio temporum после исторического времени управляющего глагола coni. imperf. И тем более этот coni. praes. можно ставить в предложениях цели после исторического времени управляемого глагола, если имеется в виду достижение цели в настоящем. Так, у Цицерона (In Verr. IV 42) читаем: «Итак, счастливая судьба дала тебе судью, чтобы мы предали (dedamus) тебя ему, связанным по рукам и ногам». Здесь после dedit стоит в предложении цели coni. praes. для выражения того, что цель, поставленная раньше счастливой судьбой, достигалась не раньше, в свое время, а именно теперь, в настоящее время.

Таким образом, неполное подчинение, когда в придаточном предложении оказывается подчиненным главному предложению только наклонение, а не время, играет значительную роль в семантике сложного предложения и часто выполняет весьма тонкую семантическую функцию. Ниже мы еще раз столкнемся с этим при обсуждении закона неполного подчинения (§5, п. 2 и §6, п. 7).

5. Сверхполно-подчиненные придаточные предложения

Если мы вспомним то, что выше (§3, п. 4) было сказано о 4-м способе подчинения, то не нужно будет удивляться тому, что придаточные предложения, применяющие этот способ, мы теперь назовем сверхполно-подчиненными. Мы уже разъяснили, почему accusativus cum infinitivo есть гораздо более полное подчинение, чем consecutio temporum, не говоря уже о простом модальном подчинении. И не будем повторять этой характеристики. Сейчас мы должны дать только список придаточных предложений, подчиненных этим способом.

Список этот очень краткий. Он состоит только из одного accusativus cum infinitivo. Другими словами, сюда относятся только главные предложения косвенной речи. Правда, поскольку accusativus cum infinitivo, как мы уже знаем, ставится не только после глаголов мышления и речи, но и после всяких глаголов, указывающих на мыслительно-объективирующую направленность действия, постольку этот способ подчинения может быть и не только в главных предложениях косвенной речи. Этот оборот ставится после всякого рода verba sentiendi, affectuum, voluntatis и т.д., когда он вовсе не трактуется как главное предложение какой-нибудь косвенной речи. Поскольку, однако, мы говорим здесь о способах подчинения именно придаточных предложений, то мы вправе сказать, что именно главные предложения косвенной речи и являются теми придаточными предложениями, которые применяют этот способ подчинения.

6. Итог

Проанализированная нами классификация придаточных предложений по способам их подчинения может быть подытожена в следующем виде. В модели, которую мы здесь даем, каждый квадрат обозначает тот или иной тип придаточного предложения, а линии, которыми соединяются квадраты, указывают на связь соответствующих типов предложения.

1. Определяющие

2. Определяемые

Неполно-подчиненные (1, 2)

Определяемо-определяющие (1, 2)

Сверхполно-подчиненные (2)

В таком простом и ясном виде можно было бы представить принцип латинского синтаксиса сложного предложения вместо традиционного сумбура, который царит в трактовке традиционной грамматикой отдельных типов придаточных предложений и их способов подчинения.

7. Терминологические замечания

В настоящем параграфе нами использована терминология, которая не вполне отвечает требованиям науки и логики, но которую трудно заменить какой-нибудь более совершенной терминологией. Пока здесь не выработана адекватная терминология, мы ограничимся только некоторыми критическими замечаниями.

Термины «определяющее» и «определяемое» придаточное предложение уязвимы в том отношении, что второй из них в значительной мере тоже может быть заменен первым. Если предложения времени, причины, условия и так далее, как выражающие тот или иной примат действия над действием главного предложения, действительно могут считаться и называться определяющими, то, например, предложения цели отнюдь не являются только определяющими, поскольку цель есть не только то, что определяется лицом или вещью, стремящимися к цели, но она и сама в известной степени определяет развитие и направление движущихся к ней лиц или предметов. Поэтому предложения цели, собственно говоря, настолько же могут называться определяемыми, насколько и определяющими. Что же касается, например, обосновывающих предложений, то их определяющий характер прямо бросается в глаза, хотя мы и отнесли их к определяемым.

Такая неувязка в избранной нами терминологии объясняется другим ее недостатком: самый термин «определение» имеет здесь разный смысл. Когда мы говорим об «определяющих» придаточных предложениях, то мы имеем в виду то, что действие таких придаточных предложений фактически в самой действительности определяет собою действие главного предложения. Когда же у нас речь идет об «определяемых» придаточных предложениях, то уже по одному тому, что здесь – царство конъюнктива, мы говорим об определении совсем в другом смысле слова. Конъюнктив есть наклонение становления, перехода, сдвига, действия, и притом не внешнего становления, а становления внутреннего, существенного, смыслового, необходимого. Основание, следствие, цель указывают, прежде всего, на чисто смысловые процессы, почему они и выражаются по-латыни исключительно конъюнктивом. Но в этой смысловой области очень трудно различать определяющее и определяемое. Так, например, основание есть, с одной стороны, то, что определяет. Однако определяя собою вытекающие из него следствия, оно и само конкретизируется, само переходит на другую и притом более высокую ступень, само определяется. Это же можно сказать и о следствии, и о цели. Таким образом, становящийся смысловой характер конъюнктива одновременно является и определяющим и определяемым, так что в строгом смысле слова разделение предложений на эти два типа логически невозможно.

Ясно, что если мы пользуемся такой терминологией, то только чисто условно и предварительно, не имея другой, более совершенной терминологии. Наши определяющие придаточные предложения есть, собственно говоря, фактически определяющие. А наши определяемые придаточные предложения есть, собственно говоря, смысловые или созидательно-смысловые предложения. Наконец, для тех же целей можно было бы использовать и термины «статический» и «динамический», назвав наши определяющие предложения статическими, а наши определяемые предложения – динамическими. Первый термин неплохо соответствует своему назначению, поскольку здесь имеются в виду индикативные предложения; и второй термин тоже неплох, поскольку он относится исключительно к предложениям конъюнктивным. Но эта терминология имеет ту же отрицательную сторону, что и терминология, избранная нами: она не отражает разницы между фактическим и смысловым определением.

Таким образом, здесь можно употреблять только условную терминологию, не гоняясь за точностью выражения, а только за точностью выражаемых научных категорий. Сами же эти категории, а именно категории разных типов подчинения и соответствующих им придаточных предложений, являются совершенно точными и не могут вызывать никакого сомнения.

§ 5. Основные законы сложного предложения

Под законом сложного предложения мы здесь понимаем только принцип взаимоотношения между главной и придаточной частью этого предложения. А так как их взаимоотношение есть не что иное, как тот или иной способ подчинения, то закон сложного предложения должен вскрыть связь разных типов придаточных предложений с характерными для них способами подчинения. Ответив на вопрос, почему тот или иной тип придаточного предложения требует того или иного способа подчинения, мы тем самым начинаем приоткрывать внутреннюю закономерность и всего сложного предложения. Поскольку типы предложений и способы их подчинения нами выяснены, теперь мы можем попытаться сформулировать некоторые закономерности и самого сложного предложения.

1. Закон свободного подчинения

Этот закон можно формулировать так.

Все определяющие придаточные предложения требуют свободного подчинения, то есть такого употребления модусов и времен, которое имеет место в независимых предложениях.

В самом деле, определяющие придаточные предложения, поскольку их действие так или иначе преобладает над действием соответствующих главных предложений, не могут быть слабее этих последних и должны допускать, по крайней мере, все те модусы и времена, которые имеют место в независимых предложениях. Однако более свободного употребления модусов и времен, чем в независимых предложениях, вообще не может существовать. Следовательно, определяющие придаточные предложения допускают все те модусы и времена, которые употребляются и в независимых предложениях, и пользуются ими так же свободно, как и эти последние.

2. Закон неполного подчинения

Он гласит следующее.

Всякое придаточное предложение, модально подчиненное главному предложению, может сохранять время своего действия независимым от главного предложения, если для этого имеются достаточные основания с точки зрения пишущего или говорящего.

Эти случаи модального, но не временного подчинения придаточного предложения главному, весьма многочисленны. Они перечислены выше, в §4, п. 4. Сводятся они, как было указано, к двум принципам. Согласно первому принципу, или attractio modi, конъюнктив главного или придаточного предложения может распространить свою конъюнктивность на подчиненный ему индикатив, причем подчинение времени здесь не обязательно. Эмпирическое исследование показывает, что это втягивание конъюнктивом зависящего от него индикатива в свою модальную сферу исключительно зависит от намерения пишущего или говорящего и не содержит в себе ничего обязательного. Согласно второму принципу, или repraesentatio temporum, пишущий или говорящий, обозначивший путем конъюнктива зависимость придаточного предложения от главного, тоже имеет право рассматривать времена данного придаточного предложения не как зависимые от главного предложения, а как самостоятельно предстоящие его собственному умственному взору.

Закон о repraesentatio temporum является весьма наглядным и осязательным образцом латинской тонкости в проблемах подчинения; и жаль, что наши педагоги мало обращают на это внимания. Правда, некоторой отговоркой может быть то, например, что repraesantatio temporum в предложениях следствия, вообще говоря, довольно нечасто в классической латыни (кроме Корнелия Непота). Но этот закон имеет большое распространение в дальнейшей латыни, а у Светония в предложениях следствия он даже забивает обычно правила о последовательности времен. Эмпирическое наблюдение показывает, что это помещение пишущим или говорящим изображаемого им следствия перед своими глазами отодвигает на второй план даже и обычные свойства грамматических времен. Сплошь и рядом перфект, стоящий в предложении следствия после исторического времени главного предложения, вовсе не имеет своей спецификой законченность или моментальность действия. В этом случае он может обозначать, смотря по контексту, и законченность и обобщенность и даже многократность. Таким образом, специфика перфекта в данном положении вовсе не видовая, а именно репрезентативная. Автор просто хочет сказать, что действие, возникшее в данном случае как следствие действия главного предложения, имело место до него. Пишущий или говорящий как бы сравнивает его с тем временем, которое является для него настоящим, и утверждает, что рассматриваемое им следствие относится не к настоящему, а именно к прошедшему для него, для автора, времени. Это есть репрезентация следствия в прошлом. Недаром такой способ употребления модуса характерен для историков, например, для Ливия. Историк здесь не только выводит следствие из рассматриваемых им событий, но и в то же время как бы помещает это следствие перед своими глазами, репрезентирует его, хотя и в прошлом. Этот оттенок очень важно учитывать всякому, кто хотел бы разобраться в тонкостях латинского сложного предложения.

Важен и другой оттенок такого же неполного подчинения, когда предложение следствия подчинено главному предложению по модусу своего сказуемого, не по его времени. Именно, берем случай исторического времени главного предложения и перфекта в зависящем от него предложении следствия, когда этот перфект оказывается perfectum praesens. Приведем трафаретный пример, который авторы учебников списывают друг у друга и все вместе у Кюнера, но который почти никогда не подвергается достаточному анализу. Цицерон (In. Verr. V 10, 27) пишет:

(Verres) dabat se labori atque itineribus, in quibus usque eo se praebebat patientem atque impigrum, ut eum nemo unquam in equo sedentem viderit –

«Веррес предавался труду и путешествиям, во время которых он настолько обнаруживал себя выносливым и деятельным, что никто никогда не видел его сидящим на лошади».

Согласно обычному правилу о последовательности времен, мы ожидали бы здесь в предложении следствия coni. imperf., который обозначал бы здесь только одновременность двух действий: одного, причинного – деятельности Верреса, и другого, следственного – видимой для всех других его неутомимости. Почему? Потому, что результаты деятельности Верреса сказывались еще во время составления Цицероном этой его речи против Верреса; и они настолько били в глаза, что их одновременность с самой деятельностью Верреса уже отступала на второй план в сравнении с их непосредственной значимостью для прошедшего и настоящего. Поэтому Цицерон забывает здесь правило о последовательности времен и оказывается во власти правила об их репрезентации. Следствия, вытекавшие из деятельности Верреса, несмотря на всю их связанность с этой последней, являются здесь предметом самостоятельного рассмотрения и притом не только в прошлом, но и в настоящем для Цицерона времени.

Таковы те модально-временные тонкости, которые имеет в виду закон неполного подчинения.

Эти языковые факты, эмпирически находимые нами в латинском синтаксисе, являются вполне определенной закономерностью, которая нами формулируется в виде закона неполного подчинения.

Возможно, что специальное исследование обнаружит в латинском языке еще и другие факты модального подчинения с сохранением независимости времени. Некоторое их количество мы еще приведем ниже в §6, п. 7.

3. Закон полного подчинения

Как можно без труда усмотреть из предыдущего параграфа, закон этот имеет следующий вид.

Все определяющие и все определяемо-определяющие придаточные предложения требуют модально-временного подчинения, или consecutio temporum. Другими словами, любое придаточное предложение может при соответствующих условиях подчиняться правилу с consecutio temporum.

Это – наиболее обширная и самая фундаментальная закономерность латинского синтаксиса сложного предложения. Вытекает она из следующего простого соображения. Поскольку здесь мыслится такое действие придаточного предложения, которое определено или возглавлено действием главного предложения, оно должно нести на себе след и отпечаток этой предопределенности, должно само указывать на свое происхождение и становление на основе главного предложения. Но в латинском языке имеется наклонение, при помощи которого выражается как раз становление и наступление действия, как раз самый сдвиг и переход от одного действия к другому. Это именно есть конъюнктив. Следовательно, действие упомянутых придаточных предложений должно быть выражено при помощи конъюнктива. Но конъюнктив обеспечивает только самое наступление действия, а отнюдь не содержание самого действия. Следовательно, время действия данного придаточного предложения, будучи содержанием этого действия, должно быть само по себе связано с временем в главном предложении, независимо от своей модальной связи, а это и приводит к правилу о последовательности времен, которое точно фиксирует и доводит до формальной и непреложной схемы эту необходимую временную предопределенность придаточного предложения со стороны главного предложения.

4. Общая формула для II и III законов

Закон полного и закон неполного подчинения могут быть выражены в одной общей формуле, для которой нужно принять во внимание следующее.

Во-первых, нетрудно сообразить, что определяемые и определяемо-определяющие предложения составляют в своей совокупности вообще все возможные типы придаточных предложений. Это означает, что решительно в каждом типе придаточного предложения может мыслиться такая ситуация, которая требует правила о consecutio temporum.

Во-вторых, нетрудно также сообразить, что везде там, где возможна consecutio temporum, возможна также и repraesentatio temporum, то есть где возможно модально-временное подчинение – там возможно и только одно модальное подчинение. С этим в более отвлеченной форме мы уже встретились в §4, п. 4 и в более конкретной форме еще встретимся в §6, п. 7. Имея в виду эти два соображения, можно оба наши закона, второй и третий, выразить в одной такой формуле.

Любое придаточное предложение, в зависимости от намерения пишущего или говорящего, допускает как модально-временное (consecutio temporum), так и чисто модальное (representatio temporum) подчинение.

5. Закон сверхполного подчинения

На основании предыдущего параграфа этот закон необходимо формулировать так.

Всякое придаточное предложение, которое непосредственно зависит от глагола с мыслительно-объективирующей семантикой, есть accusativus cum infinitivo.

Выше (§3, п. 4 и §4, п. 5) было указано, почему такое подчинение необходимо называть сверхполным: оно деформирует данное придаточное предложение до полной неузнаваемости, лишая его подлежащее постановки в именительном падеже, а его сказуемое – выражения при помощи verbum finitum. Точно также (§3, п. 4) было показано, почему такой способ подчинения нужно считать мыслительно-волевым, и чем он связан с основным характером римского мышления. Обращаем внимание на момент непосредственной зависимости данного придаточного предложения от главного, поскольку придаточное предложение косвенной речи тоже зависит от verba dicendi и cogitandi, но никогда не стоит в асc. с. inf., а требует модально-временного подчинения.

6. Формулированные законы как показатель абстрагирующего мышления

Эта связь законов сложного предложения с развитием абстрагирующего мышления должна быть уже ясной для внимательного читателя, поскольку они формулировались у нас в порядке убывающей конкретности и нарастающей абстрактности. Остается только назвать эти ступени абстрагирующего мышления, поскольку они проявились в латинском сложном предложении.

То, что свободное подчинение и закон свободного подчинения являются наиболее близкими к независимому предложению, это едва ли требует доказательства. Ведь при свободном подчинении само придаточное предложение остается неизменным в самых главных своих элементах, и в подлежащем и в сказуемом с его временем и наклонением. Только один союз или заменяющая его часть речи, которыми вводится такое придаточное предложение, и свидетельствуют об его зависимости. Во всех прочих отношениях оно совершенно не зависимо. Следовательно, самая придаточность такого придаточного предложения – минимальная. Придаточное предложение на этой ступени почти так же конкретно, как и всякое независимое предложение.

Другое дело, когда мы переходим от свободного подчинения к неполному. Закон неполного подчинения говорит нам уже о гораздо более развитой ступени абстрагирующего мышления, когда из общего комплекса свободных элементов, составляющих придаточное предложение, модус уже перестает быть свободным, уже получает свое формально-грамматическое закрепление и тем самым начинает подчиняться абстрактной схеме, в которую пока еще не входят никакие другие элементы придаточного предложения. Модус тут фиксируется специально и ярко противопоставляется другим элементам предложения, оказываясь уже подчиненным определенному грамматическому правилу и потому втянутым в область абстрактного мышления. Очевидно, здесь более интенсивная придаточность, потому что здесь – более интенсивная зависимость от главного предложения.

Еще более интенсивна зависимость при вовлечении в абстрактную грамматическую схему не только модуса, но и времени придаточного предложения. Закон полного подчинения, охватывая и модальное и временное подчинение, еще крепче и сильнее приковывает придаточное предложение к главному, еще более усиливает его придаточность. Мы видели, что вырастающая на этой почве consecutio temporum есть принцип наиболее характерный для латинского синтаксиса сложного предложения, наиболее яркий и распространенный, можно сказать, прямо-таки универсальный и основной. С ним соперничает только инфинитивное подчинение, тоже весьма развитое в латинском языке.

Наконец, закон сверхполного подчинения открыл нам еще более интенсивную зависимость придаточного предложения от главного и полную потерю им всякой самостоятельности. От конкретности независимого предложения здесь почти уже ничего не осталось. Придаточное предложение превратилось здесь просто в член или совокупность членов главного предложения. Сами по себе взятые, эти члены предложения, то есть это прямое дополнение или подлежащее, этот двойной винительный или двойной именительный, конечно, вполне конкретны и ничуть не более абстрактны, чем прочие члены предложения. Однако как выражение максимально сжатого и деформированного придаточного предложения эти члены главного предложения есть показатель максимальной абстракции, до которой дошло предложение, когда-то бывшее вполне независимым. Это, следовательно, есть вершина абстрагирующего мышления, поскольку последнее выразило себя в латинском синтаксисе сложного предложения.

Разумеется, мы не станем утверждать, что эти четыре ступени развития абстрагирующего мышления находят для себя буквальное место в истории латинского языка или других языков. Чтобы это утверждать, потребовалось бы большое историко-лингвистическое исследование. Кроме того, необходимо уже заранее утверждать, что как бы теоретически ни были ясны ступени абстрагирующего мышления в языке (исторические ступени языка всегда гораздо сложнее и запутаннее), в них нет никогда равномерного и последовательного развития, и в них всегда одни элементы забегают вперед в сравнении с общим развитием данной языковой категории, а другие сильно отстают или даже просто прекращают свое развитие, становясь неподвижным и затвердевшим рудиментом. Поэтому, каковы были реальные исторические ступени развития абстрагирующего мышления в латинском сложном предложении, может показать только специальное исследование. Сейчас же мы можем сказать только то, что и в истории языка, как бы она сложна ни была, не могут не найти места для себя указанные нами четыре ступени абстракции, и что без прохождения через них латинский язык не достиг бы своей точности, которой он так отличается в свою классическую эпоху.

7. Строгость формулированных законов и невозможность исключения из них

В противоположность традиционным изложениям латинского синтаксиса, где обыкновенно исключений из правил дается не меньше, чем самих правил, формулированные нами законы сложного предложения совершенно строги и точны и не допускают ровно никаких исключений. Это могло получиться только потому, что мы базировались не на случайных признаках сложного предложения, а на самой его структуре, то есть на способе его подчинения; и мы не подгоняли способы подчинения под априорно выдуманные типы предложений, а эти типы предложений подгоняли под способы их подчинения. Поэтому у нас и получились такие типы предложений, которые вполне соответствуют своим способам подчинения. Какие же могут быть исключения по вопросам о том, как подчиняется данное придаточное предложение, то есть какие ставить в них наклонения и времена, если сами правила эти и самые типы предложений сформулированы применительно к способам подчинений?

Почему, например, обыкновенно говорится об accusativus cum infinitivo после verba voluntatis и тут же приходится говорить, что verba impediendi сюда не относятся? Только потому, что accusativus cum infinitivo ставится после verba voluntatis вовсе не вследствие того, что это verba voluntatis, и ut с конъюнктивом ставится после verba impediendi вовсе не вследствие того, что это verba impediendi. Главное здесь в том, что тут – разнотипные придаточные предложения, и разнотипные не по своей общеграмматической семантике, а именно по своим способам подчинения. Выставляется правило об асc. с. inf. в качестве подлежащего после безличных глаголов, например, после convenit. И тут же – исключение: после evenit, оказывается, надо ставить не асc. с. inf., a ut с конъюнктивом. Почему? Ответа нет, и учащемуся остается только запомнить это без всякого понимания. На самом же деле тут нет ровно никакого исключения, а просто фигурируют разнотипные по своим способам подчинения предложения.

Есть, правда, несколько обстоятельств, которые близорукий критик может считать исключением из выставленных нами законов. Но эти обстоятельства являются недоразумением, которое можно легко отвести.

Является недоразумением считать, что исторические этапы развития отдельных типов предложений противоречат установленным нами законам. Нашей задачей было изобразить грамматический строй того периода латинского языка, который представляет собою наиболее выработанную латынь и которая потому и осталась навсегда в культурной памяти человечества. Это – классическая латынь. Если кто-нибудь в настоящее время хочет говорить или писать по-русски, то очевидно, он будет пользоваться русским языком не XIV и не XVI веков, но XX века. Точно так же и те, кто хотел или кто хочет говорить или писать по-латыни, всегда пользовался и пользуется классической латынью, а не архаической и не средневековой. Грамматический строй этой классической латыни мы и фиксировали в своих законах. Конечно, это не значит, что наши законы никогда не менялись и всегда были совершенно неподвижны. В архаической латыни еще не выработана, как следует, consecutio temporum. Тут сплошь и рядом стоит индикатив в тех случаях, в которых классическая латынь ставит конъюнктив. Невозможно, однако, считать это исключением из наших законов. Это не исключение из законов, а их история. А те, кто хотел бы свести всякую грамматику только к истории языка, не признают устойчивых норм языка вопреки общему языкознанию, которое фиксирует не только подвижные, но и устойчивые формы языка.

Изучать исторические периоды языковых законов можно и нужно. Но это и значит формулировать их на разных ступенях развития. Мы формулировали их на ступени классической латыни.

Точно так же не является исключением из законов то обстоятельство, что эти законы применяются не только одновременно, но часто в отношении одной и той же грамматической категории. Наши законы сформулированы так, что они нисколько не противоречат один другому и могут совмещаться в зависимости от намерения пишущего или говорящего. Один и тот же глагол часто допускает разные конструкции в зависимости от подчеркивания в нем того или иного семантического элемента. Часто эти разные конструкции употребляются в целях разного оттенения высказываемой мысли. В середине косвенной речи может оказаться прямая речь в виде заметки от автора, а в контексте consecutio temporum может вдруг проявиться желание автора представить события со своей точки зрения, а не с точки зрения того субъекта, который является подлежащим в главном предложении. Эти формы совместного функционирования разных законов нисколько не являются исключением из законов, а только говорят о богатстве языка, не стесняющего себя никакими формальными правилами для выражения нужной мысли.

Очень жаль, что в такого рода «исключениях» не находят вполне закономерного функционирования в виде определенных и точных языковых законов, достигающих своей полной конкретности не в своем одиночном, но как раз в своем совместном функционировании. Однако все такие совмещения основных законов, как вполне закономерные, должны быть сформулированы, по крайней мере, хотя бы в основном. Они не случайны, и потому главнейшие их формы должны быть учтены и зарегистрированы.

§ 6. Обзор главнейших форм совместного действия законов сложного предложения

Здесь, конечно, не может быть и речи об исчерпывающем перечислении всех фактически наличных в латинском языке случаев совместного действия представленных выше законов. Однако некоторые из этих совмещений мы сейчас попробуем наметить и притом в кратчайшем виде, чтобы не превращать этот раздел в руководство по латинскому языку.

1. Законы I и II

С фактом совмещения двух первых законов мы уже встречались выше, когда говорили о необязательности закона неполного подчинения и об ограниченности двух составляющих его правил. А именно, правило об attractio modi совсем не является обязательным, так что наличный здесь конъюнктив всегда может быть заменен индикативом. Так, если мы имеем конъюнктив, согласно attractio modi в относительном придаточном предложении, то тут всегда возможен также и индикатив, который в данном случае обозначает просто некоторое единое понятие с подлежащим, от которого зависит данное предложение. Если в зависимости от coni. imperf. стоит, согласно attractio modi, какое-нибудь qui viverent, то ничто не мешает в таком относительном придаточном предложении поставить и qui vivunt. В таком случае суть дела окажется не в том, что тут осуществилась некоторого рода зависимость от управляющего coni. imperf., а в том, что данное относительное придаточное предложение расценивается просто как известный член предложения, вроде «живущие». Таким образом, в данном положении возможен и конъюнктив по II закону и индикатив по I закону.

Точно так же в одном и том же положении возможен и конъюнктив согласно repraesentatio temporum, то есть такое время конъюнктива, которое не зависит от управляющего глагола и потому ставится по закону I, и конъюнктив такого времени, которое зависит от управляющего глагола, то есть идет по consecutio temporum, или по нашему закону III. Другими словами, те предложения, которые перечислены у нас выше (§4, п. 4) для repraesentatio temporum, в сущности, конструируются согласно совместному действию законов I и III.

2. Законы I и III

Эти законы совмещаются очень часто. Прежде всего, в контексте косвенной речи, построенной по правилу consecutio temporum, мы можем встретить индикативное предложение, имеющее характер некоторой заметки или примечания в скобках от автора. Здесь, таким образом, прерывается зависимость косвенной речи от управляющего глагола и вставляется предложение уже вне этой зависимости, а в зависимости от намерения пишущего или говорящего. Одновременное действие законов I и III, таким образом, является здесь вполне очевидным.

Далее, одно из основных правил косвенной речи гласит, что coni. adhortat., prohibit., dubitat., potential и concessiv. остаются теми же самыми, какими они были в соответствующей прямой речи. Здесь происходит совпадение двух конъюнктивов: одного – согласно семантике главного предложения и другого – согласно формальному правилу о consecutio temporum. Если угодно, это можно считать также и совмещением законов I и III, поскольку то, что в независимом предложении ставится согласно закону I, в придаточном предложении ставится согласно закону III.

Точно так же после главного времени и управляющего глагола условный протасис в виде coni. praes. и perf. может обозначать как результат простой формальной зависимости (согласно consecutio temporum), так и потенциальность по существу, которая осталась бы здесь и вне всякой зависимости от управляющего глагола, в случае полной самостоятельности данного условного периода. После такого же главного времени управляющего глагола может оказаться ирреальный протасис с coni. imperf. и plusquamperf. для обозначения самостоятельной ирреальности, которая здесь была бы согласно закону I и в случае независимости данного условного периода. В то время, как согласно consecutio temporum (то есть по закону III), мы в данном положении вовсе не ожидали бы coni. imperf. и plusquamperf. Равным образом, после исторического времени управляющего глагола coni. imperf. и plusquamperf. в условном протасисе могут обозначать, во-первых, простую формальную зависимость от соответствующего глагола при сохранении своего индикативного и реального смысла, свойственного ему в независимом положении, то есть по закону III. А, во-вторых, эти конъюнктивы в данном положении могут обозначать также и ту ирреальность, которая была им свойственна, согласно закону I, в независимом положении.

Наконец, как легко видеть из таблицы придаточных предложений в §4, п. 3, законы I и III совершенно в одинаковой степени применяются в предложениях времени, места, образа действия, причины и условия.

Еще более интересной является прямая индикативная замена конъюнктива по классическому правилу consecutio temporum, о чем мы скажем ниже, в п. 8.

3. Законы I и IV, а также III и IV

Вопреки категорическим заявлениям традиционных учебников, после многих глаголов ставится как асc. с. inf., так и полное придаточное предложение с союзами quod, ut, si и др. Конечно, придаточное предложение с союзом вносит совсем другую семантику в сравнении с асc. с. inf. Как мы уже знаем, данный оборот ставится после глаголов мыслительно-объективирующего характера, когда придаточное предложение превращается только в объект мысли субъекта главного предложения, теряя всякую свою самостоятельность. В случае же придаточного предложения с союзом подчинения оно оказывается не столь уничтожающим, так что выражаемые данным придаточным предложением действия сохраняют свою относительную самостоятельность, хотя и входят при этом как часть в единое целое в главном предложении. Оттенки эти весьма деликатные и часто ими можно вполне пренебречь. Так, после verba voluntatis и даже после iubeo, хотя и редко, вполне может стоять придаточное предложение с союзом. В этом случае действия придаточного предложения рассматриваются уже не просто как объект мысли, а как нечто объективно самостоятельное с подчинением действию главного предложения. Точно так же и после verba affectuum сколько угодно можно ставить не только асc. с. inf., но и предложения с quod, которое в данном случае будет обозначать уже не просто мыслимую субъектом главного предложения предметность, а причину выраженного в главном предложении аффекта.

Таким образом, законы I и IV могут функционировать в одном и том же предложении, то есть после одних и тех же глаголов, внося, однако, каждый раз особый семантический оттенок; а если при этом придаточное предложение ставится по consecutio temporum, то тут перед нами также и совмещение законов III и IV.

4. Законы II и III

Как мы видели выше (п. 1), уже самый закон II есть не что иное, как ограничение закона III законом I. А это значит, что законы II и III действуют одновременно.

Ярким примером одновременного применения законов II и III, как это видно из предыдущего изложения, являются предложения следствия. Здесь в полной мере применимы как consecutio temporum, то есть закон III, когда время придаточного предложения оказывается во всесторонней зависимости от времени главного предложения, так и repraesentatio temporum, то есть закон II, когда время придаточного предложения вырывается из контекста этой зависимости и воспроизводится как самостоятельный предмет наблюдения пишущего или говорящего.

Подробнее об этом совмещении законов II и III смотри ниже, п. 7.

5. Законы I, II, III

Наконец, латинские относительные предложения являются наиболее доступными для разных законов сложного предложения, безусловно допуская как закон I для случая свободного подчинения, так и закон II для случая attractio modi, равно и закон III для случаев предложений относительных обосновывающих, следственных, целевых, субъективных, желательных, итеративных.

6. Совместность законов придаточных предложений в зависимости от семантической текучести главных предложений

Традиционная научная грамматика, основанная на механической метафизике, очень любит оставаться раз навсегда на одних и тех же категориях, несмотря на всю семантическую текучесть этих категорий в реальном языке. Это касается решительно всех грамматических категорий, которые традиционно устанавливаются в обычных изложениях. Но сейчас мы хотим коснуться только разделения главных и исторических времен, которым щеголяют ученики и учителя, вызубрившие основные правила относительно consecutio temporum. Действительно, не может же не быть никакой разницы между praesens и perfectum. Если бы не было здесь никакой разницы, то не нужно было бы и вводить двух этих терминов, а надо было бы ограничиться только одним из них. Но это – только одна сторона дела. Другая сторона (и притом такая же необходимая, как и первая) заключается в том, что между той и другой категорией существуют бесконечные и часто едва уловимые переходы. А переходы эти как раз и влияют на конструкцию сложного предложения.

Мы не будем разрабатывать этого вопроса подробно, так как это – задача специального исследования, но все же укажем на некоторые семантические оттенки этих двух латинских категорий времени, на те, которые встречаются чаще всего и отчасти даже терминологически закреплены в традиционной грамматике. На деле этих переходных оттенков между praesens и perfectum неисчислимое количество, так что, в сущности говоря, в точности невозможно даже определить, где именно praesens переходит в perfectum. Мы выбираем только несколько точек перехода между тем и другим, точек наиболее грубых и осязаемых.

Прежде всего, мы имеем в латинском языке perfectum как выражение одной и единственной точки в прошедшем, подобно греческому аористу. Здесь «совершенное» мыслится как один момент или мгновение, как одна точка в прошедшем. Назовем такое время 1) perfectum aoristicum.

Далее, латинское perfectum также может сколько угодно обладать и длительностью. «Совершенство» будет здесь заключаться в том, что некое действие, начавшееся в известный момент прошлого, в другой момент этого же прошлого окончилось. Назовем такое время 2) perfectum durativum, то есть длительным.

Далее, промежуток времени, обозначаемый при помощи перфекта, может представляться не непрерывно, а прерывисто, в виде целого ряда точек в прошлом. (Saepe audivi – «я часто слышал»). Это – 3) perfectum iterativum.

Далее, действие, начавшееся в прошедшем, может доходить до настоящего и захватывать настоящее время, присутствуя в нем или само по себе, или в своих результатах, на манер греческого перфекта. Это – то, что обычно в учебниках называется 4) perfectum praesens.

Наконец, по-латыни существует и такое прошедшее, которое выражено при помощи настоящего времени, но не в том буквальном смысле, чтобы оно имело и значение настоящего времени, а в том переносном смысле, что оно представляется в виде настоящего времени для оживления рассказа и для воспроизведения его автором как бы перед своими глазами. Это – 5) praesens historicum.

Все эти и многие другие смысловые оттенки настоящего времени и перфекта латинского языка совершенно необходимо принимать во внимание для того, чтобы ясно представлять себе способ применения consecutio temporum.

Действительно, классическая латынь очень строго ставит coni. praes. и perf. после главного времени управляющего глагола и coni. imperf. и plusquamperf. после времени исторического. Но суть дела в том, что разница между главным и историческим временем весьма текучая и весьма относительная, так что здесь пишущему и говорящему по-латыни предоставляется огромный простор для выбора любых конъюнктивов во всяком придаточном предложении, подчиненном главному по закону consecutio temporum. Таким образом, прославленный латинский грамматический формализм относится отнюдь не к самим грамматическим категориям, взятым в чистом виде, а к их фактической семантике, которую они получают в контексте реальной фразы. Поэтому латинский формализм в сущности вовсе не есть формализм, а нечто весьма гибкое и часто неуловимое, так что в конце концов после любых времен главного предложения можно ставить по-латыни любые времена придаточного предложения. Все зависит от понимания пишущим и говорящим семантики главного предложения.

Приведем такой пример. Латинские перфекты memini, oblitus sum, odi, novi, как известно, обычно понимаются презентально. Следовательно, в зависящих от них косвенных вопросах должны стоять coni praes. и perf., а не coni. imperf. и plusquamperf. Однако стоит только увидеть в этих перфектах хотя бы элемент прошедшего времени, как мы уже получаем полное право ставить именно coni. imperf. и plusquamperf., а не coni. praes. и perf.

То же самое необходимо сказать и о перфектах в главном предложении cognovi, didici, audivi, intellexi, animadverti, mihi, persuasi, dedi, coepi. Ведь все эти перфекты очень легко понимаются по-латыни и чисто исторически как указания на законченные действия в прошлом, и результативно, как указания на наличие прошлого в том или ином виде в настоящем.

С другой стороны, praesens historicum по своей основной семантике есть время историческое, и потому зависящий от него косвенный вопрос или вообще предложение по правилу consecutio temporum содержит coni. imperf. или plusquamperf. Но стоит только пишущему или говорящему несколько глубже и конкретнее войти в изображение прошедшего при помощи praesens historicum, как зависящее от этого последнего придаточное предложение уже может допускать и coni. praes. и coni. perf., которые в данном случае тоже звучат гораздо конкретнее, ярче и живее, чем исторически более далекие coni. imperf. и plusquamperf.

7. Темпоральная совместность законов придаточных предложений в зависимости от семантической текучести этих последних

С этой текучестью семантики придаточного предложения в ее влиянии на структуру всего сложного предложения мы уже встречались выше, в теории неполно-подчиненных предложений (§4, п. 4 и §5, п. 2). Сейчас можно об этом сказать несколько подробнее.

Текучесть этого типа относится к грамматической категории времени. Оказывается также и время придаточного предложения весьма текуче, несмотря на свою грамматическую зафиксированность, причем часто своеобразие нужного для автора времени разрывает формальную ткань сложного предложения и требует выражения себя уже в другой категории времени, не в той, которая требовалась бы правилом о consecutio temporum.

Если косвенный вопрос стоит после исторического времени, то отнюдь не всегда ставятся формально требуемые здесь coni. imperf. и plusquamperf. Стоит только пишущему или говорящему посмотреть на этот косвенный вопрос как на некоторое самостоятельное семантическое явление, выдвигаемое не столько субъектом главного предложения, сколько самим пишущим или говорящим, как уже возможен, а часто и прямо необходим coni. praes. или coni. perf. Если мы, отметив необходимость следования природе, в дальнейшем делаем на это ссылку, то мы можем сказать:

Quam natura imitanda sit, paulo ante dictum est –

«насколько нужно подражать природе, об этом сказано немного раньше».

Здесь тезис о подражании природе имеет для нас самостоятельное значение, и это значение не сегодняшнее и не вчерашнее, а постоянное. Поэтому временной сдвиг косвенного вопроса привел в данном случае и к новой конструкции сложного предложения, уже с нарушением правила о consecutio temporum.

В относительных придаточных предложениях эта текучесть кажется, наиболее заметна. Если действие относительного придаточного предложения в зависимости от исторического времени управляющего глагола относится к настоящему времени, то согласно общим правилам о consecutio temporum, оно ставится в imperfectum. Однако зачастую здесь можно ставить и praesens, если наличие данного действия в настоящее время достаточно интенсивно.

Jam tibi praecepta dedi ex quibus naturam imitandam esse percipi possis. –

«Я уже дал тебе наставления, из которых ты можешь понять, что необходимо подражать природе».

Вместо possis можно было бы поставить и posses, но тогда момент настоящего времени был бы ослаблен. Точно так же, если действие относительного придаточного предложения связано с прошедшим временем, то после исторического времени управляющего глагола при одновременности действий главного и придаточного предложений, согласно общим правилам, ставится imperfectum. Однако в этом же положении возможен и coni. perf., особенно после perfectum управляющего глагола. А для действия придаточного предложения, когда оно предшествует главному предложению, обычно требуется coni. plusquamperf. Однако если мы в данном случае употребим coni. perf., то мы нисколько не ошибемся. Нужно только, чтобы действие данного относительного придаточного предложения, несмотря на свое предшествие действию главного предложения, фиксировалось достаточно интенсивно и достаточно самостоятельно, так что исторический характер управляющего глагола уже как бы блекнул и переставал мешать непосредственной фиксации его автором в прошлом.

Приблизительно то же самое происходит и в предложениях причины. После исторического времени управляющего глагола по общему правилу ставится coni. imperf. для выражения одновременности действия с действием главного предложения. Однако действие предложения причины, начавшееся одновременно с действием главного предложения, может совершаться заметно долго, вплоть до настоящего времени. В зависимости от степени приближения к настоящему времени в предложениях причины ставится то coni. imeprf., то coni. praes. Безусловно употребляется coni. praes., если действие предложения причины началось позже действия главного предложения. Coni. perf. также тут вполне возможен – в тех случаях, когда действие причины фиксируется в качестве самостоятельного предмета изображения для пишущего или говорящего, с ослаблением его причинной зависимости. И это бывает не только при одновременности действия придаточного и главного предложений, но и в случае предшествия действия придаточного предложения действию главного, хотя по формальным правилам о consecutio temporum здесь нужно было бы ставить coni. plusquamperf.

Взяв каноническое предложение причины:

Cum naturam ducem semper sequeremur, nunquam aberrabamus –

«так как мы всегда следовали природе, то мы никогда не ошибались»,

мы отнюдь не должны думать по школьному трафарету, что это единственный способ составления предложения причины в зависимости от исторического времени главного предложения. Может оказаться, что наше следование природе продолжается еще и теперь, и – тогда, несмотря на историческое время главного предложения, мы можем поставить sequamur, то есть coni. praes. Может оказаться, что мы сначала следовали природе, а уже потом, перестав ей следовать, мы избавились от ошибок. В таком случае, кроме обычного здесь coni. plusquamperf., мы можем поставить secuti simus, то есть coni. perf., в целях подчеркивания важности и самостоятельности этого следования природе, когда уже ослабевает фиксируемая нами зависимость безошибочного поведения от следования природе, а выдвигается само его следование в прошлом.

Предложения следствия мы уже касались выше (§5, п. 4). Систематизируя, сейчас мы должны сказать, что в зависимости от семантики предложения следствия здесь может быть поставлен совершенно любой конъюнктив. Прежде всего, здесь вполне уместно consecutio temporum, то есть при одновременности с историческим временем главного предложения coni. imperf. и при его предшествовании coni. plusquamperf. Тут заметим только, что, хотя coni. plusquamperf. в этом положении и более редок, тем не менее он вовсе здесь не отсутствует, как это объявляют многие учебники. Перефразируя известную фразу из Непота, мы можем сказать:

Epaminondas heri adeo veritatis diligens fuit, ut ne ioco quidem ante mentitus esset –

«Эпаминонд вчера был до такой степени правдив, что перед этим он даже в шутку не мог солгать».

Однако в предложениях следствия сплошь и рядом стоят также и два других конъюнктива. Стóит только следствие продолжить до времени, которое для пишущего или говорящего является настоящим, как уже необходимо ставить coni. praes. И действие предложения следствия может даже и не доходить до настоящего для автора времени, а может только преподноситься как результат его наблюдения в течение его более или менее длительного функционирования. И тогда ставят обыкновенно coni. perf. Этот последний ставится, наконец, даже и просто в условиях более или менее самостоятельного фиксирования данного следствия в прошлом, с тем или другим ослаблением этой следственности и выдвижением вместо нее этого прошлого следствия в качестве самостоятельного или вообще интересного предмета для автора.

Что протасисы условных периодов вообще мало согласуются с аподосисами этих последних, это мы уже знаем (§3, п. 1). Здесь мы подчеркиваем только то, что coni. praes. аподосиса сколько угодно может соединяться с coni. imperf. или plusquamperf. протасиса для того, чтобы подчеркнуть потенциальность или даже действительность действия главного предложения в противоположность ирреальному характеру условного придаточного предложения. И вообще протасисы и аподосисы условных предложений переплетаются между собою в латыни настолько причудливо, что по этому вопросу необходимо специальное исследование. То же надо сказать и о предложениях уступительных. Интересно поведение конъюнктива в условном периоде и в случае зависимости этого периода от исторического времени главного предложения. Дело в том, что, как мы уже видели выше (§4, п. 4), в этом положении все условные протасисы имеют coni. imperf. и plusquamperf. Для того чтобы оттенить потенциальность или реальность, должны ставиться и здесь coni. praes. или perf., несмотря на историческое время главного предложения. Такой пример мы уже приводили выше в §4, п. 4.

В условных сравнительных предложениях с quasi, quasi veri, proinde quasi в ироническом смысле также содержат coni. praes. вместо формально требуемых после исторического времени главного предложения coni. imperf. и plusquamperf. Настоящее время возникает здесь тоже в связи с авторским усмотрением, вопреки формальной связи с историческим временем.

Наконец, в предложениях цели, собственно говоря, соблюдается более или менее твердо consecutio temporum, где говорится о целях, преследуемых субъектом главного предложения. Но везде там, где цель рассматривается пишущим или говорящим со своей точки зрения, можно ставить не только coni. praes. после исторического времени управляющего глагола, но и horribile dictu (для традиционных учебников), даже и coni. perf., и уже совсем умопомрачительно для них – coni. plusquamperf.

De natura imitanda praecepta data sunt, ne aberres –

«Даны предписания о необходимости следовать природе, чтобы ты не ошибался».

Здесь стоит coni. praes. в предложении цели после исторического времени управляющего глагола потому, что выражаемая здесь цель не есть та цель, которую бы ставил для себя субъект главного предложения («природа», «предписания»): это цель, которую ставит сам автор этого предложения. Если же здесь в предложении цели стоял бы требуемый обычными правилами coni. imperf., то это означало бы, что ты должен был бы вести себя безошибочно только в то прошедшее время, когда давались предписания о следовании природе. Автор же приведенной фразы хочет, чтобы ты не ошибался именно теперь, а не когда-то в прошлом, почему он и разрывает формально требуемое здесь правило о consecutio temnorum и ставит coni. praes.

Точно так же пишущий или говорящий, употребляя предложения цели, может рассматривать эту цель вполне объективно, как некоторого рода факт прошлого, а не как нечто достигаемое субъектом главного предложения. В таком случае пишущий или говорящий может ставить в предложении цели и coni. perf., и даже coni. plusquamperf.

Hic homo naturam ducem secutus est ne eo tempore aberraverit –

«Этот человек следовал природе, чтобы в то время не ошибаться».

Этот coni. perf. в предложении цели указывает на безошибочное поведение не как на цель следования этого человека природе, а как на объективный факт прошедшего времени, фиксируемый автором данного предложения. В этом же смысле, для случая предшествия действия придаточного предложения историческому времени главного предложения, может стоять и coni. plusquamperf.

В латинских сложных предложениях, а именно в контексте рассказа, могут быть предложения цели, высказываемые автором от собственного лица, вне всякой темпоральной связи с контекстом, так что coni. praes. здесь тоже может встретиться после исторического времени главного предложения. Таковы предложения, вроде ut non dicam, ut omittam и прочие.

Даже и финально дополнительные предложения после verba timendi или verba imediendi тоже допускают и coni. perf. и coni. plusquamperf., если для этого имеется какое-нибудь основание в смысле repraesentatio temporum. Кюнер приводит такие примеры:

vereor, ut satis diligenter actum sit. –

«боюсь, что это не сделано достаточно внимательно» (Cic. Ad. Att. VI 4, 2);

Metuebam male ne afisses –

«я ужасно беспокоился, чтобы ты не пришел» (Plaut. Pseudol. 912).

Если мы подведем итог всем предыдущим наблюдениям, то необходимо будет сказать, что все колебания в употреблении времен зависели у нас исключительно от семантики соответствующего придаточного предложения. С этой точки зрения можно сказать, что традиционное правило о последовательности времен является чрезвычайно негибким и грубым и что школьные учебники обыкновенно рекомендуют употреблять ее в самом неповоротливом и неуклюжем абстрактно-метафизическом виде. На самом же деле наблюдение над живым латинским языком обнаруживает, что правило о последовательности времен в своем традиционном виде есть только предельная и чересчур идеальная формула. В ней совершенно не принимается во внимание никакая другая точка зрения, кроме точки зрения субъекта главного предложения. С точки зрения этого субъекта правило о последовательности времени действительно близко к истине. Однако эта точка зрения субъекта главного предложения отнюдь не является единственной и переплетается со многими другими возможными подходами к употреблению времен в придаточных предложениях.

Время придаточного предложения является весьма растяжимым понятием, переходя путем едва заметных изменений от прошедшего к настоящему и от точки зрения субъекта главного предложения к точке зрения пишущего или говорящего. Укажем некоторые, достаточно осязательные и даже грубые точки перехода от прошедшего к настоящему, минуя все необозримое множество мелких темпоральных переходов, о которых ясно говорит чувство языка, но для которого еще не придумано никакой точной терминологии.

Исходным пунктом является здесь: 1) одновременность действия придаточного предложения с действием главного предложения; 2) действие придаточного предложения, зависящего от исторического времени главного предложения, может быть не только одновременным ему в общем и неопределенном смысле слова, но одновременным в смысле полного совпадения с ним от начала и до конца. В адверсативных, причинных и уступительных предложениях в этом случае может быть только perfectum, вопреки формальному правилу о последовательности времен после исторического времени главного предложения.

Далее, это действие придаточного предложения может быть только отчасти одновременным с главным предложением, а отчасти уже выходить за его пределы и быть 3) более длительным, чем действие главного предложения; 4) действие придаточного предложения может начаться даже после действия главного предложения; 5) оно может занимать тот или иной промежуток времени, имеющий более или менее самостоятельное значение.

6) А этот промежуток времени еще может быть и таким, который получается у автора данной фразы в результате тех или иных его наблюдений или выводов.

7) Это действие придаточного предложения, которое мыслится в прошлом, может доходить даже до настоящего времени, то есть до того времени, которое является настоящим для пишущего или говорящего, охватывая, таким образом, и прошедшее и настоящее. Уже в предыдущем случае связь действия придаточного предложения с действием главного предложения (то есть их одновременность) несколько ослабевала, потому что на первый план вместо этой связи выдвигалось рассмотрение пишущим или говорящим данного зависимого действия как чего-то самостоятельного. Эта самостоятельность действия придаточного предложения еще более растет в том случае, когда оно доходит до настоящего времени и фиксируется пишущим или говорящим перед своими глазами в качестве вполне самостоятельного предмета.

8) Эта самостоятельность развивается дальше, превращая ту ирреальность, которая была, возможно, свойственна конъюнктивам исторических времен, в потенциальность или даже прямо в действительность (такой пример мы приводили выше в §4, п. 4).

9) Эта самостоятельность может расти еще дальше. Она может достигать степени постоянства, так что настоящее время разрастается здесь очень широко и переходит в нечто непоколебимое и нерушимое.

10) Наконец, настоящее время придаточного предложения может дорастать до степени общего суждения, общего закона или правила, для которого, в сущности, уже нет ни прошедшего, ни настоящего времени, но которое существует для всех времен. Как мы видели выше, на соответствующем примере в §4, п. 4, здесь необходим coni. praes.

11) В контексте рассказа автор может от себя самого делать конъюнктивные заметки вне всякой темпоральной связи с контекстом, как это мы видели выше на предложениях цели.

Все эти темпоральные оттенки (а их, как мы сказали, бесконечное количество) вносят огромную пестроту и разнообразие в употребление времен придаточного предложения, когда это последнее зависит от исторического времени главного предложения. С некоторого момента требуемые правилом о последовательности времен coni. imperf. и plusquamperf. вдруг начинают отмирать: и появляются то coni. praes, то coni. perf. Очень трудно сказать, где этот момент начинается. Мы только что наметили последовательность в переходах прошедшего времени в настоящее время. В зависимости от того, где и на сколько пишущий или говорящий начинает ощущать веяние настоящего времени, и сменяются одни конъюнктивные времена на другие. Изменение первоначально избранной точки зрения под действием исторического времени главного предложения может начаться уже во втором пункте из перечисленных выше одиннадцати пунктов. У каждого писателя и для каждого отдельного случая тут возможны самые разнообразные точки зрения, и здесь не может быть никакого единого и абсолютного предписания. Все зависит от темпоральной текучести действия придаточного предложения; и все зависит от того, какую комбинацию прошедших и настоящих элементов мыслит автор в своем придаточном предложении, зависимом от исторического времени главного предложения.

Другими словами, те три варианта, которыми располагает традиционное правило о последовательности времен (одновременность, предшествие и предстояние), должны быть освобождены от своей метафизической раздельности и от своей полной неподвижности так, чтобы каждая из этих категорий бралась в ее становлении, в ее семантической текучести и не оставалась в мертвом и неподвижном виде. Тогда и получится то, что мы фактически имеем в живом латинском языке, а именно, после исторического времени главного предложения, в конъюнктивном придаточном предложении всегда может ставиться какое угодно, совершенно произвольно выбранное время; и для выбора этого времени, в конце концов, совершенно нет никаких формальных ограничений, а определяется он исключительно только намерениями пишущего или говорящего. Правда, для каждого такого намерения имеется своя собственная, внутренне закономерная структура сложного предложения, так что здесь нет никакого грамматического хаоса, а имеется только полный грамматический порядок. Однако принципов этого грамматического упорядочения по латыни бесконечное количество.

8. Модальная совместность законов придаточных предложений в зависимости от семантической текучести этих последних

(косвенные вопросы)

До сих пор мы рассматривали значение времени, в котором выражены действия придаточного предложения, для самого придаточного предложения и тем самым для всего сложного предложения. Однако наряду с временным основную роль в структуре придаточного предложения играет модус, который так же текуч и непостоянен, как и время. Классическое правило последовательности времен щеголяет своей простотой и неуязвимостью только потому, что авторы учебников и руководств представляют себе модус опять-таки в виде застывшей глыбы, недоступной никаким переменам и никакому становлению. Конечно, если брать индикатив и конъюнктив, как некоторого рода предельные точки модального становления, то они оказываются чем-то устойчивым, постоянным и, если угодно, неподвижным: индикатив не есть конъюнктив, и конъюнктив не есть индикатив. Но эти предельные точки ни в коем случае нельзя абсолютизировать и превращать в метафизически-неподвижные абстракции. Это только пределы для бесконечно разнообразного приближения к ним неисчислимого количества модальных оттенков, которые меняются от фразы к фразе, от абзаца к абзацу, от произведения к произведению, от писателя к писателю, и от эпохи к эпохе.

Выше нам приходилось говорить о разной степени придаточности и о том, что между придаточным и главным предложениями возможны бесконечные переходы, накладывающие каждый раз свою собственную печать на всю структуру сложного предложения. Сейчас можно сказать, что разная степень модальности есть одна из самых ярких выражений этой разной степени придаточности придаточного предложения. Для иллюстрации мы возьмем такую казалось бы несомненную в латинском языке грамматическую категорию, как косвенно-вопросительное предложение.

Никому и в голову не приходит, что сама косвенность и сама вопросительность есть текучая категория, а не какие-то твердые камешки, которые можно сколько угодно перекладывать из одного ящика в другой. Косвенный вопрос, с одной стороны, может сливаться с обыкновенным придаточным предложением и представлять собою твердое и устойчивое дополнительное предложение. Косвенность такого косвенного вопроса будет максимальная, а его вопросительность – минимальная. Однако можно себе представить и противоположную крайность: косвенный вопрос по своей интонации приближается к прямому вопросу; и этому способствуют те выражения главного предложения, от которых этот вопрос формально зависит. Косвенность такого косвенного вопроса – минимальная, он тут меньше всего является дополнительным предложением; и вопросительность его – максимальная. Между этими двумя крайностями и распределяются все оттенки косвенного вопроса, то более близкие к дополнительному придаточному предложению, то более близкие к прямому вопросу. Но эта текучая семантика косвенного вопроса тотчас же отражается и на его модальной структуре.

Действительно, еще в середине XIX века Э. Беккер установил факт огромной распространенности индикатива в косвенных вопросах архаической латыни, а также его известное наличие и в более поздней латыни, классической и серебряной. Труд Беккера был использован Дрегером в его классическом труде по историческому синтаксису латинского языка, излагаются Кюнером в его трехтомной грамматике и вообще стал прочным достоянием науки вплоть до настоящего времени. Установлены и все главнейшие условия употребления индикатива в косвенных вопросах с приведением огромного текстового материала. Распределяя эти выводы по-своему и делая из них собственные заключения, мы можем по этому поводу сказать следующее.

Мы выставляем здесь общий тезис: чем косвенный вопрос по своей интонации и по своему лексическому составу и окружению ближе к прямому вопросу, тем возникает больше вероятности появления в нем индикатива; и чем он ближе к дополнительному придаточному предложению, т.е. чем менее он самостоятелен и чем более является придатком к своему главному предложению, тем больше можно ожидать в нем конъюнктива. Отсюда можно наметить такие случаи употребления индикатива в косвенный вопросах у Плавта и Теренция.

Во-первых, главное предложение косвенного вопроса указывает на ожидание немедленного ответа, то есть задаваемый здесь косвенный вопрос очень близок к прямому вопросу. Это главное предложение либо является просто императивом в смысле требования ответа (dic, loquere, responde mihi, narra, memora, indica, expedi, opta, doce), либо каким-нибудь другим выражением того же требования или ожидания (rogo, quaero, volo scire, expeto audire, fas me certum):

loquere quid venisti –

«скажи, зачем ты пришел» (Plaut. Amphytr. 377);

scire volo, qui reddidisti –

«Я хочу знать, кому ты отдал» (Curc. 543);

die mihi hoc quod te rogo: album an atrum vinum potas –

«Скажи мне то, о чем я тебя спрашиваю: белое или красное вино ты пьешь?» (Menaechm. 914).

Во-вторых, косвенный вопрос сливается со своим главным предложением как бы в одно восклицание, так что сама косвенность этого вопроса, а вместе с тем и его конъюнктивность, исчезает.

…audin quae loquitur –

«Что он, слышь, говорит?» (Menaechm. 909).

Особенно часто после video:

viden me, ut rapior –

«смотри, как меня хватают» (Rud. 869).

В-третьих, главное предложение при косвенном вопросе может и совсем поблекнуть и свестись на какое-нибудь наречие или местоимение. Так, nescis quis или quid означает просто aliquis, aliquid:

nescio, unde haec his spectavit –

«Откуда-то он это подглядел» (Amphytr. 424).

В этом же поблекшем смысле употребляется и scio, правда, только у Плавта, а не у Теренция.

В-четвертых, многие латинские местоимения и наречия могут иметь то относительный, то вопросительный смысл. И поскольку здесь возможно разное толкование, эта категория предложений не всегда является убедительной. При относительном местоимении конъюнктив, конечно, не обязателен даже и в классической латыни, поэтому не следует особенно настаивать на этой категории. И без нее примеров на индикатив в косвенном вопросе огромное количество.

Классическая латынь формально закрепила конъюнктив в косвенном вопросе. Но даже и в классической латыни все же попадаются примеры индикатива и притом не только в поэзии, но и в прозе.

Admirari desine, cur fugiunt –

«Перестать удивляться, почему они бегут» (Catull 69, 10);

dic, quaeso, num te illa terrent –

«Скажи, пожалуйста, неужели тебя это пугает» (Cic. Tusc. I 5, 10).

Такие примеры мы найдем у Вергилия, у Проперция. Не чужда ему также и более поздняя латынь (Петроний, Апулей, Авл Геллий, Сенека младший, Валерий Максим и др.). Правда, многие редакторы встречают все эти индикативы в штыки и стараются их вымарывать. И действительно, некоторые тексты в этом отношении сомнительны. И все же факт индикатива косвенных вопросов нужно считать фактом вполне несомненным, и текстов для этого – огромное количество. Можно сказать, что индикатив в косвенном вопросе не умирал в течение всей истории римской литературы.

9. Другие придаточные предложения

Теперь скажем о значении семантики у других придаточных предложений для их функционирования в составе сложного предложения. Как мы сейчас увидим, косвенные вопросы занимают в этом смысле некоторого рода среднее положение, предполагающее два других противоположных полюса анализируемой нами семантики. Эти два полюса суть, с одной стороны, предложения цели и следствия и, с другой стороны, предложения времени и причины.

Предложения цели и следствия обладают по-латыни той замечательной особенностью, что вопреки другим языкам индоевропейской системы, они решительно никогда не расстаются с конъюнктивом. Предложения цели в этом смысле наиболее упорны, и конъюнктив восходит в них еще к индоевропейской основе. Это и понятно, если вспомнить то, что мы говорили выше, в §4, п. 2. И предложения цели, и предложения следствия являются выражением смыслового определения действия. А когда мы определяем смысл того или иного действия, мы прежде всего смотрим на его назначение, на то, куда оно движется, на его целевую установку и на те результаты, которые получаются на путях приближения к этой цели, то есть на следствие этого приближения. Поэтому с точки зрения индоевропейской системы языков предложение цели только и может обслуживаться конъюнктивом. В других языках, кроме латинского языка, предложение следствия трактуется, правда, несколько свободнее. Например, в греческом языке предложение следствия осталось на ступени еще близкой к тому сравнительному предложению, на которое указывает греческий союз следствия; и поэтому в греческих предложениях следствия фигурируют те же самые наклонения, что и в независимых предложениях, а конъюнктив был бы здесь совсем бессмыслен. Латынь, наоборот, понимает следствие как смысловое следствие, как логический вывод, а не как самостоятельно данное действие, и поэтому конъюнктив здесь максимально упорен и необходим.

Таким образом, эти два типа придаточных предложений, предложения цели и следствия, обладают такой семантикой, что всякие модальные колебания исключаются здесь целиком и окончательно, так что никаких частных случаев, даже и для архаической латыни, засвидетельствовать невозможно.

Другим модальным полюсом семантического значения придаточных предложений являются предложения времени и причины. Этого рода предложения, как само собою понятно, выражают объективно наличное действие, объективно существующее во времени и пространстве и объективно определяющее другое действие. Что тут царство индикатива, это едва ли требует доказательства; и тут не стоит приводить текстовых примеров, которые всякий новичок в латыни встречает целыми сотнями, как он встречает на каждом шагу и конъюнктивы в предложениях цели и следствия. Если предложение говорит только о временном или только о причинном отношении, индикатив здесь абсолютно необходим. И если здесь (весьма редко) мы и можем встретить конъюнктив, то этот последний говорит здесь только об условности того или иного времени, или той или иной причины, как это мы видели в конъюнктивах, согласно I закону сложного предложения (§4, п. 1 и §5, п. 1). Но временные и причинные предложения с таким оттенком условности гораздо лучше выражаются по-латыни самими же условными предложениями, потенциального или ирреального типа; и потому в этих условных временных и условных причинных предложениях, собственно говоря, нет никакой надобности. Время и причина в их объективном смысле есть царство индикатива.

Однако в этих предложениях нет такого модального напора, как в предложениях цели и следствия с их конъюнктивом. Очень рано и те и другие предложения начинают получать вместо объективного и логическое значение. Союз cum, в начале только пространственно-временной, скоро начинает нести на себе и чисто логические функции, то есть обозначать причину в логическом смысле, которая в логике обычно называется основанием. Образуется так называемый cum causale, то есть cum обосновывающее, которое в архаической латыни все еще имеет тенденцию к индикативу, поскольку в этом обосновании у Плавта и Теренция все еще не выветрилось первоначальное пространственно-временное утверждение. Однако потребность выражать логическое основание иными средствами, чем причинное объяснение, была у римлян так велика, что в дальнейшем cum causale навсегда закрепилось с конъюнктивом и резко противопоставилось всем индикативным объективно-причинным союзам, вроде quod, quia, quoniam, quando, quatenus и прочих. Следовательно, прямым полюсом для конъюнктивных предложений цели и следствия являются только те причинные предложения, которые выражают объективную причину, но не логическое основание, и которые поэтому навсегда и остались с индикативом.

Точно так же и предложения времени являются полной модальной противоположностью предложения цели и следствия только в том случае, когда они выражают собою исключительно временные отношения, лишенные всяких других логических элементов. Как указывает всякий элементарный учебник, предложение времени может носить и целевой оттенок (когда, например, союз времени мы переводим по-русски «пока не»), и тогда здесь необходим конъюнктив. Только в чистом виде предложение времени есть прямая модальная противоположность предложения цели и следствия.

Таким образом, предложения цели и следствия по-латыни всегда конъюнктивны, а предложения времени и причины (в их чистом виде) всегда индикативны. Косвенный же вопрос занимает среднее положение между этими двумя противоположностями. Что же касается основной причины такого модального колебания придаточных предложений, то заключается она только в семантике самих придаточных предложений, обладающих то устойчивым, то текущим характером в зависимости от намерения пишущего или говорящего.

Остальные придаточные предложения легко ориентировать на этом модальном фоне.

Совершенно ясно, что относительные придаточные предложения тоже занимают среднее место между установленными нами модальными полюсами. Они могут выражать собою и цель, и следствие, и время, и причину. Следовательно, их можно относить к самим этим обоим полюсам. С другой же стороны, они, иной раз, совершенно неотличимы от косвенного вопроса, разделяя с ним решительно все интонационные оттенки, ведущие, как сказано выше, то к индикативу, то к конъюнктиву.

Условные и уступительные придаточные предложения либо имеют реальный смысл, и тогда они индикативны, то есть в модальном смысле неотличимы от предложений времени и причины. Или же эти предложения потенциального или ирреального смысла, и тогда они конъюнктивны. Но этот их конъюнктив отнюдь не имеет косвенного значения и потому не подчиняется правилу последовательности времен. Как мы видели выше (§3, п. 1), конъюнктивы в этих предложениях ставятся свободно, то есть так, как они стояли бы в независимых предложениях того же модального смысла. Таким образом, условные и уступительные придаточные предложения тоже занимают среднее место между нашими двумя модальными полюсами, но несомненно тяготеют к полюсу предложений времени и причины.

§ 7. Заключение

Мы начали настоящий раздел с указания на необходимость методической переработки латинского синтаксиса, который в своем традиционном изложении накопил огромное количество всякого рода неясностей и путаницы и потому уже давно требует упорядочения и приближения к живому языку. В заключение проделанной работы мы опять хотели бы вернуться к вопросам методики и дидактики. Мы сейчас укажем на те идеи, которые, по нашему мнению, должны способствовать этому упорядочению и этому оживлению латинского синтаксиса.

Схоластика в науке возникает там, где вопреки элементарному требованию дидактики все части целого рассматриваются изолированно от этого целого, как будто они имеют самодовлеющее значение. В этом и заключается причина всего грамматического хаоса в латинских учебниках и причина необходимости механической зубрежки здесь мертвых и разорванных частей целого. Целым в данном случае является совокупность способов подчинения придаточных предложений главным предложениям. Нужно знать, какие вообще способы подчинения существуют в латыни, и нужно знать, в каком они находятся между собой отношении, то есть чем они друг от друга отличаются и в чем они друг на друга походят. Мы настаиваем, что это именно и есть то целое, в отрыве от которого способы подчинения отдельных типов предложений являются мертвыми частями, элементами цельного организма латинского синтаксиса. Именно по этой причине традиционные учебники в каждом типе придаточного предложения начинают развивать модальную теорию заново, так, как будто бы между отдельными типами придаточных предложений не было ровно никакой модальной общности. Мы осмелились восстать против этого всеобщего раздробления латинского синтаксиса и прежде всего установить то целое, благодаря отрыву от которого мертвеют все его, даже самые необходимые, составные элементы.

Далее, установив такое целое, мы попытались рассмотреть его как принцип для возникновения всех подчиненных ему отдельных моментов, то есть, говоря конкретно, установить в зависимости от этого целого все частные случаи модального подчинения в отдельных типах предложений. Это привело нас к необходимости создать новую классификацию придаточных предложений, которая отвечала бы не общеграмматическим целям, то есть была бы выражением не тех общих категорий, по которым придаточное предложение присоединяется к своему главному, а которая имела бы специально модальный смысл и в точности соответствовала бы установленным нами способам подчинения.

Эта классификация придаточных предложений по способу подчинения обладает уже тем огромные преимуществом, что она заранее исключает всякую неточность в теории модусов придаточных предложений. В такой теории модусов не может быть ровно никаких исключений. Ведь мы в данном случае не перечисляем модусы общих и абстрактно взятых придаточных предложений, но самые типы придаточных предложений конструируем по способам их подчинения. Перечислив все типы придаточных предложений с данным способом подчинения, мы тем самым исчерпываем весь круг действия данного способа подчинения, так что говорить в данном случае о каких-нибудь исключениях просто бессмысленно. Это заставляет нас выходить за пределы общеграмматической классификации придаточных предложений; но зато этим достигается абсолютная закономерность в теории модусов, не допускающая никаких исключений. Мы получаем определенный круг придаточных предложений простого, или свободного подчинения; а также круг неполного, полного и сверхполного подчинения. Таким образом, способы подчинения оказываются у нас закономерными принципами разных групп придаточных предложений, составляя вместе с ними то живое целое, которое попрано и забыто в традиционных формалистически-метафизических учебниках латинского языка.

Только после этого мы можем вернуться к традиционной классификации придаточных предложений и рассмотреть фактически употребляемые в них способы подчинения тем самым модусам. Но при таком подходе это будет не просто перечислением модусов, как это обычно делается, а осмысленным рассмотрением и всех оснований, заставляющих употреблять в отдельных придаточных предложениях те или иные модусы. Так, например, мы установили, что в предложениях цели и следствия ставится только конъюнктив. Но в результате нашего подхода мы установили также и то, почему употребляется здесь именно конъюнктив, а не какое-нибудь другое наклонение. Мы нашли, что в предложениях следствия ставится конъюнктив любого времени. Но это было не просто констатацией факта, а еще и ответом на вопрос, где, когда и почему ставятся в предложениях следствия те или другие времена конъюнктива. Таким образом, традиционная классификация придаточных предложений вовсе не отвергается нами раз навсегда, а только предваряется модальной классификацией. Эта последняя дает возможность безошибочного определения модуса в отдельных типах придаточных предложений, после чего получает осмысленный характер уже и сама традиционная общеграмматическая классификация, впервые направляемая, таким образом, в нужную сторону.

Наконец, мы сделали попытку преодоления формалистической метафизики традиционных учебников путем построения грамматических категорий как непрерывно становящихся, как непрерывно меняющихся и постоянно переходящих одна в другую. Мы не употребляли широковещательных терминов «диалектика», «переход от количества к качеству», «единство противоположностей» и т.д. Мы не хотели исходить из общих категорий и подгонять под них грамматический материал. Мы постарались войти в стихию живого языка и реально нащупать в ней жизненно необходимые для него закономерности. Отсюда и получилось, что, например, перфект придаточного предложения, оставаясь грамматически одним и тем же, семантически непрерывно движется от прошедшего к настоящему, входит в это настоящее и даже растворяется в нем. Мы нашли также, что индикатив, являясь в предельном смысле модусом действительности, непрерывно движется в своем модальном становлении и, продолжая иметь одно и то же грамматическое выражение, постепенно лишается характера полноценной действительности, переходит к потенциальности и даже в прямую ирреальность. Точно так же и конъюнктив, если взять достаточно большое количество текстов, постепенно приближается по своей семантике к обыкновенному индикативу. Конъюнктив и индикатив – это только предельные точки развития модальности, проходящей решительно все свои категории путем непрерывного перехода одной категории в другую. Даже и сама придаточность предложения рассмотрена нами как становящаяся категория. В порядке постепенного нарастания придаточности мы нашли на этом пути становления четыре типа придаточности. Но фактически этих типов придаточности в языке, конечно, гораздо больше, если не прямо бесчисленное количество. Исследовать их нужно в специальном труде.

Желающие могут весьма легко найти в предложенном нами изложении все главнейшие категории диалектики и их теоретически трактуемый взаимопереход. Однако этим мы здесь заниматься не будем и предоставим эту легкую задачу самому читателю.

Было бы глупо думать, что предлагаемое нами изложение обладает полнотой или совершенством и носит исчерпывающий характер. Изложение это, конечно, предварительное, приблизительное и ставит своей целью дать только некоторые основные принципы, чтобы сдвинуть традиционный латинский синтаксис сложного предложения с его столетней мертвой точки. Для структуры сложного предложения характерен не только способ подчинения придаточного предложения главному. А мы исследуем только способы подчинения. Этих способов подчинения очень много, и подходить к ним можно по-разному. Но мы подошли к пим только модально и нашли их только четыре. (Правда, те, которые мы считаем наиболее главными). Для каждого способа подчинения мы установили ряд придаточных предложений. Но более точное исследование, несомненно, найдет по каждой такой группе гораздо больше придаточных предложений. Мы старались определить разные формы совмещения установленных нами способов подчинения. Но этих форм, безусловно, гораздо больше, чем установили мы, если их не прямо бесконечное количество.

Наконец, претендуя на методическое и дидактическое обновление латинского синтаксиса, мы отнюдь не думаем, что установленные нами принципы можно сейчас же и немедленно проводить с игнорированием всей традиционной учебной литературы. Для установления нами принципов нужно еще набрать большое количество подходящих текстов. Их изложение необходимо связать также и с латинским синтаксисом простого предложения. Да и самые формулы, которые мы предложили выше, рассчитаны пока только на преподавателей или вообще на тех, кто уже знаком с элементарной латынью. Пусть преподаватель сначала усвоит себе все главнейшие способы подчинения и все относящиеся к ним типы предложения, чтобы не попасть впросак при вопросе смышленого ученика и заранее знать все возможные вопросы учащихся. Дальнейшее же придет само собой, и его методика уже не составит больших трудностей. Но эта методика еще не написана, и предложенное нами изложение отнюдь на нее не претендует и отнюдь ее не заменяет.

Сноски

Примечания

1

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 37.

2

БСЭ: Математика, т. 26 – М., 1954, с. 464.

3

Там же, с. 476.

4

Там же, с. 478.

5

Там же, с. 464.

6

Там же, с. 465.

7

Щерба Л.В. Русские гласные в качественном и количественном отношении. – СПб., 1912, с. 14.

8

Уч. Зап. Моск. гор. пед. ин-та. V. Кафедра русск. языка, 1941.

9

Трубецкой Н.С. Основы фонологии. – М., 1960.

10

Вопросы грамматического строя. – М., 1955.

11

Ревзин И.И. По поводу определения фонемы, данного проф. П.С. Кузнецовым. – Бюллетень объединения по проблемам машинного перевода. – М., 1957, 5. (В этом же издании помещена прекрасная статья П.С. Кузнецова о фонологических понятиях.) Мы ничего не можем возразить также против методов изложения у И.И. Ревзина в его статьях «О некоторых вопросах дистрибутивного анализа и его дальнейшей формализации» и «Об одном подходе к моделям дистрибутивного фонологического анализа» (см.: Проблемы структурной лингвистики, – М., 1962, с. 13 – 21; 80 – 85).

12

Иванов Вяч.В. Типология и сравнительно-историческое языкознание. – ВЯ, 1958, № 5, с. 34.

13

Необходимо отметить статью В. Звегинцева «Современные направления в типологическом изучении языков» (Новое в лингвистике, III. – М., 1963), а также работу В. Скалички «О современном состоянии типологии» (там же). Для понимания самого предмета современной структуральной типологии имеют большое значение также терминологические определения в работе Дж. Гринберга «Квантитативный подход к морфологической типологии языков» (там же). Все эти и подобные характеристики структуральной типологии, отличаясь деловым характером, не ставят своей целью дать анализ самой логики структурального метода и в этом пункте требуют существенного дополнения.

14

Reports for the VIII International congress of linguists: Suppl. – Oslo, 1957. Имеется русский перевод: Типологические исследования и их вклад в сравнительно-историческое языкознание (Новое в лингвистике, III. – М., 1963).

15

Серебренников Б.А. К критике некоторых методов типологических исследований. – ВЯ, 1958, № 5, с. 24.

16

Серебренников Б.А. Указ. соч., с. 25.

17

Там же, с. 27.

18

Иванов Вяч.В. Указ. соч., с. 35.

19

Мейе А. Сравнительный метод в историческом языкознании. – М., 1954, с. 74 и сл.

20

Серебренников Б.А. Указ. соч., с. 29 – 33.

21

Там же, с. 29.

22

Мейе А. Сравнительный метод в историческом языкознании. – М., 1954; кроме этого, можно прибавить еще работу: Allen W.S. Relationship in comparative linguistics. – Transactions of the Philological society. – Oxford, 1953.

23

Гуxман M.M. Индоевропейское сравнительно-историческое языкознание и типологические исследования. – ВЯ, 1957, № 5.

24

Там же, с. 53.

25

Серебренников Б.А. Указ. соч., с. 32.

26

Гухман М.М. Указ. соч., с. 52 – 57.

27

Успенский Б.А. Принципы структурной типологии. – М., 1962, с. 6.

28

Там же, с. 11.

29

Успенский Б.А., с. 14. Имеется в виду интересная работа: Greenberg J.Н. A quantitative approach to the morphological typology of language. – IJAL, V. XXVI, 3, 1960 (русский перевод: Квантитативный подход к морфологической типологии языков. – Новое в лингвистике, III. – М., 1963, с. 83 – 95).

30

Успенский Б.А. Принципы структурной типологии с. 18.

31

Успенский Б.А. Указ. соч., с. 9.

32

Успенский Б.А. Принципы структурной типологии, с. 7.

33

Там же, с. 7.

34

Там же, с. 21 – 24.

35

Успенский Б.А. Указ. соч., с. 27 – 35.

36

Морфологическая типология и проблема классификации языков, с. 25.

37

Морфологическая типология и проблема классификации языков, с. 109 – 116.

38

Там же, с. 107 – 109.

39

Статистико-комбинаторное моделирование языков. – М. – Л., 1965.

40

См.: Успенский Б.А. Указ. соч., с. 24, 28 – 29, 31 – 32, 35, 40, 41, 46 – 47, 50 – 56.

41

Успенский Б.А. Указ. соч., с. 10.

42

См.: Поржезинский В.К. Сравнительная грамматика славянских языков, т. I. М., 1914, с. 5.

43

Успенский Б.А. Указ. соч., с. 8 – 10.

44

Там же, с. 10.

45

Там же, с. 11 – 17.

46

Успенский Б.А. Указ. соч., с. 15 – 16.

47

Там же, с. 26.

48

Трубецкой Н.С. Основы фонологии. – М., 1960, с. 38.

49

Критику фонемы как пучка дифференциальных признаков и правильное употребление термина «противопоставление» можно найти в работе П.С. Кузнецова «О дифференциальных признаках фонем» (ВЯ, 1958, № 1). О.С. Ахманова, рецензировавшая соответствующую книгу Р. Якобсона и М. Халле «Fundamentals of language», 1956 (ВЯ, 1957, № 3), к сожалению, не дала критического анализа учения о фонеме как о связке дифференциальных признаков. Но и П.С. Кузнецов не учел у Р. Якобсона и М. Халле некоторых важных сторон их работы и, между прочим, их критику и других многочисленных теорий фонемы (вторая глава первой части книги).

50

Убедительную картину бинаризма уже давно нарисовал А. Мартине и в 50-х годах дал ее в книге, переведенной на русский язык (Принцип экономии в фонетических изменениях. – М., 1960, с. 101 – 103). Кроме указанной выше работы П.С. Кузнецова, критику этой же теории дал А.А. Реформатский в статье «Дихотомическая классификация дифференциальных признаков и фонематическая модель языка» (Вопросы теории языка в современной зарубежной лингвистике. – М., 1961, с. 106 – 123).

51

Кулагина О.С. Об одном способе определения грамматических понятий на базе теории множеств. – Проблемы кибернетики, I. М., 1958.

52

Андреев Н.Д. Методы статистико-комбинаторного анализа языка в действии и перспективе. – В сб.: Статистико-комбинаторное моделирование языков. – М. – Л., 1965, с. 13.

53

Ревзин И.И. Модели языка. – М., 1962, с. 29.

54

Успенский Б.А. К определению части речи в теоретико-множественной системе языка. – Бюллетень объединения по проблемам машинного перевода. – М., 1957, № 5.

55

Успенский Б.А. К определению падежа по А.Н. Колмогорову. – Бюллетень объединения по проблемам машинного перевода. – М., 1957, № 5.

56

Хомский Н. Синтаксические структуры. – Новое в лингвистике, II. – М., 1962, с. 428.

57

Наиболее ясное представление о трансформационном методе можно получить по консультации Т.М. Николаевой (ВЯ, 1960, № 1, с. 111 – 115) и по статье О.М. Барсовой «Основные проблемы трансформационного синтаксиса (на материале современного английского языка)». – ВЯ, 1965, № 4, с. 65 – 73. Весьма ценные материалы См.: Трансформационный метод в структурной лингвистике. – М., 1964.

58

Например: Макаев Э.А. К вопросу об изоморфизме. – ВЯ, 1961, № 5; его же. Сравнительная, сопоставительная и типологическая грамматика. – ВЯ, 1964, № 1.

59

Ср.: Андреев Н.Д. Моделирование языка на базе его статистической и теоретико-множественной структуры. – Тезисы совещания по математической лингвистике. – Л., 1959.

60

О проблемах математической лингвистики на этом съезде писала М.И. Бурлакова. См.: Структурно-типологические исследования. М., 1962.

61

Вопрос о том, что такое количество с точки зрения философии, логики и математики, а также вопрос о роли количества в неколичественных областях еще не получил у нас достаточно обстоятельного и систематического ответа. Из ценных работ в этой области мы назвали бы: Гокиели Л.П. К проблеме аксиоматизации логики. – Тбилиси, 1947 (особенно §4, 11 – 13); его же. О понятии числа. – Тбилиси, 1951 (особенно § 11 – 13, 16); его же. О природе логического. – Тбилиси, 1958 (особенно §16, 19 – 23, 25); его же. Логика (ч. I). – Тбилиси, 1965 (особенно гл. IV); его же. Логика (ч. II). – Тбилиси, 1967 (особенно гл. V).

62

Об этой текучей семантике падежей мы трактуем, напр., в кн.: Лосев А.Ф. Введение в общую теорию языковых моделей. – М., 1968, с. 229 – 247.

63

Universals of language: Report of a conference held at Dobbs Ferry. New York, Apr. 13 – 15, 1961 / Ed. by J.H. Greenberg. – Cambridge (Mass.), 1963.

64

ВЯ, 1963, № 5, c. 115 – 130.

65

Рождественский Ю.В. О лингвистических универсалиях. – ВЯ, 1968, № 2, с. 3 – 13.

66

См. также: Пыльников Г.П. Объемные геометрические модели в пространстве физических характеристик для анализа статических и динамических свойств фонологических систем. – М., 1965.

67

Маковский М.М. Теория лексической аттракции. – ВЯ, 1965, № 6; его же. Идентификация элементов лексико-семантических структур. – ВЯ, 1966, № 6.

68

Greimas A.-J. Semantique structurale. Recherche de methode. P., 1966.

69

Амосова Н.Н. Слово и контекст. – Учен. зап. Ленингр. унив. сер. филол., 1958, т. 243, № 42.

70

Жирмунский В.М. О границах слова. – ВЯ, 1961, № 3, с. 3 – 21.

71

Уфимцева А.А. Опыт изучения лексики как системы. – М., 1962.

72

Толстой Н.И. Из опытов типологического исследования славянского словарного состава. I. – ВЯ, 1963, № 1, с. 29 – 45; II. – ВЯ, 1966, № 5, с. 16 – 36.

73

Уфимцева А.А. Теории семантического поля и возможности их применения при изучении словарного состава языка. – Вопросы теории языка в современной зарубежной лингвистике. – М., 1964, с. 30 – 63.

74

Гухман М.М. Лингвистическая теория Л. Вайсгербера. – Вопросы теории языка в современной зарубежной лингвистике, с. 123 – 162.

75

Апресян Ю.Д. Опыт описания значений глаголов по их синтаксическим признакам. – ВЯ, 1965, № 5, с. 51 – 66.

76

Зализняк А.А. Русское именное словоизменение. – М., 1967.

77

Фортунатов Ф.Ф. Избр. труды. М., 1956, т. I, с. 155 – 157.

78

Хотя в своей старой работе Л.В. Щерба и не разделяет скептицизма в отношении понимания того, что такое слово (Щерба Л.В. Восточнолужицкое наречие. – Пб., 1915, т. 1, с. 75, прим. 1), тем не менее в позднейших трудах он, несомненно, выступал в данном случае скептиком (Избр. работы по языкознанию и фонетике. – Л., 1958, т. 1, с. 9). О характерных колебаниях Л.В. Щербы по вопросам слова, словообразования и словоизменения хорошо говорит В.В. Виноградов в статье «Словообразование в его отношении к грамматике и лексикологии». – См. в сб.: Вопросы теории и истории языка. – М., 1952, с. 107 и сл. Эту статью В.В. Виноградова вообще нужно рекомендовать всем тем, кто понимает язык как сложное и противоречивое явление, а не как таблицу умножения.

79

Виноградов В.В. Русский язык. – М. – Л., 1947, с. 15.

80

Жирмунский В.М. О границах слова. – ВЯ, 1961, № 3, с. 3.

81

Жирмунский В.М. Указ. соч., с. 21.

82

Волков А.Г., Хабаров И.А. К вопросу о природе языкового знака. – Вопросы философии, 1959, № 11, с. 79 – 90.

83

Ломтев Т.П. О природе значения языкового знака. – Вопросы философии, 1960. № 7, с. 127 – 134.

84

Ломтев Т.П. Указ. соч., с. 131 – 132.

85

Звегинцев В.А. Семасиология. – М., 1957, с. 123.

86

О том, что сама связь слова с явлением не может быть названа лексическим значением слова, хорошо говорил А.И. Смирницкий (См.: «Значение слова». – ВЯ, 1955, № 2, с. 82).

87

Клычков Г.С. Значение и полисемия слова – В сб.: Законы семантического развития в языке. – М, 1961, с. 100 – 103.

88

Там же, с. 103 – 120.

89

Ср.: Уфимцева А.А. Теории «семантического поля» и возможности их применения при изучении словарного состава языка. – В сб.: Вопросы теории языка в современной зарубежной лингвистике. – М., 1961, с. 30 – 64.

90

Уфимцева А.А. Опыт изучения лексики как системы (на материале английского языка). – М., 1962; ср. особенно о понятии смысловой структуры слова на с. 74 – 91.

91

Гухман М.М. Лингвистическая теория Л. Вайсгербера. – В сб.: Вопросы теории языка в современной зарубежной лингвистике. – М., 1961, с. 124 – 127.

92

Толстой Н.И. Указ. соч.

93

Пиотровский Р.Г. Моделирование фонологических систем и методы их сравнения. – М. – Л., 1966.

94

Головин Б.Н. Приставочное внутриглагольное словообразование в современном русском литературном языке: Автореф. дисс. – М., 1966; его же. Введение в языкознание. – М., 1966; его же. Из курса лекций по лингвистической статистике. – Горький, 1966.

95

Широков О.С. Методика фонологического описания в диахронии. – Минск, 1967; его же. Развитие системы глухого консонантизма в новогреческих и албанских диалектах: Автореф. дисс. – М., 1967.

96

Широков О.С. Указ. соч., с. 8.

97

Отметим очень ценные в этом отношении работы: Ширяев Е.Н. Модели предложений с нулевыми полнозначными глаголами. – В кн.: Психология и методика обучения второму языку (критерии отбора языкового материала). Тезисы сообщений. – М., 1967; его же. Нулевые глаголы как члены парадигматических и синтагматических отношений (на материале современного русского языка): Автореф. дис. – М., 1967; Фоминых Б.И. Типы эллиптических предложений в русском языке и их эквиваленты в чешском. – В кн.: Вопросы современного русского языка и диалектологии. – Тюмень, 1965; его же. Простое предложение с нулевыми формами глаголов в современном русском языке и его сопоставление с чешскими конструкциями. Автореф. дисс. – М., 1968.

98

Mathesius V. Čtština a obecný yazykozpyt. Soubor stati. – Praha, 1947, c. 234 – 242, 260 – 267; Попов П.С. Суждение и предложение. – В сб.: Вопросы синтаксиса современного русского языка. – М., 1950, с. 25 – 32; Лосев А.Ф. О коммуникативном значении грамматических категорий. – В сб.: Статьи и исследования по языкознанию и классической филологии. – М., 1965, с. 224 – 229); Крылова О.А. Структура сложных конструкций с соотносительными словами в современном русском языке: Автореф. дисс. – М., 1965.

99

Виноградов В.В. Основные типы лексических значений слова. – ВЯ, 1953, № 5, с. 10 и сл.

100

Дорошевский В. Знак и означаемое (десигнат). – ВЯ, 1963, № 5, с. 15 – 20.

101

Варина В.Г. К проблеме семантики слова (денотативный и сигнификативный аспекты в слове). – Автореф. дисс. – М., 1967.

102

Сейчас это прекрасно обнаруживает Г.В. Колшанский в статье «Проблемы стратификации языка». (ВЯ, 1968, № 2, с. 14 – 20).

103

Виноградов В.В. Основные типы лексических значений слова. – ВЯ, 1953, № 5, с. 6.

104

Виноградов В.В. Современный русский язык, вып. I. – М., 1938, с. 155 – 156.

105

Добрушин Р.Л. Математические методы в лингвистике. – Математическое просвещение, 1961, № 6, с. 43.

106

Там же, с. 45.

107

Добрушин В.Л. Указ. соч., с. 50.

108

Добрушин Р.Л. Указ. соч., с. 58. Ср. также более раннюю статью того же автора: Элементарная грамматическая категория. – Бюллетень объединения по проблемам машинного перевода, 1957, № 5.

109

Там же, с. 59.

110

Ревзин И.И. Введение в математическую лингвистику. – М., 1962, с. 28.

111

Правильно говорили Н.Д. Андреев и А.Р. Зиндер:

«Необходимо решительно отвергнуть утверждение, будто структурализм является обязательным путем к построению математической лингвистики». – ВЯ, 1959, № 4, с. 19.

112

Головин Б.Н. Из курса лекций по лингвистической статистике. – Горький, 1966.

113

Головин Б.Н. Указ. соч., с. 10.

114

Там же, с. 10.

115

Ревзина О.Г. Структура словообразовательных полей в славянских языках. – М., 1969.

116

Ревзина О.Г. Указ. соч., с. 69.

117

Lyons J. Structural semantics: An Analysis of Part of the Vocabulary of Plato. – Oxford, 1963. Эту книгу у нас обсуждали О.С. Ахманова (Вопросы языкознания, 1968, № 5, с. 113 – 121) и О.Н. Селиверстова (Семантическая структура слова. – М., 1971, с. 195 – 207). Оба эти исследователя понимают Дж. Лайонза совершенно правильно, но их изложение требует все-таки некоторого заострения, а именно указания той основной и генеральной логической ошибки, на основании которой строится карточный домик асемантического структурализма.

118

Lyons J. Op. cit., р. 59.

119

Lуоns J. Op. cit., р. 6.

120

Lyons J. Op. cit., р. 94 – 95.

121

Lyons J. Op. cit., p. 107 – 110.

122

Lyons J. Op. cit., р. 226.

123

Op. cit., p. 140.

124

Lyons J. Op. cit., p. 141 – 144.

125

Op. cit., p. 149.

126

Op. cit., р. 155 – 156.

127

Lyons J. Op. cit., р. 159 – 163.

128

Op. cit., p. 175 – 176.

129

Lуоns J. Op. cit., р. 227.

130

Porzig W. Das Wunder der Sprache. – Bern, 1950, SS. 63 – 64.

131

Лосев А.Ф. История античной эстетики. Софисты. Сократ. Платон. – М., 1969, с. 478 – 484.

132

Lyons J. Structural semantics. An Analysis of Part of the Vocabulary of Plato. – Oxford, 1963; Lyons J. Introduction to theoretical Linguistics. – Oxford, 1968. В нашем анализе мы будем иметь в виду по преимуществу первую работу Лайонза и именно ее теоретическую часть, минуя анализ языка Платона. Многие положения, однако, придется принимать во внимание и из второй работы Лайонза.

133

Lyоns J. Op. cit., р. 2.

134

Ayer A.J. What is communications? – Studies in communication. – London, 1955, p. 26.

135

Lyons J. Op. cit., p. 4.

136

Wittgenstein. Philosophical Investigations, Oxford. 1953, p. 7.

137

Lyons J. Op. cit., р. 18.

138

Harris Z.S. Methods in Linguistics. – Chicago, 1951, p. 14.

139

Lyons J. Op. cit., р. 6.

140

Lyons J. Op. cit., р. 6.

141

Soussure F. Cours de linguistique génērale. – Paris, 1955, p. 157 (имеется русский перевод – Ф. де Соссюр. Курс общей лингвистики. – М., 1933).

142

Lyons J. Op. cit., р. 37 – 39.

143

Trier J. Das Sprachliche Feld. – Neue Jahrbuch für Wissenschaft und Jugendbildung, 1934, 10, S. 430.

144

Frege G. Über Sinn und Bedeutung. – Zeitschrift für Philosophie und philosophische Kritik, 1892, 100, SS. 25 – 50.

145

Lyons J. Op. cit., p. 56.

146

Lyons J., Op. cit., р. 57 sq.

147

Lyons J. Op. cit., р. 80.

148

Lyons J. Op. cit., р. 59. Цит. в переводе О.Н. Селиверстовой (указ. соч., с. 196), которой принадлежит весьма основательный и, мы бы сказали, тоже весьма уничтожающий анализ разобранной нами книги Дж. Лайонза.

149

См. в данном издании с. 41.

150

Макаев Э.А. Проблемы и методы современного сравнительно-исторического индоевропейского языкознания. – ВЯ, 1965, № 4; Клычков Г.С. Типологическая гипотеза реконструкции индоевропейского праязыка. – ВЯ, 1963, № 3; Адмони В.Г. Развитие структуры простого предложения в индоевропейских языках. – ВЯ, 1960, № 1.

151

См., например: Макаев Э.А. Структура и стратиграфия общегерманской лексики – ВЯ, 1965, № 5; Журавлев В.К. Генезис протезов в славянских языках. – ВЯ, 1965, № 4.

152

Топоров В.Н. Структурная типология и славянское языкознание. – В сб.: Структурно-типологические исследования – М., 1962.

153

Топоров В.Н. Указ. соч., с. 7.

154

Там же, с. 4, 5, 7.

155

Там же, с. 6, 9, 17.

156

Там же, с. 9.

157

Ревзин И.И. О понятиях однородного языка и языка с полной трансформацией (ЯПТ) и возможности их применения для структурной типологии. – В сб.: Структурно-типологические исследования. Даваемые И.И. Ревзиным определения однородности и трансформации на этот раз являются вполне ясными, но только давать мы их предпочитаем в более простой форме.

158

См. в данном издании с. 44.

159

Жирмунский В.М. Общие тенденции фонетического развития германских языков. – ВЯ, 1965, № 1, с. 20 – 21.

160

Макаев Э.А. Язык древнейших рунических надписей. – М., 1965, с. 92 – 95.

161

Зализняк А.А., Иванов Вяч.Вс., Топоров В.Н. – В сб.: Структурно-типологические исследования. – М., 1962.

162

Там же, с. 135.

163

Славянское языкознание. Доклады советской делегации: V Международный съезд славистов. – М., 1963.

164

Hoeningswald Н.М. Language change and linguistic reconstruction. – Chicago, 1960; Lehmann W. Historical linguistics. – New York. 1962.

165

Иванов Вяч.Вс. Языкознание и математика. – Бюллетень объединения по проблемам машинного перевода, 1957, № 5. Там же ср.: Иванов Вяч.Вс. О некоторых понятиях сравнительно-исторического языкознания, с. 53 – 54.

166

Иванов Вяч.Вс. Типология и сравнительно-историческое языкознание. – ВЯ, 1958, 5, с. 34.

167

Ср.: Иванов Вяч.Вс. Вопросы математической и прикладной лингвистики на VIII Международном лингвистическом конгрессе в Осло. – Бюллетень объединения по проблемам машинного перевода. 1958, № 6; его же. Теория отношений между языковыми системами и основания сравнительно-исторического языкознания. – Тезисы совещания по математической лингвистике 15 – 19 апр. 1959 г. – Л., 1959; его же. Математическая лингвистика. – Аннотация пленарных докладов IV всесоюзного математического съезда. – Л., 1961.

168

Тезисы доклада «О соотношении между сравнительно-историческим языкознанием и структурным описанием языков» на расширенном заседании Бюро Отделения литературы и языка АН СССР 25 января 1966 г.

169

Трубецкой Н.С. Мысли об индоевропейской проблеме. – ВЯ, 1958, № 1.

170

Там же, с. 65 – 70.

171

Э. Бенвенист нашел эти же шесть признаков в явно неиндоевропейском языке такелма (штат Орегон, США) (см.: Бенвенист Э. Классификация языков. – В сб.: Новое в лингвистике, III. – М., 1963, с. 48).

172

Трубецкой Н.С. Указ. соч., с. 74 – 75.

173

Успенский Б.А. Принципы структурной типологии. – М., 1962, с. 26 – 36.

174

См., например: Проблемы сравнительной грамматики индоевропейских языков: Научная сессия. Тезисы докладов. – М., 1964.

175

Макаев Э.А. Проблемы и методы современного сравнительно-исторического языкознания. – В ук. сб. с. 5.

176

Макаев Э.А. на с. 8 своего доклада говорит о применении в индоевропейском языкознании также и математических методов.

177

Об этой дискуссии можно кратко прочитать: ИАН ОЛЯ, 1957, 6, с. 556 – 568.

178

Горнунг Б.В. К вопросу об образовании индоевропейской языковой общности (Протоиндоевропейские компоненты или иноязычные субстраты?). – М., 1964, с. 29, 32.

179

Вестник Моск. ун-та. Серия X. Филология, 1966, 1.

180

Проблемы современной филологии. К 70-летию акад. В.В. Виноградова. – М., 1965.

181

Проблемы сравнительной филологии. К 70-летию чл.-корр. АН СССР В.М. Жирмунского. – М. – Л., 1964.

182

Проблемы индоевропейского языкознания. – М., 1964.

183

Чемоданов Н.С. Лингвистическое родство как процесс. – Проблемы сравнительной грамматики индоевропейских языков.

184

Lehmann W.Р. Proto-Indo-European phonology. – Austin, 1952. Чтение книги В. Лемана производит прямо-таки эстетическое впечатление своей постоянной опорой на живую подвижность языка, в сравнении с чем старый индоевропейский праязык, которому нас обучали в первое десятилетие XX в., кажется какой-то безжизненной и неподвижной каменной глыбой.

185

Макаев Э.А. Понятие давления системы и иерархия языковых единиц. – ВЯ, 1962, 5.

186

Макаев Э.А. Реконструкция индоевропейского этимона. – ВЯ, 1967, 4.

187

Проблемы языкознания: Доклады и сообщения советских ученых на X Международном конгрессе лингвистов. – М., 1967.

188

Макаев Э.А. Структура слова в общеиндоевропейском, с. 249.

189

Материалы первой научной сессии по вопросам германского языкознания. – М., 1959.

190

Гурычева М.С. К вопросу о сравнительно-типологическом изучении романских языков. – В сб.: Методы сравнительно-сопоставительного изучения современных романских языков.

191

Будагов Р.А. Проблемы изучения романских литературных языков. – М., 1961, с. 6.

192

Там же, с. 14.

193

Там же, с. 24.

194

Бернштейн С.Б. К истории праславянского аблаута (ступень редукции). – Проблема сравнительной грамматики индоевропейских языков, с. 78 – 79.

195

Добрушин Р. Лингвистика и практика. – Известия, 28 февраля 1966.

196

Лосев А.Ф. Аксиоматика знаковой теории языка. – В кн.: Вопросы грамматики и лексики русского языка. – М., 1973; Лосев А.Ф. Специфика языкового знака в связи с пониманием языка как непосредственной действительности мысли. – Известия АН СССР. Сер. литературы и языка, 1976, т. 35, № 5; Лосев А.Ф. О бесконечной смысловой валентности специфически языкового знака. – Известия АН СССР. Сер. литературы и языка, 1977, т. 36; № 1; Лосев А.Ф. Аксиоматика теории специфически языкового знака (стихийность языка и ее отражение в сознании). – В кн.: Проблемы русского и общего языкознания. – М., 1978; Лосев А.Ф. Аксиоматика теории языкового знака в плане его специфики. – В кн.: Проблемы развития и состояния современного русского языка. – М., 1979.

197

Ахманова О.С. Словарь лингвистических терминов. – М., 1969, с. 434.

198

Там же, с. 160 – 161.

199

Медникова Э.М. Значение слова и методы его описания. – М., 1974, с. 46.

200

Этому автору принадлежит очерк «Фонология». (См. в сб. Общее языкознание (внутренняя структура языка) / Под ред. Б.А. Серебренникова). – М., 1972, с. 120 – 199.

201

Там же, с. 146.

202

Там же.

203

Там же.

204

Там же.

205

Там же.

206

Там же.

207

Там же.

208

Там же.

209

Отчетливую характеристику этих проблем в современной фонологии можно найти в указанной работе В.И. Постоваловой (с. 153 – 193).

210

Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 29, с. 318.

211

Там же, с. 116, 154, 203, 227.

212

Грамматика русского языка, т. 1. – М., 1960, с. 597 – 599.

213

Виноградов В.В. Некоторые задачи изучения синтаксиса простого предложения. – ВЯ, 1954, № 1.

214

Попов П.С. Суждение и предложение. – В сб.: Вопросы синтаксиса современного русского языка / Под ред. В.В. Виноградова. – М., 1950.

215

Таванец П.В. Суждение и его виды. – М., 1953, с. 23 – 30.

216

Галкина-Федорук Е.М. Суждение и предложение. – М., 1956.

217

Алексеев М.Н., Колшанский Г.В. О соотношении логических и грамматических категорий. – ВЯ, 1955, № 5.

218

Укажем, напр., следующие авторефераты диссертаций: Корчагин А.А. Суждение и предложение. – М., 1952; Кириллова В.А. Суждение и предложение (односоставные предложения и одночленные суждения). – М., 1954; Чесноков П.В. Суждение, логическая фраза и предложение в свете марксистско-ленинского учения о единстве языка и мышления. – М., 1954; Наседкин А.Д. О связи слова и понятия. – М., 1953; Пугач Г.В. Понятие и слово. – М., 1955 и другие.

219

Пешковский А.М. Русский синтаксис. – М., 1934, с. 167.

220

Шахматов А.А. Синтаксис русского языка. – М., 1941, с. 158.

221

Такого же рода «бессмысленное» предложение приводил Л.В. Щерба в своих лекциях (см.: Успенский А. Слово о словах. – Л., 1954, с. 248).

222

Для облегчения набора греческий текст дается в латинской транскрипции.

223

Термины «переходный» и «непереходный» не могут считаться удачными. Они являются только другим выражением для терминов «определяющий» и «определяемый», поскольку «определяющий» всегда указывает на необходимость перехода к «определяемому», «определяемое» же в известной мере может браться и само по себе.

224

Ленин В.И. Соч., т. 29, с. 131.

225

Там же, с. 99.

226

Там же, с. 132.

Content

Лосев Алексей Федорович Языковая структура

А.Ф. Лосев. ЯЗЫКОВАЯ СТРУКТУРА. Учебное пособие

Предисловие

Раздел I. О ПРЕДЕЛАХ ПРИМЕНИМОСТИ МАТЕМАТИЧЕСКИХ МЕТОДОВ В ЯЗЫКОЗНАНИИ (О сравнительной характеристике языкового и математического знака)

§ 1. Бескачественные акты полагания и их взаимные отношения

§ 2. Однородность, неподвижность и неизменность

§ 3. Одноплановость, двухплановость и многоплановость

Раздел II. О МЕТОДАХ ИЗЛОЖЕНИЯ МАТЕМАТИЧЕСКОЙ ЛИНГВИСТИКИ ДЛЯ ЛИНГВИСТОВ

Раздел III. ЛОГИЧЕСКАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА МЕТОДОВ СТРУКТУРАЛЬНОЙ ТИПОЛОГИИ

Раздел IV. О НЕЦЕЛЕСООБРАЗНОСТИ МАТЕМАТИЧЕСКИХ ОБОЗНАЧЕНИЙ В ЛИНГВИСТИКЕ ДЛЯ ЛИНГВИСТОВ

§ 1. Основное отличие языкового знака от математического

§ 2. Однородность, неподвижность и неизменность

§ 3. Одноплановость, двухплановость и многоплановость

§ 4. Стихийное опровержение отвлеченного математизма в передовой советской лингвистике

Раздел V. О ПРОТИВОРЕЧИВОСТИ ОСНОВНОГО ПРИНЦИПА АСЕМАНТИЧЕСКОГО СТРУКТУРАЛИЗМА

Раздел VI. СЕМАНТИКА ЯЗЫКА И ЕГО СТРУКТУРАЛЬНОЕ ИЗУЧЕНИЕ

Раздел VII. О ВОЗМОЖНОСТИ СБЛИЖЕНИЯ ЛИНГВИСТИКИ КЛАССИЧЕСКОЙ И ЛИНГВИСТИКИ СТРУКТУРАЛЬНОЙ

Раздел VIII. О ПОНЯТИИ ЯЗЫКОВОЙ ВАЛЕНТНОСТИ

§ 1. Общее представление о валентности

§ 2. Смысловая валентность

§ 3. Сознание и мышление

§ 4. Интерпретативно-смысловая валентность

§ 5. Валентность в окружении соседних категорий

§ 6. Заключение

Раздел IX. О ПЕРВИЧНЫХ ТИПАХ ЯЗЫКОВОЙ СИГНИФИКАЦИИ

§ 1. Вступительные замечания

§ 2. Что такое языковая сигнификация?

§ 3. Главнейшие выводы из определения сигнификации

§ 4 Фонематическая сигнификация

§ 5. Структурно-фонематическая сигнификация

§ 6. Односторонность и некритичность многих терминов, привлекаемых для определения фонемы

§ 7 Силлабическая сигнификация

§ 8. Этимологическая сигнификация

§ 9. Аффиксальная сигнификация

§ 10. Предварительные замечания о префиксе «про»

§ 11. Сигнификативный анализ префикса «про»

§ 12. Сводка предложенного анализа

Раздел X. О КОММУНИКАТИВНОМ ЗНАЧЕНИИ ГРАММАТИЧЕСКИХ КАТЕГОРИЙ

Вступительные замечания

§ 1. Грамматические и логические категории

§ 2. Части речи

§ 3. Падежи

§ 4. Число в склонении

§ 5. Времена глагола

§ 6. Залог

§ 7. Наклонение

§ 8. Структура предложения

§ 9. Разделение предложений

§ 10. Члены предложения

§ 11. Закон полисемии

Раздел XI. О ЗАКОНАХ СЛОЖНОГО ПРЕДЛОЖЕНИЯ В ДРЕВНЕГРЕЧЕСКОМ ЯЗЫКЕ

§ 1. Закон независимости

1. Что такое объективная ситуация?

2. Противоположность с латинским языком

3. Глубокий смысл этого явления

4. Внутренний паратаксис

§ 2. Закон зависимости

1. Общий смысл этого закона

2. Opt. obliquus

3. Ограниченность употребления opt. obliquus

4. Opt. iterativus

5. Некоторые данные из истории языка

§ 3. Закон типов

1. Вывод из первого закона

2. Основные модусы традиционной грамматики

3. Формально-грамматическая классификация придаточных предложений

4. Две модальности греческого синтаксиса

5. Статическая модальность

6. Динамический модус

7. Соотношение статических и динамических модусов

8. Модальная классификация придаточных предложений

9. Определяющие (переходные) и определяемые (непереходные) придаточные предложения

10. Конкретное выражение и доказательство третьего закона

11. Обзор схем определяющих придаточных предложений статического типа

12. Обзор схем определяющих придаточных предложений динамического типа

13. Модальная аттракция (или ассимиляция)

14. Итог и выводы из третьего закона

§ 4. Закон регулирования

1. Вступительные замечания

2. Общесубстантивные или дополнительные предложения

3. Предложения стремления или намерения

4. Предложения опасения

5. Предложения цели

6. Итог и общие выводы из четвертого закона

§ 5. Методические замечания

1. Понятие придаточного предложения

2. Основной характер придаточного предложения в греческом языке

3. Типы придаточных предложений

4. Понятие модуса

5. Типы модусов

6. Соотношение типов придаточных предложений с их модусами

7. Учет более редких случаев

8. Окончательный итог греческого синтаксиса модусов

9. Перспективы дальнейшего изучения

Раздел XII. О ЗАКОНАХ СЛОЖНОГО ПРЕДЛОЖЕНИЯ В ЛАТИНСКОМ ЯЗЫКЕ

§ 1. Критика традиционных методов изложения

1. Невыясненность свойств, количества и взаимоотношения способов подчинения

2. Недостаточность общеграмматической классификации придаточных предложений

3. Отсутствие связи с историей абстрагирующего мышления

§ 2. Задача нового изложения

1. Установка способов подчинения

2. Классификация предложения по способам подчинения

3. Законы сложного предложения

§ 3. Основные способы подчинения

1. Простой, или свободный способ подчинения

2. Модальное подчинение

3. Полное или модально-временное подчинение (consecutio temporum)

4. Инфинитивное, или мыслительно-волевое подчинение (accusativus cum infinitivo)

5. Итог

§ 4. Классификация придаточных предложений по способу их подчинения

1. Определяющие придаточные предложения

2. Определяемые придаточные предложения

3. Определяемо-определяющие придаточные предложения

4. Неполно-подчиненные придаточные предложения

5. Сверхполно-подчиненные придаточные предложения

6. Итог

7. Терминологические замечания

§ 5. Основные законы сложного предложения

1. Закон свободного подчинения

2. Закон неполного подчинения

3. Закон полного подчинения

4. Общая формула для II и III законов

5. Закон сверхполного подчинения

6. Формулированные законы как показатель абстрагирующего мышления

7. Строгость формулированных законов и невозможность исключения из них

§ 6. Обзор главнейших форм совместного действия законов сложного предложения

1. Законы I и II

2. Законы I и III

3. Законы I и IV, а также III и IV

4. Законы II и III

5. Законы I, II, III

6. Совместность законов придаточных предложений в зависимости от семантической текучести главных предложений

7. Темпоральная совместность законов придаточных предложений в зависимости от семантической текучести этих последних

8. Модальная совместность законов придаточных предложений в зависимости от семантической текучести этих последних (косвенные вопросы)

9. Другие придаточные предложения

§ 7. Заключение

Сноски

Примечания