Туве Альстердаль

Тебя никто не найдет

Tove Alsterdal

Slukhål

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © Tove Alsterdal, 2021

© Савина Е. Ю., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

Поселок Мальмберг, Норрботтен[1]

В ту ночь подошву горы сотряс мощный удар – подземный толчок небывалой силы, от которого в домах кровати подпрыгнули, а посуда из шкафов попадала на пол.

С наступлением утра одна пожилая женщина позвонила в горнорудную компанию и потребовала возместить причиненный ей ущерб. Двадцатисемилетний отец семейства сделал то же самое после того, как вышел в сад и обнаружил, что трехколесный велосипед его дочки пропал. «Украли!» – со злостью подумал он и принялся проклинать воров, наркоманов и растущую в их округе преступность, пока не заметил трещину, прорезавшую его участок, и не понял, что велосипед провалился прямо в недра земли.

Эти и подобные им случаи заставляли людей покидать Мальмберг, не оборачиваясь, пусть даже им всегда будет не хватать места, которое они считали своим.

Томми Ойа проснулся час спустя, но не от толчка – его разбудил телефонный звонок. Чашка черного кофе, бутерброд в руке. До восхода солнца оставалось еще несколько часов, свет автомобильных фар разрезал ночную тьму. За последний год многие фонари в округе погасли, большинство были разбиты. Томми свернул на Хермелин и остановил машину у грозящей рухнуть ограды. За ней в ожидании переезда все еще стояло несколько старинных деревянных домов из тех, что были пропитаны духом вековой истории Мальмберга, а потому обладавших особой культурной ценностью. Сам он вырос в блочной многоэтажке, которую снесли много лет назад. Что было, то было – не о чем горевать. Ограда придвинулась еще ближе, и воспоминания о детстве растаяли, поглощенные гигантской дырой Шахты.

Томми Ойа решил не дожидаться своего коллегу, который жил в Гэлливаре. Он достал связку ключей, фотоаппарат и вошел внутрь.

С постели его подняли вопросы страховки. Если по вине ночного землетрясения разбился чей-то сервиз или упал со стены плоский телевизор, то отвечать будет горнорудная компания, а не строительные подрядчики.

Через несколько месяцев занимающаяся переездами фирма освободит квартиры от мебели и прочего имущества, после чего начнется самый важный этап работы: рабочие сделают подкоп вокруг фундамента, подведут металлические балки и двутавры, закрепят печные трубы, и дом поедет на свой новый адрес. По прибытии его вновь обставят прежней мебелью, и станет почти незаметно, что с домом что-то произошло, – разве что чарующий вид на поселок Мальмберг, церковный шпиль и горы сменятся ельником в Коскульскулле.

«Тем, кто здесь живет, неслыханно повезло», – думал Томми Ойа, переходя из комнаты в комнату и тщательно документируя. Они переедут на новое место вместе со своим домом, во всяком случае, с той его частью, которая входит в само понятие «дом». Впрочем, в наши дни это практически одно и то же.

С полки на пол попадали книги. На черно-белой, слегка пожелтевшей от времени свадебной фотографии треснуло стекло. Томми сфотографировал причиненный ущерб, и ему почудилось, будто до него доносятся жалобные сетования. Он уставился на лица с фотографии, такие серьезные в столь торжественный момент, запечатленные, наверное, лет сто назад. Трещина пересекла горло жениха, разбила лицо невесты.

– Вот и все, Томми Ойа, теперь можешь уходить, – произнес он вслух, обращаясь к самому себе.

Как житель Мальмберга он был лишен сентиментальности. Жил сегодняшним днем и далеко вперед не заглядывал. Он не жалел об исчезнувших кинотеатрах и киосках, где покупал свои первые фотокарточки с изображениями известных хоккеистов. Руду необходимо добывать, и без горнодобывающей промышленности ничего вообще не будет – ни поселка, ни работы, ни богатства, на котором держится Швеция. Останется только край северных оленей и нетронутых гор, что кое-кому в далеком Стокгольме, конечно, очень не понравится, особенно тем хлыщам, которые только и делают, что просиживают штаны в своих замечательных барах и даже не задумываются о том, откуда берется их благосостояние, как оно добывается из горной породы у них под ногами.

И вдруг он снова это услышал. Вот дьявол.

Это были не слова, а тихий жалобный плач, словно в стенах еще оставались голоса тех, кто здесь жил.

– А ну заткнитесь! – прикрикнул он.

– С кем это вы разговариваете?

В дверях стоял молодой парень, сотрудник фирмы, присланный сюда в качестве временной замены одному из пожилых специалистов, который заработал себе смещение позвонков. Очень не вовремя. Переезд дома – задача крайне сложная, все должно пройти без сучка и задоринки. Малейшая разбалансировка – и стены могу треснуть. Местные СМИ будут снимать весь процесс на камеру, а жители Мальмберга соберутся на обочине дороги и станут наблюдать оттуда, как населенный людьми поселок исчезает с лица земли.

– Раненько же ты, – проворчал Томми Ойа и, выйдя на лестничную площадку, начал степенно подниматься на верхний этаж.

Парень не шелохнулся.

– Что это? – вдруг спросил он.

– Где?

– Да вот. Словно зверь скулит.

Томми Ойа поспешно спустился обратно.

– Так ты тоже это слышишь?

– Черт, неужели кто-то забыл здесь свою кошку?

На этот раз к странному звуку добавилось еще и слабое постукивание в трубах. Они замолчали и прислушались. Эхо ударов глухо перекатывалось вокруг них, постепенно затихая, чтобы затем с новой силой зазвучать вновь.

– Подвал, – наконец догадался парень. – Должно быть, звук идет оттуда.

Томми загремел ключами, попробовал один, следом второй. Дверца распахнулась, кривая лесенка уводила вниз, во тьму. Они спустились по ней и уперлись в железную дверь с крепкой ручкой. Здесь стука слышно не было – должно быть, звук проникал в дом другими путями, например, через печную трубу. Ни один из ключей из связки к двери не подошел.

– Дьявол, – выругался Томми и рванул к выходу из подвала. Парень следовал за ним по пятам. Они вместе вышли из дома и обогнули его. Звук послышался снова. У подвального окошка Томми опустился на колени и включил фонарик. Стекло отразило свет, ослепив его, перед глазами поплыли огненные круги.

– Разбейте его, – посоветовал парень.

– Совсем, что ли? Мы не имеем права наносить дому ущерб!

– Это всего лишь окно, – пожал плечами парень, – какая разница?

«Мальчишка», – снисходительно подумал Томми Ойа, возвращаясь к своей машине за инструментом. Он просунул в щель оконной рамы стамеску и надавил.

Последние осколки стекла со звоном осыпались на каменный пол подвала, и стало тихо. Томми Ойа еще успел подумать, что это все ошибка. В голове промелькнула оправдательная речь перед начальством, мол, я не виноват, это все кошка проклятая, и тут молодой парень взял фонарик и посветил внутрь. Томми Ойа знал, что до пола там больше двух метров – он самолично занимался расчетами по этому дому и составлял план, как именно следует подводить направляющие балки, чтобы приподнять его. К тому же окошко было чересчур маленьким, чтобы можно было в него протиснуться, если бы кто-то все же решил рискнуть своей жизнью ради чертовой кошки.

Парень вскрикнул и, выронив фонарик, попятился с такой скоростью, скребя задницей по гравию, словно собрался удирать до самого Гэлливаре. В его глазах застыл дикий страх. В этот момент из-за гор выглянуло солнце, и вставшие дыбом волосы на голове у паренька засияли, словно нимб.

– Привидение, что ли, увидел?

Томми просунул руку с фонариком в разбитое окошко, луч света скользнул вдоль стен. Было так тихо, что даже противно. Он слышал свой собственный пульс и приглушенные ругательства парнишки. Внутри подвала были навалены какие-то коробки, складные пластиковые стулья. Старый стол для пинг-понга, постеры на стенах. И вдруг какое-то движение. Чьи-то руки, поднявшиеся, чтобы защитить лицо от яркого света. Человек лежал, прижавшись к стене, съежившись, будто зверь. Вокруг валялись разбросанные картонки и всякий хлам.

Томми уставился, не веря своим глазам.

Парень за его спиной продолжал поскуливать со страху.

– Заткнись! – прикрикнул на него Томми.

Теперь звук был слышен отчетливо. Он шел из угла, разносясь под бетонно-кирпичными сводами подвала, резал воздух, будто ножовка. Это был крик запертого в клетке зверя, в нем не было ничего человеческого – скорее, дикий первобытный рев до того, как человек стал человеком и обрел дар речи, словно истеричный ор новорожденного. У самого Томми Ойа было трое детей, и он отлично знал, как они умеют орать. Но этот крик не шел с ними ни в какое сравнение.

Он похлопал по карманам в поисках телефона, его руки дрожали, когда он набирал простую комбинацию цифр и бессвязно просил прислать полицию и «Скорую» на Лонга Раден. Ему пришлось три раза повторить адрес, ведь центральная диспетчерская служба находилась в Умео, в пятидесяти милях к югу, так откуда тамошним сотрудникам знать про расположение улиц в Мальмберге.

Затем он вновь подполз к окошку и посветил фонариком на свое лицо, чтобы не ослепить того человека.

– Они скоро будут! – сказал, нет, крикнул он в темноту, но не получил ответа.

Одален. Октябрь

Эйра Шьёдин как раз заворачивала кофейные чашки в полотенца, когда ее мама принялась распаковывать обратно первую коробку.

– Что это ты делаешь, мама?

– Думаю, они мне не понадобятся.

– Ты же сама сказала, что хочешь взять с собой эти книги.

Черстин Шьёдин вынула несколько томиков и принялась расставлять их обратно, заполняя образовавшиеся на полках пустоты.

– Переезд отменяется, – заявила она. – И вообще, по мне, так это все напрасный труд. У меня здесь такое дешевое жилье – всего две тысячи крон в месяц.

Эйра без сил опустилась на стул, чувствуя себя смертельно уставшей. Процедура сборов продолжалась уже больше недели, поскольку очень больно выбрать из дорогих тебе вещей, с которыми связана вся твоя жизнь, лишь некоторые, и попытаться впихнуть их в комнату площадью восемнадцать квадратных метров.

Вот уже в тридцатый по счету раз, не меньше, ей удалось убедить маму, что ей действительно нужно переехать в приют для престарелых, а уже на следующий день Черстин снова все забыла. Случалось, она забывала об этом даже спустя несколько минут. Эйра отметила про себя, какие коробки распаковывает Черстин, чтобы вечером, когда мама уснет, снова запаковать их.

– Тебе какие картины больше нравятся?

На обоях остались светлые прямоугольники – следы от картин, которые провисели здесь почти целую вечность. Черно-белая гравюра с изображением реки еще тех времен, когда по ней сплавляли бревна, детский рисунок в рамочке, который нарисовал брат Эйры, когда еще самой Эйры и на свете-то не было. Мама, папа и ребенок, а над ними – ярко-желтое солнце с большими толстыми лучами.

А еще занавески. Из двухэтажного дома переехать в комнатушку с одним-единственным окном. И одежда. «Вряд ли в обязанности персонала входит глажка красивых блузок», – подумала Эйра, глядя на то, как Черстин распаковывает дорожные сумки и достает аккуратно сложенные вещи, которые с таким трудом удалось собрать после многочисленных уговоров. Теперь же они возвращались обратно на вешалки. Черстин была еще относительно молода, всего-то слегка за семьдесят, когда у нее началась деменция. Эйра видела, какими дряхлыми были другие жители приюта, и спрашивала себя, сколько времени должно пройти, прежде чем ее элегантная мама смирится с жизнью в байковом халате или в юбке на резинке, надеваемой, когда приходят гости.

На все про все у них была ровно неделя, после чего место отойдет кому-то другому, но все же Эйра взяла трубку, когда ей позвонили: не могла не взять.

– Как дела? – спросил Август Энгельгардт, заехав за ней спустя четверть часа на патрульной машине.

– Отлично, – буркнула Эйра.

Август покосился на нее, притормаживая у выезда на шоссе, и следом совершенно не по-уставному улыбнулся.

– Я уже говорил, что страшно рад вернуться обратно?

Август Энгельгардт был на пять лет моложе Эйры – все еще свежеиспеченный сержант полиции, вернувшийся обратно в Крамфорс после продолжительной службы в Тролльхаттане, где он временно замещал одного из тамошних сотрудников, тем самым побывав в разных концах страны и вкусив все прелести, которые те могут предложить.

– Что у нас на повестке дня? – спросила она.

– Один пропавший без вести. Мужчина средних лет, родом из Нюланда, никакого криминального прошлого.

– Кто заявил?

– Его бывшая жена. Их дочь учится в Лулео. Она первая встревожилась и позвонила матери. Вот уже три недели как об ее отце ни слуху ни духу.

Эйра на мгновение прикрыла глаза. Картинка шоссе все равно никуда не делась, равно как и мысли о старинном бюро, переходящем у них в семье по наследству. Маме может понадобиться инвалидная коляска – и как она тогда станет разворачиваться в загроможденной мебелью комнате? А ведь это может случиться совсем скоро.

Пропавший гражданин проживал в кооперативной квартире в доме за супермаркетом «Ика Розен» в Нюланде. Август и Эйра остановились у группы двухэтажных опрятно выглядевших строений, столь безликих, что они могли находиться в любой части страны. Консьерж, который должен был впустить их в квартиру, опаздывал, но у подъезда их уже поджидала бывшая жена пропавшего: пиджак, модные в этом году очки в белой оправе, коротко подстриженные волосы в идеальном порядке.

– Его уже три недели никто не видел, – сообщила Сесилия Рунне. – Конечно, Хассе тот еще подлец, но работа всегда была для него на первом месте.

– Кем он работал?

– Вообще-то он актер, но, чтобы не помереть с голоду, хватался за все подряд – в наших краях без этого никак. Работал строителем, в патронажной службе обслуживания престарелых… Я не знаю всех подробностей, но, по словам дочери, на прошлой неделе он должен был поехать на съемки фильма в Умео. Хассе безнадежен по части денег, но он всегда трепетно относился к своим ролям, особенно учитывая прошлый год, когда он целых семь месяцев просидел без работы.

Вирус, который так больно ударил по всему миру, по сфере культуры, по старикам. Беда, из-за которой даже пришлось отложить переезд в приют для престарелых, пока обстановка в доме не стала совсем уже невыносимой.

Август записывал показания бывшей супруги.

По словам тех, кто в последнее время общался по телефону с Хансом Рунне, у него наблюдались проблемы с психикой и алкоголем.

– А какая-нибудь новая женщина у него появилась?

– Нет, не думаю, – ответила Сесилия, возможно, чересчур поспешно. – Во всяком случае, я ничего об этом не слышала. – Ее взгляд скользнул по двору и по усыпанной палыми листьями лужайке, на которой стояли чьи-то ходунки.

Дело о взрослом мужчине, который забил на работу и не отвечает на звонки, никак не относилось к разряду приоритетных. Возможно, оно вообще выеденного яйца не стоит. Полицейские приняли заявление, осталось попасть в квартиру, где в худшем случае его обнаружат мертвым.

Это было вероятнее всего. Инсульт, сердечный приступ, да мало ли что. Самоубийство, наконец. Разве что его настиг кризис среднего возраста, и он отправился бродить по горам, но разве это преступление?

– Только бы он не валялся там внутри, – проговорила женщина, и на этот раз в ее голосе отчетливо прозвучал страх. – А то столько похожих случаев в последнее время. Люди, чьи трупы находили лишь спустя недели. Я много о таком читала, а с одним из моих знакомых приключилась та же история. Не представляю, как Палома сможет с этим жить?

– Палома?

– Наша дочь. Она названивала ему каждый день и даже собиралась приехать сюда из Лулео, несмотря на сессию. Я сказала, что улажу этот вопрос. Пообещала ей все выяснить.

Появился консьерж и впустил их в квартиру Ханса Рунне на втором этаже. На полу под ногами валялись невскрытые конверты и рекламные листовки, пахло застарелым мусором или чем-то похожим. Прихожая вела прямиком на кухню. В мойке – несколько чашек и стакан, на столике рядом – пустая винная бутылка. Вонь шла из мешка с мусором, который был засунут под мойку.

– Вообще-то он любил выпить, – произнесла за их спинами бывшая жена. – Может, после развода и запил – не знаю.

В гостиной тоже было пусто. Еще несколько стаканов и пустых бутылок. Гигантский плазменный телевизор на стене. Дверь в спальню оказалась закрытой.

– Пожалуй, будет лучше, если вы подождете в прихожей, – сказала Эйра.

Женщина зажала рот рукой и попятилась из гостиной с круглыми от ужаса глазами. Август толкнул дверь и вместе с Эйрой тут же с облегчением выдохнул.

Постель не была заправлена, подушки и одеяла валялись в беспорядке, но вокруг не было ни души. Эйра и Август как по команде присели на корточки и заглянули под кровать. Ничего настораживающего. Просто обычный мужчина, который не застелил постель. И который читал на ночь дневники Ульфа Лунделла, судя по толстому тому на прикроватной тумбочке, и скрипел во сне зубами, судя по зубной пластинке в открытом пластиковом футляре. Воздух в комнате был таким, каким он бывает после трех недель полной неподвижности – спертым, но все же терпимым.

Когда они вернулись обратно на кухню, Сесилия Рунне опустилась на стул.

– Он не мог просто так взять и исчезнуть, не сказав при этом ни слова своей дочери. И оставить меня разбираться со всем этим. Хассе, конечно, любит трепать языком, что есть, то есть, но когда речь заходит об ответственности перед другими…

– Как давно вы развелись? – спросила Эйра, открывая холодильник. «Три года», – прозвучало в ответ, и это она его бросила, а не он ее.

Молоко, срок годности которого истек еще неделю назад, кусок заветрившейся на срезе ветчины. Если Ханс исчез добровольно, то вряд ли это был запланированный уход.

Сесилия заплакала, молча и сдержанно.

– Я была так зла на него, – проговорила она сквозь слезы, – а теперь уже слишком поздно.

Эйра увидела, что Август изучает даты бесплатных газет на коврике в прихожей.

– Мы еще ничего не знаем, – возразила она. – Сейчас вообще еще слишком рано о чем-то говорить.

Фаном, Скадом, Ундром. В лесах пригорода Соллефтео хватает деревушек с подобными непонятными названиями. Туне Эльвин снизила скорость до тридцати, въезжая в Арлум и Стёндар. Сюда она еще никогда не сворачивала. На карте деревня действительно была обозначена двойным названием, словно две деревеньки поменьше слились в одну. Почему ее так назвали – она не знала, равно как ничего не знала и о людях, проживавших в Арлуме и Стёндаре. Туне просто не спеша проезжала мимо. Несколько домов по обе стороны от узкой дороги выглядели нежилыми, но слишком сильного упадка, который мог заинтересовать ее, нигде не наблюдалось. Она покатила дальше, в сторону старого металлургического завода, и ее сердце забилось чуть быстрее, когда она въехала в Оффе[2].

Какое зловещее и вместе с тем красивое название.

Она искала давно позабытые тропинки. Дороги, которыми люди пользовались лет пятьдесят или сто назад, отправляясь навстречу своей судьбе.

Заприметив заросшую лесную колею, она остановилась и повесила на шею фотоаппарат, старую добрую «Лейку».

Лес сомкнулся вокруг нее, выдыхая сентябрьские запахи земли, природного изобилия и смерти, которая следует за жизнью, раз за разом сменяя ее. Взлетел ворон и закружил высоко над лесом, к нему присоединился еще один. Она читала, что эти птицы часто сопровождают медведей, и ее сердце вновь учащенно забилось. Она забыла, что делать, если наткнешься на косолапого – стоит ли встречаться с ним взглядом или лучше не надо?

Пламенеющие краски осени сменились неизменной тьмой ельника, который внезапно расступился, обнажив старый сад с лиственными деревьями и кустарниками, посреди которого стоял по-настоящему заброшенный дом. Туне в восторге замерла – просто бесподобно, именно то, что она искала: краска полностью облупилась, фасад посерел от непогоды. Она подняла фотоаппарат и двинулась по высокой траве к дому, ловя в кадр прошлое, тоску по давно ушедшему.

И тут вороны приземлились.

Это было немного чересчур. На фоне всей этой красоты, все еще изобилующей зеленью, с обветшалыми стенами на заднем плане, черные птицы выглядели угрожающе, словно предвестники несчастья. Один из воронов деловито зашагал вдоль треснувшего фундамента, второй уселся на ветку. Туне осторожно попятилась с фотоаппаратом наперевес и крикнула, чтобы прогнать птиц.

Путаясь и нервничая, она сменила пленку в кассете: надо было успеть запечатлеть все, пока не угас дневной свет. «Забвение» – вот как она назовет свою следующую выставку, или же «Тоска по утраченному». Один ее приятель-психолог посоветовал ей заглянуть в глаза собственному горю и принять тот факт, что она осталась одна. Но она пойдет дальше и запечатлеет свою тоску в черно-белых образах, во всех этих серых полутонах – это совершенно самостоятельный проект, который вернет ее обратно к тому, что она любит больше всего на свете – к искусству фотографии.

Сразу было ясно, что в органах социальной опеки больше никто не следил за своевременной оплатой жилья.

Перед входной дверью – сгнивший мостик, стебли сорных трав, проросших сквозь труху. Ближе, еще ближе, чтобы запечатлеть все нюансы и прожилки, едва заметные следы краски и дерево, ветшавшее многие годы, слой за слоем, всю ту жизнь, что проходила здесь.

Туне коснулась дверной ручки, отлитой из железа. Дверь не была заперта и на удивление легко распахнулась.

Тишина и покой. Солнце, пробиваясь внутрь сквозь пыльные стекла окон, наискось пронизывало комнату золотом своих лучей – освещение, которому позавидовал бы сам Рембрандт. В углу пылилась пара сломанных стульев. Туне поставила один из них в центре комнаты – удивительно, но он продолжал стоять прямо, несмотря на недостающую ножку – и сделала несколько снимков с разных ракурсов. Добавила поломанную табуретку, и композиция внезапно ожила: сцена ссоры давно минувших дней, один ушел, другой остался. Она повернула стул, и настроение тут же изменилось. День между тем клонился к вечеру – видимость упала настолько, что пришлось подкрутить на полдиоптрии колесико видоискателя. Туне заглянула в следующую комнату.

Старая железная кровать, рваный, набитый конским волосом матрас весьма омерзительного вида. Она сделала пару снимков, от которых ее замутило. Комната выходила на север, и в ней не было никаких теней – один только сумрак. Туне шагнула по громко застонавшим доскам пола и почему-то подумала о мертвецах, в голове пронеслись образы чего-то дикого и ужасного. Снаружи каркнул ворон. Дом был настороже, он скрипел и вздыхал, выталкивая ее прочь.

«Померещилось», – подумала она, когда выбралась на свежий воздух. За деревьями садилось солнце, потянуло вечерней сыростью. «Это просто звуки, которые издает старое дерево», – сказала она себе. Может, ласточки свили себе гнездо под крышей, или мыши шуршат за стенами.

Настоящее искусство требует полного погружения в свои страхи, прикосновения к тому, что причиняет боль. И все это она должна воплотить в своих снимках.

«Но только не сейчас», – подумала Туне, прокладывая себе дорогу между берез и осин в ту сторону, где была еле видная из-за зарослей тропинка.

Мебель заняла свое место в комнате. Бюро, книжный шкаф и прочее, выглядевшее таким старым и потертым на фоне светлых стен и металлической кровати больничной модели, способной подниматься и опускаться. Эйра даже успела повесить занавески, хотя уже опаздывала на работу. Но она не могла бросить маму посреди этого бедлама: комната должна быть прибранной и уютной, она должна напоминать о доме хоть немного.

– С книгами я тебе помогу завтра, – пообещала Эйра, распаковывая последний бокал. По четыре каждого вида, в надежде на гостей. В единственном шкафчике сразу стало тесно.

– Не надо, я сама справлюсь, – отозвалась Черстин. – Ты же не знаешь, по какому принципу их систематизировать.

Библиотекарша, что продолжала жить в ее маме, явно уйдет последней.

Время в стенах приюта текло иначе, гораздо медленнее. Куда-то торопиться здесь было стыдно и, наверное, даже бесчеловечно, но у Эйры не оставалось другого выбора.

– Тебе тут будет хорошо.

На прощание она обняла маму. Дома она редко это делала.

– Не знаю, не знаю, – пробормотала Черстин.

Осенний воздух был такой ясный и прозрачный, что Эйра приостановилась, чтобы вдохнуть его полной грудью. К реке сбегала дорожка для прогулок, вокруг стояли беседки и веранды с еще не убранной садовой мебелью. Синоптики обещали в октябре теплую погоду. Может, все еще образуется?

На арендованном для перевозки вещей автофургоне она отправилась на работу: не зря же она оплатила целые сутки проката? У входа в полицейский участок растерянно топталась незнакомая молодая девушка.

– Ищете кого-то? – спросила Эйра, прикладывая жетон к электронному замку и вводя свой код.

– Да, но…

Эйра притормозила на пороге.

– Вы хотите подать заявление?

– Наверное, было ошибкой приехать сюда. – Голос был такой хрупкий и ломкий, словно крылья у стрекозы. Выцветшие волосы. Колечко в нижней губе.

– Я сержант полиции города Крамфорса, вы можете обратиться ко мне. У вас что-то стряслось?

– Речь не обо мне, – девушка провела рукой по волосам, отчего те не стали выглядеть лучше. – Это касается моего папы. Мы уже подали заявление, и мама говорит, что больше мы ничего не в силах сделать, но разве так можно, чтобы уж совсем ничего нельзя было сделать?

– Не хотите ли зайти?

Усадив девушку на черный кожаный диван в углу, в котором до самоизоляции располагалась приемная, она спросила, как ее зовут.

Палома Рунне.

Такое имя точно не забудешь. Оно напомнило Эйре веселый мотивчик, легкомысленную песенку прошлых лет. Una paloma blanca[3]…

– Вместе с вашей матерью мы на прошлой неделе заходили в квартиру вашего отца, – сообщила Эйра девушке.

– Какая удача! Я так хотела поговорить с кем-нибудь из вас. А то по телефону только и знай твердят, что они не могут ничего сказать, и бла-бла-бла.

– Хотите кофе? Или стакан воды?

Палома кивнула, и Эйра получила возможность покинуть помещение, подняться по лестнице и подождать, пока кофемашина перемелет зерна – ей нужно было время, чтобы собраться с мыслями.

Ханс Рунне.

Кстати, а как далеко продвинулись поиски? Она взяла себе отгулы, чтобы заняться переездом матери, и несколько дней вообще не вспоминала о пропавшем человеке.

Что ж, вполне разумно, как сказали бы многие, оставить на время работу и сосредоточиться на самом главном в жизни – на родных и близких. Эйре всегда казалось, что в этом утверждении есть что-то сурово-неукоснительное, словно подразумевалось, что в противном случае каждый наплевал бы на дорогих сердцу людей.

Возвращаясь обратно с чашкой кофе в руке, она заметила Августа.

– Как обстоят дела с тем пропавшим из Нюланда? – спросила она.

– Не знаю. А что, его по-прежнему нигде нет?

– Там внизу его дочь.

Взгляд Августа сразу сделался отстраненным, он повернулся к компьютеру. Распечатки звонков от мобильного оператора пришли несколько дней назад, равно как и выписка с банковского счета. Сами по себе эти сведения мало что давали – во всяком случае, он не заметил ничего, что указывало бы на преступление, но порядок есть порядок. Эйра припомнила ощущение, с которым они покидали квартиру. Адреналин спал, осталось смутное предчувствие вероятного самоубийства или несчастного случая. Конечно, никто не мог помешать Хансу Рунне удрать на остров Маврикий с любовницей, но все же большинство взрослых мужчин сначала вынесли бы мусор. Если же он утонул в реке или отправился с ружьем в бескрайние леса, то пройдет какое-то время, прежде чем его тело обнаружат. Если это вообще произойдет.

И все же было что-то, что не давало ей покоя. Что-то здесь не сходилось.

Не ощущалось ли в квартире легкого беспорядка? Не хаос, конечно, но все же. Все выглядело так, словно ее покидали в спешке, но с намерением еще сюда вернуться.

Расследование вышло за рамки внутреннего. Едва ли это поможет найти пропавшего мужчину, но значительно облегчит процедуру опознания, если будет найдено тело.

– Я забыла спросить: вы с молоком любите или как? – Эйра поставила на столик две чашки. Одна с черным содержимым, другая – с молочно-бежевым. Палома Рунне выбрала вторую.

– Спасибо.

– Мне жаль, но мне почти нечего вам сказать.

Эйра положила на стол распечатки, которые она прихватила возле принтера.

Последний телефонный звонок был сделан в середине сентября, четыре недели назад. Палома указала на свой собственный номер в списке: она звонила за два дня до того, как мобильный Ханса Рунне окончательно замолчал.

– У него был такой веселый голос по телефону, даже малость взбудораженный. Он куда-то спешил, но мы все равно собирались скоро встретиться. В Умео, на выходных, когда у него будут проходить там съемки. Мы договорились, что я приеду на автобусе, а он закажет столик в «Ле Гараж». Разве человек, который планирует покончить с собой, станет так разговаривать?

А может быть, как раз и станет, подумала Эйра. Доживая свои последние дни, самоубийца двигается как бы по двум параллельным дорожкам: по первой, где все должно быть в порядке, и второй, которая обрывается в пропасть. Может быть, он уже все для себя решил, когда в последний раз звонил своей дочери, желая дать ей надежду на прекрасный ужин в самом модном ресторане Умео.

– Может, он просто не захотел вас волновать, – предположила Эйра.

– Я в это не верю, – упрямо возразила Палома. – Мой папа не был таким. – И тут же поправила себя: – В смысле, он не такой.

– Какой?

– Не нытик. Никогда не сдается и не опускает руки. Старается всему радоваться, несмотря на то что у него были проблемы с работой, да еще этот развод, конечно… Он довольно тяжело его воспринял.

– Какие-нибудь еще номера вам здесь знакомы?

– Мой крестный, – немного подумав, показала Палома. Звонок, сделанный за четыре дня до исчезновения. – Старый приятель папы.

– Вы с ним разговаривали?

– Он сказал, что Хассе был в отличной форме, радовался предстоящей работе. Признался, что он начал встречаться с женщинами и что жизнь для него вновь заиграла всеми красками.

Эйра сообщила девушке то, что Августу удалось узнать о других номерах. Последний в списке принадлежал интернет-провайдеру, предпоследний – фирме, занимающейся малярными работами.

– А вы не можете отследить его по сигналу мобильного?

– К сожалению, насколько мы видим, он уже довольно долго им не пользовался.

– Но тогда получается, что с ним что-то случилось. Это вы понимаете?

– Он мог его выключить или потерять…

– Да сейчас никто не выключает свои телефоны!

Что ей на это ответить? Да, бывает и такое, что людям хочется исчезнуть, стать недоступными для звонков, просто побыть в тишине.

Последний сигнал телефона был зафиксирован в Хэрнёсанде. Оттуда до его дома в Нюланде целых шесть миль пути, а посередине несет свои воды широкая река Онгерманэльвен с коварными течениями и головокружительной глубиной, а дальше – бескрайние просторы Балтийского моря.

Так где же им его искать?

Эйра собрала распечатки. Банковский счет почти совсем опустел, лимит по кредиту превышен. Ханс Рунне развлекался в ресторане Хэрнёсанда и играл в ночном казино, но проигрывал не очень большие суммы. Последние четыре недели он не пользовался кредиткой и не осуществлял никаких платежей.

Дальше этого никто не копал, но назвать это халатностью было нельзя: полиция могла ограничиться и меньшим, и ее бы никто за это не упрекнул. Дальше начиналась «серая зона», про которую было трудно объяснить молоденькой девушке, готовой в любой момент удариться в слезы. Палома схватила свой мобильный и принялась листать снимки.

– Вот здесь он играл Гамлета… он был неплохим актером, скорее, ему просто не везло, да еще он переехал жить сюда, дальше на север, но у него было несколько небольших ролей в телевизионных сериалах, где вы могли его видеть. Помните «Врача шхер»? Он там один раз снимался.

– Я понимаю, но…

– Я просто хочу, чтобы вы поняли, что он – Человек. – На экране смартфона пронеслись еще фотографии ролей, праздник Середины лета, Рождественский сочельник, смеющееся лицо в красном колпаке. – Человек, который не может просто так взять и исчезнуть с лица Земли, как будто его и не существовало. Как будто всем все равно.

– У вас есть с кем это обсудить, кому можно выговориться? – спросила Эйра.

– При чем здесь я? Разве проблема во мне?

В кармане Эйры ожил мобильный, с верхнего этажа донеслись торопливые шаги: поступил вызов, ей пора выезжать.

– Я посмотрю, что можно сделать.

Наконец-то у нее появилось время уединиться в темной комнате. Никто не ломится в дверь ванной, крича, что хочет принять душ, или требуя освободить туалет. Студенты, которым Туне сдавала большую спальню, уехали на выходные к своим родителям.

На целых два чудесных дня квартира оказалась в ее полном распоряжении.

И тем не менее сначала она развесила сушиться постиранное белье. Собрала разбросанные по всей квартире учебники студентов и зашвырнула их обратно к ним в комнату. Вынесла мусор, хотя в мусорном ведре еще оставалось место. Всё это время внутри ее рос страх ожидания того момента, когда в ванночке с проявителем будут готовы снимки. Она понимала, что освещение могло ее подвести, или же ей просто не удалось уловить то, что она с такой силой испытала в заброшенном доме: невидимые глазу уныние и печать времени.

Она корила себя за то, что рискнула воспользоваться фотопленкой, а не цифровой камерой, но, что ни говори, а это выбор настоящего художника, и она должна его придерживаться.

Качество. Подлинность. Папина старая «Лейка», любимица его коллекции. Когда Туне держит ее, то ощущает его пальцы на своих, как это было в детстве. Его голос, объясняющий пятилетней дочери про диафрагму и выдержку. Туне не помнила, чтобы отец хоть раз наводил объектив на нее. Он не хотел, чтобы она позировала. Вместо этого отец стремился научить «видеть» ее саму. По правде говоря, сам он так и не стал профессиональным фотографом и не воплотил ничего серьезного из того, о чем мечтал. В последние годы своей жизни он продавал страховки.

«Какой художник не следует по стопам своего отца», – думала Туне, устанавливая фотоувеличитель на стиральную машину. После этого она тщательно заперла дверь ванной, чтобы снаружи не попал ни малейший лучик света.

В темноте она достала пленку из кассеты, поместила ее в фотопроявочный бачок, налила проявитель и засекла время. Когда таймер сработал, слила проявитель, промыла пленку, после чего добавила фиксажный раствор, еще раз промыла и наконец-то отважилась зажечь свет. «Осторожно вытирай замшей негативы после промывки», – учил ее отец. Туне включила фен для сушки волос, чтобы ускорить процесс.

В ней до сих пор жило то ощущение волшебства, которое она испытала еще в детстве, когда впервые открыла для себя мир негатива. Мир, видимый только ей, но который наверняка был настоящим, где белые вороны взмахивали крыльями на фоне темного фасада. Поди разберись, где здесь свет, а где – тьма, добро и зло, правда и ложь, но все, что она видела вокруг себя, имело свою противоположность.

Туне с лупой осмотрела проявленные негативы, взяла фотобумагу и приготовила ванночки. Время исчезло. Снаружи мог быть уже вечер или даже ночь. Она не ощущала ни голода, ни тревоги – ничего, что могло бы отвлечь ее от следующего снимка.

Вот один из воронов, запечатленный в момент приземления. Вот идеальные диагонали на фоне ветхого фасада, там, где трещина прорезала фундамент. Вот черные крылья рядом с подвальным окошечком. А в самом центре маячит какое-то светлое пятно. Черт, только бы это не оказалось следом от царапины на линзе – иначе вся пленка окажется испорченной. Туне погрузила снимок в ванночку с фиксажем и, вынув, быстро высушила. Зажгла лампу и взялась за лупу.

Одна лишь мысль о ретуши отбивала у нее всякую охоту заниматься этим делом дальше. От резкого запаха химреактивов у нее всегда болела голова. К тому же она хотела приблизить правду, а не исказить ее ретушью.

Под увеличительным стеклом пятно приобрело очертания. Это не был след от царапины или отраженный свет – там действительно что-то было.

Чья-то рука.

Туне вспомнила звуки, которые, как ей показалось, она слышала в доме, ощущение чего-то мерзкого и отталкивающего. Она потерла глаза, шумно сглотнула и вновь склонилась над лупой.

По части резкости «Лейку» трудно превзойти, в этом ее отец был прав.

Рука тянулась из подвального окошка к траве, на которую садился ворон.

Туне переворошила негативы, дрожащей рукой выбрала следующий снимок. Выдержка четырнадцать секунд, диафрагма восемь. Тьма стучала в ней, глотая секунды, глотая минуты, пока снимок плавал в фотопроявочной ванночке.

Солнце било прямо в щель подвального окна. Черная птица важно ступала по земле.

Руки уже не было.

Последние вечерние покупатели катили свои нагруженные тележки по парковке супермаркета «Ика Квантум» в Соллефтео. Пока что здесь было тихо, но это только пока: через час или два загремит несущаяся из гигантских колонок музыка, а асфальт усеют разбросанные пивные банки.

– Значит, вот где все происходит, – протянул Август, глядя на почти пустую парковку.

– Погоди, сам все увидишь.

Эйра доела лапшу быстрого приготовления и смяла картонную упаковку. Когда из-за пандемии все фестивали и вечерние посиделки в пабах отменили, молодежь принялась устраивать свои тусовки на пустых стоянках для машин и продолжила этим заниматься даже после снятия запрета. Сообщения о месте и времени сбора распространялись по соцсетям, порой собиралось до трехсот машин здесь или перед супермаркетом «Ика» в Крамфорсе. Использовалась также и площадь возле железнодорожной станции в Эрншельдсвике. В течение нескольких выходных Эйра только тем и занималась, что моталась с одной парковки на другую, чтобы обеспечить хоть какое-то подобие порядка на этих сборищах.

Она позвонила в дежурную часть и спросила, нет ли сведений о том, что встречу перенесли в другое место. Нет, ничего такого они не слышали.

– Но у нас тут произошла одна интересная штука, и как раз в паре миль от вас.

– Что там?

– Это в чаще леса в окрестностях Ундрома. Насколько я понял, туда довольно сложно проехать на машине, – дежурный скорее размышлял вслух, чем отдавал приказ. – Поэтому, наверное, будет лучше отправиться туда завтра с утра, при дневном свете, если там действительно что-то есть.

– Пока что мы стоим здесь и внимательно наблюдаем за тем, как персонал супермаркета собирает тележки.

– О’кей.

Эйра села в машину, продолжая слушать рассказ дежурного о том, что случилось. Звякнул телефон, и на экране появился маршрут.

– Куда едем? – спросил Август.

– В двадцати минутах езды отсюда есть один заброшенный дом.

– Звучит захватывающе, – произнес напарник и рассмеялся. – И что там? – Его взгляд и улыбка лучились задором, перед которым было просто невозможно устоять.

– Возможно, что ничего, – буркнула Эйра.

Когда Август служил здесь в прошлый раз, они, случалось, спали друг с другом, и не раз – обычный секс без любви и обязательств. Эйра не знала, на каком этапе находятся их отношения сейчас – осталось ли между ними что-то или все закончилось. От Августа никаких четких сигналов на этот счет не поступало. Она чересчур увлеклась мыслями о его теле, и ее охватило возбуждение, когда она свернула на восток, на дорогу вдоль реки. Эти руки, такие умелые и ловкие, без мозолей и шероховатостей, это тело, накачанное в спортзале и на беговой дорожке. Она вспомнила их неловкое прощание: поцелуй и «пока, всего хорошего». Никаких назойливых чувств, никаких сообщений на тему «люблю, скучаю».

– Возле Ундрома свернем налево, а дальше – к Ноласкугу, – сказала она, протягивая ему мобильный с картой местности на экране.

– Куда? – переспросил Август, ища по карте. – Здесь такого нет.

Эйра рассмеялась.

– Все время забываю, что ты у нас житель Стокгольма. Ноласкуг: «скуг» – лес, «нола» – от «норд», «север», северная часть леса – местное название, которого не сыщешь на карте.

– Здорово выбраться на природу, – произнес Август и, судя по всему, вполне искренне.

Последний свет фар от встречных машин пропал из виду, они оставили шоссе и углубились в дебри. Когда они проезжали через деревню, им попалось несколько фонарных столбов, но дальше дорога снова тонула во мраке – октябрь, месяц темных вечеров до тех пор, пока не выпадет снег и не начнется зима. Лишь то здесь то там светились дистанционно управляемые лампы дачников, призванные удержать грабителей на расстоянии.

Свет фар выхватил из тьмы дорожный указатель.

– «Оффе», – прочел Август. – И кому только в голову взбрело дать этому месту такое название? В смысле, кто захочет здесь жить?

– Там дальше есть Жертвенное озеро… – проговорила Эйра и покопалась в памяти в поисках нужной информации. Где-то здесь, возле Сонги, находится Жертвенный источник, куда народ совершал паломничества еще до принятия христианства и вплоть до двадцатого века. Но названия деревушек редко бывают говорящими, особенно в тех краях, чьи жители забрались так далеко, что даже их язык успел измениться. К примеру, она слышала, что название «Скадом» происходит от древней формы шведского слова «скугга» – «тень», похоже на английское «shadow» – получается что-то вроде «усадьба в тени», а Бринген происходит от древнего «брингур», что означает «высота». Эти названия напоминают нам об ушедших эпохах, о том, как по этим краям так долго странствовали люди, что успели придумать свои слова для той земли, где они пустили корни.

Дальний свет фар обесцвечивал ели, высившиеся по обеим сторонам дороги.

– Где-то здесь есть заросшая тракторная колея, – произнес Август, – но, очевидно, никакого указателя…

Он крикнул «стоп», и Эйра резко ударила по тормозам. В свете задних фонарей можно было различить торчащую из канавы траву и молодую поросль лиственных деревьев, которые нашептывали о том, что когда-то здесь была дорога.

– Здесь живут медведи, – проговорила она.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю, и все.

Эйра вышла из машины и посветила карманным фонариком между елей. Сомнительно, что они смогут проехать здесь на машине. Чем дальше в лес, тем ýже тропы, а бывает, что они пропадают совсем. Не успеешь оглянуться, как предоставленный самому себе лес мгновенно возвращает себе власть и уничтожает следы пребывания человека.

Август шагал впереди, отводя ветви елей в сторону. Они шли уже минут пять, максимум десять, когда луч света наконец выхватил из тьмы дом, серый и обветшалый.

– Думаю, это здесь.

Подойдя поближе, Эйра решила, что строение, скорее всего, было покинуто людьми не так давно, лет пять, максимум десять назад – крыша все еще выглядела целой. В своей жизни она побывала во многих заброшенных домах и научилась читать следы упадка, как читают годовые кольца на спиле дерева. Зачастую дома начинают разрушаться еще до того, как последние жители покинули их стены – усталость стариков, ноги, больше не способные преодолевать ступени, чувство безысходности при мысли, что нет больше никого, кто захотел бы и дальше поддерживать порядок в доме. Последующие поколения предпочитали жить совсем в других местах.

Август встал на камень и заглянул в разбитое окно.

– Ну и местечко – там даже мебель осталась и изразцовая печь! Неужто людям невдомек, что эти вещи стоят денег? Как вообще можно уйти и все оставить?

Он рассуждал как школьник на экскурсии, словно забыв, зачем они здесь. Прежде чем взяться за дверную ручку, Эйра натянула резиновые перчатки.

– Скорее всего, кто-то просто решил здесь заночевать, – сказала она. – Если, конечно, это не ложная тревога.

– Ну, это не страшно, раз дом все равно пустует, – заметил Август. – Кстати, почему бы не отправлять сюда всех бездомных?

– Случается, что так и делают, – и Эйра подумала о недавно всплывших фактах, когда богатые стокгольмские коммуны вручали людям билет в один конец до Крамфорса, чтобы снизить число получающих социальное пособие.

Войдя внутрь, они замолчали. Посеревшие кружевные занавески на окнах, деревянные стулья и обеденный стол на четверых создавали впечатление, что жизнь прервалась на выдохе. В тишине был слышен только звук их шагов.

– Черт, – нервно выругался Август, когда одна из половиц проломилась под его тяжестью.

– Звонивший в полицию видел что-то в подвале. – Эйра посветила вокруг, чтобы понять, куда ведут двери. Открыла буфет: пустые банки из-под варенья, бутылки, смятый пакет муки. Перед кухней обнаружилась еще одна узенькая дверца. Она была заперта. Эйра огляделась в поисках крючка с подвешенным на нем ключом, выдвинула пару ящиков.

– Может, прежде чем ломать, заглянем туда снаружи?

Вымахавшая вокруг дома трава в одном месте была полностью вырвана. Перед подвальным окошком лежала голая, взрыхленная земля. Оконное стекло отсутствовало. Эйра опустилась на колени, просунула руку внутрь проема и медленно поводила фонариком по сторонам. Внутри оказалась куча всякого хлама, бочка из-под масла, сломанный стул, порванный тюк с изоляционным материалом, детская кроватка с бортиками. В углу – узелок тряпья и старое одеяло. Луч света скользнул дальше: подушки для стульев, разодранные мышами или тем, кто тут еще водится, штабеля пенопласта. Вид детской кроватки навеял на нее мысли о снах, которые когда-то кому-то в ней снились. Она успела подумать о ребенке, который здесь вырос, а потом покинул эти места, о том, что в каждом доме наподобие этого прошло чье-то детство.

А потом она увидела, или ей показалось, что увидела, какую-то неправильность.

Рука затекла от неудобного положения. Эйра осторожно вытянула ее, прилегла на землю и переложила фонарик в другую руку.

Самый дальний угол. Узелок тряпья с наброшенным поверх него одеялом, или что это там было.

– Август, иди-ка сюда. – Эйра поднялась, протянула напарнику фонарик и показала, куда светить. – Там что, кто-то лежит?

Она вздрогнула, когда Август гаркнул в подвал, что они из полиции.

– Никто не шевелится, – пожал он плечами.

– Пошли внутрь, – решила Эйра.

На то, чтобы сломать дверь, у них ушла четверть часа. Дверь была сколочена на совесть, с железным замком – таких сейчас не делают. Эйра ожидала обычных запахов земли и сырости, но вонь совсем иного сорта обрушилась на них, едва они начали спускаться по крутым ступеням подвала. Моча и фекалии. Ступив на пол, Август остановился, и Эйра ничего не могла разглядеть, кроме его спины, затылка и руки, направлявшей луч фонарика.

– Ах ты, черт!

Напарник сместился чуть в сторону, давая ей место рядом с собой. Груда тряпья валялась в углу, прямо рядом с лестницей. В ярком свете что-то блеснуло. Это оказалась часть лица, наполовину закрытая одеялом и завесой из спутанных волос. Один глаз пристально смотрел на Эйру и в то же время куда-то мимо, за пределы монолитных стен. Взгляд человека, покорившегося своей участи.

Эйра сделала два шага вперед.

Лицо человека выглядело впалым, даже истощенным. Из-под одеяла торчала нога. Было трудно определить, кому она принадлежит – мужчине или женщине.

– Бедняга, – пробормотал Август за ее спиной. Казалось, его сейчас стошнит: он крепко держался за перила и был бледен как полотно, хотя, возможно, это свет от карманного фонарика придавал его лицу такой эффект. – Думаешь, кто-то пришел сюда заночевать, уснул и больше не проснулся?

Когда они поднялись наверх, Эйра проверила дверь.

– В скважине нет ключа, – заметила она.

– Может, он в кармане у того, кто там лежит.

– Да, вполне возможно.

Она первой выбралась наружу, на свежий воздух. Август привалился спиной к руинам, которые когда-то были пекарней. Царил полный штиль, на чистом небе сияли звезды, а свет от луны, висевшей за лесом, струился между деревьями. На саму Эйру запахи, присутствовавшие на месте преступления, почти никогда не действовали. Она просто делала свою работу, методично и решительно, и лишь позже в ее душу прокрадывалось ощущение чего-то мерзкого и гнетущего и приходило понимание того, что здесь побывало зло – в людях, повсюду, а также осознание чужого горя и утраты, от которого ей со временем становилось все сложнее дистанцироваться.

В центре заросшего двора ей удалось поймать сигнал, всего две палочки, но этого хватило, чтобы дозвониться до дежурного.

– Нам придется остаться и подождать, пока кто-нибудь сюда не приедет, – сказала Эйра, закончив разговор, – А пока принесем из машины все необходимое и начнем вешать заградительную ленту.

Шурша и потрескивая, о чем-то нашептывала за стенами дома ночь. Эйра позволила себе недолго вздремнуть, сидя на полу старой комнаты. В темноте ей больше ничего не оставалось делать, кроме как предаваться размышлениям о человеке внизу.

Вместе с Августом они еще разок спустились в подвал и осторожно приподняли одеяло, обнажив нижнюю часть лица: по сильно отросшей, почти месячной щетине стало понятно, что перед ними мужчина. Человек лежал, скрючившись в позе зародыша, как будто он прилег, чтобы поспать там, где прежде теплилась жизнь, завернувшись в одеяло, разодранное каким-то зверем и служащее плохой защитой от холода.

Два пальца, прижатых к его коже, показали, что температура его тела оказалась такой же, как в помещении. Это означало, что неизвестный был мертв уже как минимум сутки. В подвале, ночью, в октябре, температура еще не должна была опускаться ниже нуля и, по их оценкам, могла колебаться примерно от плюс четырех до плюс шести градусов Цельсия.

Эйра разговаривала по телефону с дежурным судмедэкспертом из Умео. Поскольку тело давно остыло, специалисту не имело смысла ехать на ночь глядя за двадцать пять миль от дома. В арсенале полицейских имелись другие способы установления предполагаемого времени смерти, но это можно будет сделать, лишь когда тело доставят в Центр судебной медицины в Умео.

Дежурный следователь из Хэрнёсанда рассудил точно так же. Даже если выяснится, что речь идет о преступлении, свежих следов все равно уже не найти. Эйре и Августу предписывалось остаться и охранять место происшествия, пока не рассветет.

Второму патрулю, заступившему на дежурство в эту ночь, пришлось уехать за восемь миль от Хэрнёсанда в Соллефтео, на сборище автомобилистов, которые угомонились лишь в районе полуночи.

Первый час Эйра с Августом занимались тем, что огораживали пространство вокруг дома, вешая заградительную ленту. Потом принесли пледы из машины и устроились на ночевку, периодически сменяя друг друга.

Ночь затихла вокруг них, поступь времени замедлилась. Тьма чуть поблекла – значит, скоро рассвет. Когда Эйра вышла наружу, Август сидел на крылечке. Теперь оставалось самое большее час до того, как их сменят.

Август отломил половинку протеинового батончика и протянул ей.

– А я лису видел, – сообщил он. – Она вон там стояла, у сарая, и глядела на меня. Я услышал, как кто-то шуршит, – сначала подумал, что это медведь. Она даже не убежала, когда я посветил на нее. Совсем непуганая.

– Окажись это медведь, светить на него фонариком было бы глупо, – заметила Эйра.

– А что же тогда делать?

– Заговорить с ним.

– Серьезно?

– Никогда нельзя поворачиваться к медведю спиной и пятиться. А уж броситься перед ним на землю – вообще распоследнее дело.

В свете зарождающегося дня она заметила, каким измотанным и уставшим выглядит ее напарник. Он одним махом выдул полбанки колы, которую они тоже разделили пополам. Эйре захотелось взять Августа за руку и положить его голову, этот напряженный затылок, себе на колени, но не сделала этого. Она была в полицейской форме, он – тоже, и к тому же они не касались друг друга с тех пор, как он вернулся с западного побережья.

– Наткнуться на такое место случайно крайне трудно, – произнес он.

– Да.

– Выходит, что тот или те, кто упрятал сюда этого бедолагу, хорошо знали этот дом.

– Мм.

За лесом взлетел канюк и снова пропал из виду. Эйра подумала о всех тех заброшенных домах, которые были известны лично ей и в которые она в свое время забиралась. Подобные истории быстро расходятся в народе, ведь все заброшенное таит в себе неизъяснимую прелесть, интерес к прошлому и надежду обнаружить что-нибудь ценное. Об этом доме могли знать сотни людей, все те, кто вырос в этой округе или просто бывал здесь проездом.

На дереве рядом застучал дятел, в отдалении послышались приближающиеся голоса. Эйра отряхнула с униформы пыль и мелкий мусор и отправилась встречать коллег.

Вместе с Августом они отчитались о своих перемещениях по дому, рассказав, как все происходило с самого начала, чтобы криминалисты смогли исключить их следы. Но продолжительность работы и отдыха строго регламентируется законом, поэтому Эйре и Августу пришлось покинуть место происшествия. Это огорчило Эйру. Ей хотелось понаблюдать за тем, что будет происходить дальше, попытаться понять и разобраться в случившемся при дневном свете. У нее даже не было целостной картины подвала – одни лишь разрозненные бессвязные фрагменты, выхваченные из тьмы лучом карманного фонарика. Такова участь всех патрульных: ты оказываешься первым на месте происшествия и тут же мчишься на следующее.

– Судя по всему, он пробыл внизу достаточно долго, – сделал вывод Георг Георгссон, когда выбрался из подвала. Это был следователь из Отдела по особо тяжким преступлениям, его редко называли иначе, чем просто ГГ. – Судя по одним только экскрементам.

В качестве туалета погибший приспособил угол подвала, огородив его сломанными досками и прочим мусором.

ГГ шумно вдохнул, наполняя легкие прохладным утренним воздухом, и закурил. Его пиджак модного покроя плохо вписывался в окружающую среду, на ботинках осела древняя пыль.

– Приличия, – добавил он, – даже в последние минуты своей жизни человек думает о приличиях.

Эйра наблюдала за Августом, который убирал заградительную ленту, чтобы дать проехать лесохозяйственной технике. Ехать домой спать было еще рано.

– Нашли что-нибудь, что поможет установить его личность? – спросила она.

– Никаких документов при нем не оказалось, – ответил ГГ. – А по внешности будет, пожалуй, трудновато его опознать. Пробыть без еды… черт знает сколько времени. – ГГ посмотрел на свою руку, на пепел от сигареты, упавший вниз. – Они сняли отпечатки его пальцев.

Эйра уловила в его словах скрытый подтекст и замолчала, выжидая. Два года назад они вместе расследовали убийство одного старика в Кунгсгордене. Дело разрослось и настолько сильно затронуло саму Эйру, что начальству пришлось отстранить ее от расследования. Теперь же, стоя рядом с ГГ, она вдруг отчетливо осознала, насколько сильно соскучилась по рабочим совещаниям с коллегами из Отдела по особо тяжким вообще и по самому ГГ в частности. Соскучилась по их разговорам, по ощущению того, что он может положиться на нее. Полгода назад Эйре поступило предложение подать заявку на соискание временно освободившейся должности в Сундсвалле, где размещался этот отдел. Она убила три вечера, пытаясь сочинить резюме, но так его и не отправила. Были, конечно, проблемы с матерью, да и потом, это большое преимущество – иметь вполне предсказуемый график работы. Но было и кое-что еще. Будучи патрульным полицейским, она отправлялась на вызов, делала то, что от нее требуется, после чего переодевалась и ехала домой. Каждый новый день начинался с чистого листа. Работа не преследовала ее по пятам и редко вторгалась в ее сны.

– Точнее, тех, которые остались, – добавил ГГ.

– В смысле?

Минуту или две они простояли молча, но вокруг вовсе не было тихо. Рычали моторы, трещали стволы деревьев. Лесохозяйственная техника прибыла на место и теперь расчищала дорогу, чтобы по ней могли проехать обычные машины, и прежде всего та, которая должна будет доставить тело в Умео.

– У него на левой руке не хватает двух пальцев.

– Рабочая травма? – Эйра достаточно повидала на своем веку покалеченных конечностей: сосед, которому многопильный станок оттяпал три пальца, брат матери с отпиленным большим пальцем. Старики охотно демонстрировали свои руки, свидетельствовавшие о тяжких условиях труда в прошлом.

– К сожалению, нет, – ответил ГГ. Его взгляд скользнул по сарайчику с просевшей крышей, в котором когда-то хранились дрова и, возможно, даже жили куры. – Раны совсем свежие, рукав рубашки пропитался кровью.

Эйра судорожно сглотнула.

– Звучит так, словно его…

ГГ кивнул.

– Черт его знает, с чем мы имеем дело.

Горелым не пахло. Никакой катастрофы не произошло. Лишь пара очумевших мух, которые еще не поняли, что лето закончилось.

Эйра налила себе стакан апельсинового сока. Открытая бутылка стояла нетронутой, и в ней было ровно столько, сколько она оставила вчера. В холодильнике – остатки купленной еще позавчера тайской еды навынос. Она разогрела их и слопала прямо из упаковки.

И никто не сказал ей: возьми тарелку.

С тех пор как она отвезла маму в приют, прошла неделя. Эйра не успела еще привыкнуть к покою и тишине. А еще – к свободе. Наверное, так можно это назвать. Целый вагон освободившегося времени, исчезнувшая за ночь ответственность. Прямо сейчас Черстин Шьёдин сидела в столовой за столом из сосны в окружении акварельных пейзажей местных художников. Она не одинока, о ней позаботятся. Зато у самой Эйры теперь есть время забросить ноги на стол и смотреть плохие телепередачи, встречаться со старыми друзьями и подолгу нежиться в ванной.

Эйра еще раз проверила свой телефон. Никаких пропущенных звонков, никаких сообщений. Разумеется, у следователей не было ни малейшего повода держать в курсе событий обычного патрульного. Рано или поздно она столкнется с ГГ или с кем-нибудь из его коллег в полицейском участке Крамфорса, или же не столкнется: скорее всего, они разобьют свой лагерь в Соллефтео, который находится ближе к месту преступления. Но даже если и так, все равно руководство расследованием будет почти целиком исходить из Сундсвалля. Как ни крути, а ее участие в этом деле закончилось.

После ночи в заброшенном доме ей требовалось хорошенько выспаться перед следующим дежурством, но Эйра быстро поняла, что из этого ничего не выйдет.

Придя к такому выводу, она встала и отправилась к соседу. Тот был во дворе, сгребал граблями опавшую листву с лужайки. Черный пес стремительно бросился к ней, едва завидев ее. Эйра присела на корточки и дала обнюхать свою шею и подмышки.

– Малыш явно соскучился по тебе, – заметил Аллан Вестин, восьмидесятилетний старик, который вот уже несколько лет жил один. Его жена переехала в Стокгольм, чтобы быть поближе к внукам. Вначале предполагалось, что он уладит дела здесь и тоже последует за ней. Но вот уже почти четыре года прошло, а он до сих пор еще не готов оставить свой дом.

Именно поэтому он с радостью разделил заботу о Патраске, ведь пока Эйра работала, пес подолгу оставался один. Вообще-то пса давным-давно должен был забрать его настоящий хозяин, но время шло, а Улоф Хагстрём не давал о себе знать. Он проходил подозреваемым по делу об убийстве, где жертвой был его родной отец. Это было тем самым расследованием, которое в свое время настолько поглотило Эйру, что ей оказалось трудно о нем забыть. Последствия до сих пор давали о себе знать, и среди них этот пес, которого покойный оставил после себя. Патраск оживлял дом и радовал ее маму: его настойчивый лай, когда хочет в туалет, близость живого лохматого существа.

Потом Аллан Вестин заговорил о кустах смородины, о том, как он скучает по собакам, которые были у него в жизни. Эйра сдалась и перестала отстаивать свою часть заботы о собаке. Патраск теперь почти постоянно ночевал в доме соседа, где ему предоставили собачью корзинку и прочие удобства, хотя пес все равно обожал запрыгивать на двуспальную кровать. «Такая махина рядом чешется, что хрен уснешь», – пожаловался сосед, но при этом с такой теплотой в голосе, что Эйра все поняла. Теперь ее вклад в воспитание пса ограничивался лишь долгими прогулками и бросанием палок в реку.

Телефон зазвонил в тот момент, когда Патраск прыгнул на нее мокрыми лапами. Она забросила палку подальше и встала спиной к ветру.

– Ты дома? – спросил ГГ.

– Да, собаку выгуливаю, – ответила Эйра. В трубке было слышно, что он едет в машине. Глухой звук работающего мотора.

– Ты по-прежнему живешь в Лунде? – крикнул он в трубку.

– Да, живу.

– Отлично, – бросил ГГ. – Через пять минут я буду там.

Она ждала его возле Вестерлундской кондитерской. Летний сезон закончился, и старинное кафе уже закрылось, но солнце пригревало ступени широкой лестницы.

– Ну вот, а я так рассчитывал на торт «Наполеон», – посетовал ГГ, выходя из машины и бросая взгляд на неоновую вывеску, которая когда-то была самой большой в Норрланде.

– Опоздал, – ответила Эйра, – для этого надо было приехать сюда в августе. Или в шестидесятые годы.

Он присел рядом с ней, жестом спросив разрешение закурить. Остатки глины на ботинках, грязь по краю брюк, фрагмент сухого листика и даже, кажется, стружка в великолепной седеющей шевелюре.

– Мы узнали, кто этот мужчина, – сообщил ГГ.

– Уже?

Вдохнув, Эйра ощутила вкус его дыма во рту.

– Он вырезал свое имя на стене. Криминалисты заметили, только когда мы уже увезли труп.

Возле дверей кондитерской, поскрипывая, заколыхались на ветру флаги.

– Мы обнаружили его в списке пропавших. Нашелся один аккуратный полицейский, который составил подробный рапорт. И теперь мне интересно, не возникло ли у этого полицейского ощущения, что за этим скрывается что-то еще, – мне ведь так нравится читать между строк.

Эйра увидела его улыбку и поняла, что он говорит о ней. Ее недавний выезд. Пропавший мужчина.

– Ты про Ханса Рунне из Нюланда?

ГГ кивнул.

– Мы отправили в Умео его стоматологическую карту. Первое, что сделали медики, когда к ним поступил труп – просветили рентгеном его зубы. Это он.

Эйра отпихнула пса, который вынюхивал что-то у нее в карманах. Почему она сразу не признала мужчину? Ведь она видела его на фотографии. Щетина, подумала она, впалые щеки – без еды внешность человека быстро меняется. Воспоминания нахлынули на нее, словно бурный весенний поток, прорвавший плотину. Незастеленная постель, рекламные проспекты на полу в прихожей, мусор, который Ханс Рунне не вынес. Минуло уже больше недели с тех пор, как они заходили в его квартиру. Мужчина в заброшенном доме скончался самое большее два-три дня назад. Ее грудь сдавило от ощущения, что она совершила чудовищную ошибку. Снимки живого отца Паломы Рунне замельтешили перед глазами. Колпак Деда Мороза, венок в волосах на празднике Середины лета, Гамлет с черепом в руке.

– Мы еще только начали прорабатывать жителей Оффе, – сказал ГГ, – но уже сейчас ясно, что там мог побывать любой из местных. Единственный, кто не оставил там отпечатков, это, вероятно, сам преступник. В данном случае результаты экспертизы нам ничего не дадут. Да еще сам этот поселок Оффе – более удачного названия для места преступления и придумать нельзя.

– Вы уже говорили с его дочерью?

– Еще нет. Ее разыскивают в Лулео. Она там учится в университете.

– За ним не числилось ничего криминального, ничего, что бы указывало на преступление. – Эйра ощущала в себе настоятельную потребность объясниться. – Когда мы вошли в его квартиру, у меня было такое чувство, словно он всего лишь отошел куда-то ненадолго. Ханс Рунне производил впечатление обычного мужчины. Актер. Развелся с женой. Возможные проблемы с алкоголем, но ничего примечательного.

– Обычный мужчина, – повторил ГГ.

– Знаю, – отозвалась Эйра, – обычных мужчин не бывает.

– Как и женщин.

«Во всяком случае, не в нашем мире», – подумалось ей. Это было ее работой – не давать себя обмануть, видеть насквозь мнимое, задавать вопросы.

– Возьмем, к примеру, вон ту пожилую леди, – и ГГ кивнул на старушку, которая медленно брела по дороге, толкая перед собой ходунки с продуктовыми пакетами из супермаркета «Вилли», что в Крамфорсе. Должно быть, она приехала на автобусе и теперь шла домой с остановки.

– Как ты думаешь, что мы обнаружим, если хорошенько копнем ее прошлое?

– Что однажды она выиграла в лотерею. Ей удалось наскрести на телевизор лет десять или пятнадцать назад. Никто не знает, что Беттан сделала с выигранными деньгами, но болтают всякое. Говорят, что она пала жертвой брачного афериста.

ГГ рассмеялся.

– Вот тебе и причина, почему я хочу иметь тебя под рукой, – сказал он и так улыбнулся, что она не удержалась и тоже улыбнулась ему в ответ. – Или, во всяком случае, одна из причин. Я не знаю никого, кто бы превзошел тебя по знанию местности. Честно говоря, я вообще чертовски плохо ориентируюсь в лесу, но только ты никому об этом не говори.

Солнце било Эйре прямо в глаза, осень полыхала красками. Эйра обязательно бы спросила, какие еще есть причины, если бы не сидевшее глубоко в ней желание похвалы.

– Если не считать отдельных взломов, я там почти не бывала и не больше других знаю о жителях из церковного прихода Ботео.

– Вот видишь, ты знаешь, что это называется приходом Ботео, – заметил ГГ.

– Разумеется, сейчас его уже не называют приходом, хотя многие до сих пор так говорят по привычке.

ГГ затушил сигарету и аккуратно бросил еще тлеющий окурок в урну для мусора.

– Я помню, что прежде ты уже отвечала отказом, – сказал он, – но тут подумал: все равно еду мимо, дай загляну – вдруг на этот раз удастся тебя уговорить. – Патраск запрыгал вокруг него, когда он поднялся. Эйра потянула пса за поводок и схватила его в охапку, удерживая.

– Тогда я не смогла, потому что на то была своя причина, – сказала она.

– А теперь? – Он встал, заслонив солнце своим телом.

Эйра окинула взглядом округу, где она выросла. Одален никогда не был лакомым куском для городских застройщиков, дома возводились на месте старых – неразбериха, переходящая в трущобы. Отсюда она могла различить печную трубу и конек крыши дома, в котором прошло ее детство. Эйра подумала об опустевшем после отъезда мамы доме и своем осужденном за убийство брате, который сидит в тюрьме в Умео. Погибший в Оффе был ей не знаком, а, значит, подобной истории с ее отстранением от расследования по личным мотивам здесь не повторится.

– Я должна спросить у своего шефа, – сказала она.

– Уже сделано, – ответил ГГ, – никаких проблем. То есть проблемы, конечно, есть всегда, но мы решаем их внутренним образом.

– О’кей, – ответила Эйра.

– Должен ли я понимать это как «да»?

Между усадеб к югу от Соллефтео протянулись сжатые поля. На одном из полей перед отлетом в теплые края собрались сотни лебедей-кликунов. Когда Эйра вышла из машины, они шумели, как нестройный хор духовых инструментов.

На краю придорожной канавы стояла женщина и смотрела на стаю. Она была просто одета, и ветер трепал ее светлые волосы, закручивая их вокруг головы: если бы кто-то ее сейчас увидел, ни за что бы не догадался, что перед ним следователь из Отдела по расследованию особо тяжких преступлений.

– Значит, ты вернулась, – сказала Силье Андерссон и улыбнулась. В последний раз они виделись в комнате для допросов, причем Эйра выступала в роли допрашиваемой, пытаясь лавировать в потоке вопросов о своем брате.

– Как далеко вы успели продвинуться? – спросила она.

Силье указала на несколько домов на противоположной стороне дороги.

– Три целых восемь десятых километра от места убийства. Это будет просто сказочной удачей, если окажется, что кто-то что-то видел.

– Зачастую люди видят куда больше, чем им кажется.

– Или меньше, – сказала Силье.

Они бросили машины на обочине и побрели к ближайшей усадьбе. На участке стоял пепельно-серый сарай, потемневший от непогоды и пребывавший в таком упадке, что восстановить его уже не представлялось возможным, зато жилое строение явно недавно покрасили.

Открыла им женщина в худи и спортивных штанах. Из-за ее ног с любопытством выглядывали двухгодовалый малыш и золотистый ретривер.

– Вот черт! – отреагировала она, когда они объяснили ей, в чем дело. – Я слышала по радио, что неподалеку от Соллефтео нашли чей-то труп, но не думала, что настолько близко от нас. Так его убили? Поэтому вы здесь?

– Пока еще не знаем, – уклончиво ответила Силье.

Женщина пригласила их войти, убрала со стола ноутбук и бумаги.

– Я пытаюсь работать в промежутках, но у Эстер насморк и она не ходит в садик, поэтому особо не разбежишься.

Ее произношение, больше свойственное южанам, отличалось от онгерманландского. На кухне царил беспорядок, граничащий с хаосом.

– Вы ведь поймаете тех, кто это сделал? – спросила женщина, с тревогой глядя на ребенка – внезапно подкравшееся ощущение незащищенности.

– Вы давно здесь живете? – спросила Эйра.

– Всего год. Мы еще мало что тут знаем.

– Вы когда-нибудь бывали в заброшенном доме, что находится неподалеку от Жертвенного озера?

– Мне бы хотелось там побывать, – призналась она. – Я обожаю заброшенные дома. Хотя меня часто мучает вопрос, законно ли брать те вещи, которые там остались и которые никто не захотел увезти с собой.

Они объяснили, какой период времени их интересует: с середины сентября, когда Ханс Рунне пропал. Сейчас на дворе было пятнадцатое октября. Целый месяц прошел. Мало кто способен упорядочить свои впечатления за столь долгий период. События забываются, накладываются друг на друга – хорошо, если удастся хоть что-то вспомнить.

Женщина включила компьютер и открыла календарь, но это не помогло.

– С маленьким ребенком, да еще в сельской местности, все дни похожи друг на друга. Ради этого и вырываешься из большого города, где постоянно носишься как белка в колесе.

– Никаких чужих машин, ничего?

– Мне жаль, но я даже тех, кто каждый день здесь проезжает, и то не знаю.

Ее мужа подавно не имело смысла расспрашивать. Вряд ли он обращал внимание на машины, ведь сам он только что получил водительские права: раз уж они решили поселиться в сельской местности, то теперь оба должны были их иметь. Устав тесниться в пригороде, они продали свою крохотную двушку и купили все это хозяйство, и даже кое-что еще осталось. А что до работы, то она может спокойно быть копирайтером, не выходя из дома, даже несмотря на то что связь оставляла желать лучшего.

– Значит, вы не были у озера? Может, ходили туда по ягоды?

– Зачем, когда они растут у нас прямо здесь, у самой границы участка?

– А на лосей у вас никто не охотится?

Сезон охоты на лосей открылся несколько недель назад, других причин бывать в лесу у людей попросту не было.

– О боже, нет, конечно! Мы вегетарианцы.

Они поблагодарили женщину и продолжили обход дальше. Пропустив несколько домов, чьи хозяева на данный момент отсутствовали, Силье и Эйра постучались в следующий. Им открыл старик-вдовец. Он настоял на кофе и бутербродах с ветчиной – должна же полиция чем-то подкрепиться.

Силье взяла только кофе, Эйра же согласилась на бутерброд, потому что старик производил впечатление очень одинокого и явно был рад их визиту.

– Я хорошо знаю это дом, – сказал он. Выложив на стол нарезанную буханку и масло, хозяин полез в холодильник за ветчиной. – Просто позор, во что он превратился. Если бы Агнес и Карл-Эрик узнали, они бы в гробах перевернулись.

Это, конечно, в том случае, если есть жизнь после смерти.

Во что, добавил старик, он не верит. Тот, кто оказался в земле, землей и становится, и это хорошо. Вечность приедается, постоянное повторение – кому это нужно? Куда лучше, когда в череде дней есть хоть какое-то разнообразие, вроде перемены погоды или визита красивых женщин.

В смысле, полицейских, поправился он.

– Так, значит, Агнес и Карл-Эрик? – переспросила Силье.

– Больше десяти лет прошло, как их не стало. С тех пор никто не жил в этом доме. Кажется, у них было четверо детей. Им всем сейчас уже за шестьдесят, поди, и никто из них не хочет заниматься домом.

Печально, конечно, но что есть, то есть.

– А те, кто владеет домом сейчас, вы их встречали? – спросила Эйра.

– Нет, а кто это?

– Думаю, какая-нибудь лесопромышленная компания, – она сверилась со своими записями – компания, называвшаяся «Хай Вудз Холдинг», приобрела недвижимость покойных супругов четыре года назад.

– Вот оно что, – вздохнул мужчина, – этак они теперь что, весь лес там спилят?

Он произнес это без особого огорчения в голосе, просто констатируя факт. Вырубка леса давно стала обыденной вещью.

– Вам что-нибудь говорит имя Ханса Рунне?

Наморщенный лоб, натужное копание в памяти, перебирание людей и знакомых. В конце концов старик покачал головой – но вот если бы его родители были живы, они бы смогли побольше рассказать о Карле-Эрике и Агнес Баклундах. Сам он не был близко с ними знаком, будь они живы, им бы сейчас было уже за девяносто, но он знал, что Калле командовал полком в Соллефтео, а Агнес сидела на кассе в универмаге «Кооп», только это было ужасно давно.

В те времена эти универмаги назывались «Консум».

– Ян – единственный из их детей, кто остался в округе, – поведал он, разливая кофе по чашкам. – До ухода на пенсию работал в муниципальной конторе в Соллефтео, а теперь влился в ряды тех, кто любит спорить о политике. Он идет правильным курсом, а вот я уже так не могу. Насколько мне известно, у Карла-Эрика от первого брака тоже был ребенок, но я его никогда не видел. В те времена было как-то не принято метаться туда-сюда между двумя домами, попеременно живя то в одном, то в другом, пусть даже люди тогда тоже имели возможность разводиться.

Далее последовала история о первой супруге Карла-Эрика, которую все называли просто «бывшей». Уроженка Ноласкуга с трудным характером – да вы знаете, как это бывает. Торопыга с чересчур завышенной самооценкой и ко всему прочему с мозгами набекрень. Старик смеялся над этими глупостями – мало ли чего люди наболтают, но все же общее мнение было таково, что Калле Баклунд выбрал себе вариант получше.

– Добряк он был, говорят. Совсем не такой, каким представляешь себе военного старшего поколения, а вот Агнес, так та построже была. Детей на чем свет стоит ругала, когда те притаскивали домой грязь, ну и вообще.

Во всяком случае, так ему рассказывал младший брат, который часто там играл. Сам-то он оказался как бы между поколениями.

Наконец Эйра рискнула перебить чересчур увлекшегося рассказом старика.

– Нас прежде всего интересует, не видели ли вы какую-нибудь машину или людей в той стороне за последний месяц? Может, заприметили что-нибудь необычное, что не укладывается в привычный порядок вещей?

– Мне же отсюда дороги не видно. – Старик махнул рукой в сторону окна, малость расстроенный тем, что ничем не может им помочь. – Но я всегда могу порасспрашивать соседей, может, они чего видали.

– А на лося в этом году ходили? – полюбопытствовала Эйра.

– А то как же! Наглотался болеутоляющих, чтоб спина не болела – проклятый ишиас! – Он немного подумал. – Но вот насчет заброшенной хибары на этом берегу Жертвенного озера – нет, не думаю, чтобы мы вообще туда совались.

За следующий час они обошли еще три дома и переговорили с еще тремя охотниками. Они подтвердили, что в этом году охота на лосей велась за много километров от места преступления. Список потихоньку рос. Машины, которые останавливались или подолгу стояли на обочине проселочной дороги, съезжали с главного шоссе, углубляясь в невесть какие дебри. Удалось добыть лишь сведения типа «был один белый „Вольво“ чуть раньше осенью, я еще подумал, кто бы это мог быть, но когда это было – черт его знает».

Силье оставила свою машину на окраине поселка и поехала вместе с Эйрой. Они двигались на север, мимо Жертвенного озера, чья гладь была неподвижна, словно стекло, а возле берега лежал тонкий слой льда.

Сидя с ноутбуком на коленях, Силье записывала те немногочисленные и крайне неопределенные показания, которые они получили.

– Кто бы это ни был, – сказала Эйра, – они точно знали, куда едут. Вряд ли они мотались по округе, мельтеша у всех перед глазами.

– И все же мы должны всех расспросить.

Полицейские ехали, пока не уткнулись в старую заброшенную плавильню Гольшё. Остановились и направились к летним домикам, уже давным-давно покинутым дачниками. Те немногие, что жили здесь постоянно и были дома, не видели ничего особенного. Какая-то машина на лесной дороге, кажется, была, но они решили, что это просто грибники, и не придали ей особого значения. Разумеется, вокруг озера полно мест, где растут лисички, но где именно – вам точно никто не скажет.

– Это одна из тех вещей, которые хочется передать своим детям, – пояснила женщина, которая стояла, опираясь на костыль после перелома бедра, – хотя у них теперь другие интересы…

Возле старой плавильни Силье вышла, чтобы сходить в туалет. Эйра выбралась из машины и увидела, как напарница исчезает между рядами еще сохранившихся пустующих бараков для рабочих. Буквально пару лет назад здесь кипела жизнь, когда был большой наплыв беженцев.

– Куда ни глянь – снова везде сплошной лес, – сказала вернувшаяся Силье, споласкивая руки под бутылкой с минеральной водой.

Лишь когда они сели в машину и снова повернули на юг, она упомянула то старое расследование, во время которого они виделись последний раз.

– Мы не в ответе за свою семью, ни за родителей, ни за братьев с сестрами, – сказала она.

– Да, – ответила Эйра.

– Я просто хотела, чтобы ты знала.

– Хорошо.

– Лично я ни с кем из своих связи не поддерживаю, – призналась Силье. – Да и они тоже особо не рвутся.

Женщины постучались еще в несколько домов у дороги, а на языке у Эйры все еще вертелся комментарий: не переживать о нуждах других, никогда не испытывать угрызений совести. От этой мысли внутри ее повисло ощущение пустоты.

– Возьми-ка левее, вот сюда.

Эйра ударила по тормозам. Ну, наконец-то хоть один человек, который решил подышать воздухом. Одетый в рабочий комбинезон мужчина приблизился к ним и поднял щиток защитной маски. Во дворе позади него размещалась мастерская, пахло только что распиленной елью.

– Да, в самом деле, я точно видел какую-то машину там, в лесу, – сказал он, когда они объяснили ему, в чем дело.

– Возле Жертвенного озера? – уточнила Эйра.

– Ну да. Метрах в ста-двухстах оттуда. «Фиат Пунто». Золотистого цвета.

– И когда это было?

Он неопределенно махнул рукой, как бы говоря – а черт его знает.

– Вы можете показать это место на карте? – спросила Силье.

– Пожалуй, будет лучше, если я вас сам туда провожу.

Мужчина поехал впереди на своем автофургоне с надписью на боку «Столярная мастерская Свенна». Он долго мигал поворотником, видно, сомневаясь, прежде чем свернуть.

Наконец дорога кончилась и потянулся густой молодняк. По одну сторону находилась широкая площадка для разворота – похоже, здесь раньше складировали бревна. «Фиат» стоял чуть дальше, между елями. Передние сиденья были сняты и расставлены на земле, словно кресла в гостиной. Колпаки на ступицах колес отсутствовали, равно как и регистрационный номер. Все стекла разбиты.

– Не думаю, что машина приехала сюда в этом месяце, – протянула Эйра.

Мужчина рассмеялся.

– Нет, конечно, уверяю вас. Она здесь уже несколько лет стоит.

– Тогда с чего вы решили, что она нас заинтересует?

Эйра не смогла удержаться от соблазна заглянуть в салон: руль тоже отсутствовал, на заднем сиденье валялся отсыревший рваный пакет с бумагами. Старые тетрадки со школьными домашними заданиями, она разобрала год – 1972 и написанное карандашом имя – Розмари Стриндлунд. Внутри что-то екнуло – эта фамилия была очень хорошо ей знакома.

– К кому я только не обращался: и в полицию звонил, и властям, и черту, и чертовой бабушке, – вздохнул столяр. – Вы ведь можете убрать отсюда этот утиль, раз уж здесь оказались?

Столяр был возмущен бездействием полиции по поводу поломанной машины, что подтверждало его мнение о том, куда катится это общество. Когда он уехал, Силье и Эйра пешком зашагали через лес по едва заметным тропинкам.

Заброшенный дом находился не так далеко от разбитой машины, и вскоре до них долетели человеческие голоса.

– Преступники вполне могли воспользоваться этой дорогой, – заметила Эйра.

– В таком случае, нет ничего удивительного, что никто не видел машину, учитывая, как далеко стоит «Фиат».

На поляне вокруг дома заканчивали работу криминалисты. Уносили прожектор, сворачивали электрический кабель. Скоро все машины уедут, а заградительную ленту снимут.

– Работы хоть отбавляй, – сообщил ГГ Эйре и Силье, когда те приблизились к месту преступления. Он отошел на несколько шагов от дома и закурил. Насколько Эйра помнила, он постоянно собирался бросить, каждая его затяжка была последней. – Двадцать пять различных отпечатков пальцев, или сколько ты там сказал? – ГГ повернулся к вышедшему наружу следователю в защитном костюме, в чьи обязанности входил осмотр места преступления.

– Двадцать три, – подтвердил Костель Арделеан, – хотя штук тринадцать-четырнадцать мы вполне можем исключить как детские.

– Думаете, мы действительно можем их исключить? – мрачно отозвался ГГ. – В последнее время столько случаев было, пусть и не здесь, но они могли прочитать об этом в интернете и загореться «а что, и мы так можем!». Подростки, которые держат в плену других подростков, выбивают из них пароли для банкоматов и вообще вытворяют черт знает что, лишь бы привлечь к себе внимание в Инстаграме[4].

– Пожалуй, далековато отсюда до банкоматов, не находишь? – отозвалась Силье.

Из дома вышли еще два криминалиста. Они несли какой-то тряпичный куль, на поверку оказавшийся свернутым матрасом, слишком маленьким для взрослого человека. Это что же, выходит, он на нем лежал? Эйра вдруг с особой ясностью осознала, что она жива: холод воздуха в легких, звук чужого дыхания рядом.

– Многие из тех, кого мы опросили, помнят семью, что жила здесь давным-давно, – сказала она, – но вот про нынешних хозяев, кажется, никто не знает.

– Кем бы они ни были, не слишком-то они переживают за свое имущество, – заметил Костель. – Дом уже давно стоит незапертым. Любой мог пройти мимо и оставить здесь после себя следы, не говоря уж о тех, кто жил здесь прежде. Их родственники. Товарищи по играм. Гости. – Он вздохнул. – Пожалуй, мы могли бы рассчитывать на следы крови, если бы они принадлежали кому-то еще, кроме жертвы.

Помимо той крови, что впиталась в матрас и одеяло, в которое завернулся мужчина, были также обнаружены ее следы на садовом инвентаре. Больше никаких свидетельств насилия, волочения или чего-то еще в этом роде. На мужчине были джинсы от дорогого шведского бренда, рубашка, туфли, тонкая куртка.

Вряд ли Ханс Рунне оделся так для прогулок в лесу.

Стая дроздов как по команде уселась ровным рядком на коньке крыши. Воздух наполнился птичьей трескотней и гвалтом. Эйра подумала про женщину-фотографа, которая первой забила тревогу, про воронов, что упоминались в рапорте. Эти птицы обычно кормятся той добычей, что осталась от хищников, поедают последние куски падали.

– Вопрос в том, с какого рода преступлением мы имеем дело, – сказал ГГ. – Похищение человека, само собой, но собирались ли они еще сюда вернуться?

Один из криминалистов захлопнул багажник. Заградительную ленту смотали в катушку. Больше не осталось никаких следов. Лишь догадки, поспешные выводы, которых они постараются избежать.

– Или же они оставили его здесь умирать?

Эйра в одиночестве возвращалась домой. Мимо промелькнуло поле, облюбованное лебедями-кликунами, а чуть подальше она заметила еще одну стаю. Кажется, гуси – сотни серо-коричневых птиц. Очевидно, здесь располагалось место сбора всевозможных перелетных птиц – перевалочный пункт между севером и югом. На обочине стоял мужчина с биноклем на штативе.

Эйра не стала хлопать дверцей, чтобы не спугнуть пернатых, и, оставив машину открытой, медленно приблизилась к незнакомцу.

– Канадские гуси, – произнес тот тихо, не отрываясь от бинокля. – Обычное дело, но среди них часто попадаются белощекие казарки. Гуси – птицы не капризные: если кто захочет полететь с чужой стаей, ему никто мешать не станет. Видите, вон там, за той группой? Это настоящая удача – увидеть короткоклювого гуменника, ведь он встречается куда реже.

Он дал ей посмотреть, но Эйра не заметила особой разницы между птицами.

– Интересуетесь птицами? – спросил мужчина.

– Честно говоря, нет, – Эйра показала ему свое удостоверение. – На данный момент я больше интересуюсь преступлением, которое произошло неподалеку отсюда. Похищение. Возможно, убийство.

– Вот оно что. Да, я слышал об этом. – Их взгляды одновременно устремились к лесу. На самой опушке пристроилось несколько домиков. – Я видел, как вчера утром оттуда взлетел орлан-белохвост. Обычно это говорит о том, что вода начала затягиваться льдом. Должно быть, кто-то его спугнул. У него там гнездо неподалеку.

– Вы часто бываете там, на озере?

– Давно уже не бывал, в это время больше хочется наблюдать за большими перелетными стаями.

– А в середине сентября?

– Он так долго там пролежал? В смысле, труп?

– Вспомните, может, вы были поблизости, обратили внимание на что-нибудь странное? Какая-нибудь машина, кто-нибудь нездешний?

Мужчина снял шапочку и пригладил волосы. Наморщил лоб.

– Я вот тут про дятла подумал, – произнес он, что-то медленно припоминая. – Трехпалый дятел, знаете такого? Нет, скорее всего, не знаете. Я шел по его следам на север от озера, – чтобы добраться до древесного сока, он выдалбливает по кругу стволы елей, оставляя после себя характерные отметины, похожие на кольца, – но мне понадобилось несколько дней, чтобы увидеть его. Иногда во время таких прогулок мне попадаются люди, ходят по грибы, по ягоды. Из города тоже приезжают, да, но когда их немного и они тихо ведут себя, то я не обращаю на них внимания. А вот когда они громко разговаривают по телефону или шумят, то это здорово досаждает, но было ли так в тот раз? Мне кажется, что-то такое было. У меня дома лежит дневник, я записываю туда все свои наблюдения, но вот про людей и машины я, конечно, не пишу – меня это мало интересует.

Эйра вручила мужчине свой номер телефона и попросила его дать свой. Их прервал громкий шум в воздухе – приближался еще один косяк гусей.

Мужчина опять приник к биноклю, направив его четко на север.

В нюландской квартире витал свежий запах жидкого мыла. На полу в прихожей валялось несколько конвертов и рекламных листовок, судя по количеству – лишь за последние дни.

– Кто-то был здесь и сделал уборку, – пришла к выводу Эйра. – Мне жаль, я обязана была этому воспрепятствовать.

Поскольку сначала никаких подозрений на преступление не было, то и никаких оснований для опечатывания квартиры они не имели.

Пол в доме покойного был чисто вымыт, кухня вычищена, мусор вынесен. На столе в гостиной больше не стояло никаких бокалов. Такое чувство, будто все следы того, кто здесь жил, просто улетучились, словно подхваченные ветром.

Эйра прикрыла глаза, чтобы вспомнить, как здесь все выглядело в прошлый раз. Она умела подмечать детали, обращала внимание даже на то, что казалось неважным. Ни опрокинутой мебели, ни следов борьбы – так она тогда подумала.

– Он пил красное вино, вон там стояла бутылка, – она показала. – Кажется, пустая. Рядом – один бокал для вина и второй, поменьше, вроде бы для виски.

– Как будто у него были гости?

– Или же он сам пил из обоих. У меня сложилось впечатление, что он был одинок.

Она снова прикрыла глаза, на этот раз чтобы воскресить в памяти ощущение его одиночества. Она действительно это увидела или сама пришла к такому выводу, основанному на вони от мусора, немытой посуде и бутылках и усиленному словами его бывшей супруги о разводе?

В спальне на кровати лежало разглаженное одеяло, поверх него – сложенное покрывало.

– Не могу сказать, что простыни свежие, но вот постель точно была не заправлена, одеяло валялось, наполовину свесившись на пол.

– Словно он занимался сексом?

– Да, возможно… Или же просто спешил.

– В любом случае мы заберем постельное белье с собой.

Так, что еще? Книга Ульфа Лунделла лежала раскрытой и корешком кверху, теперь же она была закрыта. Едва ли это важно. Или все-таки важно? Возможно, это указывало на умиротворенное состояние духа – мужчина, который коротает время, читая книгу перед сном.

– Если кто-то хотел специально замести все следы, то зачем тогда он закрыл книгу? – задумчиво проговорила Эйра, когда они вышли на лестничную площадку, уступив место криминалистам.

– Может, они читали ее вместе, – заметил ГГ, – до того, как появился преступник.

Эйра рассмеялась. Смех вышел негромким и совсем коротким, но все равно это было облегчением – позволить себе вот так рассмеяться.

– С его бывшей тоже не все ясно, – добавила она. – Женщина отрицала, что он завел себе новую пассию, и вместе с тем пыталась показать, что ей абсолютно все равно и личная жизнь бывшего мужа ее больше не волнует. У меня сложилось впечатление, что она еще не окончательно разорвала с ним отношения.

– Те, кто утверждает подобное, часто врут, – голос ГГ был мрачным, словно он говорил, исходя из собственного опыта. На его лицо набежала тень, сумрак, которого прежде она не видела. Как-то раз во время прошлого совместного расследования он упомянул о желании завести детей вместе со своей новой подругой. Эйре было доподлинно известно, что эта попытка не увенчалась успехом.

– Она дала понять, что Рунне совсем расклеился после развода. Стал больше пить, сорил деньгами, но вряд ли она была объективна в этом вопросе.

– Никто не может быть объективен, – отозвался ГГ, – в особенности тот, кто состоял в браке.

Они заглянули в ванную: до блеска отдраенные пол и стены, запах хлорки, несколько бритвенных принадлежностей, одиноко лежащих на полочке в шкафчике.

– Каждый хочет, чтобы даже после расставания по нему продолжали скучать, – сказал ГГ, выходя в прихожую, чтобы встретить коллег, которые уже стучали в дверь. – Или хотя бы просто вспоминали.

Они обходили дома на Боргаргатан, трезвоня во все двери подряд. Названия улиц в Нюланде свидетельствовали об их былом великолепии. Историками было точно установлено, что сто лет назад здесь говорили на самом лучшем и правильном шведском в стране. Город конкурировал с Крамфорсом за право являться административным центром. Уверенный в своей победе, Нюланд возвел здание суда и проложил улицы, приличествующие большому городу, но в итоге все потерял. Напротив дома, где жил Ханс Рунне, между сохранившимися остатками ржавых рельсов росли одуванчики.

Им удалось сохранить его имя в тайне для СМИ, что позволяло рассчитывать на спонтанную реакцию опрашиваемых, но это ненадолго. Через несколько часов, самое большее через день, имя жертвы станет известно широкой публике, и тогда люди кинутся обсуждать это дело, вспоминать то, что, как им казалось, они видели или слышали, и, мучимые угрызениями совести из-за того, что совсем не знали своего соседа, станут пытаться исказить правду.

Чуть меньше двух лет назад Ханс Рунне вернулся в Нюланд, город своего детства, и купил себе здесь квартиру за тридцать пять тысяч крон.

Пожилая дама из квартиры напротив как-то раз по-соседски одолжила ему ложечку кумина – он обожал готовить. Ей было известно, что он актер и снимался в пользовавшемся бешеной популярностью сериале о враче со шхер, который шел по телевизору больше двадцати лет назад. Она разузнала об этом на «svt play», чисто из интереса.

Еще там была женщина из Боснии, занимавшаяся патронажным обслуживанием престарелых, она рано уходила на работу и редко кого видела; и мужчина, который вышел на пенсию после того, как всю жизнь проработал в Больстабруке, на последней из оставшихся в округе лесопилок.

– Пять недель назад, говорите? И это вы спрашиваете у меня, который с трудом помнит, что было вчера? Вы когда-нибудь задумывались о том, что дни становятся все больше похожими друг на друга? Изо дня в день мы таскаемся по одному и тому же кругу. Слыхали, что ученые рекомендуют делать в день десять тысяч шагов? Мы теперь больше заняты тем, что считаем, сколько шагов нам осталось до смерти. Ничего удивительного, что у нас никогда не будет революции.

Они обошли весь первый подъезд и вышли во двор, Воспользовавшись минутной паузой, ГГ сделал несколько затяжек.

– А мне казалось, что люди должны знать своих соседей, если живут в малонаселенной местности, – произнес он.

– Не называй Нюланд малонаселенной местностью, – посоветовала Эйра, – им не понравится, если они это услышат.

В следующем подъезде их встретил радостный вопль, который эхом разнесся по этажам, и кто-то заключил Эйру в такие жаркие объятия, словно тесный вязаный свитер.

– Бог ты мой! Эйра Шьёдин! Это ведь ты?

Эйра лихорадочно порылась в памяти, мысленно скинула с тела женщины порядочное число килограммов. Волосы, кажется, были потемнее, но эти глаза, смех…

– Стина? Я даже не знала, что ты здесь живешь.

Это была ее лучшая подруга детства, и Эйра моментально ощутила угрызения совести. Она покинула родной край, потом вернулась, но никому не звонила и не давала о себе знать. Почему-то это должен делать тот, кто уехал, а не тот, кто остался. Эта мысль пришла вместе с ощущением предательства, пусть даже они утратили друг с другом связь еще задолго до отъезда Эйры в Стокгольм.

– Боже, ты совсем не изменилась! Все такая же, как в детстве! – всплеснула руками Стина. – Я ведь слышала, что ты стала легавым и вернулась обратно в город. Все ждала, когда же ты позвонишь.

Взгляд подруги перекочевал на ГГ, и на ее губах заиграла улыбка совсем иного сорта.

– Это Георг Георгссон, – быстро проговорила Эйра. – Главный следователь из Отдела по особо тяжким. – Это прозвучало чересчур формально, словно она сама принадлежала тому миру и потому держала дистанцию с этим, откуда была родом.

– Черт подери, – немедленно отреагировала Стина.

– Мы расследуем преступление, в котором замешан гражданин, проживающий в соседнем подъезде.

– В самом деле? Вот прямо здесь? И кто же это?

Они были подругами с первого класса. Именно со Стиной она занималась тем, чем обычно запрещают детям заниматься взрослые. Например, доезжать на автобусе до Кунгсгордена и шнырять возле дома убийцы Лины.

– Вам знаком человек по имени Ханс Рунне? – вмешался ГГ. – Он жил в соседнем с вами подъезде.

– О боже, конечно, да! Он же еще вроде артист, верно? Не скажу, что была с ним знакома, но он казался мне вполне милым. Злым он точно не выглядел. А что случилось? Он что-то натворил?

– Он найден мертвым.

– Да ну! Что, прямо в нашем доме?

Пол в прихожей был завален обувью самых разных размеров. Эйра припомнила, что Стина родила ребенка, едва закончив гимназию, и взяла годичный отпуск за свой счет, чтобы его выкормить. Неужто с тех пор у нее появилось еще двое или трое?

– Однажды я видела его вместе с девушкой, – поделилась та. – Совсем молоденькая. Меня это слегка задело.

Эйра полезла в Фейсбук, чтобы найти снимок Паломы Рунне, а ее подруга детства между тем вспомнила, что как-то раз Ханс Рунне поздно вечером громко слушал музыку с открытой балконной дверью. Это было несколько месяцев назад, как раз, когда стояла жара. Стина еще кричала ему, чтобы он сделал потише, но она не из тех, кто любит строчить жалобы – скорее будет ждать, что ее саму пригласят на вечеринку.

– Эту девушку ты видела? – Эйра сунула ей под нос экран смартфона.

– Да, точно. Во всяком случае, очень похожа.

– Это его дочь.

– О’кей, я примерно так и подумала. Ему же, наверное, под пятьдесят?

– Сорок семь.

– О’кей, но все равно симпатичный. – Стина окинула оценивающим взглядом ГГ. Прежде чем продолжить обход соседей, Эйра дала ей свою визитку, мол, звони, если что-нибудь вспомнишь, будет здорово как-нибудь пообщаться.

Они встретились у машин с остальными коллегами и суммировали полученные данные. С окрестных гор надвигались тучи, ползли над двором, где жил покойный.

– В последнем подъезде живет его старый приятель со времен начальной школы, – сообщил стажер из Сундсвалля – начальство выделило им для расследования дополнительные ресурсы. – Но они не общались, хотя он сказал, что в свое время они были лучшими друзьями.

– С тем же успехом он мог издеваться над ним, – заметил ГГ. – Ни у кого не бывает так много друзей, как у того, кто только что умер.

– В двенадцатой квартире есть один парень, – сказала Анья Ларионова, местный следователь лет шестидесяти, которая обычно занималась мелкими кражами в Крамфорсе. Она любила красить волосы, исходя из своего настроения и времени года, и в данный момент те радовали глаз всеми оттенками розового.

– Уно Харила, – добавила она, листая свои записи. – Он любил поболтать с Рунне при встрече, хотя у них с ним были разные взгляды.

– На что?

– На управление нашей страной. Рунне был из тех, кто, цитирую: «готов мириться с любым сбродом во власти, несмотря на то, что такие, как он, сами сидят без работы».

– Он имел в виду актеров?

Анья обменялась с ГГ улыбкой.

– Я думаю, в более широком смысле. Как бы то ни было, Харила обратился к списку сообщений в своем телефоне и нашел одно от жены, в котором та напоминала ему про туалетную бумагу.

– Туалетную бумагу?

– В тот день жена послала ему эсэмэску, чтобы он не забыл купить несколько рулонов, так что в дате он уверен. Это случилось двенадцатого сентября, незадолго до полудня.

То есть за двое суток до того, как мобильник Ханса Рунне перестал подавать признаки жизни.

Анья Ларионова записала свидетельские показания на диктофон. Остальные придвинулись поближе. Холодало, накрапывали первые капли.

– Да, я тут припоминаю, – услышали они мужской голос с едва различимой финской мелодикой, – как я тащил из машины баул с туалетной бумагой. Я был в «Виллисе» в Крамфорсе и накупил с запасом. Там была скидка – рулон за полцены. А он как раз выходил из подъезда и придержал мне дверь. Сказал, что едет в Хэрнёсанд, в ресторан, значит. Одет с иголочки. Я еще, помню, удивился, потому что он часто жаловался на то, как у него плохо с работой. Наверное, именно поэтому у меня и отложилось это в памяти, а еще потому, что я стоял, балансируя с шестьюдесятью четырьмя рулонами чертовой бумаги на плечах.

– Дальше Уно Харила становится малость занудным, – сказала Анья Ларионова, выключая запись, – но он утверждает, что Рунне был словоохотлив и держался с ним слегка высокомерно. Свидетель не желает зря молоть языком, как он выразился, но Рунне даже малость строил из себя важную персону.

– А одежда? – спросил ГГ.

– Рубашка и какая-то пижонская курточка, может, пиджак, но без галстука – это не в стиле Рунне, он все больше тяготел к представителям богемы, вроде как идеалист. Слова Уно Харилы. Пожилая дама с верхнего этажа, напротив, описывает его как очень положительного мужчину, доброго и отзывчивого.

ГГ встретился взглядом с Эйрой.

Рубашка, пижонская курточка.

Это вполне могло быть описанием той одежды, которую они уже видели: изгвазданная и великоватая для того истощенного тела, на которое она была надета, в подвале дома неподалеку от Жертвенного озера.

Они расстались, и Эйра отправилась забрать свою машину с парковки перед супермаркетом «Ика Розен» и заодно купить себе что-нибудь перекусить. С тех пор, как она стала жить в доме одна, ее холодильник являл собой унылую картину. Поэтому она взяла пару копченых куриных бедер, упаковку чипсов, замороженного лосося и сделала круг по овощному отделу.

Была масса причин, почему она не звонила своим старым друзьям, когда вернулась обратно домой. Прежде всего – деменция Черстин, которая связывала ее по рукам и ногам, а еще трудности с ответами на вопросы о Магнусе – какая из ее подружек не была в него влюблена?

И тем не менее это была еще не вся правда.

Эйра оплатила покупки и, выйдя из магазина, остановилась у машины, слушая, как дребезжат по парковке тележки покупателей. Тут и там были случайно встретившиеся знакомые, которые кричали друг другу «Здорово!» и останавливались ненадолго поболтать.

Ее вдруг осенило, что с Хансом Рунне могла произойти та же история. Он прожил в Хэрнёсанде почти двадцать лет, прежде чем вернулся обратно в свой родной город, а перед этим пару раз бывал в Стокгольме.

В тех, кто вернулся, ощущается некая разбалансировка. В том, что касается дружбы, происходит какой-то сдвиг. И становится куда проще общаться с новыми людьми, чем с живущим в соседнем подъезде одноклассником. Не так тягостно.

Так кем он себя считал?

Актером, волею судеб оказавшимся в дыре вроде этой, которому помимо всего прочего приходилось перебиваться случайными заработками?

Эйра проехала короткий отрезок пути до здания суда, где уже давным-давно не проходило никаких заседаний. Какой-то композитор с юга приобрел эту громадину лет двадцать тому назад. Она припомнила, что его еще привлекали к суду за экологическое преступление, когда он с моста Хаммарсбю сбросил вниз горящее пианино, что являлось частью его концертной программы.

– Да, черт возьми! – обрадовался композитор, изъяснявшийся с сильным сконским выговором. – Он пришел и спросил, нет ли у меня чего на примете, какой-нибудь роли в каком-нибудь проекте. Я пригласил его выпить вина, и мы проболтали весь вечер. А что, с ним что-то случилось?

Она рассказала. Композитор сразу сник и опустился на стул в фойе. Эйре уже в который раз приходилось выступать в роли злого вестника, чьи новости заставляли мир людей перевернуться.

На данный момент композитор был занят тем, что сочинял партию для голландского виолончелиста, которого ждало первое выступление в Дюссельдорфе, но, помимо этого, он лелеял идею организовать регулярный летний театр про инквизиторские процессы над ведьмами. Ведь это же какой интересный спектакль получился бы! И Хассе отлично подошел бы на роль священника в старинной церкви Юттерлэнна, который за колдовство осуждал женщин на смерть.

После этого они еще пару раз сталкивались в супермаркете «Ика Розен» и возобновляли разговор на эту тему, но жизнь рассудила иначе.

– Не скажу, что хорошо знал его, но мне он казался безобидным. Может, чересчур любил отстаивать свою точку зрения, но кто этим не страдает?

В тот вечер она взяла с собой на пробежку Патраска. Бежала вместе с псом и думала о скорченном теле в подвале, прокручивая в голове все то, что она видела и слышала. В какой-то момент на передний план вылезла ее короткая встреча со Стиной. Их пути разошлись, когда Стина забеременела и перестала посещать тусовки и школу, или же это сама Эйра удрала, испугавшись, что никогда не сможет отсюда вырваться? Что тоже забеременеет и окажется привязанной. С тех пор, как она стала достаточно взрослой, чтобы тосковать по чему-то, сама не зная чему, на заднем плане для нее бился извечный вопрос: сбежать или остаться, домой или прочь из него – она до сих пор так и не решила. Эйра вернулась домой, потому что ее мама нуждалась в ней, но что теперь?

Она слушала мягкий топот лап, галопом несущихся рядом с ней, и думала о том, какую незаметную жизнь вел в свои последние годы Ханс Рунне. Здешние улицы были полны воспоминаний, рассказов о людях и событиях, которые она слышала постоянно.

Сама Эйра Шьёдин не оставит после себя никаких воспоминаний. В ней нет ничего выдающегося, что могло бы превратить ее в историю, ничего примечательного. Воздух просто сомкнется за ее спиной, как вода, когда выходишь из реки.

На берегу она отстегнула у пса поводок. Тот несколькими скачками унесся прочь и завозился где-то во тьме. Эйра заметила ненадежное место у себя под ногами, территорию, где могла разверзнуться глубокая дыра. Отдельные участки речных берегов в Одалене состояли не из твердой земли, а из отходов работавших здесь раньше лесопилок. Тишина окутала ее, нарушаемая лишь редким шумом машин на мосту Сандёбру, в том месте, где дуга моста взмывала в небо, прочь от земли.

– Случайность, – произнес ГГ, закрывая дверь. – Я уже говорил, как сильно я ненавижу случайности?

Они находились в полицейском участке Хэрнёсанда, в конференц-зале с видом на бухту, врезавшуюся между островами, на которых был расположен город. За окнами бушевал северный ветер, закручивал в воронку последние осенние листья, так что они долетали аж до четвертого этажа.

Кроме ГГ физически в комнате присутствовала только одна Эйра. Остальные сотрудники, разбросанные на участке от Соллефтео до Сундсвалля, общались по видеосвязи. Расследование не имело конкретной точки привязки, зона поисков растянулась на весь Южный Онгерманланд: от места в восьми милях вглубь суши, где нашли труп, через Нюланд, где жил Ханс Рунне, и сюда, на побережье, в административный центр, где вечером четырнадцатого сентября были в последний раз зафиксированы сигналы его телефона.

– Либо он сам находился в Хэрнёсанде, когда его телефон вырубился, либо здесь был только его мобильный, – сказал ГГ.

А на дворе было восемнадцатое октября. Все следы не то что остыли, а уже давно покрылись льдом.

Тишина, покашливания, потрескивания, когда кто-то шевелился слишком близко от микрофона: на экране монитора пять или шесть окошек с лицами, то один появится, то второй исчезнет, хриплый голос, нездешний выговор. С некоторыми Эйра была знакома лишь шапочно, многих не знала вообще.

– Он довольно часто играл в онлайн-казино, – произнес один из тех, что сидел в Сундсвалле и в чьи обязанности входила проверка банковского счета и прочего. – Суммы не слишком большие, только тысячные, до пятизначных цифр не доходило. Судя по счету, больших займов не было, но и выигрышей тоже немного…

Слова стихли и превратились в бормотание, когда их перебил следующий голос, который Эйра узнала.

– Мы нашли в доме порядка тридцати следов, – сообщил Костель Арделеан, – но по базе данных получено лишь одно совпадение по отпечаткам пальцев. Это один покойник, застреленный из своего собственного ружья.

– Давно?

– Три года назад.

– Вот черт.

ГГ нащупал перьевую ручку, лежавшую на столе. В другое время он бы, наверное, принялся чертить линии и рисовать кружочки на белой доске в дальнем конце пустынного конференц-зала, с датами и указанием времени, схему, которая росла бы и ширилась, создавая иллюзию продвижения, но сейчас это был бы напрасный труд, потому что те, чьи лица были на экранах, не могли этого видеть.

И потом, вскоре ее бы все равно стерли.

Эйра достала из лежавшей рядом стопки офисной бумаги чистый лист и сама стала чертить и делать пометки, чтобы получить общую картину, пока доносившиеся из динамиков голоса отчитывались о проделанной работе.

Активность в соцсетях, список телефонных контактов. По выписке с банковского счета они сумели восстановить часть его перемещений – покупка билетов, походы в рестораны. Ось времени была раздражающе чахлой и зияла пустотами. Она больше походила на прерывистую и едва различимую линию жизни на мозолистой ладони, или на реку со всеми ее притоками.

Между временем, когда Рунне в последний раз видели за пределами квартиры, и моментом, когда его мобильный телефон прекратил посылать сигналы, прошло почти два дня.

И следом месяц неизвестности.

– Итак, безработный актер покидает свое жилище ранним вечером двенадцатого сентября и в тот же вечер в последний раз расплачивается своей кредиткой…

– В трех разных ресторанах, из них последний – «Штадт» в Хэрнёсанде, – вставила Силье. – Судя по общей сумме, можно предположить, что он был сильно навеселе.

После этого больше никаких транзакций, только перемещающиеся туда-сюда вдоль реки сигналы мобильного телефона, пойманные ближайшей вышкой сотовой связи.

– Еще неясно, в чьих руках на тот момент находился телефон, – заметил ГГ. Он поднялся и сделал несколько шагов по комнате, из-за чего многие на экране видели только его брюки. – С таким же успехом это мог быть и сам преступник или какой-нибудь подросток, который нашел телефон, а потом куда-нибудь его выкинул. Здесь важно то, что после вечера в ресторане Хэрнёсанда Ханс Рунне больше никому не звонил.

– Если он в тот вечер напился, а потом шатался по улицам города, то вполне мог нарваться на нехороших людей… – выдвинула свою гипотезу Силье.

– Так, а какие у нас сейчас наблюдаются события в преступном мире?

Ответ был длинным и исходил от наблюдателя, следившего за организованной преступностью в регионе. Сундсвалль был большим городом, весьма зажиточным по шведским стандартам, но не имел собственной преступной сети, которая бы горячо обсуждалась в СМИ. Криминальный мир произрастал из больших городов на юге Швеции, тянул свои щупальца вверх по дорогам Норрланда и следил за тем, чтобы ни один закоулок в стране не остался без наркотической дряни. К этому, конечно же, стоило бы прибавить традиционные банды байкеров, которые бились с возрастающей конкуренцией на рынке наркотиков.

– Только что я беседовала с судмедэкспертом, – перебила его Силье. – Результаты вскрытия будут самое раннее завтра утром, но я получила некоторые предварительные данные по искалеченной руке.

Пальцы, два из которых отрублены.

– На момент смерти поверхности ран не успели зажить, в них попала инфекция. По словам судмедэксперта, их давность оценивается от трех до семи дней.

Почти все разом охнули. Это было жестоко, и это было тем, за что можно зацепиться.

– О’кей, – кивнул ГГ и наклонился над столом ближе к экрану. – Как только у нас появится точное время смерти, мы еще раз обойдем все окрестные дома. Сейчас у нас есть как минимум два момента, когда кто-то мог увидеть неизвестного или неизвестных: это когда Рунне везли туда и когда преступник возвращался.

– Три, – сказала Силье.

– Что?

– Три момента, – уточнила она. – Для каждого из пальцев характер его заживления выглядит по-разному. Все это, конечно, пока лишь предварительно, и там, в Умео, не готовы утверждать наверняка, но…

– А конкретнее?

– Все выглядит так, словно преступник возвращался не один раз, а два.

– Черт возьми! – воскликнул кто-то.

– Зачем отрезать пальцы человеку, который выглядит как нищеброд?

– Значит, они думали, что у него есть деньги.

– А мы, собственно, говорим об одном или нескольких преступниках?

Они напрочь позабыли о правилах, которые должны соблюдаться на видеосовещаниях – говорить по очереди, четко обозначая начало и конец, – и загомонили все разом, перебивая друг друга, и те, кто сидел в Сундсвалле, и те, кто в Хэрнёсанде, включая местного следователя из Соллефтео.

– Красивая одежда, тут же было где-то указано, пижонская куртка и – что там еще? Пусть даже у чувака не было денег, все равно он выглядел так, как будто они у него есть.

– А мы уверены, что он действительно настолько чист, как кажется? Ему могли угрожать, шантажировать. Вдруг он насолил кому-то или сделал что-нибудь нехорошее?

Эйра попыталась понять, кто это говорит.

– Возможно, речь идет о ком-то из его близких. Может, помните одно дело, которое было у нас в Сундсвалле, когда целую семью держали в заложниках, чтобы подобраться к их сыну?

– Если только это не было сделано из чисто садистских наклонностей.

– В таком случаем, зачем довольствоваться одними лишь пальцами? – спросила Силье. – Потому что, по словам судмедэксперта, других следов насилия на теле не обнаружено.

– Не все пытки оставляют после себя следы. Были методы, скажем, во время режима хунты в Аргентине, когда практиковались удары электрическим током, утопление…

– И где же они, по-твоему, взяли бы электрический ток в заброшенном доме?

– Спасибо, достаточно, – пресек дальнейшие прения ГГ и сделал краткий обзор всей полученной информации. Только после того, как все закончили греметь отодвигаемыми стульями и отключились, он повернулся к Эйре:

– Ну что, вступим на пару в схватку с его бывшей женой?

Сесилия Рунне выглядела так, словно вместе с разводом вытянула свой счастливый билет. Уже на лестничной площадке их встретили потоки солнечного света, льющегося через эркеры и высокие окна. Бывая в Хэрнёсанде, Эйре всегда казалось, что от его улиц веет каким-то высокомерием, словно сам город горделиво взирал на нее сверху вниз своими аристократичными домами и помпезными парками. Может быть, это потому что здесь всегда обреталась власть, включая то самое административное управление лёном, которое когда-то отдало приказ послать армию против забастовщиков в Лунде. Врожденное чувство, что ты оказался в месте, где следует снять с себя шапку, поклониться или упасть на колени.

– Простите, даже не знаю, о чем я думала, – тут же принялась оправдываться Сесилия Рунне. – Я решила, что нашей дочери не стоит этим заниматься, и попросила ее прислать мне ключи от квартиры. – Она сидела на самом дальнем конце дивана, ее рука, державшая чашку с зеленым чаем, немного дрожала – она поставила чашку на стол, так и не сделав ни одного глотка.

– Значит, вы вошли и сделали уборку за три дня до того, как мы нашли его? – уточнил ГГ. – Зачем? У вас был повод полагать, что ваш бывший супруг мертв?

– Нет-нет, что вы! Я всю дорогу думала лишь о том, что Хассе опять куда-то смылся или снова во что-нибудь вляпался, такое уже бывало. – Ее взгляд замер, уставившись на картину над телевизором, где были изображены какие-то геометрические фигуры. ГГ терпеливо ждал продолжения. Женщина нервно ковыряла кожу возле ногтей. Сами ногти были идеальные, с бледно-розовым лаком. Их цвет сочетался с обивкой дивана. Эйре стало даже неуютно, когда она обнаружила эту деталь. «Кто-то же должен держать себя в руках», – подумала она, не позволяя хаосу завладеть собой.

– Я ведь не думала, что его убили, – проговорила наконец Сесилия Рунне. – Я бы тогда решила, что…

– Что?

– Хассе казался счастливым, но у его натуры была другая, скрытая сторона, порой способная впасть во тьму. Такое сплошь и рядом бывает с великими людьми. Ощущение собственной никчемности, если на тебя никто не смотрит. Весь свет только на меня, – она что-то смахнула с глаза, слезинку или ресничку, и моргнула. – Я читала о нем в вечерних газетах. Они пишут, что он был известным актером. Но почему они не писали об этом, когда он был еще жив?

Этим утром полиция предала огласке имя погибшего. Родственники были уже поставлены в известность, и больше не было никаких причин пытаться и дальше скрывать эту информацию от прессы. Напротив, ожидалось, что общественность отзовется и поможет им в расследовании. Сейчас в Сундсвалле на телефонах сидели стажеры, которые обрабатывали поступающие от населения сведения, пытаясь отделить психов от тех, кто действительно внушал доверие.

– Он мог приглашать в ресторан совершенно чужих людей, с которыми только что познакомился, хотя нам едва хватало средств на оплату жилья и счетов. Сейчас-то я хорошо зарабатываю, но тогда… И все лишь ради того, чтобы хотя бы ненадолго оказаться в центре внимания. Ему ведь давали роли, и, бывало, он по нескольку месяцев кряду отсутствовал дома, участвуя в съемках, а потом роли перестали давать. Тогда он начал говорить о них, рассказывал забавные истории про известных актеров, с которыми он снимался, и закатывал вечеринки, чтобы показать, на что он способен.

Сесилия достала из ящика журнального столика салфетку и сдержанно высморкалась, комкая ее в кулаке.

– Иногда мне кажется, что он переехал жить обратно в Нюланд только за тем, чтобы можно было во всем обвинить Нюланд – понятно же, что никаких ролей там не получишь.

– А у вас после развода появился кто-нибудь? – спросил ГГ.

– А какое это имеет отношение к делу? – Сесилия засмеялась и чисто девчачьим жестом откинула со лба челку, закинула одну ногу на другую. – Но если вы так сильно хотите знать, то скажу: нет, не появился. Хочется ведь настоящей любви, хотя я не уверена, что снова выйду замуж.

– Вы все еще его любите?

Немного ненатуральный смех, мимолетно брошенный на ГГ взгляд, в котором сквозило больше флирта, чем это позволяла ситуация.

– Ну и вопрос. Я обязана на него отвечать?

– А это так трудно?

– Нет, просто это немного личное.

Те, кому было поручено изучить социальные сети, пришли к выводу, что Хансу Рунне нравилось то, что выкладывали на своих страницах его друзья, но о себе он не слишком много распространялся. Его последний пост был в июне, когда по каналу svt повторяли фильм с его участием. Его бывшая жена поставила этому посту сердечко.

– Это ведь я его бросила, – призналась она. – Сначала первые несколько лет он меня почти не видел, все мотался по съемкам, а потом уже сам не мог без меня жить. Он бы погиб, если бы я ушла.

– Он вас ревновал?

– Да, ревновал, но ведь я же здесь ни при чем, верно?

Вопросы продолжались. С кем Ханс Рунне общался и чем занимался, когда бывал в Хэрнёсанде, если они виделись. Ответы Сесилии не дали им ничего конкретного. Судя по всему, Рунне вел себя так, как ведут себя многие после развода – сменил круг общения, или же это само окружение исключило его из своих рядов. Кстати, супруг носил фамилию жены и хотел сохранить ее после развода – все лучше, чем снова стать Свенссоном, которым он родился.

– Я понятия не имею, с кем он мог встречаться, – сказала она. – Хассе мог подружиться с кем угодно, в чьих глазах хоть на миг загоралась искорка восхищения им.

«Биттенс Рок-бар» находился всего в двух кварталах от квартиры Сесилии Рунне, в угловом доме на Стургатан. Когда они вошли, внутри все еще царили послеполуденные спокойствие и умиротворение, предшествующие наплыву посетителей и нарушаемые лишь голосом Боба Дилана из динамиков. Судя по старой афише, в прошлые выходные здесь праздновали Октоберфест, а тем, кто был одет в ледерхозены, бармен делал пятидесятипроцентную скидку.

– Ну надо же, – немедленно отреагировал ГГ на такое заманчивое предложение. – Надо было и мне свои вытряхнуть.

По всему выходило, что в тот вечер в сентябре Ханс Рунне после прибытия на вокзал Хэрнёсанда направился прямиком сюда. Чек был оплачен час спустя, и, судя по сумме, он выпил не больше одного бокала пива.

Бармен узнал его по фотографии.

– Да, вот же черт. Я как раз видел эту новость в Сети несколько часов назад, мы еще говорили о том, что он порой захаживал сюда, но вот с кем общался? Прошу меня извинить, но я не слежу за тем, чем занимаются посетители: они заказывают пиво, и они получают пиво. Я помню, что он часто заказывал темное, в силу своей профессии я должен обращать внимание на такие вещи. Однажды обсуждали Лунделла, говорили, что с годами он приблизился в своем звучании к Тому Уэйтсу, приобрел неторопливость и несвойственную ему глубину, но потерял многое из того, что было в его песнях от Спрингстина. Тот парень сказал, что такое, наверное, бывает с возрастом, когда чувствуешь приближение большой тьмы. И жаждешь покоя уже совсем иного рода. Думаю, красиво сказано, хотя и не знаю, так ли это.

– Это было в сентябре?

– Нет-нет! Скорее уж летом. Или даже прошлым летом.

Они двинулись дальше по одному из мостов, под которым бухта сужалась, делаясь узкой, как канал. Возможно, именно этот путь избрал Ханс Рунне, когда в тот день покинул бар около восьми часов вечера – ради ужина за двести семьдесят пять крон.

ГГ шел, уткнувшись в свой телефон, бурча что-то про сотни сведений, поступающих от населения.

– Нет, ну кто обратит внимание на того, кто просто пьет пиво? Или на одинокого бедолагу, совершающего свой последний променад?

На черной воде покачивались отражения городских фонарей, дробясь на мелкие осколки света. В роду Эйры из поколения в поколение передавалась история о том, как еще задолго до Парижа, Берлина и Лондона Хэрнёсанд стал третьим по счету городом Европы, где появилось электрическое уличное освещение. Кто-то из жителей испуганно вопил, моля о прощении грехов, но большинство все же радовалось. Нажал на переключатель – и следом, как в Библии: «Да будет свет!» Теперь уже трудно представить, каким богатым был когда-то этот город.

Ресторан располагался на причале и был выстроен в виде каюты с круглыми иллюминаторами. Они успели как раз к ужину и решили заодно перекусить. Паста с лососиной и ростбиф. ГГ заказал еще бокал красного вина.

– Мне не обязательно садиться за руль, – пояснил он, – тут неподалеку есть служебная квартира, где можно переночевать.

Одного взгляда на меню и цены хватило, чтобы заключить, что Ханс Рунне расплачивался здесь только за одного человека. Указанной суммы хватило бы на горячее и самое большее на бокал домашнего вина.

– Сожалею, но я в тот вечер не работала, – заявила старшая официантка в ответ на их расспросы. Она была ровесницей Эйры, чуть за тридцать, светлые волосы, собранные в хвостик.

Снаружи чернело море.

– Вопрос – сколько нужно заплатить, чтобы позже кто-нибудь вспомнил про твое существование? – сказал ГГ, когда официантка ушла. – Где проходит эта грань? На десерте или на кофе?

Зато другая официантка, которая принесла им еду, запомнила этого человека.

– Я даже не знаю почему, – сказала она, разглядывая фотографию. – Может, потому что он немножко со мной заигрывал, но ненавязчиво, скорее, просто хотел развеселить. Еще сказал, он надеется, что у меня большие амбиции.

– А вы уверены, что он был один?

– Да, я ведь и задержалась возле него как раз потому, что он был один. К таким клиентам надо проявлять чуть больше внимания.

– Вы видели, как он отсюда уходил?

– Пожалуй, что нет… Не помню, чтобы он оставлял после себя чаевые…

Еда создавала иллюзию непринужденности, этакая заболоченная низина на самой грани профессиональных отношений, где можно легко погрузиться в личное, особенно если такому человеку, как ГГ, недостает определенного такта.

– Ну и как ты сейчас живешь? – спросил он, когда официантка отошла от их столика. – С кем-нибудь встречаешься или вышла замуж?

– Нет, я одна, – сказала Эйра и тут же пожалела. Надо было сказать «мне нравится быть одной», так звучит гораздо оптимистичнее, несет надежду и уверенность в себе.

– А там, в Лунде, ты заботишься о доме, в котором провела свое детство?

– Да, то есть нет. Это по-прежнему мамин дом, но кто-то же должен за ним приглядывать.

Он что, и правда думал, что все это простая, непринужденная болтовня? Дело в том, что Эйра не могла принимать никаких решений касательно дома, не переговорив предварительно со своим братом. Разумеется, ГГ знал, что Магнуса посадили на шесть лет за убийство – он самолично вел это расследование.

– И тебе нравится жить среди камней, где ты играла в детстве? – спросил он, отрезая себе внушительный кусок мяса.

– Да, конечно, нравится, а как же. – Эйра набила рот пастой тальятелле, подумав, что было бы хорошо, если бы ей не надо было ехать домой. Тогда она тоже смогла бы выпить вина, забыться за всеми этими разговорами, опьянеть по-настоящему.

– По крайней мере, это дешево, – ответила она. – Дом был полностью выкуплен еще в прошлом веке. Тот, у кого долги, не чувствует себя свободным, как сказал бы мой отец, и следом привел бы историю о том, как завод привязывал к себе рабочих, давая им кредиты.

– Выпьем же за это, – сказал ГГ и осушил свой бокал.

Прежде чем покинуть ресторан, Эйра сходила в туалет. Из головы все никак не шли сказанные ГГ слова. Это из старинного шведского стишка: Я скучаю по дому, по местам, где я бродил, но не по людям, я тоскую по земле, по камням, где я играл ребенком.

Она вернулась обратно в Одален ради мамы, но, быть может, не только поэтому, и само место значит для нее больше, чем она думала?

Они пересекли улицу и приблизились к отелю «Штадт». ГГ посмотрел вверх, на окна второго этажа, где размещался старый танцпол.

– Бары отелей, – проговорил он, – через них проходят потоки людей, многие остаются лишь на одну ночь.

– И никогда не знаешь, чем это закончится, – добавила Эйра.

– А на сколько он там выпил?

– Восемьдесят девять крон.

– Пиво.

– Дорогое пиво.

– Если наш клиент не устроил драку или не станцевал стриптиз на столе, то вряд ли мы что-то еще узнаем про него сегодня вечером, – заметил ГГ. – Мы затребовали имена всех посетителей, расплатившихся в тот вечер в баре, это станет нашей работой на ближайшие дни. Не считая ста… – он бросил взгляд на свой мобильный телефон. – Или даже скорее ста сорока девяти звонков от населения. Так что поезжай домой и ложись спать.

– Ладно.

– До завтра в Умео.

– До завтра.

Какое-то время он был доволен собой, пока поднимался по лестнице в бар отеля. Журчание голосов и музыка, позвякивание бокалов и иллюзия того, что здесь с тобой может случиться все что угодно.

Это было правильно – позволить ей уехать домой. Шансы на то, что поход сюда что-то даст, были минимальны, а она, как обычно, и без того славно потрудилась, эта сержант полиции Эйра Шьёдин.

Был момент, когда ему хотелось попросить ее пойти с ним, и работа была здесь совершенно ни при чем.

Мысль о ней вызвала странное волнение в его теле, и он почел за лучшее заглушить его чем-то другим.

ГГ уселся у барной стойки и заказал себе джин с тоником, продукцию местного винокуренного завода. Просто удивительно, что в этих краях стали делать хороший алкоголь. Что случилось с гордыми норрландскими традициями по изготовлению собственного самогона в подвалах и пристройках? Запах сивухи все реже встречался при домашних обысках.

ГГ немного поболтал с барменом на эту тему, после чего достал свое служебное удостоверение.

Он был бы рад не делать этого. Прикинуться обычным посетителем и сидеть там, блуждая взглядом по залу, наполненному пьяными ожиданиями, пусть даже это место было уже не тем, что прежде. Когда он рос, этот бар славился как обитель греха, воспетый даже в известном хите восьмидесятых со словами «жаркие ночи в отеле „Штадт“ Хэрнёсанда».

«Не в этот раз», – подумал ГГ, потягивая напиток и собираясь с силами, чтобы сделать свою работу. Сколько лет он сторонится женщин, которые могли бы увлечь его всерьез?

Уже года два, пожалуй.

– Что скажете? – спросил бармен.

ГГ поднял голову, не сразу сообразив, о чем его спрашивают. Ох уж этот нынешний дух времени, требующий, чтобы мы имели представление обо всем на свете.

Парень указал на напиток.

– А, хороший, – отозвался ГГ.

– На сегодняшний день джин «Хэрнё» превосходит большинство марок джина, и я говорю это не только потому, что мы сами в Хэрнёсанде.

ГГ положил на стойку смартфон с фотографией Ханса Рунне на экране.

– Узнаете его?

Никакой реакции. Парень напряженно всматривался в лицо, честно пытаясь вспомнить. ГГ подсказал число, вечер, когда Рунне, по их сведениям, был в баре отеля и где его след обрывался, но нет.

– Я сейчас посмотрю, работал ли я в тот день, – бармен поискал в календаре. – К сожалению, нет. Может, мне у коллег спросить?

Пока все присутствующие в зале изучали снимок, ГГ успел перейти от джина к виски. Один официант узнал Ханса Рунне, но когда именно он его видел и был ли с ним кто-то еще, этого он вспомнить не смог.

Одинокий вечер, без всяких желаний и намерений. «Что ты здесь делаешь, братец?» – спросил бы ГГ Ханса Рунне, окажись тот рядом с ним за одной стойкой. «Зачем ты вообще сел на автобус до Крамфорса, а следом на поезд до Хэрнёсанда, все эти мили, на что ты рассчитывал?»

По старой привычке его взгляд блуждал по помещению, совершенно независимо, сам по себе, бездумно задерживаясь на несколько секунд то на одной, то на другой женщине.

Все они выглядели довольно молодо, что уже само по себе являлось для него предупреждающим сигналом. Больше он не станет наступать на старые грабли и сближаться с женщинами моложе себя.

Одна из них случайно встретилась с ним взглядом и тут же отвела глаза. Ох уж эти мимолетные взгляды в баре отеля.

Еще один бокал, на этот раз точно последний.

Его предыдущая подруга была ровесницей этих женщин. Должно быть, виноват приглушенный свет и выпитый алкоголь, но он действительно видел ее там, сидевшей в зале, среди смеющихся женщин. Дело было даже не в их телах, такое избитое клише, а скорее в любопытстве, которое они будили в нем. Возможность увидеть мир в новом свете, глазами того, кто старается многого не замечать, чтобы лишний раз не пугаться. Чтобы оставшаяся жизнь не походила на ту, какой она была прежде.

Минным полем.

Она забрала свою зубную щетку и прочую дребедень, что валялась вокруг, и заявила, что в первую очередь должна думать о себе. Она имеет на это полное право.

ГГ говорил об этом с одним своим приятелем, знакомым еще с юности, с которым он время от времени пересекался. Друг оказался преданным и ездил к той женщине, которая, как оказалось, завела отношения лишь для того, чтобы забеременеть, а когда не получилось – ушла. ГГ встал на ее сторону. Все было наоборот, это он обманул ее, внушил ложную надежду на то, что он тот самый мужчина, который способен дать ей то, что требуется. Таково обманчивое начало влюбленности, когда все еще так зыбко и нет никакой определенности, а ты уже вообразил себе невесть что.

После этого он залег на дно.

В кармане завибрировал телефон – пришло сообщение. ГГ обнаружил, что после выпитого ему стало намного труднее сфокусировать свой взгляд. Его слегка затошнило, когда он попытался это сделать. Перед глазами плыла дымка.

«Я тут подумала, – прочел он. – Есть кое-что еще, что я хотела бы с вами обсудить».

Это была Сесилия Рунне, бывшая жена покойного. Он что, в самом деле давал ей свой номер телефона? Выходит, что давал. На миг он подивился судьбе этой женщины – скорбеть по тому, кого ты уже не считал своим.

ГГ попытался сфокусировать свой взгляд на маленьких часиках в углу экрана, чертовски крохотные цифры, но ведь еще не поздний вечер?

Тоннель уводил куда-то в сторону, все дальше и дальше, и ему не было конца. Она двигалась в неверном направлении, но не могла повернуть назад. Звучал сигнал тревоги. Эйра бежала, пригнувшись под землей, она должна была туда успеть, это был ее тревожный вызов, она забыла, что она на службе, и теперь опаздывала, кто-то умрет, но там есть дорога наружу, она ведет в подвал ее собственного дома, закуток, куда она иногда пряталась в детстве и где никому не приходило в голову ее искать. Вой сирены достиг своего пика и рывком вернул ее обратно в реальность.

Прежде чем Эйра успела добраться до телефона, включился автоответчик.

Время пять утра.

Услышав голос ГГ в трубке, она окончательно проснулась. Шеф сообщил, что у него возникли кое-какие непредвиденные обстоятельства, и ей придется ехать в Умео одной.

Эйра опрокинула в себя стакан воды и подняла шторы. Почти никакой разницы – снаружи царила точно такая же плотная темень, как и внутри. В груди осталось чувство тревоги, а сон не хотел забываться. Он был хорошо ей знаком и вместе с тем отличался от прежних – ей часто снилось, что она куда-то опаздывает и оказывается не в том месте, но только не в подвалах и тоннелях. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться. Дело, которое они расследуют, пробралось в ее сны, она не сумела уберечь от него свое подсознание.

Какой-нибудь психолог наверняка посоветовал бы ей проводить более четкие грани между работой и собственным «я», но что тогда останется от ее «я», если она не будет переживать за свою работу, с головой уходя в нее?

Она поставила вариться кофе и посмотрела расписание поездов до Умео. Ближайший из Крамфорса отходил через час. Ей следовало избегать дорог, где в это время года возможны неожиданные заносы.

В воздухе пахло снегом, на стеклах виднелся прозрачный слой изморози.

Эйра припарковалась на стоянке полицейского участка и забежала на работу сделать кое-какие распечатки, чтобы позже с пользой провести время в поезде, изучая материалы следствия. Спускаясь по лестнице, она столкнулась с Августом.

Тот с улыбкой перегородил ей дорогу.

– Тебя нечасто увидишь.

– Слишком занята расследованием, – Эйра не сумела удержаться от ответной улыбки. Так даже проще, когда им не нужно вместе выезжать на вызовы, можно стоять чуть ближе, задерживать на нем свой взгляд. Они не виделись несколько дней. Хотелось остаться в тепле, ощущая легкое волнение. Он был выше ее, но стоял на ступеньку ниже.

– Ну что, ловите этих подонков? – спросил он.

– Ловим и скоро всех поймаем. Сколько бы их там ни было. – Эйра проверила телефон, десять минут до отхода поезда. – Мне нужно бежать, Август.

Проходя мимо, она намеренно коснулась его руки. Август на долю секунды задержал ее ладонь в своей.

– Я скучал по тебе, – проговорил он.

На Вэстераспбю редко кто садился или выходил. Новая станция к северу от Крамфорса находилась в таких дебрях, где был только дремучий лес. Внутри – крошечный зал ожидания, который довольно быстро сгорел и был отстроен заново. Странно, что станцию разместили именно здесь, а не в Нюланде, который находился всего в нескольких километрах отсюда и в этом случае мог бы процветать, но весь замысел состоял в том, чтобы связать трассу Ботниабан с аэропортом, который находился еще дальше в лесах, и Вэстераспбю оказался чем-то вроде промежуточного пункта.

Но этого не чувствовалось, когда поезд замедлил свой ход возле почти пустынного перрона.

Одинокий пожилой мужчина зашел и сел в дальнем конце вагона. Что-то в его облике показалось Эйре знакомым. Он улыбнулся ей и кивнул, но она вспомнила его, лишь когда он снял с себя рюкзак и поставил его рядом с собой на сиденье. Наблюдатель с биноклем.

Орнитолог.

Гуси, собиравшиеся в стаи перед отлетом в дальние страны, лебеди-кликуны. Интересно, улетели ли они – ведь на носу уже ноябрь. Замерзло ли Жертвенное озеро?

Исследователь пернатых поднялся и медленно двинулся к ней, держась за спинки ближайших сидений. Поезд довольно сильно раскачивало на путях, проложенных через леса и поля, на которых в лучах восходящего солнца блестел иней.

Кажется, его зовут Де Валь. Он ведь называл свою фамилию, и она ее где-то даже записала. Или Девалль? Это имя не редкость в здешних краях, своим происхождением оно обязано одному из валлонских кузнецов, которые пришли сюда в восемнадцатом веке. Упоминание о них можно встретить в десятках различных источников. Многие из кузнецов переняли шведские обычаи и нравы, чтобы лучше влиться в среду. Она сама знала одного, чей предок сменил свою фамилию на Ларссона.

Бенгт Девалль, вот как его зовут!

– Простите, что помешал, но вы ведь полицейская, верно? – Мужчина вопросительным жестом указал на сиденье напротив.

Эйра подтвердила, что да, так и есть, и машинально пересела поближе к окну – должно быть, пандемия навсегда наложила свой отпечаток на дистанцию между людьми.

– Я собирался позвонить вам, но потом решил, что у вас наверняка и без того дел по горло. То, что случилось, просто ужасно. Да еще в том лесу, где я привык бродить. Я еще понимаю – опасаться медведей, но чтоб людей! Когда гуляешь по тропинкам, совсем не думаешь, что они могут представлять угрозу. То ли дело большие города.

«И дома́», – захотелось добавить Эйре, но она этого не сделала. Потому что в этих краях смертельная угроза зачастую поджидает стариков не за стенами их жилищ, а внутри их: одиночество, пристрастие к выпивке. Если уроженец Норрланда пострадал от выстрела, то, как пить дать, он держал в этот момент ружье в своих руках.

– Вы что-нибудь еще вспомнили? – Эйру тяготила пустая болтовня и случайные попутчики, она достала свои распечатки и собралась углубиться в изучение дел о похищениях людей, происходивших в последние годы. Кто-то в Сундсвалле здорово расстарался и составил подробный отчет на эту тему.

– После нашей встречи я заглянул в свой судовой журнал, – сказал Девалль. – Все, как я и думал – я много бродил в тех местах и высматривал трехпалого дятла, это было четвертое и пятое октября. Я, конечно, уже достаточно на него насмотрелся, но в ожидании прибытия перелетных птиц…

Орнитолог продолжил увлеченно рассказывать о повадках дятлов, а поезд тем временем замедлил свой ход, приближаясь к Эрншельдсвику. Над мирно дремлющим в ожидании снега городом Северного Онгерманланда, словно великан, возвышалась гора с трамплином.

– На самом деле их популяция сокращается, поэтому нельзя точно сказать, сколько их. Исчезают, как и многие другие виды птиц, вместе со старыми лесами, ведь они питаются насекомыми, живущими в мертвых деревьях…

– Что конкретно вы вспомнили? – перебила его Эйра, когда поезд снова прибавил ход, уклоняясь тем самым от дискуссии на тему защиты пернатых от вырубки леса. Вопрос был спорный, ведь лес давал работу и деньги. Большинство из тех, кого она знала в Одалене, вряд ли бы ринулись в бой ради трехпалого дятла.

– Жуткий крик, – сообщил Девалль. – Даже не понимаю, как я мог забыть о нем, но на тот момент у меня голова совсем другим была забита. Когда я на природе, то полностью погружаюсь в жизнь птиц; мне даже кажется, будто я могу с ними летать. В душé я часто так делаю.

– Откуда исходил этот крик?

– Как раз оттуда, я абсолютно уверен, дальше некуда. Я как раз находился метрах в девяноста или ста от заброшенного дома. Примечательно, что потом сразу стало тихо. Я напряженно вслушивался, у меня слух-то о-го-го какой, натренированный, но больше ничего не было. Ни звуков ссоры между людьми, ни шагов по лесу, ни шума заводимого мотора. Ничего. Вот почему я не придал этому значения, подумал, может, это все же зверь какой кричит.

– И вы не сходили, не посмотрели?

– Мне следовало так сделать, да, но…

– Но?

– Орлан-белохвост, – и мужчина виновато улыбнулся. – У него там как раз гнездо поблизости, и стоит его заметить, как… ну, вы понимаете.

Университетская больница Норрланда обслуживает половину территории страны, от Сундсвалля до самого Каресуандо, предоставляя в том числе специализированный уход. Она сама размером с небольшой городок: нагромождение всевозможных по высоте и стилю зданий, возводившихся на протяжении столетия, переулки, проложенные там и сям между домами, которые часто сворачивают не туда или заканчиваются тупиками. Эйра пару раз сбилась с пути, прежде чем отыскала здание постройки шестидесятых годов, где располагался Центр судебной медицины. Прежде, работая патрульной, ей никогда не приходилось бывать здесь по делам, тем более таким, которые требовали от нее поездки дальностью в семнадцать миль. Разумеется, результаты вскрытия могли сообщить по телефону, но ГГ настоял на ее личном присутствии.

– Когда видишь перед собой живого человека, то задаешь ему совсем другие вопросы. И пока вы вместе пьете кофе, ты можешь уловить его смутные ощущения, почувствовать скрытые сомнения. – Временами у ГГ прорезывался лекторский тон, словно существовал некий тайный план, согласно которому ее случайное вмешательство могло к чему-то привести. – Никогда не недооценивай сомнения, Эйра.

Судебный медик оказалась примерно ее лет, около тридцати пяти, и представилась сразу по имени – Янина. Они уже списывались по электронной почте, ее фамилия была Люков. Эйру все чаще посещала мысль, что среди начальства начинает попадаться все больше ее ровесников.

– Как хорошо, что вы смогли приехать – нет, правда! И поезд пришел вовремя. Просто замечательно!

У нее были теплые объятия и воркующий тон, как за утренним кофе.

– Вы уже завтракали?

– Я взяла в поезде ржаную булочку со сливочным маслом. Две, если уж на то пошло.

– Тогда кофе?

Эйра уже пила кофе в кафетерии, куда она отправилась, чтобы отвязаться от докучливого орнитолога по прибытии в Вэстерботтен, но отказываться не стала.

Даже отломила половинку булочки, раз уж та все равно была куплена.

– Вот и славно, – сказала судебный медик, наблюдая за ней. – А то потом у вас, возможно, вообще всякий аппетит пропадет.

– Все в порядке, – заверила ее Эйра. – Я ко многому привычная.

– Ну да, я примерно так про вас и думала. – Янина улыбнулась и поставила свою чашку в посудомоечную машину. – Ну что, идем?

Уже в самом коридоре пахло чистотой и чем-то химическим. Мебель из стали, дезинфекция. У Эйры в памяти всплыло жутковатое ощущение, посещавшее ее во время учебы, когда они изучали следы ранений – жажда исследователя, просыпающаяся при виде разлагающихся внутренностей, в которых копошатся насекомые. Как ей приходилось одергивать себя, постоянно напоминая себе, что перед ней человек, а не груда мяса.

– Не знаю, хотите ли вы взглянуть на него?..

– А надо?

– В общем-то, не обязательно. Просто одни полицейские предпочитают видеть все воочию, а другие нет.

Эйре стало любопытно, к какой категории принадлежит ГГ. К тем, кто хочет видеть все воочию, подумала она, меньшим бы он не удовлетворился.

Янина Люков взяла стопку бумаг и положила связку ключей от своего кабинета. Потом взяла с подоконника стеклянную банку и поглядела сквозь нее на свет.

– Взгляните-ка на этого разбойника. Когда мы приступили к вскрытию, он все еще был жив.

Внутри вяло извивался червяк, скользил по стеклянным стенкам банки.

– Хотите сказать, что он находился в?..

– В животе, ага. Вероятно, покойный проглотил его целиком. Мы хотели отпустить его на волю, но я решила сначала дождаться сотрудника полиции.

– Не думаю, что он нам пригодится, – выдавила Эйра и сглотнула.

– Мы навели справки у одного энтомолога, сколько времени способен прожить дождевой червь в подобной среде. По его компетентному мнению, довольно долго. Ему требуется питание, влажность и кислород, а в теле человека, как и в рыхлой земле, этого предостаточно.

Эйра еще раз сглотнула.

– С другой стороны, он бы довольно быстро вышел наружу естественным путем, так что погибший съел его всего за день или два до своей кончины.

Также были найдены частицы мух и других насекомых. Кусочки жука.

Янина Люков включила компьютер и вывела снимок содержимого желудка на экран. Эйра глянула на кашеобразное месиво, в котором невозможно было ничего разобрать.

– Кроме этого мы обнаружили фрагменты птицы, – судебный медик вела курсор мыши по экрану. – Анализ воздушных мешков показал, что речь идет о крупной птице, вроде грача. Здесь есть даже фрагменты перьев и костей. Кости, вероятно, трубчатые – их нетрудно узнать, они полые внутри, чтобы их мог заполнять воздух. Тело птицы идеально приспособлено для полетов, прежде я и не представляла, насколько мудро она устроена. – Янина Люков говорила с энтузиазмом, как человек, который только что узнал что-то новое и теперь жаждет этим поделиться. Эйра вспомнила про воронов, которые бродили вокруг дома и оказались запечатленными на снимках той женщины-фотографа, ведь это они сейчас о них говорят. Вонь, которая царила там перед смертью: вот почему ворон пробрался внутрь.

Падальщик.

Миновав двери с кодовым замком и шлюзовую камеру, судебный медик провела ее в более прохладное помещение. Блестящий шкаф, который скрывал в своих недрах тела тех, кто недавно скончался или был найден мертвым.

– Обезвоживание организма. Именно это стало причиной смерти. Обычно человек может протянуть без жидкости не более двух суток. Должно быть, ему удалось набрать дождевой воды, но надолго ее не хватило.

Они не сумели распрямить его тело, спина окоченела в скорченном состоянии. Только сейчас, увидев Ханса Рунне голым и при люминесцентном свете, Эйра осознала, насколько сильно он исхудал – кожа до кости.

– Если только он не смирился и не забрался в угол в ожидании конца.

– Как зверь, который забивается в нору в предчувствии смерти?

– Тут скорее дело в слабости, которую они чувствуют, и прячутся, чтобы другие звери их не нашли. У животных довольно ограниченное представление о смерти.

– Сколько времени он пролежал мертвым?

– Почти двое суток, не меньше тридцати шести часов.

Они сумели определить это по процентному содержанию калия в глазной жидкости. Сколько времени он находился взаперти, сказать было сложнее, но, судя по всему, полученные данные ни в чем не противоречили тому, что они уже и без того знали об исчезновении Ханса Рунне.

Около четырех недель, плюс-минус несколько дней.

Янина Люков руками в резиновых перчатках осторожно взяла левую руку покойника.

– Раны на пальцах и сломанные ногти. Вероятно, он пытался сломать дверь, повреждения видны на обеих руках. Насколько я понимаю, дверь оказалась слишком крепкой.

– Сработана в пятидесятые годы, как для бомбоубежища, – кивнула Эйра. – Думаю, тому, кто ее заказывал, она обошлась в кругленькую сумму.

Такое уж было время, правительство призывало народ готовиться к Третьей мировой войне. Эйра вновь представила себе то подвальное окошко-щель, куда проникал воздух и дождевая влага – едва ли оно могло защитить от атомной бомбы, но помешало Хансу Рунне выбраться наружу.

– В остальном никаких следов физического насилия, кроме тех, о которых вы уже знаете, – продолжала судебный медик. – Что не исключает, к примеру, что он мог быть подвергнут пыткам. Профессионал умеет делать свою работу, не оставляя явных следов на теле и спустя почти месяц…

Эйра была не в силах оторвать своего взгляда от левой руки мужчины. Раны на пальцах почернели. Отсутствовали безымянный и мизинец.

– Довольно необычная процедура, – и Янина погладила тыльную сторону руки, словно та еще обладала какой-то чувствительностью. – Сначала ему сломали мизинец, чтобы затем отделить кожу и мускулы режущим, но не слишком острым инструментом.

– Это могли быть садовые ножницы? – спросила Эйра.

Они нашли в том подвале похожий инструмент со следами крови, которая по результатам анализа оказалась кровью Ханса Рунне.

– Лезвия были плохо наточены, – сказала Янина Люков. – Да, возможно, что и ножницы.

Они еще сравнят результаты экспертизы и тогда уже смогут точно сказать, что это был за инструмент. Те найденные ножницы были совсем ржавыми и, должно быть, резали с трудом. Эйра видела их снимок. Прошлым летом ей самой пришлось воевать с сорняками, вооружившись маминым старым секатором, сделанным еще в шестидесятые годы.

Они ненадолго заглянули в комнату отдыха, быстро выпили по чашке кофе.

– А во втором случае был использован тот же самый инструмент? В смысле, тот же, что и с мизинцем?

– Насколько я вижу, да.

– Если взялся кого-то пытать, то почему бы не запастись более подходящим для такого случая инструментом?

Янина Люков проглотила свой двойной эспрессо и улыбнулась.

– А уж это я оставляю вам.

Ее окружили черные птицы. Одна, с распростертыми крыльями, была запечатлена в момент приземления, другая пристально глядела на нее своим угольно-черным глазом-бусиной. Фасад дома позади них вырисовывался всеми своими оттенками, бесчисленными нюансами серого, древесными волокнами и фрагментами отслоившейся краски, которая, очевидно, когда-то была ярко-алой.

Кое-какие детали она узнала. Сгнивший мостик. Рваная занавеска в окне. На веревках для сушки белья, пересекавших комнату вдоль и поперек, висели увеличенные снимки. Это было красиво, мрачно и тягостно.

– Самое сложное – это выбрать, – проговорила фотограф по имени Туне Эльвин, женщина около тридцати лет, от природы наделенная неравномерной красотой, из-за которой ее рот был слишком велик по сравнению с остальным лицом, а один голубой глаз светлее другого. – Все равно что вырвать главу из книги, если вы понимаете, о чем я. Все является частью одной истории.

Довольно незатейливое фотоателье Туне находилось в подвале обычного жилого дома в той части города, которую местные прозвали «Ост». По дороге туда Эйра заприметила новые вегетарианские рестораны и кафе, которые старались изо всех сил, чтобы выглядеть уютными; там расположились студенты, полулежащие в креслах с ноутбуками на коленях. В Умео ее всегда охватывало чувство, что здесь она ближе к будущему, чем к прошлому.

В Одалене же все наоборот.

Туне Эльвин извинилась за царящий на тесной кухоньке беспорядок и толкнула дверь, ведущую в комнату в глубине. Эйра успела заметить незаправленную постель, брошенную на пол сумку, чуть затхлый воздух с примесью химреактивов, используемых в процессе проявки.

– Я здесь не живу, – быстро проговорила девушка, – но я часто работаю до глубокой ночи, надо же где-то прилечь. И потом, это обостряет ощущения.

– Что вы собирались делать с этими фотографиями?

– Я вела переговоры с одной галереей, и, наверное, они бы выставили их уже в январе. – Ее глаза заблестели, руки запорхали вокруг и выбрали копии снимков меньшего размера. Рядом лежало несколько распечаток, наброски рекламной афиши. «Заброшенные» – так она назвала свою фотовыставку, «работы Туне Эльвин».

Эйра ощутила внезапное головокружение, то ли из-за большого количества выпитого кофе, то ли из-за близости к смерти, испытанной ею только что в Центре судебной медицины и теперь проявившей себя снова при виде этих фотографий. Она оперлась о столешницу возле мойки, всю испещренную цветными пятнами.

– Вы в курсе, что у него есть дочь? – выдавила она.

– Ну да…

– И вы собирались отправить ей приглашение на эту вашу выставку?

– А что, хорошая идея. Знаете, я, наверное, так и поступлю.

Бесконечно медленно Эйра набрала стакан воды из-под крана и выпила.

– Его звали Ханс Рунне, – проговорила она.

– Знаю. Я ведь читала о нем в газетах.

– Тогда вам, наверное, известно, сколько времени он находился запертым в подвале этого дома, который вы фотографировали. Я только что была в Центре судебной медицины. Чтобы выжить, он ел пауков и червей, но в конце концов скончался от обезвоживания.

– По-вашему, я сама об этом не размышляла? – Туне была готова расплакаться. – Я почти перестала спать по ночам, потому что постоянно об этом думаю. Что я могла спасти его, если бы только поняла, в чем дело.

Эйра несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула. Всегда есть опасность зайти слишком далеко, особенно если находишься со свидетелем наедине – это, кстати, одна из причин, почему допросы лучше проводить вдвоем. Эйра не знала, почему именно сегодня ГГ решил наплевать на дела. С другой стороны, именно этот визит запланирован не был. Это было целиком и полностью ее инициативой – разыскать фотографа, раз уж она все равно оказалась в Умео.

– Ну, раз вы об этом думали, то не припомнили ли вы еще что-нибудь? – спросила Эйра, на этот раз более мягким тоном. – Какой-нибудь звук, что-то, что показалось вам необычным, привлекло ваше внимание?

Туне уставилась в пол, потом отошла в сторону.

– Меня охватило мерзкое чувство, – сказала она. – Я не была уверена, что действительно услышала какой-то звук. Подумала, что это дом. Старые дома часто издают какие-нибудь звуки.

– Нам стало известно, что преступник возвращался к дому примерно в то самое время, когда вы там были.

У девушки в глазах промелькнул дикий испуг.

– Это правда? То есть он мог быть там в тот момент? Он мог увидеть меня?!

– А вы заметили что-нибудь похожее? Какую-нибудь машину, тень, все что угодно?

– Нет. Ничего. Клянусь вам, я ничего не видела и не слышала. Во всяком случае, ничего похожего на присутствие человека. Зачем мне об этом врать?

«Возможно, затем, чтобы твоя вина не стала совсем уж невыносимой, – подумала Эйра, – если ты что-то заметила, но все равно ушла оттуда». Она решила больше не давить на свидетельницу и вместо этого сказала:

– Я посмотрю остальные снимки, а то в материалах по делу есть только один из них.

– Конечно, смотрите, – Туне слегка просветлела лицом. – Разумеется, у вас есть на это полное право. Они, конечно, еще далеки от готовых работ, но вам ведь только посмотреть.

– Я в том смысле, что я хотела бы их забрать.

– Как, прямо сейчас?

– Чтобы можно было смотреть их на компьютере. Увеличивать отдельные фрагменты, если понадобится. Вы же наверняка понимаете, что они представляют собой улики по делу об убийстве.

– Но у меня нет копий всех снимков, и, кроме того, часть из них получилась не очень удачно, такие меньше всего хочется показывать…

– Тогда я заберу негативы и сама отдам их в проявку.

– Но я никак не могу отдать вам негативы. Я сдаю в аренду свою квартиру, чтобы иметь средства заниматься фотографией. Я не могу просто так…

Эйра покинула фотоателье с чувством гадливости к собственному поведению, потребовав перед этим, чтобы снимки были готовы к следующему дню.

Интересно, что она станет с ними делать?

Изучать древесные волокна на деревянных панелях и позы ворон?

Потребовать негативы было чистой воды выдумкой, по правде сказать, у нее и прав-то никаких на это не было. Она просто обозлилась на эту дурынду, а это плохо. Эйра понадеялась, что фотограф не станет строчить об этом посты и размещать их в тринадцати различных соцсетях.

А еще она понадеялась, что та не станет гуглить в Сети фамилию Шьёдин и не узнает, отчего Эйре пришлось продлить свое пребывание в Умео еще на несколько часов.

В старину тюрьмы часто располагались в центре города, очевидно, с целью устрашения подданных, чтобы те не вздумали преступать закон. Одна такая темница в Умео превратилась в отель, который так и назывался «Старая тюрьма».

Новое же тюремное учреждение находилась на самой окраине города – бетонный бункер за высоким забором, в сторону которого без необходимости старались не смотреть.

Магнус подстригся – это было первое, на что она обратила внимание, когда его ввели в комнату для свиданий. Торчащие ёжиком волосы придавали ему более суровый и даже какой-то благовоспитанный вид – она не смогла толком решить.

Но в любом случае делали его чужим.

– Как ты? – спросила Эйра, когда конвоир скрылся за дверью.

Брат пожал плечами. Те стали шире, да и сам он выглядел бодрым, накачанным. Эйра почему-то смутилась.

– Нормально, – отрубил брат. – Жрачка хорошая. Я работаю в столярной мастерской, стулья стругаю. И еще начал изучать философию.

– Как хорошо, я слышала, что на рынке труда как раз не хватает философов.

– Именно то, что требуется Крамфорсу.

Мимолетная улыбка.

– Мама переехала жить в дом для престарелых, – сообщила Эйра.

Магнус взял ее за руку. От этого прикосновения ей захотелось расплакаться.

– Спасибо, что за всем приглядываешь, – сказал он. – За то, что ты там ради нее.

Эйра отняла руку.

– Тебе вовсе не обязательно сидеть здесь. Ты мог бы забрать обратно свое признание. Мы найдем хорошего адвоката и организуем пересмотр дела. Ты сможешь заявить…

– Перестань.

– Мама постоянно спрашивает о тебе. Каждый раз, когда я ее навещаю.

Теперь уже Магнус убрал свои руки, сцепил их в замок на затылке и откинулся на спинку стула, словно чтобы еще больше увеличить расстояние, разделявшее их в этой тесной комнатке.

– Я тебе объяснил, почему я так поступил, – произнес он суровым тоном. Стоило Эйре заслышать его, как ее каждый раз охватывало чувство тревоги, настолько глубоко это сидело в ней. – Мы договорились больше никогда не поднимать эту тему. Если будешь продолжать и дальше в этом духе, то можешь больше не приходить сюда.

«Это ты договорился, – подумала Эйра, – мое мнение в расчет никто не брал». Магнус рассказал ей, что́ на самом деле произошло в тот вечер, когда Лина Ставред пропала, и почему он взял на себя вину за убийство, которого не совершал. Он пригрозил признаться в куда более худших вещах, если она проболтается, и Эйра предпочла молчать. Несмотря на то что она была полицейской.

Ночи после этого разговора слились в один нескончаемый монолог в ее голове, мысли о том, что ей следовало в тот момент сказать или сделать, но то были лишь слова, которые никогда не будут произнесены вслух.

– К тому времени, когда ты, Магнус, выйдешь отсюда, мама может полностью впасть в беспамятство, и ты уже не сможешь до нее достучаться. Она забудет, кто ты есть.

– Я стараюсь вести себя примерно, – сказал он и провел своей пятерней по коротким волосам, отчего те немного встали дыбом, но зато так он стал больше похож на того Магнуса, которого она знала. – Скоро мне дадут краткосрочный отпуск. Я тогда обязательно к ней съезжу[5].

– Хорошо.

А ведь еще у Магнуса были дети, двое мальчиков, которые жили вместе со своей мамой в Гётеборге. Эйра едва не упомянула про них, но вовремя прикусила себе язык, зная, что это его рассердит.

– Что ты изучаешь по философии? – вместо этого спросила она, после чего все оставшееся от отведенного им на свидание время он посвятил объяснению игры теней, которую мы все наблюдаем, думая, что смотрим на реальный мир.

Прежде чем покинуть Умео с первым вечерним поездом, Эйра успела пересечься с другом, с которым Хассе Рунне созванивался всего за несколько дней до своей смерти. Эйра встретилась с ним за тарелкой супа в жарком и уютном книжном кафе, которое тоже находилось в «Осте», в одном из симпатичных деревянных домов. Когда Эйра вошла, ее уже ждал мужчина по имени Гёран, старый коллега Рунне по актерскому ремеслу. Он листал последний дневник Ларса Нурена, но при виде Эйры тут же с порога начал говорить о том, каким одаренным был Хассе.

– Хотя порой он пасовал перед настоящими трудностями, болевыми точками, которые были в нем самом.

«А кто этого не делает», – подумалось Эйре, которой было трудно сосредоточиться на этом разговоре.

Лина Ставред не давала ей покоя. Она пропала больше двадцати лет назад, когда ей было шестнадцать, и все думали, что она погибла. По истечении достаточно долгого времени родители признали дочь умершей.

Эйра же выяснила, что она жива, но Магнус и слышать ничего не хотел. Также она пыталась обсудить это с ГГ, но дело закрыли. В той неразберихе она пыталась защитить своего брата и преступила границы.

Но кем она будет, если не защитит его?

– Хассе был такой же, как всегда, я бы заметил, если бы с ним было что-то не так, – продолжал между тем Гёран. – Он совсем не выглядел подавленным, наоборот, был очень оживлен. У него намечались съемки в Умео, и он спросил, нельзя ли ему будет у меня перекантоваться. Когда он не позвонил, я подумал, что это был обычный треп и никакой роли он не получил, такое сплошь и рядом случается, киноиндустрия – это настоящие джунгли, зазеваешься – сразу съедят.

Он взял со стола салфетку и высморкался.

– А он, выходит, уже был мертв. Вот черт.

Хассе Рунне, которому все невзгоды были как с гуся вода, который постоянно рвался куда-то вперед. Ларс и Хассе, как обычно, много шутили и смеялись по телефону. Хассе рассказал, что начал встречаться с женщинами, приятели делились воспоминаниями. У Хассе никогда не возникало проблем с женщинами, в том смысле, чтобы приманить их к себе. Вот удержать их было куда сложнее.

– В нем было что-то ускользающее. Думаю, он сам себя не сумел бы удержать на месте. Я толком не знаю, что было тому причиной, но в нем всегда жило ощущение какой-то брошенности, покинутости. Может, потому что он рос без отца.

– Какая-нибудь постоянная женщина у него была?

– Сомневаюсь. Хассе был романтиком. Если бы он влюбился, то стал бы на каждом углу выкрикивать ее имя.

Когда чуть позже Эйра сидела в поезде, следовавшем в южном направлении вдоль Норрландского побережья, и пыталась подвести итог последней встречи, из этого почти ничего не вышло.

Она закрыла текстовый редактор и достала список похищенных людей, а поезд тем временем мчался в окружении черно-синих сумерек.

«Нужно исходить из личности преступника, а не жертвы», – думала она. Ханс Рунне, – и она убеждалась в этом все больше, – пошатываясь, вышел из бара отеля и случайно наткнулся на плохого человека. В его жизни или чертах характера нет ничего, что указывало бы на обратное.

Если только он не был по-настоящему умелым актером.

Эйра прибыла в Крамфорс в десятом часу вечера, потому что к югу от Эрншельдсвика случилась авария на линии электропередачи.

Время было уже поздним, чтобы заскочить проведать маму, как она собиралась это сделать вначале. Придется ей до следующего дня мучиться угрызениями совести. Она переложила всю свою ответственность за родительницу на власти коммуны, это было необходимостью, но дело не только в этом, а еще в том облегчении, которое она испытала. Ушли те дни, когда у нее не оставалось времени на себя. При мысли об этом у Эйры заболел живот. Сесть в машину и отправиться в пустой обезлюдевший дом в Лунде было плохим вариантом. Сегодняшний день что-то сломал в ней – явное соприкосновение со смертью, неохватное одиночество, которое ей предшествовало.

Вид Магнуса, когда он направился обратно в камеру.

Ей страстно захотелось опрокинуть в себя бокал алкоголя, все равно какого. А лучше даже три или четыре. Уйти в основательный загул, поймать мгновения смеха и забвения.

Был только один человек, о котором она могла подумать.

«Пиво в „Крамме“?» – написала она.

«Лучше ты ко мне», – написал он ей в ответ.

Когда Август Энгельгардт в прошлый раз нес свою службу в Крамфорсе, то снимал одну из пустующих квартир, каких хватало в домах, выстроенных по программе «Миллион» на Хэлльгумсгатан. Теперь же его дела пошли в гору, констатировала она, шагая по своей родной округе вдоль железнодорожного полотна. Маленькие симпатичные виллы постройки тридцатых годов, где в садиках лежала облетевшая осенняя листва, собранная граблями в небольшие кучки.

Он молча, без всяких объяснений втянул ее в тамбур. Эйра почувствовала облегчение от того, что ей не нужно ничего говорить. Они оба знали, что на самом деле означает «пиво в „Крамме“», именно так когда-то все у них и завертелось. Август притормозил на пути в спальню, она запуталась с его завязками на спортивных штанах.

– У меня сауна есть, – сообщил он.

– Ты что, серьезно?

– Я как раз включил агрегат… и если ты… что скажешь?

В результате они забылись и дотянули до того, что вопила уже каждая клеточка в теле. В связи с этим Эйра не рекомендовала бы для занятий сексом именно сауну, особенно если та разогрета почти до ста градусов. Был момент, когда она думала, что свалится прямо на раскаленные камни, но Август усилил хватку. Там, где были его руки, ощущалась особенная нежность. Страсть не желала отступать.

Потом они лежали на продавленном диване в гостиной, отделанной в деревенском стиле.

– Красивый дом, – сказала она.

– Мне удалось задешево снять его на зиму. Дети той женщины, что жила здесь, еще не решили, станут его продавать или нет.

Просто удивительно, до чего легко вернуться к старым привычкам. Вновь встретиться с потайными уголками его тела. Испытать ту простоту и легкость, которые ей запомнились.

– Ты когда-нибудь думаешь о чем-то еще? – спросила она.

– В смысле?

– В смысле, когда занимаешься сексом.

Она знала, что у него есть девушка и что они исповедуют свободную любовь, то есть могут спокойно спать с другими или влюбляться, если угораздит влюбиться.

– Ясное дело, думаю. Но если тебе интересно, то сейчас я думал только о тебе.

– Я имела в виду не конкретно сейчас, а вообще.

Он слегка пощекотал ее своими волосами.

– О чем же тогда думаешь ты, Эйра, когда не думаешь обо мне?

– Мне обязательно рассказывать?

– Нет, но если хочешь, расскажи.

Эйра выпуталась из его объятий и отправилась в душ, включила холодную воду. Должно быть, тесное помещение сауны пристроили к подвалу в семидесятые годы. Это было видно по пластиковому напольному покрытию и коричневым влагостойким обоям, которые отклеились по краям, обнажив древесностружечную плиту под ними.

Прежде чем закутаться в полотенце и выйти, она проверила, хорошо ли выключен старый агрегат. Они сели в кухне, взяв себе по пиву, и она поведала Августу о том, как прошел ее день, рассказала о вскрытии и о своих мыслях по поводу того, каково это – провести четыре недели в подвале. Излить наболевшее было приятно.

Сам Август был занят мелкой кражей в «Виллисе». Шесть банок безалкогольного пива.

– Еще один день в Крамфорсе.

И лишь когда они уже собрались лечь в кровать и Август потянулся за чем-то к ночному столику, Эйра заметила на его руке кольцо. Тонкий золотой ободок.

– Ты что, женился?

– Нет, пока только обручен.

– Ты и Юханна? – Эйре однажды довелось встретиться с девушкой Августа. Это было связано с тем расследованием, в котором она принимала участие. Юханна торговала косметической продукцией и пила зеленый смузи, была энергичной и дружелюбной, в такую нетрудно влюбиться. – Значит, вы не перестали?..

– Спать с другими, ты хочешь сказать?

Август покрутил кольцо на пальце. Странно, что она не заметила его раньше, еще на станции, или когда они вместе ехали в одной патрульной машине. Наверное, он снимал его на работе, так же, как снял его теперь. Он сделал это, чтобы оно не расплавилось в сауне или потому что она пришла?

– Это все равно не меняет наши взгляды на любовь, – добавил он. – Каждый из нас продолжает делать то, что хочет. Кольцо означает лишь, что мы решили крепко держаться друг за друга. Я почувствовал, что уже пора. Обрести точку опоры, то, что не меняется со временем.

– Поздравляю тебя, – вяло откликнулась Эйра.

Когда он уснул, она еще долго лежала без сна.

Два раза в своей жизни она думала, что вот она, настоящая любовь, пусть не навсегда, но на ближайшее необозримое будущее уж точно.

Первый раз это была ее глупая детская влюбленность в Рикена, приятеля ее брата. Пожалуй, он смог бы удержать ее в своем доме в Стринне на всю оставшуюся жизнь, в окружении ржавых остовов покореженных тачек, если бы сам не положил конец их отношениям.

Второй раз это был мужчина, с которым она познакомилась в ресторане, сразу после выпуска, когда жила в Стокгольме. Уже после их третьей совместно проведенной ночи, которая превзошла почти все остальные, когда Эйра обнаружила, что он смотрит на нее и ему нравится то, что он видит, она принялась фантазировать об их будущем. Тот факт, что он снова захотел с ней увидеться, был как бы намеком на то, что он испытывает к ней то же самое, их ощущения от секса не были бы такими потрясающими, если бы их чувства были неразделенными. Когда же он переносил встречу или не звонил, она каждый раз находила этому объяснение. Он боится, что его бросят, не уверен в своих собственных чувствах, значит, она должна стать более искренней в проявлениях своей любви, ободрить его. Наверное, ему трудно свыкнуться с мыслью, что она полицейская, значит, ей следует быть мягче и показать себя перед ним ранимой. Когда же он сказал, что прямо сейчас не может вступить с ней в отношения, она подумала, что «прямо сейчас» понятие относительное и что оно на самом деле означает? Неделю, месяц, полгода? Она могла бы подождать, никаких проблем, она же из Норрланда, славного края, где терпение у людей в крови.

В конце концов он признался, что она ему нравится, что она красивая девушка, но их отношения зашли слишком далеко. С его стороны вопрос о любви никогда не стоял.

В тот момент мир померк перед ее глазами, чернота сомкнулась вокруг нее. Она словно провалилась в дыру без дна и света. Как это глупо – воображать себе, что мужчина в тебя влюблен. Эйра стала более осторожна в своих чувствах – они научили ее видеть то, чего не было. И позже, вступая в очередные отношения с мужчиной, она уже не любила его по-настоящему.

Она прижалась к телу Августа, погружаясь в его сонное размеренное дыхание. Он женится, и это хорошо. С ним она ничем не рискует.

В полицейском участке Крамфорса Эйру не ждали ни сообщения, ни какие-либо особенные задания на это утро. Лишь на почте висело разосланное сразу целой группе лиц письмо от ГГ о том, что позже им надо будет провести совещание, но еще неясно когда.

Эйра присела у свободного компьютера и продолжила заниматься тем же, что и накануне. Тело побаливало после ночи, проведенной с Августом, плюс слегка болела голова от недостатка сна.

Список дел о похищенных людях оказался длиннее, чем она ожидала. Стажер из Сундсвалля, которому было поручено его составить, тщательно собрал и расположил в хронологическом порядке все похожие случаи, произошедшие за последний год по всей стране, включая те, по которым было возбуждено уголовное дело, и те, которые были закрыты за неимением улик.

Эйра проглядела сводки и отобрала нужное.

Похищение людей – преступление, которое появилось в шведском криминальном мире лишь в последние годы. Похищают с целью заставить кого-то о чем-то молчать или выбить денег из родственников жертвы за невыплаченный долг. Порой происходят чисто садистские нападения, зачастую совершаемые молодыми преступниками – заснятые на смартфоны сцены унижения и насилия, которые выкладываются в соцсетях. Но чаще всего похищают, чтобы ограбить – надо же ворам как-то приспосабливаться к нынешним временам, когда народ уже не разгуливает с пачками денег в карманах. Существуют банды, которые систематически похищают людей, катают их в багажниках машин или закрывают в хранилищах для велосипедов, избивают и угрожают, пока жертва не назовет код от кредитной карточки или не переведет деньги на указанный счет. Бывали случаи, когда беднягу вынуждали самолично отправиться в банк и снять всю сумму со счета.

Ничего не скажешь, довольно неприятное развитие событий, но едва ли сопоставимое с данным случаем, поскольку ни единой попытки опустошить и без того тощий счет Ханса Рунне предпринято не было.

Хотя, конечно, имелись также сексуальные мотивы. Эйра пропустила похищенную девочку и обнаруженный на частной квартире бордель, где кражи людей были лишь одним из многих видов правонарушений, но в случае с Хансом Рунне не было никаких следов сексуального насилия.

Она начала с самых свежих преступлений и изучила дела за целый год, когда один нестандартный случай, произошедший в Норрботтене, привлек ее внимание. Сорокатрехлетний мужчина был найден запертым в подвале, истощенным и сильно повредившимся в уме.

Эйра как раз собиралась выяснить подробности этого дела, когда в дверях возникла Анья Ларионова, местный следователь.

– Ты случаем не знаешь, где сейчас наш Джордж Клуни?

– Кто?

– Тот красавчик из Сундсвалля, твой новый шеф.

– Разве они похожи?

– Мне кажется, я кое-что для вас нашла.

По всеобщему мнению, Анья Ларионова обладала самым острым умом в местном полицейском округе Крамфорса, и сама бы уже давно стала шефом, если бы не ее столь явное равнодушие к собственной карьере. Это было ее личным выбором – посвятить себя расследованию мелких уголовных преступлений. Как она любила говорить – «именно с похищения бабушкиного сервиза и начинается деградация общества».

Взяв себе по чашке кофе, они прошли в ее кабинет. Анья сообщила, что сейчас пока затишье – приближаются холода, и мелкий криминальный элемент потянулся на зимовку в приюты и реабилитационные центры. За целую неделю ни одного дачного ограбления.

– Так что я предложила твоему начальству немного повозиться вот с этим, – и с этими словами Анья Ларионова выложила на стол бумагу из отдела землеустройства. Ее длинный ноготь указал на название – «Хай Вудз Холдинг», компания, которая приобрела в Оффе тот самый дом, чьи хозяева умерли четыре года назад. – Исходя из названия, можно подумать, что их интересует лес.

– Да, едва ли этот домик был кому-то нужен. В нем больше десяти лет никто не жил, с тех пор как старая чета Баклундов скончалась.

– Одновременно?

– С разницей в три месяца. Сперва его не стало, потом ее.

– Многим не удается справиться с одиночеством.

– Или же она жила, пока был кто-то, кому она была нужна.

Эйре вспомнились деревья возле заброшенного дома, как тесно они росли, почти переплетясь друг с другом. Она слышала, что они действительно сообщаются через общую корневую систему, могут делить воду и питательные вещества, предпочитая близость к свету.

– После этого прошло целых шесть лет, прежде чем дети продали дом, – продолжила Анья Ларионова, – наверное, все никак не могли поделить наследство. Если бы братья и сестры предприняли хоть небольшое усилие и сумели договориться, то сейчас мы были бы избавлены от сомнительного удовольствия смотреть на то, как эти лачуги повсюду приходят в упадок.

– Но вот для чего кто-то ее купил… – Эйра заглянула в бумагу, – …за девяносто две тысячи крон, если никто не собирается ни переезжать туда, ни заниматься рубкой леса?

– Я бы сказала, что это очень хорошая цена за адрес, по которому можно зарегистрировать фирму, которая в свою очередь сдается пятнадцати другим фирмам.

Эйра пролистала страницы. Это были распечатки статей и выписки из различных реестров. Взгляд зацепился за слова «русская организованная преступность», «криминальные авторитеты», «подставные лица».

– Это вообще о чем?

Анья Ларионова вернулась к двери кабинета и плотно ее прикрыла. Немного постояла, не убирая пальцев с дверной ручки. Эйра терпеливо выжидала. Ее бабушка, очевидно, сказала бы, что через комнату пролетел ангел или даже целый сонм ангелов.

– Знаешь, почему моя фамилия Ларионова? – спросила Анья.

– Я слышала, что ты была замужем за русским, – откликнулась Эйра. – И даже, кажется, самолично его прикончила.

– Если он снова здесь объявится, то точно прикончу.

Анья наклонилась над подоконником. Утреннее солнце низко висело над землей, с трудом пробиваясь сквозь слои выхлопных газов и пыли, осевших на стеклах.

– Мы познакомились в отеле «Стура» в Умео, я была там на конференции. Знаю, это был идиотский поступок, я вообще в то время вела себя как идиотка, сдуру отдала все свои пенсионные накопления шайке мошенников.

Эйра рассмеялась.

– Так ты же полицейская?

– Когда я дома, то забываю про свою профессию. И когда влюбляюсь – тоже, только ты никому об этом не говори. – Кривая улыбка, мимолетная грусть во взгляде. – Он был таким сногсшибательно красивым. И ему требовалось срочно на ком-нибудь жениться, чтобы получить гражданство. Он ведь вырос в бывшем Советском Союзе и знал, как быстро могут меняться границы и законы. Мы с ним поженились втайне ото всех, даже мои родители ничего не знали.

Анья чувствовала, что что-то было не так, но предпочитала игнорировать свои ощущения – верить в любовь было куда приятнее. Он много путешествовал, «делал дела», как он говорил – валюта, инвестиции и прочие подозрительные махинации, при виде которых ей следовало бы насторожиться и облачиться в униформу, но, как уже было сказано, любовь…

– На третий день после свадьбы он пропал окончательно.

– То есть когда стал шведским гражданином.

– Ему нужны были только бумаги. Документы, с которыми он переставал быть тем, кем был, и становился кем-то другим.

– А кем он был?

– Во всяком случае, Ларионовым он точно не был. Когда я поняла, что фамилия фальшивая, то решила ее оставить. Зачем быть Андерссон, если можно зваться Ларионовой? Как русский хоккеист, помнишь, из легендарной советской пятерки?

Эйра попыталась припомнить, что она знала о хоккее тех времен, когда сама еще лежала в колыбели, и попутно удивилась, насколько далеко они отошли от темы.

– Я рада, что ты мне все это рассказала, но не совсем понимаю, какое это имеет отношение к делу.

– Внешность и иллюзия, – проговорила Анья Ларионова. Она поправила цветущее растение в горшке на подоконнике и вернулась к письменному столу. – В мире, где никто никого не знает, законные документы – твердая валюта, а шведские документы имеют большой вес. Они дают тебе право считать себя честным, порядочным гражданином.

– Как в случае с твоим бывшим, – подсказала Эйра.

– Я рада, что ты не называешь его по имени. К этому делу он не имеет никакого отношения, я просто вспомнила про него.

– Кто же тогда имеет?

Анья улыбнулась.

– Подобно тому, как ты-знаешь-о-ком-я кадрил девушек в баре отеля, чтобы получить шведские документы, – бог его знает, для чего они были ему нужны, – так и международная преступность, особенно та, чьи корни уходят в Россию, начала скупать недвижимость в Норрланде несколько лет тому назад, а мы ведь знаем, где находятся дешевые дома.

– И никто туда не въезжает.

– Ты слышала о криминальных авторитетах в Эзе?

– До сегодняшнего дня – ни разу, – ответила Эйра, это было в тех материалах, которые лежали сейчас у нее на столе.

Анья Ларионова подчеркнула, что она далеко не эксперт по части русской мафии, «за исключением моего глубоко личного опыта, ха-ха!», но тем не менее предприняла кое-какие изыскания, и одно название привело ее к другим.

От «Хай Вудз Холдинг» она добралась до Санкт-Петербурга и человека, который ранее был судим за крупные мошенничества с финансовыми пирамидами. Кроме дома в Оффе он владел компанией на Сейшелах. В Сети есть сайт, где «Хай Вудз Холдинг» акцентирует внимание на том, что благодаря им предприятия могут избежать уплаты налогов. Вы можете с максимально доступной степенью конфиденциальности оказать материальную поддержку людям без возможности отследить отправителя.

– Весь смысл именно в том, чтобы было непонятно, чем они занимаются, – сказала Анья и описала, как «Хай Вудз Холдинг» создал видимость компании, чтобы укрывать деньги, которые затем шли дальше. На снимке был изображен мужчина, позировавший возле спортивной машины перед казино в Монако. Некоторые из замешанных в этом деле лиц имели дома на французской Ривьере, отсюда и коммуна Эз, что находится между Ниццей и Каннами.

– Отмывание денег, другими словами.

Эйра подумала о выкрашенной в синюю краску кухонной скамье, кружевных занавесках, широких половицах из норрландской сосны, которая медленно росла сотню, а, может, даже и больше лет.

– А пока они обстряпывают свои грязные делишки, дом ветшает и может совсем обрушиться.

Когда Эйра вошла в комнату, Черстин Шьёдин стояла на стуле и тянулась к висевшей на стене картине. На полу вокруг валялись разбросанные книги.

– Что ты делаешь, мама?! – Эйра ухватила Черстин за руки и попыталась спустить ее со стула. Она подумала о сломанной шейке бедра, о том, как быстро можно оказаться в лежачем положении, прикованным к больничной койке.

– Как хорошо, что ты пришла, – пропыхтела Черстин и, ухватившись за картину, дернула ее с такой силой, что сорвала крюк, на которой та висела. – Эта вещь не моя. Ей здесь не место.

– Но, мама, она же все эти годы висела у нас в гостиной! Я думала, она тебе нравится.

– Она никогда мне не нравилась. Она принадлежит ему, вот пусть он ее и забирает.

Наконец Черстин спустилась на пол, крепко сжимая в руках гравюру, ту самую, на которой была изображена река и флотилия из бревен.

– Может, спустишься вниз, попьем кофе? – Эйра достала пирожные «Принцесса», которые она купила в «Виллисе». – Если хочешь повесить на ее место другую картину, я тебе помогу. Сейчас я не успеваю, но мы можем как-нибудь в другой день заехать вместе домой и забрать ту, которая тебе больше нравится.

Черстин перевернула картину.

– Вот, видишь, о чем я толкую? Здесь стоит его имя, так что не вздумай говорить, будто я ошибаюсь.

«Вейне Шьёдин» значилось на обратной стороне картины, где красовалась приклеенная бумажка с напечатанными на ней буквами. Отец любил клеить такие вот бумажки на все, что только можно: на книги, контейнеры для продуктов, даже на голенища сапог. В тех краях, откуда он был родом, понятие собственности считалось весьма условным и верить, что ты имеешь на что-то право, было ошибкой, что он и пытался вдолбить в головы своим детям, когда те удивлялись, что кто-то может позариться на его старые вещи.

– Папа умер, ты же знаешь. Уже больше десяти лет прошло, как его не стало. Не думаю, что ему есть дело до этой картины.

– Тогда пусть ее заберет она, – не желала сдаваться Черстин. – Это же она все унаследовала. Отняла у нас все, и мы остались ни с чем.

– Забудь, мама. Это уже не важно.

«Забыть» – последнее, о чем ей стоило бы говорить матери. Совсем скоро все и без того забудется: воспоминания, настоящее – все пропадет, исчезнет. И все же, с тех пор как Черстин переехала в приют для престарелых, казалось, ее сознание пребывает в чуть более ясном состоянии. Ей уже не требовалось прикладывать столько усилий, чтобы следить за порядком, блуждать по большому дому, забывая, куда она шла. Ее мир сжался до размеров одной комнаты и общей столовой.

– И, кстати, эти книги тоже не мои, так что можешь их забрать, когда будешь уходить.

Эйра принялась подбирать с пола разбросанные томики – красивые издания, классики вроде Вильгельма Муберга и детективы Шеваля и Валё. Даже не заглядывая внутрь, она знала, что там тоже везде есть бумажки с именем.

– При этом я недосчиталась нескольких книг, которые принадлежат лично мне, – пожаловалась Черстин, – и это хуже всего. Я подозреваю, что кто-то заходил в комнату в мое отсутствие и похитил их.

– У тебя еще уйма книг осталась дома, – успокоила ее Эйра. – В следующий раз мы составим с тобой список тех, которые ты хочешь прочесть.

«Тренировка памяти – полезная штука», – подумала она. Вещи, о которых можно говорить, когда иссякнет беседа. Большая часть их разговоров касалась каждодневной рутины, повседневных домашних дел и воспоминаний, того, что необходимо сделать, и того, что делается постоянно.

– Они шастают здесь повсюду, где им вздумается. С несколькими женщинами я знакома, но остальные – понятия не имею, кто они такие.

– Перестань, мама, никто не брал твоих книг. – Эйра мысленно сделала себе пометку уточнить у врача насчет паранойи, вписывается ли та в общую картину болезни и не является ли следствием окончательного угасания разума, потому что раньше ее мама такой не была.

– А что, кроме нас, больше никого не будет? – Черстин оглядела чашки на столе и блюдца с надкусанными марципанами. – Разве Магнус не придет?

– Ну, мама, ты же знаешь, что он не может.

– Это он сам так сказал?

Привычные терзания. Следует ли Эйре напоминать матери, что Магнус, ее любимый сын, сидит в тюрьме в Умео и, судя по всему, не скоро выйдет оттуда? Должна ли она повторять это всякий раз, тем самым расстраивая ее? Ведь забвение может быть также и благом. С другой стороны, удерживать мать на связи с реальностью было обязанностью Эйры. Теперь это лежало на ее плечах. Однако зачастую это заканчивалась тем, что Черстин принималась рыдать, называя себя плохой матерью и оплакивая все совершенные ею ошибки.

«Но взгляни на меня, – хотелось сказать Эйре в такие моменты, – из нас двоих один все же не так уж и плох», – но она никогда так не говорила, потому что знала, что это делу не поможет. Магнус всегда был и оставался самым любимым и желанным ребенком.

Но прежде, чем она успела решить, какой вариант предпочесть на этот раз, тишину нарушили звуки бравурного марша. Эйра специально поставила такой сигнал на телефон, чтобы не пропускать звонков от ГГ.

– Я должна ответить.

Она вышла в коридор, чтобы спокойно поговорить, что оказалось не самой лучшей идеей, если ты находишься в приюте для больных деменцией. Старухи бродили туда-сюда по коридору, шаркая тапочками, одна сидела, раскачиваясь в кресле-качалке, кто-то звал на помощь, и из всех углов доносилось невнятное бормотание в пустоту.

– Прости, что ты сказал?

– Служба разведки Главного полицейского управления, – повторил ГГ. – Они приняли в разработку русский след, а отдел по борьбе с экономическими преступлениями занялся отмыванием денег. С нашей стороны мы мало чем можем им посодействовать.

– Чем же мы тогда займемся?

У входной двери отделения стояла маленькая старушка в дождевике и дергала дверную ручку, крича, что она хочет домой. Эйра вернулась обратно к маме в комнату и вышла на крохотный балкончик.

– …Ждем, когда нам дадут разрешение допросить одного парня в Сальтвике… у него связи в криминальном мире, но сомневаюсь, что нам удастся его разговорить.

Кажется, ее мама уснула прямо в кресле. Эйра поплотнее прикрыла за собой дверь. Также, по словам ГГ, поступили кое-какие сведения от населения, которые стоили того, чтобы их проверить.

– Кое-кто видел его в отеле «Штадт» в тот вечер. У них там вышла небольшая перебранка из-за стула. Рунне утверждал, что это его стул.

– Наконец-то, – обрадовалась Эйра.

Когда в прессе появились имя и фотография жертвы и полиция обратилась к населению с просьбой о помощи, их буквально засыпали различными сведениями той или иной степени правдоподобия. Еще бы, битком набитый вечерний ресторан – было бы странно, если бы его никто не заметил. Всегда найдется тот, кто что-нибудь да видел, – человек не может исчезнуть без следа, испариться, как дым.

– И еще звонила та женщина, – сообщил ГГ.

– Какая женщина?

– Та, которой он, по всей видимости, назначил там свидание.

– Это правда?

– Я завтра допрошу ее.

В трубке стало тихо. Эйра выждала несколько секунд, но больше ничего не последовало. Какой-то отдаленный шум в трубке, очевидно, он тоже находился вне дома.

– Хочешь, чтобы я приехала в Хэрнёсанд? – спросила она.

– Нет, не нужно. Я сам разберусь.

Его слова прозвучали отрывисто, и внезапно она ощутила неуверенность. Осенний холод сковал ее, вдалеке она увидела стоящий на причале парусник «Одален III».

– Как насчет того, чтобы я съездила в Норрботтен?

– Что ты говоришь?

– В Норрботтен, – повторила Эйра. – Точнее, в Мальмберг.

– Что ты там забыла?

Эйра доложила, что нашла в списке похищений дело, которое отличается от остальных. Некий мужчина, найденный запертым в подвале эвакуированного дома в шахтерском поселке чуть больше года назад. Ни одного подозреваемого, следствие до сих пор ведется.

– Туда порядка восьмидесяти миль или сколько там?

– Семьдесят.

– А узнать подробности по телефону никак нельзя?

– Я хочу увидеть место преступления, – заупрямилась Эйра. – Чтобы уловить смутные ощущения и почувствовать скрытые сомнения – кто мне об этом говорил?

– Должно быть, кто-то очень умный, – хмыкнул ГГ.

– И потом, мне бы хотелось переговорить с жертвой.

– Так он жив?

– Жив. Хотя травмирован, конечно. Когда его нашли, он был на грани помешательства. Не знаю, каково его нынешнее состояние, но, думаю, стоит попробовать.

Черстин вздрогнула, когда балконная дверь открылась.

– Это ты пришла?

– Мне уже пора уходить, мама. Мы ведь только что пили кофе с пирожными. Я попрошу персонал помыть посуду.

– Нет-нет, я сама справлюсь.

Легкие объятия. Черстин похлопала Эйру по щеке – проявление нежности, которой никогда не было слишком много.

Окрик настиг ее уже на пороге, когда она готовилась закрыть дверь.

– Постой, ты же забыла вещи! – Картина и стопка книг. – Я хочу, чтобы ты ей все это вернула. Пусть никто не говорит, что я воровка.

– Но, мамочка, ей же наплевать на его старую картину.

– Порядок есть порядок, – строго сказала Черстин и встала. А Эйра вдруг увидела, насколько сильно за последний год сгорбилась ее мама. – Иначе мне придется сделать это самой.

Когда она сошла в Гэлливаре, вокруг лежал снег, а солнце лишь угадывалось смутным проблеском света за горами. Вздумай она путешествовать самолетом, на дорогу ушло бы тринадцать часов, при этом потребовалось бы три пересадки – сначала до Стокгольма, потом снова на север. Но ночной поезд проделал весь путь всего за восемь часов, Эйра даже поспать успела.

Эйра купила два круассана и спросила, как добраться до полицейского участка. Под ботинками поскрипывал снег.

Полицейский, который ее встретил, представился как Хейкки, хотя на бейджике с его именем было написано «Хенрик Нива».

– Добро пожаловать в Гэлливаре, – сказал он и принялся готовить кофе, попутно объясняя, что он из местной полиции, а тем делом занимался Отдел по особо тяжким, которому он оказывал лишь посильную помощь.

– Аналогично, – откликнулась Эйра и рассказала, что вообще-то она патрульный из Крамфорса. Именно так было принято представляться в Норрланде, особенно если ты приезжал из более южных краев. Я ничем не лучше тебя. – Давненько я здесь не была, – добавила она. Я вовсе не чужая и в курсе, что вы есть на белом свете.

Ей было лет восемь, когда они с отцом однажды приезжали сюда. Ночевали в кабине грузовой фуры в алькове за сиденьями и смотрели, как горы ближе к северу становятся все выше, а деревья – все корявее.

– Я помню, как он сажал меня на плечи, чтобы показать Шахту.

– Теперь вы уже не узнаете этих мест, – отозвался Хейкки Нива. – Бо́льшая часть Мальмберга эвакуирована, скоро здесь останется только Шахта.

Он распечатал кое-какие материалы, касающиеся расследования, и Эйра села их смотреть, роняя крошки от круассанов на пол.

– Я все же думаю, что мы проверили все ниточки, которые могли нас куда-то вывести. И столкнулись с полным бездорожьем, если можно так выразиться. Редко попадается настолько запутанное дело, где так сложно напасть на след.

Удлиненное лицо на снимке, очки в тонкой оправе, высокий лоб. Эйра искала сходство с Хансом Рунне и не находила. Пострадавшего звали Карл Микаэль Ингмарссон, возраст – сорок четыре года, проживает в Бёрьельсланде неподалеку от Лулео. Микаэль, как он сам себя называл, был в командировке в Гэлливаре в указанные дни в сентябре в прошлом году. Он работал консультантом в строительной отрасли и снял номер в гранд-отеле «Лапландия», чтобы переночевать.

– В настоящий момент страна переживает самый настоящий строительный бум, я имею в виду земли рядом с Кируной, конечно, – поделился Хейкки Нива. – Там у себя на севере они лучше разбираются в маркетинге, а стоит им пригрозить любым, даже самым небольшим переездом с насиженного места, как они тут же организовывают шумиху с привлечением международных СМИ и конкурсов на звание лучшего архитектурного проекта. Мы тоже держались целых пятьдесят лет, но теперь уже все, как говорится, решено.

Консультационная фирма Микаэля Ингмарссона работала со многими подрядчиками и имела связи с крупными строительными компаниями, достаточно нахрапистыми, чтобы выиграть тендер. Очевидно, грязные деньги были здесь не редкостью. Хейкки Нива имел неплохое представление о коррупции и взятках в строительной сфере.

– Мы, конечно, копали в этом направлении. Точнее, этим занимались люди из Отдела по экономическим преступлениям в Лулео, но нам все равно надо было найти кого-то, кто имел бы связь с местом преступления.

– У вас по-прежнему никаких подозрений?

Хейкки помотал головой.

Микаэль Ингмарссон поздно поужинал в отеле и поднимался в номер, слегка осоловевший от вина, когда вдруг обнаружил, что оставил свой портфель в машине. Он не видел того, кто напал на него со спины, и едва понимал, что происходит, пока не очнулся в подвале какого-то дома в Мальмберге.

– Хотите заглянуть в отель?

– Вряд ли нам это что-то даст. – Эйра уже проходила мимо отеля «Лапландия» – мешанины из архитектурных стилей различных эпох, последняя пристройка которой смахивала на небоскреб из стекла. – Отель как отель.

– Лично мне всегда не по себе в подобных местах, – признался Хейкке Нива. – Все такое безликое, и номера похожи друг на друга как две капли воды.

– Я бы лучше взглянула на то место, где его держали взаперти.

Коллега рассмеялся, словно она сказала что-то смешное.

– Которое из них?

Они поехали на его личной машине, от Гэлливаре до Мальмберга было полмили. Вдоль дороги тянулись ряды перемещенных сюда вилл, стоявших в чистом поле, которое называлось Срединная округа. Многие из жителей Мальмберга получили здесь жилье взамен старого, или же севернее, у подножья гор, где возводились новые дома. Поселок собирались сносить весь подчистую, и людей, детские сады и предприятия приходилось эвакуировать в другие места. Куда бы Эйра ни взглянула, повсюду торчали строительные краны. Хейкки Нива объяснил, что из-за вечного соперничества, существовавшего между соседними поселениями, жителям Мальмберга, к которым принадлежал он сам, было трудно превратиться в жителей Гэлливаре, это ущемляло их гордость, однако пришлось проглотить тоску по тому, что было, и смириться.

– Хотя не у всех это получилось, – сказал он и показал на брошенную высотку на въезде в Мальмберг. Мрачное зрелище из проемов погасших окон с обрывками занавесок и сломанными жалюзи, откуда в девяностые годы, избрав путь самоубийства, прыгали люди. Со многими из них он был знаком лично. Никто не знал, что стало тому причиной – утрата родного дома или что-то еще, но сам Хейкки Нива считал, что, наверное, сложно смотреть в будущее, когда перед глазами рушат и сносят настоящее; растерявшемуся юнцу становится трудно понять, кем он станет. Рудные жилы заходят прямо под поселок, и взрывы горных пород в шахтах каждую ночь грозят обрушением домов – в любую минуту под их ногами может разверзнуться пропасть. Это был поселок-призрак. Заколоченные магазинчики с криво висящими вывесками, несколько домов уже обрушились, другие стояли пустыми, дожидаясь сноса. Но при всем этом они выглядели очень современно – большинство зданий были построены, наверное, еще в шестидесятые годы. Хейкки сделал небольшой крюк и проехал по Каптенсгатан, где он сам вырос, точнее, по тому, что от нее осталось. Улица резко обрывалась у грозящей рухнуть ограды, а дальше начиналась Шахта – огромных размеров кратер, рассекший поселок надвое. Эйра различила крыши домов на другой стороне, где улица тянулась дальше под тем же названием.

– Теперь сносят спорткомплекс, – вздохнул Хейкки Нива и показал рукой, когда они проезжали мимо. – А ведь это душа этого места.

Он остановился на вершине холма, в том месте, где ограда подходила к самому лесу, и вышел из машины. Отсюда открывался совершенно изумительный вид на горы, взгляд убегал далеко вдаль на многие мили.

– Вот, значит, здесь его и держали взаперти, в подвале многоквартирного дома на Лонга Раден. Чистое везение, что его вовремя обнаружили. Если бы не подземный толчок той ночью, то черт знает, когда бы его нашли. Да и нашли бы.

– Понятно… – Эйра глядела через ограду, за которой виднелись лишь кучи перекопанной земли. Под тонким слоем снега угадывался асфальт – дорога, которая никуда не вела.

– А ведь когда-то это был самый красивый жилой район в Мальмберге, – продолжал Хейкки Нива. – Деревянные лачуги, которые появились здесь еще на заре горнорудной эпохи.

– Выходит, дом снесли? – Эйра почувствовала себя дурой – отправиться за семьдесят миль лишь за тем, чтобы лицезреть разоренную землю. Только время зря потратила.

– Нет же. Он стоит на лесной полянке возле Коскульскулле.

Эйра испытала облегчение, когда они покинули Мальмберг, оставив позади пустующие строения и безлюдные улицы.

– Мамаша Ингмарссона до последнего жила в этом доме, пока ее не стало в этом году, – сообщил Хейкки Нива, когда они свернули на Мелланвэген, где их вплотную обступил лес. – Вот почему у него были ключи. Сказал, что собирался заехать туда, раз уж все равно оказался в этих краях, поглядеть, не осталось ли там чего ценного. Попрощаться с детством, так сказать.

– Но если на него напали сзади…

– Вот и я говорю, откуда они могли знать, что этот дом уже пустует? – Коллега постукивал по рулю, в такт песни восьмидесятых, которую передавали по «Стар ФМ». – Уж поверьте мне, мы работали над этим. Что, если Ингмарссон сам привел их туда, а про нападение придумал позже? Что, если он вступил с преступниками в некий сговор? К примеру, выгораживал кого-то из местных парней, с кем прежде был знаком?

Через восемь километров он свернул возле указателя со старинным названием жилого района Хермелин и остановился в самом начале Лонга Раден. Переезжали не только дома, даже названиям улиц разрешено было последовать за ними.

– И к чему же вы в итоге пришли?

– Ни к чему вразумительному. Ингмарссон сказал, что когда он очухался, то, наверное, сообщил им адрес, хотя сам он этого не помнит. Психолог счел это вполне вероятным. Возможно, он все помнит, но ему угрожали. Мы пытались двигаться в этом направлении, допрос за допросом, но все без толку. Вдобавок на тот момент он пребывал в очень плохом физическом состоянии.

Украшенные деревянной резьбой и окнами с горбыльками столетние дома выглядели немного заплутавшими на этой осваиваемой земле, где еще ничего не росло.

Они вышли из машины.

– Я позвонил и предупредил семью, которая там сейчас живет. Они не слишком-то обрадовались. Еще бы, кому захочется о таком вспоминать, когда ты только женился и въехал в новый дом. Они бы предпочли, чтобы все привидения остались в Мальмберге.

Паре, которая теперь занимала квартиру, было едва за двадцать – молодой муж держал на руках ребенка. В квартире до сих пор витал запах свежей краски. Прихожая была загромождена лыжным снаряжением.

– Я больше ни за что не спущусь туда, – заявила молодая женщина, забирая ребенка у мужа, когда тот отправился открывать подвал.

Там тоже сделали ремонт. Хейкки проследовал вперед и показал помещение, в котором был найден мужчина. Голые стены, стол для пинг-понга. Окошко было больше слуховой щели в Оффе, но все равно слишком маленьким, чтобы из него мог выбраться взрослый мужчина.

– Вы рассматриваете это как попытку убийства? – спросила Эйра.

– Пока неясно, – отозвался полицейский, – но в любом случае преступник явно не рассчитывал, что жертву найдут вовремя.

Во всяком случае, той нехватки пищи, которая привела Микаэля Ингмарссона к крайней степени истощения, здесь не наблюдалось.

Там в углу, показал коллега, стояла морозильная камера, так что потерпевший мог вполне сносно себя прокормить. Электричество не было отключено, возможно, потому, что там лежал добрый шмат лосятины и несколько белых куропаток; полиция подозревала, что кое-кто из рабочих пользовался морозильником, пока обстоятельства позволяли.

Лед, который пострадавший мог растопить и получить воду, и мясо, которое он мог есть сырым.

– Ну, что думаете? – спросил Хейкки Нива, когда они уже сидели в пиццерии в Коскульскулле.

Он по собственной инициативе решил сделать крюк и заехать в Куллен, налегая на местную домашнюю кухню с олениной холодного копчения и свежей заправкой из огурцов и лука.

– Не знаю, – ответила Эйра.

Все их рассуждения крутились вокруг очевидного: что ни говори, а семьдесят миль – порядочное расстояние. Между жертвами не наблюдалось никакого явного сходства, за исключением того, что они оба были примерного одного возраста. А еще способ действия. Микаэлю Ингмарссону не отрубали пальцев, но имело ли это какое-либо решающее значение?

Эйра жевала и глотала, подыскивая слова для того, что пока было больше на уровне ощущений, лишенное всякой логики.

– Как, по-вашему, я могу переговорить с ним? – спросила она.

Большинство людей испытывает потребность быть полезными или находиться в самом центре событий. Искоренить зло в обществе, стать героем или хотя бы на мгновение ощутить, что твое существование на Земле служит великой цели.

Прибавьте к этому страсть разгадывать тайны, которые заставляют каждого подростка смотреть на звезды и гадать, что же там за ними скрывается.

ГГ был именно таким подростком. Половину летних каникул он проводил, сидя на каком-нибудь уличном перекрестке и записывая номера проезжающих мимо машин, в надежде, что это как-то поможет полиции в ее розысках, поэтому теперь, став взрослым, он с пониманием относился к тому шквалу сведений от населения, который обрушился на них. Все, о чем он мечтал, когда садился в машину, чтобы поехать домой в Сундсвалль, что сегодняшний день прожит не зря и он сумел сделать хоть что-то стоящее.

Что-то, что хотя бы на миллиметр приблизит их к той твари, которая лишила человека жизни самым жестоким способом, какой только мог представить себе ГГ.

Медленная смерть в одиночестве.

Помимо всего прочего у него было два пропущенных вызова и сообщение от брата, которое отнюдь не улучшило ему настроения.

«Жужу, ты не забыл про опись имущества покойного? Нам необходимо разобраться с этим прямо сейчас».

Больше никто не называл его Жужу. По крайней мере, сейчас, потому что их отец скончался в начале июня.

В то проклятое жаркое лето.

ГГ толком не знал, чем занимается его брат все свои семьдесят рабочих часов в неделю, но это было как-то связано с финансами и позволяло оплачивать виллу с участком под пляж в одном из тех стокгольмских пригородов, которые любят посылать своих менее обеспеченных и живущих на пособие граждан в Норрланд.

Они это тоже обсуждали, хотя, возможно, момент был не самый подходящий, во время поминок, под пиво и водку.

С тех пор прошло три с половиной месяца. А теперь на все про все у них оставалось две недели. «ДВЕ НЕДЕЛИ», – эхом звенел в голове голос брата, по истечении которых опись имущества покойного должна быть готова. «А еще недвижимость в шхерах, – орал он в трубку, называя так летнюю дачу с сортиром на улице. – Мы должны решить, как с ней поступим!» – и тут же следом выпаливал цены, которые прямо сейчас дают за такие участки, когда все люди рвутся на природу и, кроме того, южнокорейская компания планирует выстроить десяток отелей на Высоком берегу.

На следующей площади с круговым движением ГГ случайно пропустил нужный съезд и оказался на обратном пути в Хэрнёсанд. Он вполне мог позволить себе продолжить ехать дальше, все равно он забыл вернуть ключи от служебной квартиры, где ночевал. Дома его ровным счетом никто не ждал. Грязь и пыль, груда невскрытых конвертов, в холодильнике наверняка ничего съедобного. Конечно, не мешало бы переодеться, но магазины еще работали, и он вполне мог купить себе что-нибудь новое в Хэрнёсанде.

А остальное отдать в химчистку.

Ощущение кратковременности пребывания в этих стенах охватило его, едва он переступил порог служебной ночлежки. Здесь никто ничего не требовал и не орал над ухом, что он обязан с чем-то разбираться.

ГГ швырнул пакет с новой одеждой на кровать и откупорил бутылку вина.

Еще было два пропущенных звонка от какого-то адвоката. А, ну да, заключенный из Сальтвикской тюрьмы, с которым он собирался встретиться, вот только время для этого было уже позднее. Он открыл ноутбук в надежде составить себе более четкую картину того, что произошло за день, и вкратце подвести итог тому, что он узнал сам, хотя подводить там было особо нечего.

Группа подвыпивших мужчин средних лет, утверждавших, что они разговаривали с Хансом Рунне, но не помнили ровным счетом ничего из того, о чем они говорили, и еще какая-то женщина, которая перебросилась с ним парой слов в баре.

«Он был один?»

«Думаю, да. Я не видела, чтобы он с кем-то разговаривал».

«О чем-нибудь еще говорили?»

«Кажется, на этом все».

ГГ наполнил бокал. У него не было сил искать имя той женщины и тем более возвращаться к записям про выпивших мужиков. Вместо этого он набрал в текстовом редакторе «опись имущества покойного» и принялся искать возможности для того, чтобы потребовать отсрочку.

Следователя по особо тяжким из самого северного подразделения страны звали Андерс Анттила. Он встретил Эйру на железнодорожной станции, готовый с радостью заполучить любую порцию информации, которая могла продвинуть это дело вперед.

– Зовите меня просто Антти-в-Квадрате, – попросил он, – так все делают.

Эйра сперва решила, что это его тело послужило причиной для прозвища – он был высоким и вместе с тем широким и напоминал квадрат, но потом вспомнила, что с Хейкки Нива из Гэлливаре та же история – в краю, где говорили на нескольких языках, существовал обычай переделывать шведские имена в более привычные финские.

Антти Анттила. Антти-в-Квадрате.

Он самолично вел расследование и не мог сказать, чтобы они допустили какие-либо явные промахи, но Антти-в-Квадрате терпеть не мог нераскрытых дел.

– Словно шершавые руки зимой, – сказал он. – Зуд, от которого невозможно избавиться.

Последняя полоска заката догорала за их спинами, когда они направились на восток от Лулео. Дом Микаэля Ингмарссона был расположен в старинном зажиточном селении с волшебными усадьбами в норрботтенском стиле, выкрашенными в классический красный цвет.

Потерпевший сам настоял на том, чтобы встреча произошла у него дома, ему не хотелось снова оказаться в стенах полицейского участка.

– Я думал, что сумел преодолеть это, – были первые слова Микаэля Ингмарссона, когда они переступили порог его жилища. – Все, о чем я мечтаю, это чтобы однажды утром проснуться с ощущением уверенности в завтрашнем дне.

– Мы очень благодарны вам за то, что вы согласились нас принять, – сказал Антти-в-Квадрате. – Как я уже говорил по телефону, вы не обязаны были этого делать, но нам может понадобиться ваша помощь.

– Я только не понимаю, что еще могу добавить помимо того, что я уже рассказывал.

Трое детей успели вернуться домой из школы и детского сада, дом звенел от электронных игровых мелодий. Супруга, одетая в льняную рубашку из неотбеленного полотна, сидела на кухне с ноутбуком. При их появлении она излишне резко захлопнула крышку. Коллега представил их. Женщину звали Петра, очевидно, она уже встречалась с Антти раньше.

– Я надеюсь, вам и в самом деле есть что рассказать, – проговорила она. – Или же мы должны смириться с тем, что преступникам удалось избежать наказания? Ведь они поступили плохо не только с Микаэлем – они едва не погубили всю нашу семью!

– Мы делаем все, что можем, – ответил Антти-в-Квадрате и повернулся к мужчине: – Что скажете, можем мы куда-нибудь пройти, где нам никто не помешает?

– Мы можем поговорить здесь, – сказал он и крикнул детям, чтобы они шли в свои комнаты. – Но только недолго, я обещал мальчикам помочь с математикой.

Первым впечатлением Эйры было, что потерпевший пришел в себя, во всяком случае, она не видела ничего, что указывало бы на обратное. Она обратила внимание на натренированное тело, да и сам Ингмарссон производил впечатление физически крепкого человека, стремительного в своих движениях, но без лишней суеты, возможно, чуть форсирующего события. Теперь на нем были другие очки, не те, что на фотографии в деле – круглые, в черной оправе. А еще он обрил волосы, оставив лишь миллиметровый чубчик на макушке.

– Я хочу, чтобы моя супруга была со мной, – произнес он, усаживаясь рядом с ней и даже придвигая стул поближе. – Это то, через что мы вместе прошли и вместе должны преодолеть.

Антти-в-Квадрате присел на другом конце стола, и Эйра последовала его примеру. Не было сделано ни малейшей попытки предложить чаю или чего-то еще, что говорило о многом, если учесть, что они находились в северной части Норрланда. Не угостить кофе в этих краях все равно что попросить гостя катиться к черту.

– Дальше к югу произошел случай, который в некоторых чертах схож с вашим, – начал Антти-в-Квадрате. – Речь идет о мертвом мужчине, найденном неподалеку от Соллефтео. Возможно, вы читали об этом в газетах?

– А при чем здесь Микаэль?

– Пока не знаем. Нас интересует, вдруг тут есть какая-то связь. Именно это мы и пытаемся выяснить.

После этого он дал слово Эйре. Она вкратце поведала им о заброшенном доме в Оффе и показала снимок Ханса Рунне. Микаэль Ингмарссон судорожно стиснул руку жены. Должно быть, представил, как все могло бы закончиться для него. Заново пережил свое заточение.

– Но я по-прежнему не понимаю, – проговорила женщина, – это же… Где, вы говорите, это произошло?

– Рядом с Соллефтео.

– То есть выходит, эти придурки колесят по всему северу страны? И что, по-вашему, им здесь нужно?

– Имеются кое-какие схожие обстоятельства, – сказала Эйра. – Судя по всему, ни о каком ограблении речь не идет. Мы вообще не видим ни одного хоть сколько-нибудь ясного мотива.

– Сумасшедшим мотив не нужен, – возразила супруга. – Назовите мне хотя бы одну причину, по которой могли напасть на Микаэля…

Муж продолжал хранить молчание, никак не комментируя то, что сказала Эйра. Он даже не смотрел на нее, уставившись в какую-то точку в пространстве.

– Как вы понимаете, мы ищем связь между этими двумя делами, – произнес Антти-в-Квадрате. – И я подумал – вдруг то, что расскажет вам Эйра об этом человеке, наведет вас на какую-нибудь мысль? Вдруг вы уловите что-нибудь общее?..

Микаэль вскочил столь стремительно, что едва не опрокинул стул. Подошел к крану и налил стакан воды, но пить не стал. Наклонился над столешницей возле мойки, мускулы вздулись на его руках. Когда он обернулся, его руки продолжали крепко держаться за столешницу, словно мир вокруг него грозил перевернуться.

– Безработный актер, – выплюнул он. – Что у нас с ним может быть общего?

– Не знаю, – спокойно отозвался Антти-в-Квадрате. – А вы что по этому поводу думаете?

Мужчина пристально уставился в окно. Замерзшие капли дождя жемчужинами блестели на ветках.

– Я думаю, вы просто отчаялись в своих попытках раскрыть это дело. Вы готовы ухватиться за все что угодно, лишь бы создать видимость того, что вы делаете свою работу, но знаете, что я вам скажу – плевать я хотел на то, поймаете вы их или нет. Я хочу дальше жить своей жизнью, это все, что мне нужно – так что можете убираться. Мне надо помочь сыну с домашним заданием.

Последние слова он выкрикнул. Его жена тоже поднялась, положила руку ему на плечо.

– Я тоже думаю, что с нас хватит.

Они ехали прямо на лунный свет. Небеса были так близко, что казалось, до них можно дотянуться рукой.

– Вы верите, что он говорит правду? – спросила Эйра.

– Я не создан для того, чтобы верить или сомневаться, – челюсти Антти-в-Квадрате перемалывали жвачку, руки крепко сжимали руль. – Я полицейский, которому нужны только факты.

Казалось, он просит прощения за то, что их визит ничего не дал, хотя она и забралась так далеко.

– Всякий раз мне кажется, что вот сейчас-то и случится прорыв и дело сдвинется с мертвой точки. Должно быть, я идиот, который никогда не сдается.

Добравшись до отеля в северной гавани Лулео, они еще какое-то время просидели в машине. Антти-в-Квадрате вытряхнул из упаковки еще одну жвачку и предложил ее Эйре.

– Когда я только начинал работать в полиции и был еще совсем зеленым юнцом, у меня был наставник, – произнес он. – Один комиссар старой закалки. Его уж десять лет как нет в живых, а я до сих пор слышу в голове его торнедальский выговор, с годами даже отчетливее. Работа в полиции – это тебе не репу в кабинете чесать, говаривал он. Разгадка кроется в фактах, часто в наблюдениях, в уликах, в том, что мы видим или не видим. Никому не под силу стать невидимкой, тем более преступнику. Каждый оставляет после себя следы.

– И тем не менее все выглядит так, словно они явились из ниоткуда и канули в никуда, – заметила Эйра. У нее тоже был наставник, который пытался научить ее всему, что знал. Эйра преклонялась перед его опытом, пока не обнаружила серьезный промах, который тот допустил в расследовании убийства более чем двадцатилетней давности. Он полагал, что видит правду, и даже заставил четырнадцатилетнего подростка сознаться в том, чего тот не совершал.

«Но то было другое время, – подумала она. – Возможно, я сама поступила бы так же».

Антти-в-Квадрате в разочаровании ударил по рулю.

– Следы есть, но сколько я ни копал, ничего не увидел. Может, рыл не в том направлении. У каждого из нас есть свои слепые зоны, – это он тоже часто повторял.

Его манера рассуждать нравилась Эйре. Она тоже любила факты, такие, чтобы прочные и неопровержимые. Найти отправную точку и потихоньку добавлять один недостающий фрагмент к другому. В отличие от ее брата, который был рожден для великих мыслей, непонятных и далеких от реальности, – о смысле всего сущего и месте человека на Земле.

– Но где эта самая слепая зона, – проворчал Антти-в-Квадрате, – я до сих пор не разобрался, хоть мне в прошлом году и стукнуло пятьдесят.

Номер был чересчур шикарен и едва ли вписывался в рамки бюджета полиции. Эйра расплатилась за эту роскошь собственной кредиткой. Она вполне могла успеть на поздний поезд и в полночь сойти на станции в Мелланнорланде, но она ощущала настоятельную потребность в дýше. Кроме того, ей нравилось жить в гостиницах. Ее привлекала их безликость. Она раздвинула шторы и увидела плоские крыши, а вдалеке – мерцание огней в гавани. Долго стояла под душем, после чего голая бросилась на широкую постель, всю заваленную мягкими подушками. Пока сушила волосы феном, включила телевизор – какую-то нелепую передачу про то, как люди, которые прежде никогда друг друга в глаза не видели, собирались пожениться.

Когда время подошло к девяти, она оделась и спустилась в бар. Палома Рунне уже ждала ее, утопая в низком кресле. На потолке светильники в виде планет. Плотные занавески глушат все звуки.

– Возьмите что-нибудь выпить, если хотите, – предложила Эйра, – или перекусить. – Сама она заказала себе гамбургер. – Как хорошо, что вы смогли приехать.

Она списалась с девушкой в поезде, следующем из Гэлливаре. Не то чтобы у Паломы было к Эйре много вопросов, скорее, она хотела прояснить кое-какие моменты. Например, почему скоро уже неделя с тех пор, как нашли труп ее отца, а дело до сих пор не сдвинулось с мертвой точки.

– Вы никогда не найдете тех, кто это сделал, я права? – Палома взяла один «Космополитен» и принялась тянуть его через соломинку.

– Сдаваться еще рано, прошло всего несколько дней. Мы работаем сразу по нескольким направлениям.

Под критическим взглядом девушки все сказанное тут же обратилось в затертую банальность.

– Как у вас самой обстоят дела? – вместо этого спросила Эйра.

Угольно-черная тушь вокруг глаз.

Недовольная гримаса в ответ.

– По большому счету, никакой разницы, – проговорила девушка так тихо, что Эйре пришлось наклониться, чтобы ее расслышать. – Отца почти никогда не было рядом со мной, но теперь, когда его не стало, у меня такое чувство, словно он здесь, внутри меня. Понимаете?

– Думаю, что да.

– Я выбрала прикладную физику, чтобы показать ему, на что я способна. А теперь не знаю, что буду с ней делать. Мне бы хотелось работать в театре, за сценой. Например, осветителем.

Принесли гамбургер и салат с фетой, заказанный Паломой. Она вяло потыкала в него вилкой, в то время как уровень напитка в ее бокале снижался с пугающей скоростью.

– По правде говоря, папа никогда мне ничего толком про себя не рассказывал, – продолжила она. – Когда я спросила, появилась ли у него новая женщина, он ответил, что самая важная женщина в его жизни – это я. Когда я спрашивала, как он себя чувствует, он всегда отвечал, что хорошо. Знаю, он хотел, чтобы я была счастлива и не брала лишнего в голову, потому что я часто тревожусь по самым разным пустякам, но теперь я сижу здесь и не могу ответить ни на один из ваших вопросов. Он покинул меня, не оставив ответов.

Хруст гравия под подошвами новых кроссовок, ровный и сбалансированный темп. Он был один, и на данный момент единственным источником света ему служил налобный фонарик.

Микаэль Ингмарссон миновал пешеходный тоннель и, взяв восточнее, побежал по дороге, что шла параллельно трассе Е4.

Прочь от той паники, что вернулась к нему вновь, причем еще сильнее, чем прежде. Он выжимал из себя максимум, преодолевая подъем.

Неважно, что он каждую ночь обречен просыпаться от удушья. Он устал от того, что прошлое не желает отпускать его, продолжая топтаться за спиной. Если он не будет оборачиваться, то оно исчезнет, пусть и не полностью, об этом он даже не мечтал. Но его хотя бы перестанет мучить тоска, когда кто-нибудь пропадает. Случившееся померкнет и со временем рассеется, вытесненное тем хорошим, что происходит в его жизни сейчас. Дом и дети, летняя кухня, которая к следующему сезону будет закончена.

Ноги жгло от молочной кислоты. Вот когда надо показать свою силу воли. Если он еще чуток поднажмет, то места для мыслей просто не останется.

Если его пульс зашкалит, то сердце не остановится.

Со временем он научился справляться с визитами полиции. Наводящие вопросы, надежда на то, что он что-нибудь вспомнит.

Но Микаэль Ингмарссон никогда ничего не вспомнит.

Потому что не существовало никакого другого варианта развития событий. А если об этом не думать, то вообще окажется, что ничего и не было.

Машины проносились мимо, направляясь в Лулео и Хапаранду. В темноте его никто не смог бы разглядеть – лишь краткая вспышка от фар на светоотражающем жилете.

Когда полицейские ушли, он залез в интернет и прочел все, что смог найти про того мертвого мужчину в окрестностях Соллефтео, пока сынишка зубрил таблицу умножения на восемь.

Мужчина его возраста, которого заперли в подвале и оставили там умирать. Полиция обратилась за помощью к населению – они на ощупь продвигались в темноте, пытаясь выяснить, видел ли его кто в тот вечер в отеле Хэрнёсанда.

Микаэль Ингмарссон добрался до заправки, где финские и русские дальнобойщики устраивались на ночлег. Из одной кабины доносились звуки финской речи.

Если бы он рассказал все, как было на самом деле, то был бы тот мужчина все еще жив? Если бы он не принял окончательное решение еще там, в больнице, когда пришел в сознание?

Он на краткий миг остановился, чтобы перевести «умные часы» в интервальный режим. Одна минута в высоком темпе сменялась тридцатисекундной спокойной пробежкой. Часы с пульсометром, мерившие с высокой точностью каждый его шаг, были подарком на день рождения от Петры – думаю, тебе будет полезно вернуть себе былую форму.

С ними он не мог не заметить, что его пробежки становятся все длиннее – два часа, два с половиной. Он отмахивал по асфальту интервал за интервалом, по прямой, никуда не сворачивая, до самого Энгесбю, стремясь к выплеску эндорфинов, даривших ощущение счастья. Пульс бился в нем, пел о том, что он жив.

Теперь уже поздно что-либо менять.

Что он им скажет?

Простите, я слегка приврал, не сердитесь на меня, пожалуйста, и передайте дочери того мужчины мои соболезнования.

Дорога утопает в непроглядной тьме. Впереди, на развилке, одинокий фонарь. Он приближается к нему, и тот на миг освещает асфальт под его ногами. «Умные часы» сигналят, чтобы он прибавил темп.

Когда поезд прибыл в Крамфорс, утреннее совещание уже давно закончилось. Эйра лишь на короткие мгновения принимала в нем участие, когда ей это позволял плохо ловивший в поезде сигнал. Речь в основном шла о предполагаемой связи дома в Оффе с русской мафией, созданием подставных фирм и отмыванием денег. ГГ потребовал от нее рапорт о поездке в Норрботтен, но больше никаких вопросов задавать не стал.

Кабинет, который обычно занимали приезжавшие из других городов следователи, пустовал, и Эйра решила в нем обосноваться. Посидела немного за компьютером, пытаясь привести в порядок свои мысли, выпила чашку кофе и поболтала с коллегой, только что вернувшимся с задержания. Им в отделение поступила информация об одном типе, который строчил ненавистнические высказывания и владел, по меньшей мере, тремя незарегистрированными ружьями. Он окопался в доме своих дедушки с бабушкой и искал в Сети, как сделать бомбу.

– Здесь всегда найдутся типчики вроде него, одиночки, которые сидят и дуются в углу, обиженные на весь мир, – сказал коллега, похлопывая кофемашину, как будто от этого она станет быстрее молоть зерна. – Но прежде они редко выкидывали подобные номера. Вопрос в том, счастливее ли они теперь.

– Они ищут в Сети точно таких же безумцев, как они сами, – откликнулась Эйра. – Своих единомышленников.

– И направление, куда бы прицелиться из ружья, причем точно не в самих себя.

Эйра принесла в кабинет ведро горячей воды и средство для мойки посуды, намочила высохшую губку. Смыла с белой доски сделанные маркером старые записи и принялась в одиночестве набрасывать свою собственную картину происходящего.

Ее все никак не оставлял в покое тот запертый в Мальмберге. Он ей даже во сне привиделся, когда она лежала на мягкой гостиничной кровати; ничего похожего на кошмары или сексуальные фантазии – якобы она должна была забрать его детей из детского сада, но пришла слишком поздно, так как долго искала их сапожки. Очень странный сон.

Эйра методично распределила по колонкам то, что объединяло эти два похищения, и то, что их разнило. Колонки получились примерно одинаковыми по длине.

Обе жертвы были мужчинами, это очевидно. Вполне возможно, что на обоих напали возле отелей в разных городах Норрланда, но по этому пункту возле имени Ханса Рунне стоял знак вопроса. Эйра искала протоколы допросов ГГ с людьми, которые были в отеле «Штадт» в тот вечер, но не нашла. Если бы от них был хоть какой-то прок, он бы, конечно, сказал об этом.

Также в обоих случаях фигурировала строительная отрасль. Микаэль Ингмарссон, судя по всему, трудился в сфере с большим количеством теневых сторон, где подрядчики порой приплачивали за контракт. Ханс Рунне же скакал по разным стройкам, работая маляром. Разумеется, грязные деньги в данной отрасли не новость, но просматривающаяся здесь связующая ниточка была крайне непрочной.

Продолжая заносить всю имеющуюся информацию на доску, Эйра попутно вспомнила про слепые зоны, о которых ей говорил коллега из Лулео. Она сходила и подогрела готовую порцию мясных тефтелек в соусе, купленных в ларьке на вокзале, и слопала их прямо из упаковки, глядя на доску, испещренную столбцами и стрелочками.

На общем фоне выделялось одно обстоятельство, никак не относящееся к делу в Мальмберге и непонятно как связанное с Хансом Рунне.

Отрезанные пальцы.

То есть преступник два раза возвращался, чтобы оттяпать ему пальцы ржавым садовым секатором. Зачем? Чтобы принудить его к чему-то? Заставить что-то сказать, но что? Эйра так долго глядела на доску, что наконец поняла, в чем тут несостыковка.

То, что ей удалось узнать о Хансе Рунне, характеризовало его как человека, предпочитающего выбирать легкие пути. Он хотел быть на виду и любил, чтобы им восхищались, привирал, чтобы не расстраивать свою дочь, сорил деньгами и избегал трудностей.

Стал бы такой человек терпеть неделями свое заключение? Разве он похож на того, кто пожертвует пальцем, но не сдастся на милость злоумышленника?

Эйра дописала еще несколько ключевых слов, чтобы окончательно оформить ход своих мыслей.

– А я и не знал, что ты левша, – произнес кто-то за ее спиной. При звуках этого голоса Эйра испытала всплеск адреналина – она не слышала, как вошел Август.

– Никогда об этом не думала, – ответила она, и это было чистой правдой. В последнее время она так редко писала от руки, что почти позабыла то ощущение легкой неуклюжести и неправильности, которое отпечаталось в ней еще в школьные годы, как раз из-за того, что она писала левой рукой.

Август разглядывал испещренную каракулями доску.

– Это напоминает мне сцену из одного американского фильма, где никем не понятый математический гений набрасывает мелом на черной доске какие-то несусветные формулы и в итоге выигрывает Нобелевскую премию.

Эйра попыталась немного оттереть испачканные маркером пальцы. Ставя себя на его место, она видела, насколько неразборчивым был ее почерк. Там были такие слова, которые даже она сама с трудом могла разобрать.

– У тебя есть время, чтобы помочь мне с одной вещью? – спросила она.

– Конечно, если только он не призовет, – и Август похлопал по мобильному телефону. На секундочку Эйре захотелось бросить все и последовать за ним по сигналу тревоги разбираться с мелкой кражей в скобяной лавке «Железо Нюланда» или с каким-нибудь пьяным в Болльста. Прокатиться с ветерком.

Она склонилась над компьютером и разыскала файл, который ей переслала фотограф из Умео. Покопалась среди бесчисленного количества фотографий.

– Где-то здесь должна быть программа, с помощью которой можно улучшить качество снимков…

– Я что, похож на айтишника? – Август встал вплотную за ее спиной – она слышала его дыхание, ощущала, в каком ритме бьется его сердце. – Только потому, что я молод, симпатичен и приехал из Стокгольма, все почему-то думают, что я разбираюсь в компьютерах.

Он положил свою ладонь на ее руку и повлек ее в совершенно другую сторону.

– Хорошо, я сама разберусь, – рассмеялась Эйра.

Звонок телефона спас их от возможности сотворить какую-нибудь глупость. Прежде, чем он ушел, она схватила его за руку.

– Кстати, симпатичный, что ты делаешь сегодня вечером?

– Сожалею, но сегодня я ночным поездом отправляюсь в Стокгольм.

– Хорошо, – и Эйра щелкнула по одному из снимков, помеченных как «рука».

– Но послезавтра я снова здесь.

– Прости, но я действительно должна это изучить. – Ей не удавалось полностью сосредоточиться на фотографиях, пока он не покинул комнату и звук его шагов не затих в отдалении.

Перед ней снова были черные вороны.

Рука Ханса Рунне, увеличенная и в максимально доступном разрешении. Перед подвальным окошком виднелась полоска чего-то светлого, из-за чего фотограф забраковала этот кадр – наверное, потому, что это непонятное походило на мусор и портило собой весь снимок.

Наконец Эйре удалось разобраться с программой, и снимок на экране стал резче. Теперь у нее не оставалось никаких сомнений.

ГГ взял трубку лишь после третьего гудка. Судя по запыхавшемуся голосу, он куда-то спешил.

– Я в лифте еду, – объяснил он, – на допрос, в отдел кадров. Нужно опросить персонал.

– Мы неправильно думали, – сказала Эйра, – мы всю дорогу неправильно думали.

– Говори скорее, только коротко.

Эйра услышала, как звякнул на том конце его телефон, когда на него пришло ее сообщение с фотографией.

– Ну вот, а я, как назло, оставил свои очки для чтения в кабинете, – посетовал ГГ. – Так что я должен здесь увидеть?

Эйра поплотнее прикрыла дверь в кабинет и принялась мерить шагами комнату.

– Я так понимаю, Ханс Рунне был правша, – издалека начала она, – поскольку, будь он левшой, мы бы сразу об этом узнали, такие вещи всегда замечают.

– К чему ты клонишь?

– Пальцы.

– Да, я вижу, что это снимок руки, но и только.

В трубке еще раз звякнуло, когда лифт остановился на нужном этаже. Шумовой фон изменился, на заднем плане появились чьи-то голоса.

– Преступник не возвращался назад, – сказала Эйра. – Он сделал это сам.

– Что?

Эйра сглотнула. Несмотря на то, что ее редко тошнило, даже когда она сильно напивалась, сейчас она ощутила подступающую к горлу дурноту.

– Ворон – птица-падальщик, – объяснила она. – И приземлился он там у окошка не случайно. В желудке Ханса Рунне нашли птичьи останки, но вряд ли он сумел бы поймать птиц внизу, в подвале.

Несколько секунд тишины в трубке.

– Хочешь сказать, он сам себе отчекрыжил свой собственный палец?

– Ну да, отрубил или отрезал, называй это как хочешь. И скорее всего именно с помощью садовых ножниц. Я была недавно у судебного медика. В общем, такое вполне возможно.

Вероятно, боль или безумие помешали Хансу Рунне услышать шаги фотографа и дать знать о своем присутствии.

Или все же он пытался – ведь было же что-то такое, что заставило ту женщину сбежать оттуда, что-то пугающее, противоестественное?

А еще Эйра подумала про орнитолога, который услыхал жуткий крик, следом за которым воцарилась тишина. Еще бы, ведь это боль, которую даже представить себе трудно. Да и по времени вполне сходится.

– Это также объясняет, почему первый и второй пальцы отрезали с интервалом в четыре дня. Он приманивал к себе еду. А потом попытался снова.

ГГ молчал. Казалось, он остановился. Эйра почти слышала, как снуют в разные стороны мысли в его голове, как рушатся более ранние версии. Она сама испытала похожий шок всего пару часов назад.

Тьма, приблизившаяся вплотную.

– Значит, это никакие не пытки, – произнес наконец ГГ и закашлялся. – Его бросили умирать, словно крысу в ловушке.

От его слов повеяло бездонной пропастью. Где-то на заднем плане хлопнула дверь, чей-то женский голос обрадованно произнес: «Как хорошо, что вы приехали, хотя вас ждали еще вчера».

– Хорошая работа, – сказал ГГ Эйре. – Я вскоре перезвоню.

Если бы кто-нибудь, скажем, молодой стажер или репортер, спросил у ГГ, что он делает в машине этим утром, в одиночку направляясь в глубь страны, он бы ответил что-нибудь умное, подкрепленное накопленным им опытом осмотра мест преступлений.

Рассказал бы, как прокурор, занимавшийся делом Улофа Пальме, возвращался обратно на место трагедии и раскрыл-таки убийство премьер-министра Швеции, чего за тридцать четыре года не сумела сделать шведская полиция. Как он кропотливо изучал каждую деталь, каждую незначительную находку и свидетельские показания, пока не воссоздал облик убийцы.

В итоге все остались недовольны. Указанный преступник оказался жалким типом, который к тому времени успел скончаться, поэтому до суда дело так и не дошло, но ключевым моментом здесь было само место.

Может пройти два месяца или тридцать четыре года – все равно останутся следы, которые можно различить. Невозможно ничего уничтожить полностью. Всегда что-то остается: на стенах, в траве и на земле, по которой ступал человек, в воспоминаниях – и во всем том, что людям кажется забытым, но что всплывает на поверхность, если расспрашивать достаточно долго и упорно.

ГГ очень нравился такой подход, пусть даже сейчас ему некого было допрашивать. Отправляясь в одиночку в Оффе, он пытался убедить лишь самого себя.

На север и дальше вглубь, в самую малонаселенную из малонаселенных областей страны, в леса, тянущиеся до самых гор.

Хмурое небо низко нависло над макушками елей. ГГ бросил машину на обочине и пешком двинулся к заброшенному дому. На ветке все еще болтался кусок заградительной ленты, он потянулся за ней и случайно наступил в смахивающую на трясину яму – нога завязла по щиколотку. Вытащив ее, он обнаружил, что брюки по краю промокли. Только теперь он обратил внимание на сгнившие остатки деревянных половиц, которые не заметил раньше.

Когда-то здесь стоял сарай. Кипела жизнь.

Как бы равнодушно ни пели сейчас птицы.

ГГ не признался бы в этом вслух, ведь он работал в той части страны, которая в первую очередь состояла из лесов и запутанной системы речных потоков, где ценность человека могла измеряться рогами оленей, которых он завалил, или прошлыми достижениями в составе хоккейной команды, но он ощущал себя нежеланным гостем на природе.

Она его не приглашала. Не брала за руку и не говорила: «Здравствуй, Георг, сын мой. Хочешь, я покажу тебе свои мхи и лишайники и научу, как выживать в лесу?»

Дверь была закрыта на временный замок. Он отпер его и едва вошел внутрь, как снаружи начался дождь. Тихое поначалу постукивание капель по крытой железом крыше постепенно нарастало, становясь все громче – ручейки, бегущие по оконным стеклам.

Странно, но из-за дождя дом показался ГГ живым. Хоть какое-то подобие движения в том, что уже давно застыло. Он спустился в подвал. Пасмурный свет едва пробивался в слуховую щель, но он и не подумал зажечь фонарик.

Сел и уставился во тьму. Внутри росло, превращаясь в уверенность, ощущение, что они ищут совсем не там, где надо. Отрезанные пальцы затмили собой все.

Он пытался представить себе живого Ханса Рунне. Никаких следов насилия – он добровольно спустился вниз по этой самой лестнице, после чего оказался заперт.

Почему?

Глаза привыкли к темноте.

Подвал, конечно, изменился, очищенный от предметов, которые были отданы на анализ, не дав им в итоге никаких конкретных результатов. Но таков порядок – и потом, рано или поздно, все это может им понадобиться, когда у них появится подозреваемый или всплывет еще какая-нибудь улика. ГГ знал, что здесь нет больше ничего, за что способен зацепиться взгляд. Ему нужно было только, чтобы крутились шестеренки в его голове, чтобы уверенность в собственных профессиональных навыках в сочетании с определенной долей смелости позволила ему положиться на свою интуицию и правильно вести расследование.

Вместо этого он оказался наедине с теми же вопросами, которые были у него, когда он впервые сюда попал, с той лишь разницей, что прежде безымянный труп теперь обрел имя. В самом темном углу до сих пор ощущалось присутствие человека, одиночества, которое превосходило собой все.

Что ты делал здесь, Ханс? И о чем думал, когда выреза́л на стене свое имя?

За поездку в Мальмберг Эйру вознаградили выходным днем, чтобы ее рабочий график не выбился за рамки положенного.

Это означало, что больше никаких оправданий для того, чтобы не заниматься уборкой, у нее не было. Эйра давно ее игнорировала, что отзывалось смутными угрызениями совести, хотя она никогда особо не заморачивалась с подобными вещами. Борьба с упадком лежит на матерях, тех, что очищают буквально всю Швецию от грязи, пылинку за пылинкой, так уж заложено у них в генах.

Но теперь рядом больше не было никаких матерей, только она и дом, который растерял весь свой домашний уют. Тоска по былому давала о себе знать в каждой комнате. Светлый прямоугольник на стене, там, где раньше висела картина, темнота от убранной лампы. Занавески в гостиной она просто сняла с помощью шеста, а потом Черстин передумала и захотела взять другие.

Теперь они лежали брошенными на диване, и на них скопилась пыль. Надо бы постирать, но что-то случилось с центрифугой – наверное, нужно купить новую стиральную машину. Выталкивая из комнаты мешок с одеждой и прочими тряпками, которые могли пригодиться благотворительному обществу в Крамфорсе, Эйра случайно опрокинула стоящие в прихожей пакеты. По полу покатились бутылки, посыпались рекламные проспекты и обнаружилась подшивка «Тиднинген Онгерманланд» за последний месяц. Это напомнило ей квартиру Ханса Рунне – в один прекрасный день кто-нибудь тоже войдет сюда и увидит, какой беспорядок Эйра Шьёдин оставила после себя, не потрудившись ничего прибрать.

Там был даже пакет с книгами, которые отвергла ее мама, и картина, принадлежавшая ее отцу.

Эйра побросала все в багажник, притормозила возле мусорных баков и, избавившись от мусора, направилась к мосту Сандёбру. На полдороге свернула к островам, стараясь держаться в стороне от двух переполненных внедорожников, имевших столь зловещий вид, словно они катили на природу с целью устроить там террористическую атаку или похищение. На острове Сандё обучались миротворческие силы для заброски в горячие точки по всему миру. Бывало, что в полицию поступали сообщения о странных вещах, творившихся в лесах перед отправкой очередной партии солдат на задание в Мали или Колумбию.

Дорога уходила прямо в реку и тянулась дальше по насыпи, которая связывала собой два острова. На Сванё лес стал гуще, чем помнилось Эйре, природа отвоевывала обратно свою территорию. От деревоперерабатывающей отрасли в наши дни остались лишь воспоминания, к которым все живущие здесь относились очень трепетно, ощущая к ним свою причастность, ответственные за то, чтобы рассказывать и показывать, «здесь было то-то и то-то и работало пятнадцать сотен человек». Вон там, внизу, у старой паромной пристани до сих пор сохранились бараки рабочих, папа рассказывал о них всякий раз, когда она там бывала, не говоря уж о той девушке, сраженной в 1931 году пулями военных, в честь которой назвали Эйру. Именно там она и жила.

Эти домишки были едва видны из окон желтой кирпичной виллы, куда Вейне Шьёдин переехал жить сразу после развода. Во дворе – батут и футбольные ворота, которые радовали ее сводных братьев.

Мари-Луиза все так же продолжала красить волосы, используя для этого оттенок «красное дерево».

– Ну надо же, кто приехал! Надеюсь, я не совершила ничего преступного? – И она рассмеялась своей собственной шутке.

– Просто решила навестить, – сказала Эйра, избегая объятий. – И еще: я тут прибиралась в доме и нашла кое-какие вещи, которые принадлежали отцу.

– Очень мило с твоей стороны.

Мари-Луиза взяла пакет и пригласила Эйру внутрь – «заходи, заходи, чувствуй себя как дома».

Застарелая скованность напомнила о себе, едва за ней захлопнулась входная дверь. Те же запахи, что и прежде, пестрый интерьер, ощущение, что теперь она должна образумиться и стать милой и доброй. Мари-Луиза была крайне болезненной и хрупкой. Эйре приходилось постоянно об этом помнить, чтобы наличие еще одного ребенка не превратилось для нее в тяжкую обузу.

– Тебе следовало бы заранее меня предупредить, что приедешь, – говорила между тем Мари-Луиза, заглядывая в буфет, – мне ведь даже угостить тебя нечем.

– Пустяки, – ответила Эйра. – Я только что пила кофе.

Как, оказывается, просто вернуться к старым привычкам, манере жить, не доставляя хлопот. Эйра мысленно видела своего отца, как он бродит вокруг них и тревожно наблюдает, как бы чего не вышло. Она знала, насколько тяжело он воспринимал их размолвки.

В первый год их совместной жизни у нее была своя собственная комната, но потом подросли малыши, и каждому понадобилось личное пространство. Тогда ей пришлось спать на застеленном диване в гостиной на верхнем этаже. Магнус к тому времени съехал от них, и с тех пор ноги его больше не было в этом доме, даже на поминках после похорон папы.

– Но что я буду делать со всем этим, – Мари-Луиза вытащила из пакета несколько томиков, критически оглядела их. – Я же только аудиокниги слушаю.

– Там везде стоит его фамилия, так что по закону они твои.

– Но можно же не обращать на это внимание. Мы же одна семья, к чему все эти условности?

– У меня своих книг хватает. А что до Магнуса, то не думаю, что ему есть до них дело.

– Это точно, – и Мари-Луиза отвела взгляд, – там, где он сейчас, они ему вряд ли нужны.

Эйра тут же набычилась, точь-в-точь как в юности. Если она когда и срывалась в этом доме на крик, то лишь затем, чтобы защитить Магнуса, не себя.

– Он сейчас в основном интересуется философией, – сухо ответила она.

– Но, может, кому-нибудь из мальчишек и пригодится, хотя они, конечно, не слишком-то интересуются искусством, – и Мари-Луиза покрутила картину, пытаясь разобрать на ней имя художника.

Еще при жизни отец попросил своих старших детей, Магнуса и Эйру, отказаться от своей доли наследства. Он заранее, за несколько месяцев до своей кончины, знал, к чему все идет, и не хотел, чтобы его новая супруга лишилась жилья. Эйра все понимала, она не была эгоисткой, чтобы думать только о себе самой в подобных обстоятельствах. Магнус тоже подписал отказ. Он был свободным человеком и плевать хотел на материальные ценности.

– С ними все хорошо? – спросила Эйра.

– С мальчиками-то? – Женщина буквально расцвела, едва разговор зашел о ее собственных сыновьях. – Один учится в Умео, второй устроился работать электриком в Онге.

Эйра слушала, и ей было немного стыдно за то, что ей уже неинтересно знать про то, как у них дела.

– Мне пора ехать, – сказала она, вставая.

– Как, уже?

– Много работы. Я сейчас работаю в Отделе по особо тяжким в Сундсвалле, расследую убийство, которое произошло севернее, в Оффе. Может, слышала?

Она испытывала ребяческое желание похвастаться, пусть даже знала, что чем бы она ни занималась, это все равно не сравнится с работой электриком в Онге.

– В старом доме Баклундов? – Глаза Мари-Луизы расширились. – О господи! Бедные люди! Конечно, я об этом слышала! Кто бы мог подумать, что нечто подобное произойдет в их доме, в прошлом таком красивом и опрятном.

– Ты их знала?

– Ну еще бы мне их не знать, ведь я водила дружбу с одним из их сыновей, – при этом воспоминании она кокетливо поправила прическу. – Какое-то время мы с ним даже встречались, так что я бывала там. В том доме. Давно это было, мне еще и восемнадцать не стукнуло.

– Как его звали?

– Пер, – не задумываясь, выдала она. – А впрочем, погоди, или это был Ян? Как бы то ни было, но он был по уши в меня влюблен, даже приводил к себе домой, чтобы представить родителям.

– Что это были за люди?

– Да я бывала-то всего несколько раз у них в гостях. – Мари-Луиза опустилась на кухонный стул, держа картину на коленях. Рассказывая, она по-хозяйски поглаживала раму, и Эйру возмутило то, как быстро мачеха стала считать эту гравюру своей собственностью. – Помню, у него была младшая сестренка, та еще вредина, она ему завидовала и ябедничала на него родителям. А еще его мамаша – у нее был такой оценивающий взгляд, словно я недостойна ее сына, хотя он сам сделал свой выбор. Все уши прожужжали мне, что это большая честь – быть частью их семьи, что в нашем роду мы делаем так и поступаем этак. О боже, мне было семнадцать, я и не планировала выходить замуж! Янне был, конечно, лакомым кусочком, но я прямо сказала ему – со своей мамашей разбирайся сам.

– Не знаешь, почему их дом оказался заброшенным?

Мари-Луиза пожала плечами:

– Вроде как никто не захотел им владеть. И неудивительно, если учесть, что он находится в чаще леса. А я получила другие предложения, если можно так выразиться.

У Эйры было еще несколько вопросов, но она сочла их недостаточно важными. Любовная история пятидесятилетней давности и много лет назад продавшие свой дом наследники. Мари-Луиза, несомненно, имела свойство заострять внимание на себе, переводя любой разговор на события из собственной жизни.

Эйра принялась обуваться.

– Была рада узнать, что у тебя все хорошо, – сказала она на прощание.

– Знай, что ты всегда желанный гость в этом доме, – ответила Мари-Луиза.

Серебристая «Ауди» небрежно припарковалась на улице, заблокировав собой подъездную дорожку к ее дому. Эйра вышла из машины с предчувствием, что произошло что-то серьезное. Иначе зачем еще ГГ стоять у забора и болтать с соседом, пока Патраск обнюхивает его руки?

– Комиссар расписывал, какой ты замечательный сотрудник, – Аллан Вестин даже приосанился, словно от гордости за собственную дочь.

– Я пытался дозвониться, – сказал ГГ, – но потом подумал, все равно мимо еду – дай загляну.

– Случилось что? – Эйра проверила телефон и увидела погасший черный экран. – Прости. Кажется, разрядился.

ГГ сделал жест в сторону входной двери.

– Можно?

Только сейчас Эйра заметила, что его пальто мокрое. Сама она под дождь не попала. На смену октябрю готовился прийти сырой и промозглый ноябрь.

В прихожей ГГ разулся, стащив с себя перепачканную в глине обувь.

– Я тут немного прогулялся по лесу, – признался он. – Думал, вдруг мне удастся что-нибудь обнаружить, если я взгляну на это дело под другим углом.

Эйра включила кипятильник, спросила, что он будет – чай или кофе. Было как-то непривычно и вместе с тем забавно видеть его на своей кухне. Он был слишком высоким для бабушкиных шатких стульев. Она вдруг осознала, каким старомодным выглядит этот громоздкий кухонный стол из сосны, сколько к нему прилипло грязи вперемешку с каплями жира.

В его руке назойливо зудел мобильник, но он все равно не сразу отреагировал на поступившее сообщение – казалось, он бы с радостью закинул телефон в дальний угол, чтобы больше о нем не вспоминать.

– «Анализ рисков и последствий в связи с реорганизацией, – прочел он или, скорее, выплюнул, – необходимо все уладить не позже понедельника, распечатать, изучить и подписать» и бла-бла-бла… Черт возьми, работа стала бы куда проще, если бы тебя хоть раз оставили в покое. – ГГ отшвырнул от себя телефон. – Можно воспользоваться твоим туалетом?

Эйра поискала среди чайных пакетиков те, что посвежее, вытерла стол и почувствовала, что немного волнуется из-за его присутствия у нее дома. Ничего странного в этом не было, он действительно мог проезжать мимо. Она была даже благодарна ему за его наплевательское отношение к ее законным выходным, или же она настолько сильно ему нужна, что все это стоит того, чтобы ее потревожить.

Когда он вернулся на кухню, она почувствовала, как у нее в груди разливается тепло. ГГ уселся возле плиты и откинулся на спинку стула. От него пахло лесом и немного по́том в сочетании с извечным маминым лавандовым мылом.

– Нашел что-нибудь? – спросила Эйра, разливая вскипевшую воду по двум чашкам – сама она чай никогда не пила, но теперь, когда он был у нее в гостях, ей тоже захотелось.

– Ты о чем?

– Да про Оффе, ты же был возле заброшенного дома. – Она присела, чтобы не стоять к нему слишком близко, но тут же вскочила снова. – Может, молока хочешь?

Холодильник стоял рядом с плитой, ей пришлось протискиваться мимо ГГ.

– Нет, никакого озарения на меня не снизошло, – покачал головой ГГ. – Я предпочел поехать туда один, чтобы посидеть в подвале и представить, как все могло бы быть. Калечить собственное тело ради того, чтобы выжить, продлить свое существование еще на несколько дней. Стоит ли оно того?

– А как насчет русского следа? Ты бросил его разрабатывать?

– Понемногу склоняюсь к этому. Ведь это же не преступление – приобрести дом. И нет ничего противозаконного в том, чтобы зарегистрировать фирму. Ни один из замешанных в этих махинациях преступных баронов или их ближайших подельников не въезжали на территорию Швеции и не покидали ее. Консалтинговые компании здесь и лазейки там, покажите мне человека, который бывал в церковном приходе Ботео.

– Возможно, нам стоит еще разок изучить все детали этого дела, – проговорила Эйра, правда, без особого рвения. – Скорее всего, мы просто что-то упускаем. Нет таких, кто не оставляет после себя следов.

ГГ улыбнулся.

– В твоем утверждении содержатся два отрицания, которые, согласно математической логике, должны дать плюс, но, к сожалению, не в данном случае.

Эйра как-то даже не думала об этом, впрочем, нет, думала, но не так. Короче, она вообще старалась не думать о том, что он выглядит чертовски привлекательным, когда улыбается.

– Мне долго не удавалось оттуда уехать, – продолжал ГГ. – Дождь все не кончался, и я присел на старом кухонном диванчике, который там остался. Я перечитал все, что у нас накопилось. Думал, в тишине мне удастся воссоздать более ясную картину случившегося. И знаешь, что мне пришло в голову?

Почему он так смотрел на нее, испытующе, словно у нее имелся готовый ответ?

– Нет, – ответила Эйра.

– Что я счастлив расследовать это дело вместе с тобой.

Он отставил чашку в сторону. Чайный пакетик остался лежать в ней – он что, так и не притронулся к чаю? Эйра мучительно соображала, что бы такое сказать.

– Мне, наверное, уже пора, – сказал ГГ, но все равно остался стоять и простоял, наверное, целую минуту, прежде чем откашлялся. – Я хотел сказать «до завтра», но завтра у меня выходной.

Дышать было совсем не трудно, вся проблема в том, как продолжать делать это в обычном ритме.

– Я завтра тоже свободна, – сказала Эйра, – но, если надо – приеду.

Она смотрела в окно, как он идет по саду, где она играла ребенком, и жалела, что ей не пришло в голову сказать что-нибудь еще, вдохновляющее или одобряющее, что-то, что сумело бы поднять ему настроение, заставило бы вновь почувствовать себя в ладу с самим собой, ведь он был хорошим, ужасно хорошим… Она смотрела, как за гаражом и кустами исчезает отъезжающая машина.

ГГ старше ее на двадцать лет, и он ее начальник. Он просто ценит ее работу, вот и все.

Эйра вдруг сообразила, что ее собственная машина брошена как попало на улице, и взяла ключи, чтобы переставить ее. Непонятно, какая логика руководила ею в дальнейшем, но, несомненно, она все же была. На заднем сиденье лежал еще один пакет. Почему бы не отвезти и его тоже, раз уж она все равно за рулем. После этого она отмоет и отскребет весь дом, выкинет старье и начнет новую жизнь.

Она покатила обратно к мосту Сандёбру и дальше на целую милю к северу, вдоль берега реки.

Двор усадьбы тонул во мраке, лишь в подвальном окошке горел свет. Дверь, как обычно, не была заперта, так что Эйра взяла на себя смелость без приглашения войти внутрь. И услышала, как Рикен наяривает на барабанах песню группы Queen – голос Фредди Меркьюри заполнял собой весь дом.

– Черт, ты меня напугала, – сказал он, когда она спустилась к нему в подвал. Он убавил громкость на магнитоле и отложил в сторону барабанные палочки. В гостиной теснились инструменты по соседству с двумя низкими диванчиками из дерева, когда-то купленными в кооперативе. Эйре было приятно вновь ощутить твердые подлокотники, упирающиеся ей в спину.

– Кто-нибудь в твоей семье избавлялся от «Фиата Пунто»? – спросила она, бросая ему пакет.

– Это еще что такое? – Рикен достал стопку подпорченных влагой школьных сочинений, датированных 1972 годом, те самые тетради, что валялись на заднем сиденье брошенной в лесу машины возле Жертвенного озера. Разумеется, Эйра узнала фамилию на титульном листе, еще бы, ведь Рикен с незапамятных времен был лучшим другом ее брата и ее, Эйры, первой большой любовью. Она несколько раз искала здесь Магнуса, пока тот не сел в тюрьму, и потом еще изредка приезжала сюда. Ей нравилось бывать у Рикена. Случались моменты, когда ей было наплевать на то, что у него во дворе громоздятся горы железного хлама и что она даже толком не знает, на что он живет – ей хотелось просто лежать, растянувшись на диване, и болтать о жизни. Он по-прежнему был самым неотразимым из всех, кого она знала, возможно, потому, что она продолжала видеть его таким, каким он был в юности, хотя уже не настолько диким и опасным. Однажды они даже переспали. Его тело оставалось все таким же хорошо знакомым, как тропинки, по которым она бегала в детстве. Эйра захихикала, лежа на диване. Ей на ум пришли строчки из старого детского стишка, который цитировал ГГ: Я тоскую по земле, по тем камням, где я играл ребенком.

Конечно, к тому времени она уже не была ребенком, но и взрослой не стала. Рикен был неким промежуточным этапом, когда все накладывает свой отпечаток, когда мечты о любви становятся реальностью.

– Розмари Стриндлунд, – прочел он, осторожно разъединяя отсыревшие страницы. – Должно быть, это моей тетки. Она переехала жить к своему сыну в Скёвде, мой кузен, я тебе про него рассказывал, – он заколачивает бешеные бабки в игровом бизнесе, настоящий гений в нашем роду. Где ты это раскопала?

Эйра рассказала о распотрошенной машине и упомянула причину, почему она там оказалась. Рикен припомнил, что да, родня действительно возмущалась по поводу какой-то автомобильной кражи, но это было лет пять или шесть назад, как раз, когда семья разбиралась в доме дедушки с бабушкой.

– Так, значит, вот где они лежали все эти годы, – он открыл тетрадь и прочел вслух сочинение о подземном мире, который обнаружился в реке, на глубине ста метров. – Ей бы следовало стать писателем, моей тетушке Розмари. Спасибо, дорогуша. Что я могу для тебя за это сделать?

– Перестать называть меня дорогушей.

Эйра достала из холодильника банку пива. Это означало, что она останется здесь ночевать.

– Ты не мог бы порасспрашивать среди своих, узнать, кто мог бросить тачку в лесу и кто там вообще часто крутится.

– Само собой, при условии, что смогу прищучить их, когда до них доберусь.

– Нет, прищучивать их не обязательно.

– Чертова легавая, – он притянул ее к себе и поцеловал в волосы. – Останешься?

ГГ сбросил в кухне свое пальто и досадливо поморщился, заметив отваливающиеся от ботинок ошметки глины. Он разулся и вытер самые грязные места половой тряпкой.

Грязь, принесенная из дома в лесу, не оставляла его в покое, словно сам мертвец стоял за его спиной. «Перестань быть таким мелодраматичным», – приказал он сам себе.

Патетичным.

Телефон совсем разрядился – и этот туда же. Он поставил его на зарядку и, прихватив бутылку виски и упаковку с едой навынос, уселся на диван. Служебная квартира состояла из вещей, которые сами по себе ничего не значили, – чистые поверхности столов, постель средней жесткости, все куплено в «Икеа». Было что-то приятное в пребывании в подобном месте, ощущение, будто ты присутствуешь здесь лишь наполовину.

По сути, он не ночевал в своей собственной постели с того самого вечера, когда в компании Эйры Шьёдин обходил рестораны в Хэрнёсанде.

Идиотская выходка с его стороны – навестить ее в выходной день. Чем он вообще руководствовался? Служебными мотивами? Или лично-служебными?

Не тем и не другим. Он стоял там как дурак, не имея ничего конкретного за душой. Единственный плюс – он удержался и не наделал еще больших глупостей.

ГГ наполнил бокал и уставился на висевшую над телевизором фотографию в рамочке, на которой неизвестно зачем был изображен мост в Нью-Йорке.

Ему вспомнился один старый разговор, который он давным-давно вел с Эйрой в машине, когда им в первый раз пришлось работать вместе. Тогда он довольно бесцеремонно, как он теперь понимал, поинтересовался у еще не знакомого ему полицейского сержанта насчет детей. Он очень хорошо запомнил свое первое впечатление о ней. Чувство собственного достоинства пополам с дружелюбием. Редкое понимание, которое он счел взаимным. Когда он говорил, она смотрела прямо на него, словно ей были важны не сами его слова, а то, откуда они исходят.

Но вот что она тогда ответила на тот его вопрос?

Он действительно пытался вспомнить. «Да», «нет» или «наверное»? Теперь это не играло никакой роли. Ведь он больше не окажется там снова, и уж тем более в ее компании. Очередная дорога, которая осталась в прошлом.

«A road to hell»[6], – подумал он, на ум пришел старый мотивчик, но он не помнил, как там дальше. ГГ поел немного остывшей лапши и почувствовал, как резвее побежала кровь по жилам, или же это выпитый виски давал о себе знать. Он даже переоделся в новые брюки и рубашку, которая пахла чистящим средством.

ГГ пожалел о своем поступке, как только поднялся по лестнице отеля «Штадт».

В баре было полно людей – не протолкнуться. Уж лучше бы он лег спать или же отправился куда-нибудь еще, где половая охота ведется не столь открыто.

Он слишком устал, чтобы напрягаться, пытаясь показать себя с самой лучшей стороны. Между прочим, он уже успел тут отличиться всего неделю назад, о чем, он надеялся, никто не узнает. И вот, поди же ты, он снова здесь, а взгляд против воли скользит по сторонам.

Вон та красивая, но неинтересная, а эта слишком юная – они сторонятся тебя, Жужу. Ты снова останешься один, всеми брошенный. Там была еще одна, по-будничному миленькая, типаж, который мог ему понравиться, безыскусная и даже смутно знакомая. Она улыбнулась ему. ГГ покрутил головой, вдруг она имела в виду кого-то другого. Он не мог вспомнить, видел ли он эту женщину прежде, но в глубине души понадеялся, что она не из тех, с кем он спал в безответственную пору своей жизни. Бывали периоды, когда он предавался любви, а бывали, когда он презирал самого себя.

Он знал, какой период у него сейчас.

Период поддержания местного производителя путем попеременного вливания в себя виски и джина с тоником. Период, чтобы подумать о том, что может сотворить с человеком одиночество.

Самое меньшее, что можно сделать, это улыбнуться кому-нибудь в толпе.

Ноябрь

В Лугнвике на заднем плане до сих пор висел утробный рев мощных двигателей и раздавался грохот – местная промышленность все еще цеплялась за свое существование. Лесопилка была закрыта, но вдоль берега до сих пор тянулся ряд жестяных строений рядом с действующей гаванью. Возле причала стоял огромных размеров сухогруз, рядом дожидались своей отправки штабеля древесины с лесопилки в Болльста.

– Как, по-твоему, похож он на человека, которому ты могла бы доверить покраску собственного дома? – спросила Силье, одной рукой копаясь в сумочке, а второй проверяя телефон.

Эйра скептически оглядела старую деревянную лачужку, оставшуюся со времен расцвета фабрики, где нынче размещалась фирма по предоставлению малярных услуг, пытаясь найти в ней хоть что-нибудь подозрительное.

Некий диссонанс, нечто фальшивое или ускользающее.

Это было ее идеей отправиться на фирму, где время от времени подрабатывал Ханс Рунне. Куда охотнее она обсудила бы эту мысль с ГГ, но у того выдалась пара выходных. Чуть раньше сегодня она просидела со следователем из отдела по борьбе с коррупцией, чтобы разобраться, как функционирует строительная отрасль и, прежде всего, уяснить себе ее темные стороны. Читала заявления и просматривала на экране рапорты о взятках и купленных договорах. Подрядчики, которые приплачивают за то, чтобы работы велись в стороне от бдительного ока некоторых проверяющих, благодаря чему становится проще использовать нелегальную рабочую силу и тем самым заколачивать куда больше бабок. Малярная фирма в Лугнвике казалась слишком мелкой для подобных махинаций, но, разумеется, даже среди мелких фирм есть те, которые балансируют на грани законности. Например, один владелец дачи в их округе получил накладную на триста тысяч крон и обязательство заплатить за работу, которая не была выполнена, – среди всего прочего там значился обструганный вручную пол восемнадцатого века, которым, очевидно, там даже и не пахло.

В малярной фирме в Лугнвике не было ничего примечательного, но Эйра была не из тех, кто делает преждевременные выводы.

В этом смысле она сравнивала себя с одним знакомым черным псом, который крепко вцепился в палку и не желает ее отдавать.

С востока дул ветер, неся с собой запах соли и моря.

– Не думаю, что они увлекаются взятками или черным налом, – наконец проговорила она. – Во всяком случае, не слишком сильно.

– Или запирают своих работников в заброшенных домах?

– И это тоже.

– Черт побери, – выругалась Силье, – кажется, я забыла дома свой снюс.

Извинившись, она отправилась в магазин, попутно проверяя пропущенные звонки.

Эйра же осталась стоять среди машин, пытаясь вкратце обобщить то, что они только что узнали.

Хозяином малярной фирмы являлся мужчина предпенсионного возраста. Год назад его компаньон, приятель одних с ним лет, вместе с супругой переехал жить дальше на север, в Арьеплог. Их влекли к себе снега, а в Онгерманланде уже нельзя быть полностью уверенным в том, что даже в декабре удастся прокатиться на лыжах.

Так что он поместил объявление в «Крамфорсбладет», и среди прочих претендентов на него отозвался Ханс Рунне.

– Он почти ничего не умел делать, но зато умел слушать и был готов много вкалывать. Приятный молодой человек и, кстати, всегда стучал, прежде чем войти. То, что с ним случилось, – ужасно, просто в голове не укладывается. Пообещайте мне, что засадите за решетку того гада, который с ним это сделал.

Ему уже звонили из полиции, как раз после случившегося. Молодой сотрудник очень вежливо поинтересовался у него, как Хассе чувствовал себя в последнее время и не было ли у него каких-нибудь проблем личного плана. Хозяин ни о чем таком не знал, и тогда тот полицейский вежливо поблагодарил его и отключился. Никаких подозрений или намеков, которые ему теперь предъявляют эти две дамы.

– Мы платим согласно трудовому кодексу, причем, уверяю вас, далеко не все так делают. Налоги и контрольные налоговые выплаты и прочая ерунда. На мне уже висит одно дело, сглупил однажды по молодости, но дал слово жене, что больше никогда не преступлю закон. У меня отняли водительские права и посчитали дело закрытым, но раз оказавшись в вашей базе данных, уже никогда от этого не отмоешься. Вы ведь уже пронюхали про это, да? Поэтому сюда приехали? Почему бы вам вместо этого не заняться криминальными элементами, которые готовы все захапать?

Когда же он предложил позвать свою супругу и продемонстрировать им финансовую отчетность за последние пять лет, дабы они смогли убедиться, как непросто вести дело в малонаселенной местности, они вежливо отказались.

Силье вернулась со снюсом за щекой. Странно, но это делало ее еще красивее – этакая дисгармония, которая лишь подчеркивала идеальные черты ее лица.

– Есть какие-нибудь новости от ГГ? – спросила она.

– А разве у него сегодня не выходной?

– Обычно это не мешает ему отвечать на звонки, – и Силье помахала телефоном. – Уже третий раз звонок переводят на меня, а я стою как дура и не понимаю, о чем вообще речь.

Груженная бревнами фура засигналила сзади, они подождали, пока она проедет и затихнет грохот. Эйра не разговаривала с ГГ с того самого вечера, когда он заявился к ней домой в Лунде – это было два дня назад.

– О чем хоть речь-то?

– Какой-то адвокат, который постоянно звонит и шлет сообщения. Очевидно, ГГ собирался встретиться с его клиентом, который сидит в Сальтвике. Ты что-нибудь об этом слышала?

Сальтвик – тюрьма под Хэрнёсандом, одно из трех самых охраняемых заведений страны. ГГ упоминал ее, Эйра была в этом уверена. Она как раз навещала в приюте свою маму, когда он позвонил, и она вышла в коридор, чтобы ответить на звонок. Было шумно, и ей то и дело приходилось переспрашивать.

– В этой тюрьме сидит человек, который, возможно, согласится дать кое-какие показания по интересующему нас делу, – объяснила она. – Насколько я поняла, это имеет отношение к отмыванию денег, но позже ГГ, кажется, передумал копать в этом направлении.

– Как это, черт возьми, похоже на него! – Силье явно не на шутку разозлилась, Эйра даже невольно попятилась от нее. – Почему этот идиот никогда не ставит никого в известность о том, где он и чем занимается? Рыщет повсюду как волк-одиночка и ни о чем не докладывает. О какой слаженной работе может идти речь, если главный следователь считает себя умнее всех остальных! У нас вообще должен быть прокурор, который активно руководит ходом следствия, – просто пока нет в этом необходимости, потому что нет подозреваемых, – но всем известно, что именно ГГ держит почти всю власть в своих руках, и ему это позволяют!

– Я видела его позавчера, – подала голос Эйра. – Вечером. Он проезжал мимо и заехал ко мне.

– Что, прямо к тебе домой?

Еще одна полная фура захотела протиснуться к гавани. Пропуская одну машину за другой, Эйра пыталась припомнить, о чем, собственно, говорил в тот вечер ГГ.

– Он ездил в Оффе на место преступления, – сообщила она, когда снова смогла услышать свой голос в удаляющемся грохоте, – но вот Сальтвик он не упоминал. Он не говорил ничего особенного про это дело.

«Единственное, что он сказал, – подумалось ей, – что он счастлив работать со мной».

Но что еще?

Он сидел в том заброшенном доме, в тишине и одиночестве, и спрашивал себя… о чем?

Было ли это важно?

– Я не любительница подчищать за остальными, – заявила Силье, открывая дверцу машины. – Пусть ГГ разбирается с этим сам, завтра, когда вернется на работу.

Эйра заехала за матерью в приют, чтобы забрать ее на ужин домой. Персонал помог Черстин привести себя в порядок, уложить в непривычной манере локоны. Раньше мама носила другую прическу, более лихую и не такую кудрявую.

– Я накупила еды в отделе деликатесов, так что нам не придется возиться с готовкой, – сообщила Эйра.

С боязливой улыбкой Черстин пристегнула ремень безопасности.

– Но это же, наверное, дорого?

– Ну, ты же понимаешь – самые дорогие я брать не стану.

Тревога за финансы стала первым признаком болезни, еще задолго до того, как забывчивость проявила себя в полной мере. В ту пору Эйра жила в Стокгольме, поэтому ей понадобилось какое-то время, прежде чем она сообразила, что речь идет о чем-то ином, нежели о проявляющихся с годами у пожилых скупости и занудстве. Зацикленность на цене каждого товара, страшно раздражавшая Эйру, вырезанные купоны на дополнительную скидку и никому не нужные скатерти, «потому что она получила такое хорошее предложение в книжном клубе». Эта черта характера всегда присутствовала у ее матери – затаенная тревога, которая со временем только еще больше усугубилась. Черстин вполне хватало ее пенсии, как и раньше зарплаты библиотекарши, в доме никогда ни в чем не было недостатка, но речь шла не о цифрах на банковском счете. Сколько бы Эйра ни уверяла маму, что им есть на что жить и что деньги для них не проблема, все было напрасно – напротив, Черстин начинала еще больше переживать, потому что это доказывало, что на Эйру нельзя положиться. Кто знает, что ждет ее впереди, страх оказаться от кого-то зависимой, что придется клянчить, умолять и загонять себя в долги. При этом Черстин считала, что нельзя так наплевательски относиться к ценам на вещи, забывать, откуда ты родом, воспринимать свое собственное безопасное и надежное существование как данность.

Они проезжали под арочным мостом, где какой-то художник розовым неоном написал «Мои мечты – твое желание».

– Ты прямо сейчас можешь начать просматривать книжные полки, пока я буду накрывать на стол, – сказала Эйра.

– А зачем мне это делать?

– Чтобы посмотреть, каких книг тебе не хватает и какие ты бы хотела взять с собой. Мы же говорили об этом.

– Нет, не нужно.

Эйра поставила варить картофель и нарезала салат, вскрыла упаковку с лососем и разложила на тарелке закуску, антипасти с ветчиной и салями, натертый пармезан, который обожала ее мама. Выложила готовый шоколадный мусс в креманки, вместо того чтобы оставить его в пластиковых формочках. Эйра испытала легкий шок, когда увидела, сколько стоит в магазине крошечный кусочек копченого лосося – в реке же полно рыбы!

«Я сама ничем не лучше», – подумала она, отправляясь за мамой, чтобы пригласить ее за стол в гостиной.

Яблоко от яблони недалеко падает.

Черстин сидела и перелистывала сборник стихотворений Биргера Нормана. «Поэзия, – подумала Эйра, – ну конечно!» Коротенькие строчки, промежутки между словами. Приближаясь к концу стихотворения, не обязательно даже помнить его начало. Уже с младенчества она буквально купалась в поэзии, потому что ее мама не умела петь, но при этом считала, что ребенку с малых лет необходимо впитывать богатство и мелодику родного языка, особенно в таком месте, где всего два поколения назад были трущобы. Поэтому вместо того, чтобы петь своим детям колыбельные, Черстин читала им стихи.

Вот на что Эйра должна была обратить внимание. Больше читать матери вслух, когда та совершенно утратила охоту к чтению. Ритм, который убаюкивал, дарил ощущение покоя и безопасности.

Стихотворения были записаны даже на виниле, поэты Одалена самолично читали их на свенскмоле. Пока Эйра росла, пластинки каждое воскресное утро крутились на проигрывателе, словно вместо церковной проповеди.

Поэзия, она не для рифмы,

Не ради красного словца.

Она срывает пелену с глаз,

и ты видишь привычные вещи

совсем другими[7].

На Эйру накатила усталость при одной лишь мысли, сколько еще всего припрятано на чердаке и в подвале этого дома, следы прожитых здесь жизней. Как она может выкинуть все это без Магнуса? В одиночку решить, что ценно, а что нет, что вышвырнуть, а что оставить?

Молчание могло затянуться, поэтому, пока они ели, на кухне работало радио. После ужина Эйра включила телевизор, но тут же об этом пожалела, когда начался выпуск новостей: убитый на вилле в Тэбю мужчина и произошедшее где-то землетрясение, столько-то погибших. Эйра поискала какой-нибудь канал посимпатичнее и вдруг поняла, что ведет себя прямо как мама, когда та в детстве пыталась оградить маленькую Эйру от льющихся с экрана ужасов, выбирая только доброе и хорошее. Например, передачу «По следу», во время которой они соревновались, кто первый догадается о конечной цели кругосветного путешествия, были в курсе про французского лауреата Нобелевской премии и помнили названия китайских блюд. Чаще всего выигрывала Черстин, но сейчас она сидела молча. Эйра пыталась ее расшевелить, заставить что-нибудь вспомнить, что-то такое, о чем они когда-то слышали или должны были знать, но мамины глаза постепенно закрывались, голова все больше тяжелела, клонясь на грудь. Внезапно Черстин вздрогнула и очнулась. Растерянность во взгляде, когда она поняла, где оказалась.

– А где же Магнус? Он что, куда-то вышел?

– Его здесь нет, мама.

– Он никогда не умел приходить вовремя. Ума не приложу, что мне делать с этим мальчишкой.

Эйра плеснула немного вина в бокал, хотя от выпитого ее клонило в сон.

«Все, чего ты боялась, – подумала она, – уже случилось».

– У Магнуса все хорошо, – предпочла сказать Эйра на этот раз, ради тишины и спокойствия, ради этого редкого ощущения иметь возможность сделать что-то хорошее для своей мамы. – Просто сейчас он немного занят.

Она помогла ей принять ванну и подняться по лестнице в спальню. Там ничего не поменялось. Эйра убралась здесь чуть тщательнее, чем в других комнатах, перенесла на подоконник пару растений в горшках, которые еще не успели засохнуть.

Похлопывание по щеке, пожелание спокойной ночи. Эйра удивилась и даже малость растерялась, когда Черстин заключила ее в долгие объятия.

«Ты забыла, мама, что мы не обнимаемся?»

После Эйра еще долго лежала, прислушиваясь к сопению за стеной – обе двери спален она оставила открытыми. Ненадолго засыпала, потом снова просыпалась, вставала и проверяла, как там мама – прямо как новоиспеченный родитель: дышит ли она, не свалилась ли с кровати? Как бы ей хотелось, чтобы существовала некая математическая формула, с помощью которой можно было рассчитать, насколько болезнь завладеет мамой через год или четыре, когда ее любимый ребенок отсидит свой срок. Эйра проворочалась под одеялом, вспотела и открыла окно, за которым – одеяла облаков, освещенные луной.

«Возвращайся домой, придурок, – сказала она в ночь, словно Магнус мог ее услышать – за высокими стенами, в двадцати пяти километрах отсюда. – Скорее возвращайся домой».

Ее разбудил звук, донесшийся с нижнего этажа. На часах еще не было шести, но мама уже вовсю хозяйничала на кухне.

Побулькивая и шипя, работал перколятор. Эйра воздержалась от того, чтобы проверить, сколько Черстин положила в него кофе. Также она ни слова не сказала о постели, которая промокла от мочи – только прошмыгнула украдкой в прачечную с простынями в руках и скинула их в кучу на полу, решив, что сегодня же купит новую стиральную машину. Постаралась не нервировать маму во время завтрака, когда та порой замирала на минуту или две с недоеденным бутербродом в руке.

По дороге к машине Черстин увидела соседа и остановилась поболтать через забор, как в старые добрые времена. Радостный Патраск прыгал рядом.

– Как, Аллан, ты снова завел себе собаку?

– Ну! Разве не красавец? – сказал Аллан Вестин, стараясь не смущать Черстин напоминаниями о ее забывчивости.

Эйра отошла в сторонку, чтобы им не мешать, и тут в ее кармане завибрировал телефон. Сообщение от Сильи:

Ты где?

Эйра написала в ответ, что она на дороге в Крамфорс, попутно поглядывая в сторону мамы, которая просто заливалась соловьем.

Случилось что?

Она прикинула, сколько времени ей понадобится, чтобы довезти Черстин до приюта, и почувствовала, что ее прямо-таки разрывает на части. Часы и минуты, ответственность за свою работу, человек погиб и это дело на ней, ну хорошо, пусть не только на ней, воздадим ему за это должное, но она обязана стремиться к хорошим показателям, если хочет оказаться подальше от этой заплатки на Земле, где она играла ребенком, микрокосмоса, где время тянется невыразимо медленно, пока два старых человека стоят и болтают о том, что уже завтра будет забыто.

– Мама, прости, но мне нужно на работу. Нам пора ехать.

– Как? Мы даже не выпьем по чашечке кофе?

В руке вибрировал ответ от Сильи:

Можешь приехать в Сундсвалль?

Эйра открыла дверцу машины и подхватила маму под локоть. Аллан Вестин поддержал ее.

– Езжай с дочкой, Черстин. Ты же знаешь, какая сейчас молодежь пошла – не угонишься за ней. Заходи как-нибудь в другой день.

Хорошо, а в чем дело-то? – отбила Эйра, заводя мотор.

Ответ последовал незамедлительно.

Позже объясню.

Силье скинула ей какой-то адрес, и на этом все. Оставив маму в приюте в Крамфорсе, Эйра попыталась дозвониться, но линия была постоянно занята.

Час спустя она уже сворачивала на Эспланаду, главную улицу Сундсвалля. Там она сбросила скорость и поползла вдоль ряда домов, сверяясь с их номерами.

Вот и он, возведенный на рубеже веков дом, с балкона которого, перегнувшись через перила, можно смотреть сверху на кроны деревьев, растущих по обе стороны бульвара. Однажды она уже сидела на этом самом балконе, в перерыве между двумя поездами, и ГГ угощал ее красным вином, они разговаривали о деле Лины, и он посчитал его закрытым.

– Почему мы должны встречаться именно здесь? – спросила Эйра, выходя из машины. Она наполовину заехала на тротуар, хотя парковка здесь была запрещена.

Силье ждала на лестнице снаружи.

– Имей в виду, это неофициально. Никому из начальства я не говорила, и на работе тоже никто ничего не знает.

– О чем ты? Что-то случилось?

– Не знаю. Понятия не имею.

Силье отперла тяжелую дверь подъезда ключом. Изнутри подъезд выглядел мрачно и торжественно – именно таким запомнила его Эйра, когда была здесь в прошлый раз. Каменная мозаика пола, железная решетчатая дверь перед лифтом.

Ей стало трудно дышать.

– Мне так и не удалось связаться с ГГ, и тогда я позвонила его сыну. Вчера, поздно вечером. Он живет в Осло и сегодня рано утром он перезвонил мне и попросил зайти к отцу. ГГ всегда хранил запасной ключ от своей квартиры в ящике стола на работе. То, что мы сейчас делаем, мы делаем как бы по просьбе родственников.

Лифт заскрипел, карабкаясь наверх.

– Почему неофициально?

– Назовем это обычным проявлением внимания.

Эйра увидела отражения их лиц в зеркалах кабины – ее собственные бледность и испуг, помноженные на бесконечность.

На четвертом этаже Силье так стремительно дернула решетку, что лифт остановился на двадцать сантиметров ниже уровня пола. Дверь все же удалось открыть, и они смогли выйти.

– Я не такая дура, чтобы идти туда одной, – сказала Силье. – Но ты, наверное, спрашиваешь себя, почему я позвонила именно тебе.

– Здесь, в Сундсвалле, наверняка есть и другие, к кому можно обратиться.

– У меня сложилось впечатление, что ты не будешь попусту молоть языком. Не станешь шляться по коридорам и распускать сплетни.

– Этим я точно не занимаюсь, – пробормотала Эйра, чувствуя себя польщенной и вместе с тем мечтая, чтобы Силье выбрала себе кого-нибудь другого.

Она не испытывала ни малейшего желания стоять без ордера перед этой массивной, выпиленной из невесть какой породы дерева дверью, украшенной большой табличкой с именем.

«Г. Георгссон».

Смотреть, как ее коллега проворачивает ключи в обоих замках, кладет руку на дверную ручку. «Даже без резиновых перчаток, – успела промелькнуть мысль, – разве мы не должны их надеть?»

– Такое случалось прежде, – тихо проговорила Силье, – что он пропадал. Уходил в запой.

Рекламные листовки посыпались под ноги, стоило им открыть дверь. Белые конверты, выпуски местной газеты – чувство дежавю с другой квартирой, в которую Эйра заходила совсем недавно. Похожие запахи, тот же спертый воздух.

– Не слишком ли много их тут скопилось всего за несколько дней? – сказала она, легонько пнув кучу валявшейся на полу корреспонденции. Мелькнула обнадеживающая мысль, что он живет где-то еще, только этим можно было объяснить тот беспорядок, который предстал их глазам.

– Многие не любят возиться с почтой, – возразила Силье, – ленятся распечатывать ее и вообще предпочитают закрывать глаза при виде белого конверта.

Не разуваясь, она направилась прямиком в гостиную в дальнем конце квартиры. Эйра же прямо-таки физически ощущала свое нежелание следовать за ней, вторгаться в его частные владения. Они не должны так поступать, сначала нужно заполучить постановление прокурора, и вообще – необходимы серьезные основания для подобных действий.

Высокий потолок, лепнина и гнутая деревянная мебель, которую можно встретить в магазине «Все для вашего интерьера», светлая и легкая, шведская и датская.

Перед спальней Силье остановилась. Дверь была приоткрыта, она толкнула ее локтем.

– Его здесь нет.

– Слава богу.

Голова закружилась. Эйра ухватилась за косяк, чувствуя, как ее постепенно отпускает напряжение. Внутри царил кавардак, смятое и кое-как брошенное постельное белье. На подоконнике давным-давно засохшие растения.

– Честно говоря, я думала… – Ее коллеге даже не нужно было заканчивать фразу – Эйра и так все поняла. У каждого полицейского на счету немало подобных квартир, когда кто-нибудь перестает отвечать на звонки, когда из ящика для писем выпирает почта, а наружу пробиваются подозрительные запахи. Это было их работой – входить туда, куда больше никому нельзя войти. Зачастую речь шла даже не о преступлении. Сердечный приступ, инсульт, или кто-нибудь упился до такой степени, что не выдержали органы. Передозировка, депрессия с наихудшим из возможных исходов. Все эти мысли пронеслись сейчас у нее в голове.

Эйре пришлось присесть на первый попавшийся стул – им оказалось глубокое кресло с подушкой из овчины на сиденье. Глянула вниз, на переполненную окурками пепельницу, стоявшую рядом на мягком ковре – весь пол вокруг был усыпан пеплом, валялась наполовину пустая пачка сигарет той самой марки, которая так нравилась ГГ. По всему выходило, что Эйра последняя, кто его видел. Он сел в свою машину возле ее дома в Лунде и выехал на шоссе – но куда он направился?

Казалось невероятным, что ГГ мог вляпаться в какую-то историю. Рослый мужчина за пятьдесят, причем Эйра была почти уверена в том, что он занимается спортом, во всяком случае, его тело выглядело натренированным. Он был гибким и жилистым, почти как бегун на длинные дистанции. Да и потом, кого попало не берут на должность главного следователя Отдела по расследованию особо тяжких преступлений. Он был умен, отлично знал свое дело и обладал огромным опытом. Эйра никогда не замечала в нем склонности бросаться вперед очертя голову или идти на неоправданный риск.

События последних дней свалились в одну кучу. Слишком уж много всего. Она была сосредоточена на расследовании, но, помимо этого, встречалась с Рикеном и Августом, правда, теперь это казалось таким далеким. Еще она ездила в Умео и Мальмберг, а перед этим они вместе с ГГ допрашивали свидетелей, были у бывшей жены покойного, ходили по ресторанам Хэрнёсанда. Тот вечер, осенило вдруг Эйру, когда они ужинали в ресторане. ГГ еще выпил вина и не мог сесть за руль, как давно это было?

Дней восемь или девять назад?

Она слишком стремительно вскочила на ноги, комната вновь поплыла перед ее глазами – низкое кровяное давление. Возможно, запоздалый шок. Эйра вышла в прихожую и осторожно поворошила валявшиеся на полу газеты, сверяя даты и дни недели. Из кухни донеслось дребезжание дверцы холодильника, которую открыли и снова захлопнули. Ворчание Силье: «Я о таком даже не догадывалась, но теперь приму к сведению. Чертов идиот, сколько времени у тебя валяется здесь этот сыр?»

Эйра выпрямилась и увидела бутылки на разделочном столе позади себя. Мух, пировавших на остатках красного вина.

– Думаю, он снимает служебную квартиру в Хэрнёсанде.

Когда они вышли на улицу, на лобовом стекле под дворником торчал штраф за стоянку в неположенном месте. Эйра сорвала бумажку, даже не взглянув на нее.

– Мы должны объявить тревогу, – сказала она. – Могло случиться все что угодно, нужно поставить в известность прокурора.

Силье поглядела на небо – оно было почти такого же цвета, что и асфальт под их ногами.

– В прошлый раз, – медленно проговорила она, – с ним приключилась похожая история. Это было довольно давно, после развода с женой, причем ГГ утверждал, что расставание произошло по обоюдному согласию. В тот раз он сел на финский паром, а все мы знаем, чем мужики занимаются на финских паромах.

– Надираются, – кивнула Эйра, – играют в одноруких бандитов. – Будучи подростком, она сама не раз напивалась в стельку на паромах, но это было давно.

– Да, он только и делал, что торчал в баре, даже ни разу не заглянул в тамошний буфет с его деликатесами.

Эйра подумала о том вечере в Хэрнёсанде. ГГ взял бокал вина, потому что планировал заночевать в городе, но вдруг все было наоборот и он остался на ночь, чтобы можно было напиться? Еще один случай всплыл у нее в голове: утро, когда он выглядел заметно потрепанным, и ей даже показалось, что она учуяла исходящий от него характерный запах, но не придала этому значения. Время от времени все выпивают, особенно когда находятся в другом городе – чем еще занять себя по вечерам?

– Несколько суток он мотался туда-сюда по Ботническому заливу, – продолжала Силье, – несколько ночей провел в отеле по ту сторону пролива Норра-Кваркен. Якобы ему захотелось увидеть горизонт, как объяснял он впоследствии, когда наконец вернулся домой и взял себя в руки. Это он так оправдывался за то, что упился в стельку и растерял последние мозги.

Она смотрела мимо Эйры в сторону моря, которое начиналось сразу за каменными домами, что высились по обеим сторонам городского бульвара.

– Я не хочу сказать, что он алкоголик. Во всяком случае, мне ничего об этом не известно, и я в это не верю, но когда ГГ срывается, то бог его знает, куда это может привести. Но пока он справлялся со своей работой, я предпочитала закрывать на это глаза.

Голос напарницы звучал сердито, да и сам вид у нее был сердитый, и все же она взяла на себя труд раздобыть ключи – зачем? Чтобы уберечь шефа от позора? Чтобы больше никто не видел его таким, в невменяемом состоянии?

– Мы больше не сможем проникать ни в чьи квартиры под предлогом помощи родственникам, – заметила Эйра.

– Тут ты права.

– Тогда я по дороге позвоню прокурору.

Они сели каждая в свою машину. Эйра врубила на полную катушку радио, по которому гнали поток рекламы – сладкоречивые песенки о быстрых выигрышах в казино и строительном торговом центре в Бирста, где есть все, что только душе угодно.

Коробки торговых центров на окраине города проплыли мимо, на трассе Е4 движение стало свободнее. Эйра следила за дорогой. Не в широком и само собой разумеющемся смысле, обращая внимание на скоростной режим и остальных участников движения, а пристально глядя на сам асфальт, ныряющий серой лентой под колеса, километр за километром твердой, чуть зернистой поверхности.

Разумеется, могли существовать вполне естественные причины, почему ГГ не берет трубку. Не менее трех-четырех навскидку. Он мог познакомиться с женщиной, валяться где-нибудь в пьяном угаре, отправиться на море и даже просто выключить звук мобильного телефона.

Поэтому Эйра больше склонялась к тому, что случилось что-то еще. Ей не хотелось верить, что ГГ способен вот так просто все взять и бросить, но она его почти не знала. Картинка рассыпалась на кусочки. Эйра видела умного делового следователя, которым она восхищалась и которому хотела нравиться.

«Он – полицейский, – твердила она себе, – и задействован не только в нынешнем расследовании, но и еще во множестве других, текущих и уже закрытых дел, где преступники уже схвачены или до сих пор разгуливают на свободе».

Самым вероятным казалось, что над ним нависла угроза или даже несколько угроз.

Потому что он действительно был обязан взять трубку.

Над гаванью в порту Хэрнёсанда кричали чайки. Эйра вышла из машины глотнуть свежего воздуха, пока ждала на стоянке полицейского участка. Когда появилась Силье, в руках у нее были ключи.

– Официально я сняла эту квартиру на ночь, – сообщила она.

Прокурор решил пока подождать с формальностями. Квартира для ночевок являлась собственностью полиции, и, подписав договор, Силье тем самым юридически становилась на одну ночь ее полноправной хозяйкой. Это освобождало их от бумажной волокиты и риска, что вся эта история получит огласку.

Следователь убойного отдела, который по неизвестной причине исчезает в самый разгар расследования. Никому не хотелось думать о том, во что это выльется, если станет достоянием СМИ.

– Мне выдали запасной ключ, поскольку ГГ не вернул свой. Женщина, с которой я разговаривала, была, мягко говоря, не в духе. Она много раз посылала ему сообщения с напоминаниями, но ответа так и не получила.

Они пешком преодолели короткий участок пути. Так было быстрее, чем кружить на машине по улицам с односторонним движением, выискивая место для стоянки. Между зданиями задувал ветер с моря.

Перед нужным домом Силье остановилась и натянула резиновые перчатки.

– Никогда не помешают, – заметила она.

Эйра покопалась в карманах в поисках перчаток, которые всегда там лежали, будь на ней униформа или гражданская одежда, как сейчас – это было частью повседневной рутины, о которой она редко задумывалась. И тут же почувствовала, как вспотели под плотным пластиком руки.

Они ни слова не сказали друг другу, когда Силье отперла квартиру.

Никакой почты внутри не было. Только несколько рекламных листовок, которые плевать хотели на табличку с предупреждением о том, что здесь это добро не нужно.

Внутри ничем не пахло. Действительно, почти ничем.

Слабое жужжание холодильника. Шорох их мягких подошв по покрытому линолеумом полу. Это была безликая однушка со спальным альковом и крошечной кухонькой – ни одного укромного уголка, все на виду. Силье наклонилась над упаковкой с едой на журнальном столике, в ней еще оставалось немного лапши.

– Явно не вчерашняя.

Занавеска перед кроватью была поднята. Смятые простыни, скомканное в ногах одеяло, углубление на подушке. Рядом на стуле висела рубашка, на сиденье лежали трусы.

– Не похоже, чтоб он съехал, – заметила Эйра.

– Или же он ждал, что кто-то другой придет и приберет за ним. Разве это не похоже на нашего ГГ?

Возможно, это было всего лишь шуткой, обычным служебным сарказмом, но никто из них не улыбнулся.

Дверь в ванную отворилась со скрипом.

Эйра уставилась на зубную щетку, криво лежащую на раковине. На сплющенный и закрученный тюбик зубной пасты, из которого явно выжимали последнее.

Пустота, оставшаяся после него. Брошенные вещи.

– Эйра, можешь подойти сюда? – донеслось из кухни.

Он лежал там, мобильный телефон. Загороженный бутылкой виски, чашками и бокалами, но все же вполне себе заметный на кухонном столе. В него был воткнут шнур, он находился на зарядке.

Силье ткнула в телефон хлебным ножом, чтобы засветился экран. На рабочем столе – младенец, смеющийся беззубым ртом.

– Это его? – спросила Эйра.

– Ребенок-то?

– Я про телефон.

– Внук, наверное, – невпопад ответила Силье.

Номер ГГ значился одним из первых в списке контактов Эйры, недолго думая, она его набрала. Экран замигал, сигнал поступил с секундной задержкой. Ударные и следом гитара, одна из самых известных композиций Брюса Спрингстина, она столько раз слышала это вступление на работе, в машине, где бы они не оказались.

Они обе тупо уставились на телефон, где теперь светилось ее имя.

Эйра Шьёдин.

– Да не мог он, черт его дери, просто так оставить свой телефон, – жалобно проговорила Силье.

– Он поставил его на зарядку, а потом забыл. Такое часто бывает, – заметила Эйра.

– На три дня, что ли, забыл?

– А разве у него не было несколько телефонов: один для работы и второй личный? – Эйра попыталась воскресить в памяти образ ГГ, разговаривающего по телефону. Это было нетрудно, потому что он занимался этим постоянно, но она не могла вспомнить сам аппарат, только лицо ГГ в профиль, когда он отворачивался – прямая шея, редкая улыбка.

– Насколько я знаю ГГ, он не в состоянии уследить сразу за двумя телефонами. Он – главный следователь и постоянно кому-то звонит.

Силье шарахнула кулаком по разделочному столу, отчего телефон подпрыгнул.

– Так куда же он, черт возьми, намылился на этот раз?

Они ели пасту в ожидании, пока прокурор Нора Берентс доберется до Хэрнёсанда. Зеленые горошины поблескивали в каком-то сливочном соусе. Когда пришло сообщение, что она уже на мосту Эландсбру, Силье и Эйра встали из-за стола, оставив еду наполовину недоеденной.

– Я распорядилась насчет кабинета, где нам никто не помешает, – сообщила Беренс, когда они встретились с ней одиннадцатью минутами позже на входе в полицейский участок. Прокурор была новичком в их округе, но при этом набившим руку профессионалом. По слухам, на ее решение оставить Стокгольм повлиял сложный развод с мужем и, кажется, какой-то конфликт на работе.

Она закрыла за ними дверь.

– У вас есть какие-либо предположения о том, где может находиться Георгссон?

В конце концов, она еще не настолько хорошо его знала, чтобы называть просто ГГ, или же принадлежала к тому типу людей, которые не признают фамильярностей.

– Ни черта, – коротко отрубила Силье.

Она сообщила все: что они видели в обеих квартирах и сколько времени ГГ недоступен. Пока коллега говорила, Эйра глянула на часы – обычный аналоговый циферблат на стене. Стрелка двигалась вперед рублеными движениями, каждая минута – рывок вперед.

Время – семнадцать часов семь минут. Скоро будет почти трое суток с тех пор, как она видела его последний раз.

– А как насчет расследования, которое он сейчас ведет? – спросила Берентс. – Попробуем зайти с этого конца. Есть ли что-то, что наводит вас на эту мысль, кроме того, что жертва – мужчина почти одних с ним лет?

– Сорок семь, – вставила Эйра. – В смысле, столько было Хансу Рунне. ГГ же чуть постарше…

– Пятьдесят пять, – подсказала Силье.

Образ актера предстал перед Эйрой в другом свете, перед глазами промелькнули его старые театральные снимки, пока прокурор ждала, не скажут ли они что-нибудь еще.

Сыгранные им роли. Эйре почудилось, что среди них были герои, похожие на ГГ. Не Гамлет, конечно, но Макбет уж точно, из которого в памяти со школьной скамьи засела лишь одна-единственная фраза, что жизнь – это история, рассказанная идиотом. И еще немножко проповедник из «Иерусалима» Сельмы Лагерлёф, из-за которого целая деревня распалась и ушла.

Дело было во взгляде, что-то властное и горящее собственным светом.

Стрелка совершила еще один прыжок вперед.

17:08.

– Каким он был в последнее время?

Миг тишины.

– Недоступным, – произнесла Силье. – Говорил, что есть кое-что, оставшееся без внимания и что он должен это доделать. В расследовании могут фигурировать факты, о которых мы не знаем.

– А его личные отношения?

В воздухе повисло напряжение, какое бывает, когда неправильно подключают электрические провода. Эйра потянулась к графину с водой, которую неизвестно когда меняли. Во рту пересохло.

– Про это я мало что знаю, – ответила Силье. – Пять лет назад развелся, имеет двух взрослых детей, сейчас живет один, если это то, на что вы намекаете.

– Я думаю, ты знаешь, на что я намекаю, – сказала Нора Берентс. – Георгссон выглядел подавленным в последнее время? Много пил, сорил деньгами? Вы же полицейские, должны знать, какие вопросы надо себе задавать.

В ушах прокурорши раскачивались серьги с серебряными подвесками в виде крошечных планет, искусно украшенных разноцветными камнями, которые шли вразрез с ее строгим костюмом. Эйра поймала себя на том, что пялится на них вместо того, чтобы встречаться с ней взглядом.

– В последний раз, когда я его видела, он казался слегка подавленным, – наконец тихо проговорила она. – Я имею в виду самый последний раз, трое суток назад, в районе восьми часов вечера. Он заехал ко мне, когда возвращался с места преступления в Оффе, я живу неподалеку от шоссе.

Прокурорша опустила взгляд на экран своего айпада, сделала пометку.

– Это был последний раз, когда вы его видели?

– Самый последний, – заверила ее Силье.

– Ты говоришь, он был подавленным. В каком смысле?

Эйра сделала несколько больших глотков. Вода оказалось пыльной и затхлой. Не стоило ей так говорить о своем шефе, это было гадко и неправильно, его личная жизнь касается только его.

– Он говорил про расследование. Про нынешних хозяев заброшенного дома, что эта ниточка, судя по всему, никуда не ведет, а еще про то… – Эйре пришлось перевести дыхание и глотнуть, в горле горело, – в чем состоит ценность жизни.

Взгляд прокурорши, казалось, проникал ей в самую душу.

– Если я спрошу вас напрямую…

– То ответ будет «нет», – тут же ответила Силье. – ГГ не тот человек, чтобы покончить с собой.

– Я понимаю, что для вас это трудно, но вы же понимаете, что мы обязаны об этом спрашивать, как если бы речь шла о любом другом человеке.

– Тем, кто совершает самоубийство, зачастую кажется, что без них мир станет только лучше, – заметила Силье. – Они страдают заблуждением, что они – лишний груз, балласт. ГГ же скорее считал, что мир стал бы лучше, если бы в нем было побольше таких, как он.

– Взгляды людей могут меняться, когда они находятся в депрессии или испытывают жизненный кризис, – заметила в свою очередь прокурор и перешла к другим делам, которыми занимался ГГ. Возможные угрозы со стороны тех, кого он отправил за решетку. Если они не найдут его в течение ближайших часов, то придется заняться этим делом вплотную. Кого недавно выпустили из тюрьмы? У кого имеются родственники, жаждущие отмщения? Завтра Берентс потребует выписку из банка и от оператора сотовой связи.

Сделав несколько звонков, прокурор сообщила, что теперь она формально входит в следственную группу, занимающуюся найденным в Оффе трупом.

– Так что всю полученную информацию станете докладывать непосредственно мне, – сказала она.

– А ГГ, – спросила Силье, – кто займется им?

– Вы же понимаете, что вы очень тесно работали с ним и слишком к нему привязаны. Вам придется доверить эту работу другим.

Сколько раз он думал, что оказался в темноте, когда речь шла всего лишь о нехватке света. В темноте, к которой могут привыкнуть глаза и где можно различить нюансы и тени.

Здесь же совсем другое.

Рука пропадает из виду, стоит поднять ее перед лицом. В ней до сих пор пульсирует боль, с тех пор как он пытался выломать дверь, стучал и ругался. По идее, он должен быть в ярости на того, кто это сделал, но злости больше нет. Он сидит и посасывает пальцы, помня про обеззараживающее свойство человеческой слюны. Ощущает вкус крови во рту.

Ночь прошла, но неизвестно, кончился ли день. Неужели он здесь уже третьи сутки?

Он сидит, наклонившись вперед, почти скорчившись, на нижней полке в погребе. Твердое дерево натирает позвоночник и копчик. Пол из плотно спрессованной земли будет помягче, но там полно всяких ползающих тварей. Ему не хочется, чтобы насекомые воспользовались его телом и залезли в него, пока он спит. Он слышал про летучих мышей, обитающих в подвалах, говорят, это их излюбленное место, и что это будет настоящая катастрофа, если все подвалы и погреба снесут и летучие мыши исчезнут из фауны, но раз так, то разве не должно быть какого-нибудь отверстия, через которое эти зверьки могли бы проникать внутрь?

Он заново ощупывает потолок над собой.

И как только им удается всю жизнь проводить в этой кромешной тьме?

Отверстие действительно имеется, отдушина, чтобы внутрь проникал воздух, но ее диаметр гораздо ýже его руки. Он ищет в темноте какой-нибудь предмет и натыкается на консервные банки. Есть еще бутылка, но она пустая. Он разбивает ее о железную дверь.

Отбитым горлышком наносит удары вокруг отдушины, на него сыпятся земля и стеклянная крошка. Горлышко трескается, ударившись о камень, но отверстие в стене больше не становится.

«Думай, – громко приказывает он себе, – мозги – это все, что у тебя сейчас есть».

Вначале он пытался считать минуты, но быстро уснул. А когда проснулся, то не знал, сколько прошло времени. Он так кричал, что сорвал голос, хотя и знал, что его никто здесь не услышит.

Когда они взбирались на скалу, в его кармане была почти полная бутылка воды.

Увидеть, сколько осталось от нее сейчас, не представляется возможным, но он чувствует, что она изрядно полегчала. Теперь только время имеет значение. Сколько он сможет выдержать до следующего глотка.

Было еще темное утро, почти ночь, когда Эйра въехала в Крамфорс. Пустые улицы, погасшие окна полицейского участка.

Часы в машине показывали 05:23. Ей удалось вздремнуть пару часов на диванчике, но приснившийся ей сон оказался настолько сумбурным, что буквально вытолкал ее обратно в реальность. Детали расследования перемалывались в голове и смешивались с паническими видениями об ускользающем времени.

Она устроилась в самом дальнем кабинете и ввела свой логин и пароль на стационарном компьютере. В течение дня ей пришлют служебный ноутбук, и у нее наконец-то появится возможность доступа к материалам расследования из любого места, где бы она ни находилась. С ним она сможет заниматься делом даже по ночам, что зачастую являлось привилегией лишь тех, кто постоянно здесь работал.

Правда, ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы днем раньше задать вопрос про ноутбук. Эйра выросла без привычки требовать что-либо конкретно для себя, предпочитая приспосабливаться к существующим обстоятельствам, какими бы погаными они ни были. Ты либо терпишь то, что есть, не позволяя себе превращаться в нытика, который только и делает, что лежит да канючит, либо выходишь на открытую демонстрацию. Требование – такая вещь, которую надо выдвигать сообща, а не поодиночке.

– Ну, разумеется, – ответила прокурор, – ты же одна из тех, кто больше всего задействован в этом расследовании. Я прослежу, чтобы завтра прямо с утра прислали еще один компьютер. Если понадобится, тебе подправят договор о найме на работу.

Ощущение легкого головокружения. Как же это, оказывается, все-таки просто – потребовать и получить.

Ноутбук уже плывет по морю, на нем будут установлены все необходимые обновления или что там полагается. Эйра прямо-таки кожей ощущала, как бежит время, пульсируя, словно кровь по венам. Сегодня уже четвертый день, как о ГГ ни слуху ни духу.

Она решила просмотреть все материалы дела с удвоенным вниманием. Не существовало ни малейшего повода, который позволил бы думать, что его исчезновение как-то связано с текущим расследованием, и все же его тень ложилась на каждую страницу.

Что ГГ делал, о чем он думал, какими путями двигался?

Бо́льшую часть информации Эйра держала в голове, но были такие углы и закоулки, и даже целые пустыри, куда еще не ступала ее нога.

Отброшенное и едва упомянутое.

Сюда относились ворохи сведений от населения. Банковские транзакции и списки с номерами звонков, которые оказались далеко задвинутыми. Малозначительные на первый взгляд беседы с возможными свидетелями, чьих имен она даже не слышала. Результаты сотни рутинных проверок, присланных из Сундсвалля.

Она поискала допросы с теми свидетелями, о которых ГГ упоминал в тот самый день, когда говорил с ней по телефону про Сальтвикскую тюрьму.

Несколько мужчин, видевших Ханса Рунне в баре отеля «Штадт», и какая-то женщина, которая перебросилась с ним парой слов. С ними та же история. С головой, забитой другими проблемами, Эйра уловила лишь часть из того, о чем говорил ГГ. Все же кое-какие сведения ей удалось найти, один из упомянутых мужчин звонил в полицию, но никаких комментариев от ГГ, свидетельствующих о том, что он воспринял эту информацию к сведению, рядом не значилось. Про других же она вообще ничего не нашла. К примеру, ей не удалось обнаружить никакого упоминания о той женщине, что видела Ханса Рунне в отеле «Штадт» в Хэрнёсанде. Ни среди звонков от населения, ни в одном из рапортов тех дней.

Возможно, она просто что-то напутала.

Эйра сделала круг по кабинету. Туман затянул реку и горы, стерев границу между небом и землей. Наступил новый день, с его привычной рутиной, включающей в себя хлопанье дверей, треск телефонов и голоса, доносящиеся с разных сторон. Поскольку ее кабинет находился в самом дальнем конце коридора, то Эйру довольно долго никто не тревожил, пока она сама около десяти часов утра не решила сделать себе бутерброд и наполнить кружку кофе.

– Избегаешь меня?

Задорный голос Августа за спиной, переполняемый смехом, словно ручеек весной. Она улыбнулась, но незаметно, про себя.

Эйра провела рукой по волосам, с трудом припоминая, когда она в последний раз смотрелась в зеркало.

– Разве ты не в Стокгольме?

– Я же только на выходные туда ездил.

– Ясно.

Она понятия не имела, сколько дней прошло с тех пор, когда они виделись в последний раз, с тех пор, как они переспали – неделя, десять дней?

– Я вовсе тебя не избегаю. Просто сейчас дел много.

– В таком случае, как у тебя дела?

– С чем?

Между ними висел шум работающего кофейного автомата, но кроме этого было еще все то, что лежало и давило изнутри. То, о чем нельзя сказать в обеденной комнате, в коридоре, где мимо, поминутно здороваясь, пробегают коллеги. Что между ними что-то изменилось, нарушился некий баланс. Эйра никогда не строила насчет Августа никаких планов, свободная любовь – это так здорово, но теперь он женится, остановив в итоге свой выбор на ком-то другом.

– Да с тем расследованием. Мужчина в заброшенном доме. Или ты уже занята чем-то другим?

– Да нет. То есть да. Все нормально. – Автомат с шипением исторг из себя сваренный кофе, слишком крепкий.

– А я вот все никак не могу перестать об этом думать, – не унимался Август, – каково это – оказаться запертым и совершенно беспомощным? Можно ли вообразить себе смерть более страшную и жуткую, чем эта?

– Мне пора работать, – сказала Эйра.

Скорее прочь от искушения довериться ему и выболтать что-нибудь о ГГ. Прокурор особенно настаивала на том, чтобы эта информация как можно дольше не выходила за пределы узкого круга посвященных.

Эйра захлопнула за собой дверь.

Тяжелые мокрые хлопья снега налипли на стекло. Скоро все растает – синоптики обещали пять градусов тепла во второй половине дня. Невольно она отметила это про себя как позитивный фактор.

Меньше риска замерзнуть насмерть.

Эйра продолжила изучать материалы расследования. Последнее, о чем говорил ГГ, были владельцы недвижимости, отмывание денег, при этом его голос звучал как-то обреченно. Возможно, в нем сквозило разочарование.

Эйра пролистывала на экране страницу за страницей, постепенно понимая, в каком направлении двинулось расследование. Труп, найденный в доме, принадлежащем представителю организованной преступности, – это, конечно, стало бы большим служебным промахом, не докопайся они до самого дна. В теории выходило, что Ханса Рунне использовали в каких-то преступных целях или же он просто случайно кому-то перешел дорогу.

Список из трех десятков имен, где содержалось еще больше сведений о роскошных автомобилях и эксклюзивной недвижимости в разных концах света.

Эйра подумала о доме возле Жертвенного озера, на самой границе безлюдных земель и почти за пределами Ноласкуга, где даже почтового ящика и того нет – может быть, как раз в этом и есть весь смысл? Уединенное местечко, где никто не помешает задавать вопросы.

Если единственная ценность этой лачуги заключалась лишь на бумаге, то зачем этим типам понадобилось марать обувь, рисковать собой, чтобы добраться туда?

На часах было 10:43, когда наконец зазвонил телефон.

– Ко мне только что заходила прокурор, – доложила Силье.

Она куда-то бежала. В трубке слышалось ее учащенное дыхание.

– Они нашли его?

– Нет.

Тающие хлопья снега стекали по стеклам, размывая очертания города за окном.

– И что сказала Берентс?

– Они получили список звонков от мобильного оператора. – В трубке раздался звук хлопнувшей автомобильной дверцы, передающийся с задержкой звук, когда Силье переключилась на громкую связь. – Она интересовалась, какую роль в расследовании играет Сесилия Рунне.

– Бывшая супруга Ханса? Вообще никакой, за исключением того, что она побывала в его квартире и убралась там, уничтожив возможные улики, но это из-за дочери, у нее есть мотив.

– В таком случае почему ГГ плотно с ней контактировал на протяжении последней недели?

– А он контактировал?

– А он ничего тебе об этом не говорил?

Они разыскали ее на работе, в агентстве связи, где Сесилия занимала должность старшего копирайтера.

Светлые стены, открытый интерьер, стеклянные двери.

– Вы выяснили, кто это сделал? Поэтому вы здесь?

– Мы можем где-нибудь уединиться, чтобы переговорить с вами с глазу на глаз?

Пока они шли, все агентство провожало их любопытными взглядами. Сесилия провела их в комнату с двумя ярко-красными диванами. Из-за стеклянных стен создавалось ощущение, будто ты находишься в аквариуме.

– Так кто же это?

– Пока не знаем, – ответила Силье.

Женщина глянула на часы, обронила, что через четверть часа у нее встреча с заказчиком. Ее костюм был все так же продуман, как и раньше, только на сей раз в зеленых тонах.

– Я понимаю, что это тяжело для вас, – сказала Эйра, – но мы обязаны попросить вас рассказать все еще раз.

– О том, зачем я заходила в квартиру? Так я уже объясняла, вы же сами были при этом, вы и Георг.

– Георг?

– Ну да, комиссар Георгссон. Это же вы с ним приходили ко мне домой, я уже тогда вам всем рассказала. Вы что, не ведете записей?

Эйра смотрела, как двигаются люди за стеклянной стеной, видела их взгляды, нацеленные прямо на них. Обстановка, где даже в носу не поковыряешь без свидетелей. Приходилось задавать вопросы, не открывая истинной причины, зачем они их задают, и тем более не возбуждая подозрений насчет исчезновения ГГ, иначе эта новость разлетится в считаные секунды.

– Вы ведь контактировали с нашим коллегой после той встречи, – продолжила Силье самым дружелюбным тоном. – Проблема в том, что мы ведем сейчас сложное расследование, где замешано много людей. Случается, что мы что-то упускаем, а записи, к сожалению, теряются. Нам очень важно иметь все факты собранными в одном месте, чтобы можно было сравнивать и оценивать различные сведения о вашем бывшем супруге. Я уверена, вы меня понимаете.

– Да, но…

– Поэтому мы, к сожалению, должны еще раз вас выслушать.

Силье и Эйра присели на один из диванчиков, но Сесилия Рунне осталась стоять рядом с дверью, словно желая быть уверенной в том, что, если начнется пожар, она выскочит отсюда первой.

– Да, я действительно ему звонила, – проговорила она наконец. – Мне казалось, что я толком не знала, кем был Хассе.

– В каком смысле?

– Я не помню всех подробностей. – Несмотря на короткую прическу, она попыталась накрутить прядь волос на палец, жест, ассоциирующийся с маленькой девочкой. «Что тебя беспокоит? – подумала Эйра. – О чем ты не хочешь говорить?»

– Это были вопросы довольно личного характера, о наших с ним отношениях и не только. Я не знаю, смогу ли я…

– Расскажите, что помните, и тогда остальное, возможно, само всплывет.

– Но я не могу, – возразила Сесилия Рунне.

– Почему?

– Потому что… Потому что я дала ему слово.

– Ваш бывший муж мертв, скорее всего, даже убит, – терпеливо проговорила Силье. – Те возможные обещания, которые вы ему дали, больше не действуют. Надеюсь, это вы понимаете.

– Да нет же, я не про Хассе, – взгляд женщины заметался по сторонам: наружу – к рутине за стеклом, вниз – на телефон, который она сжимала в руке, беспокойно крутила в пальцах. До Эйры вдруг дошло, насколько иначе вела себя женщина в прошлый раз, дома, при свете эркера, когда рядом был ГГ. Как она хихикала и закидывала ногу на ногу, извивалась, словно птица во время брачных танцев.

– Так кому вы дали слово? – медленно проговорила Эйра. – И что именно вы не можете рассказать?

– На самом деле я не сделала ничего плохого, – сказала Сесилия Рунне.

После их визита она позвонила комиссару. Георгу, как она продолжала упорно называть его, ведь он оставил ей свою визитную карточку.

Ее разрывало столько чувств и эмоций. То, чего не выразишь словами. Печаль и страх перед тем ужасным, что произошло. Ответственность за дочь, которая потеряла своего отца. Терзания по поводу того, как ей, матери, справиться со всем этим.

– Честно говоря, я просто еще раз хотела встретиться с ним. – Сесилия смотрела вниз, на свои руки, и одновременно улыбалась восторженной улыбкой. – Разве это преступление, если тебе понравился человек? Ведь когда тебе плохо, так хочется немного любви.

Сырой промозглый холод ударил им в лицо, ветер переменился и теперь дул с Ботнического залива.

– Мне необходимо выпить, – заявила Силье, едва они оказались на тротуаре. – И мне плевать, поеду ли я домой на автобусе или сниму номер в отеле.

Вокруг них рычали и фыркали строительные краны, уплотнившийся с наступлением вечера поток дорожного транспорта, но звуки не долетали до них. Лишь голос Сесилии Рунне эхом раздавался в их ушах, пока они шагали к ближайшему бару. Голос, который обрел свою жизнь и энергию, когда его хозяйка наконец-то рассказала им то, о чем пообещала молчать ГГ.

Он сказал, что он представитель власти, и это будет некрасиво выглядеть со стороны. Что будет лучше, если все останется между нами. У него же теперь не будет из-за этого проблем?

Именно Георг предложил ей встретиться в ресторане. Он внимательно выслушал ее, он действительно это сделал, а Сесилии был нужен кто-то, кто смог бы ее выслушать, ведь не всегда есть силы справиться со всем в одиночку.

И так, слово за слово, они постепенно прониклись друг к другу ощущением духовной близости.

ГГ рассказал ей, что живет один и что ему стало тяжело заводить длительные отношения после того, как его последняя попытка закончилась неудачей.

– С ума сойти! – внезапно прорвался голос Сильи. – Он спал со свидетельницей! Бывшей супругой жертвы! О чем он только думал?

В тот вечер они продолжили выпивать у Сесилии дома. Эйре хотелось обойтись без соответствующих подробностей. Всего им, конечно, женщина не рассказала, опустив, как все происходило, когда они оказались в постели, но все же и этого оказалась достаточно для того, чтобы Эйра смогла представить себе всю картину целиком – довольно худощавое, но все же гибкое женское тело под ним, или сверху.

Должно быть, разум покинул ГГ той ночью, или же он просто захотел отвлечься. Как бы то ни было, но он первый начал раздеваться, хотя Сесилия и пыталась его остановить. Он был пьян, а ей не хотелось, чтобы он уходил.

«Будет хорошо, если ты не станешь никому об этом говорить», – сказал он ей.

Их тайна, их секрет.

Когда женщину наконец прорвало, две полицейские перед ней мигом превратились в двух подруг, с которыми она могла быть откровенна. Или же, подумалось Эйре, так она надеялась через них стать ближе к нему.

Однако после той ночи наступила тишина. Ни звонков, ни сообщений, ни слов благодарности за вчерашнее. Ничего похожего на «я думаю о тебе» и «когда мы увидимся снова».

«И тогда я стала делать то, что все делают в таких случаях. Слала сообщения, задавала вопросы, на которые не получала никакого ответа. Потом снова начинала писать, чтобы уже рассказать о том, что я чувствую и что я так благодарна ему за это, и что я понимаю, что ему нужно время, но я здесь, никуда не денусь, и да, вы знаете, я абсолютно не хотела давить на него, но я была искренна и дала понять, что я действительно увлечена им, всерьез… Он, кстати, ничего вам про меня не говорил?»

Силье купила каждой по бутылке сухого мартини. Не совсем то, что привыкла пить Эйра, но пошло хорошо. Крепкий напиток.

Бар являл собой мрачную дыру, темное местечко, где не нужно выпендриваться и строить из себя невесть что. Можно было погрузиться в мягкие подушки дивана и лениво помешивать трубочкой в бокале, накалывать на вилку оливки, пока раздумываешь, что бы такое сказать.

И пытаешься разобраться с тем, что уже было сказано.

– Теперь нам надо решить, станем ли мы об этом рассказывать, чтобы потом, когда он вернется, его уволили с работы? Или же проявить лояльность и держать рот на замке?

«Если он еще вернется», – с тоской подумала Эйра.

– Он, конечно, совершил глупость, – сказала она, – но ведь всякий может ошибиться.

– Но только если это не касается работы, – заметила Силье.

– А оно и не касается. Эти свидетельские показания, скорее всего, ничего не значат, и Сесилия Рунне все же не…

Взгляд Силье заставил Эйру прервать свою защитную речь или что это там было.

– Не знаю, в курсе ли ты, но несколько лет назад у нас с ним был роман.

– У тебя с ГГ?

– Угу.

Напиток внезапно закончился. В бокале было не так уж и много, но в голове уже шумело.

– Довольно старая история, – продолжила Силье. – Тянулась полгода, разумеется, втайне ото всех. Номера в гостиницах, выдуманные конференции, ну, ты понимаешь. И именно я положила этому конец.

На стене позади Силье висела грифельная доска с сегодняшним меню. Небрежный почерк. Свиная рулька. Нечто с картофелем, непонятно из чего приготовленное.

– Он заикнулся о том, чтобы развестись. Это было последнее, чего бы мне хотелось.

– Но он же все равно развелся.

– Это было уже позже и ко мне не имело никакого отношения. Я не испытывала ни малейшего желания менять свою жизнь. Я хочу держать все под контролем, а не впутываться во всякие дрязги.

Эйре почудилось, будто она увидела свою коллегу в новом свете или, точнее, в сумраке. При таком плохом освещении выражения лица было почти не разобрать. Она вспомнила, о чем говорила Силье, когда они только познакомились: о своей мечте стать геологом, возиться с камнями, с чем-то неизменным в этом мире, который кажется таким ненадежным.

– Тебе вовсе не обязательно было об этом рассказывать, – заметила она.

– Многие решили бы, что это влияет на беспристрастное мнение.

– Именно поэтому мы и не расследуем его исчезновение, – заметила Эйра, – мы слишком близко сотрудничаем с ним, прокурор ведь ясно дала нам это понять.

Силье отставила в сторону пустые бокалы и жестом показала бармену, чтобы он принес еще.

– Просто чтоб ты знала, я не испытываю больше к нему никаких чувств, – Силье улыбнулась. – За исключением того, что я чертовски зла на него, – и она рассмеялась.

Извинившись, Эйра отошла в туалет. Ей туда не надо было, а впрочем, нет, надо – короткая пауза, холодная вода на лице.

И как она не заметила, что ее ближайшие коллеги состояли в близких отношениях? Обычно такие вещи сразу видно, по тому, как люди двигаются, общаются друг с другом.

Так, надо еще разок поплескать в лицо холодной водой. Глубокий вдох, чтобы вернуться к столику. Эйра заказала дежурное блюдо, из тех, что значились на грифельной доске – это означало, что его принесут быстро. И тем быстрее она сможет убраться отсюда.

– Разумеется, временами это было страшно утомительно – надевать маску перед коллегами, постоянно быть начеку. – Силье успела осушить свой бокал и теперь была основательно пьяна. – Забавно, не правда ли? Мы вкалываем целыми днями, чтобы докопаться до истины, и при этом сами врем всем вокруг. Это входит в привычку. И, в конце концов, ты уже врешь как дышишь. Честно говоря, склонность людей к вранью впечатляет.

Она чокнулась с Эйрой.

– Выпьем же за это.

До Крамфорса пришлось добираться ночным поездом – первая станция по дороге на север по замерзшей Швеции. В полночь Эйра сошла с поезда на безлюдный перрон. Вереница спальных вагонов с опущенными занавесками тронулась с места, постепенно набирая ход, и, промчавшись мимо, исчезла во мраке.

Она потеряла счет выпитым бокалам, но риск, что в полицейском участке кто-нибудь окажется, был невелик.

Эйра повозилась немного с полицейским жетоном, чтобы проникнуть внутрь, и, не мешкая, отправилась в туалет, где исторгла из себя остатки свиной рульки. Служебный компьютер лежал и ждал ее, удобный ноутбук, с которым работа выходила на совершенно иной уровень.

Она заказала такси до дома в Лунде. Водителем оказался младший брат ее одноклассника из гимназии и спустя уже полмили выключил счетчик – все равно он жил в той же стороне.

– Осторожнее, – сказал он и рассмеялся, когда Эйра, пошатываясь, выбралась из машины.

К трем часам ночи в голове слегка прояснилось, и буквы перестали прыгать по экрану. Ей больше не надо было выходить в сад подышать воздухом.

Землю все еще устилала прошлогодняя листва, сморщенные сорняки и увядшие цветы. Она немного постояла, глядя на них, после чего взяла себя в руки и продолжила работать дальше.

Какая все-таки замечательная штука – этот портативный служебный компьютер. И даже две целых ноль десятых промилле алкоголя в крови не помеха.

Ночь – это убежище, где от тебя никто ничего не требует. Ночью все спят, и некому наблюдать за тобой и обсуждать твои поступки.

Возможно, хмель тоже сыграл здесь свою роль. Судмедэксперт из Умео объясняла, что́ происходит с мозгом человека, когда тот перестает получать пищу, как, например, у запертого в подвале Ханса Рунне. Как постепенно отключается участок за участком, пока человек окончательно не утрачивает способность соображать. Мозгам нужен сахар, но последние исследования подтвердили то, о чем все и так уже давно догадывались: алкоголь стимулирует мозговую деятельность, чем пользуются многие спившиеся гении. До определенной поры.

Правда это или нет, но на фоне проходящего похмелья Эйре казалось, что все факты предстают перед ней в совершенно новом свете. Все это время они действовали наобум, теперь она видела это совершенно отчетливо. Перепрыгивали с одной кочки на другую, словно двигались по раскисшей тракторной колее весной, перескакивая с международных махинаций по отмыванию денег на личное и интимное, туда-сюда, без всякого плана.

Зато именно так, как пишут в учебниках, нашептывал ей при этом внутренний голос, не зацикливаться на чем-то одном, работать широким фронтом, именно так выглядит профессиональная работа полиции.

Или же это лидерство ГГ пошатнулось? Может, было что-то такое, что они упустили, потому что в нужный момент никто не направил их и не дал четкого направления поиска?

Эйра верила в него, возможно, даже слепо, верила, что он знает что делает, восхищалась им и розовела от удовольствия, почти граничившего со счастьем, когда он ее хвалил.

Эйра встала под душ и включила сначала горячую воду, потом холодную. Из ванной она вышла окончательно замерзшей, оставив в придачу дверь веранды открытой, чтобы морозный воздух проникал внутрь.

ГГ спал с бывшей супругой жертвы в ходе расследования, где все находятся под подозрением. Это доставляло ей боль куда большую, чем она хотела признать.

«Факты», – подумала она и закрыла входную дверь, оставляя тьму снаружи. Конкретная работа с фактами. Вот то единственное, чего стоит придерживаться.

Она проснулась в пять часов утра, разбуженная пришедшим на телефон сообщением и удивленная тем, что ей вообще удалось уснуть. Самое большее на час, на диване, с накинутым сверху халатом.

Она потянулась за телефоном и увидела, что это Рикен. Присылать сообщения в такую рань – как это похоже на него. Эйра закрыла глаза и попыталась уснуть снова. Промучившись с полчаса и не выдержав, встала и прочла загадочное послание.

Поставила варить кофе и написала, что заедет.

Звонить Рикену было бесполезно, он никогда не говорил о важных делах по телефону. Считал, что все телефоны постоянно прослушиваются, все разговоры записываются и сохраняются, а потом могут быть использованы против кого угодно. Раньше это были ЦРУ или Советский Союз, чьи, между прочим, подлодки заходили далеко в Балтийское море, черт их знает, вдруг они и до самой реки Онгерманэльвен добирались, с ее-то головокружительной отвесной глубиной, а теперь это был Китай и их шпионские программы, которые якобы установлены в сети 5G, и никто не убедит его в том, что шведское государство тоже далеко не невинная овечка.

Месяц низко висел над землей, утренний туман был едва различим среди лесов на том берегу за мостом Сандёбру. Пройдет еще несколько часов, прежде чем ноябрьское солнце появится над горизонтом.

Время полной свободы, как называл эти часы Рикен. Невзирая на свой образ жизни, он каждый день поднимался в пять утра, когда были только он, птицы да косуля на опушке леса, до того, как просыпалось человечество и разрушало всю гармонию своим шумом и назойливыми советами о том, как следует жить.

Быть верным своему долгу, идти по правильному пути, встать на учет на бирже труда и прочее в том же духе. Копить пенсионные баллы, например.

Жизнь так коротка, а мир – бесконечно прекрасен.

Когда она приехала, он как раз готовился покрывать лаком одну из своих ветхих развалюх, даже установил прожектор, чтобы превратить грязно-белый ржавый «Форд» в небесно-голубой.

– Что ты хотел? – спросила Эйра, выходя из машины.

– Я нашел его, – сказал Рикен.

– Кого?

– Того парня, который угнал машину тетушки Розмари.

– И ты поднял меня в пять утра, чтобы об этом рассказать?

– Я не думал, что для тебя это так рано.

– Да, но, черт возьми, ты не мог просто сообщить об этом в полицейский участок? Я теперь в Отделе по особо тяжким, если ты еще не забыл, расследую похищение человека в Оффе, мне, честно говоря, плевать на кражу машины пятилетней давности.

Рикен улыбнулся той самой улыбкой, которая заставляла лед таять.

– Как интересно, – сказал он, – в таком случае, у тебя есть нечто общее с тетушкой Розмари. Она получила причитающиеся ей по страховке деньги и теперь тоже боится, как бы чего не вышло.

– Ладно, выкладывай, почему мне не дали поспать еще часок.

В колеях от автомобильных колес блестели лужи. Эйра не смогла устоять перед искушением разбить ботинком блестящий тонкий ледок, услышать, как тот ломается.

– Поверь мне, – и Рикен, отложив в сторону баллончик с краской, снял с себя респиратор, – это тебе понравится.

Эйра толком не разобралась во всех этих родственных хитросплетениях, кто кому кем доводится. Вроде как у старого приятеля Рикена есть брат, который встречался с девушкой, которая водилась с компанией из прихода Ботео, ну и так далее. Так или иначе, но в результате он вышел на того, кто знал, что некий Йенс Бойа из Ундрома бросил тот самый «Фиат» в лесу четыре года и семь месяцев назад.

Один из участников этой цепочки слухов получил от него запаску.

Эйра села на лестнице, обхватив ладонями чашку с кофе. Было чертовски холодно, но кофе согревал. Рикен пил свой, поставив одну ногу на ступеньку рядом с ней.

– В таком случае срок давности за совершенное преступление еще не вышел, – констатировала она. За подобную кражу полагалось пять лет тюрьмы.

– Вот поэтому он и разнервничался, когда я оказался возле его дома, не говоря уж о том, что сам парень больше похож на недоваренную макаронину. Я бы запросто отделал его.

– Если бы не бросил драться, – заметила Эйра.

– Именно! Вместо этого я использовал свой блестящий интеллект.

– Должно быть, это напугало его до чертиков.

Ей действительно необходимо было предпринять что-то разумное, раскрыть дело, найти ГГ, но было так хорошо сидеть здесь. Шутить, словно это было обычное утро обычного дня, ничем не отличающегося от других дней. Промозглый, но все же ясный ноябрьский воздух, запах земли и перегноя, которыми тянуло из заросшего сада.

– Я пригрозил, что у меня есть связи в полиции, – сообщил Рикен и рассмеялся, слегка пропустив ее волосы между своими пальцами.

От его руки сильно пахло краской и растворителем.

Той ночью пять лет назад парень по имени Йенс Бойа напился в стельку в Крамфорсе и разругался со своим приятелем. Заночевать ему было негде, а домой попасть было надо, вот поэтому он и угнал тачку. На следующее утро протрезвел и, ужаснувшись тому, что натворил, бросил машину в лесу.

– Очевидно, он неплохо знает тамошние леса. Постоянно бродит по округе и заглядывает в заброшенные дома в поисках интересных вещиц. Он себе весь дом ими обставил.

– Куда это ты клонишь?

– Если ты не станешь при нем упоминать про «Фиат» – что, кстати, бесполезно, он все равно не признается, – то он обещал, что расскажет тебе то же самое, что поведал мне. Но только тебе, больше никому.

По дороге в глубь страны она позвонила, чтобы доложить, куда направляется.

– Они нашли машину, – сообщила в ответ Силье.

– Какую еще машину? – Эйра как раз собралась было обогнать фуру, но тут притормозила и вместо этого пристроилась сзади. – Ты имеешь в виду машину ГГ?

– Всю в штрафах за неправильную стоянку. На улице, в двух кварталах от служебной квартиры в Хэрнёсанде.

Сердце застучало в два раза быстрее.

– И что это означает?

– Что ГГ не обращал внимания на дорожные знаки, когда парковался. Его голова была занята чем-то другим, нежели платой за стоянку. И теперь можно перестать искать его с помощью дорожных камер в Хэрнёсанде и его окрестностях.

– Дьявол.

Эйра свернула на проселочную дорогу и остановилась между двумя загонами для лошадей. Небольшая компания любопытных рысаков за изгородью приблизилась к ней.

– Что-нибудь еще они узнали?

– Если и узнали, то мне ничего об этом не известно. Прокурор держит меня на расстоянии. Я собираюсь в Сальтвик, мне разрешили встречу с заключенным. А ты?

– Надо проверить сведения от одного знакомого в Стринне, вроде как есть некто, кто, возможно, что-то видел в окрестностях Оффе, – Эйра выехала задом обратно на шоссе.

Йенс Бойа жил в сарае на участке, принадлежавшем его кузену, на северной окраине Ундрома.

Сжатые поля лежали замерзшими, этой ночью выпал первый снег.

Перелетные птицы покинули округу.

Со стороны сарай походил на самый обычный облезлый коровник, каких полно – унылые останки минувших времен, однако из открытого окна гремела музыка. За те почти пять лет, что пролетели со дня кражи автомобиля, Йенс Бойа взялся за ум, поступил в народный университет Хола и переоборудовал обычный сарай в полностью оснащенную всем необходимым музыкальную студию. Он настежь распахнул перед Эйрой дверь в свое жилище, лестница вела на чердак, где располагалась спальня. Эйра заметила старый раздвижной стол и разрозненные стулья, украшавшие стену деревянные лыжи, железный котел, который приспособили под цветочный горшок.

– А вещи, украденные в окрестностях Жертвенного озера, у тебя тоже здесь есть?

– Ну разве ж это кража, – резонно возразил Йенс, однако его взгляд предательски метнулся к вырезанной из дерева полке для специй, красивый образчик старинной ручной работы. – Я имею в виду, брать то, что все равно никому не нужно, что люди бросили. Скорее уж реставрация.

– Расскажи, что ты видел.

– А я не получу за это по шапке? Мой кузен, на чьей земле я живу, он же с ума сойдет, если я опять возьмусь за старое. Он был добр ко мне, и я бы не хотел, чтобы…

И Йенс Бойа нервно забегал по тесной кухоньке, чья территория обозначалась небольшим подъемом на цементном полу, возможно, в прошлом здесь располагалась загородка для свиней. Из студии доносились тяжелые ритмы ударных, хрупкий нежный женский голос пел о чем-то печальном.

– И потом, я так стараюсь здесь. Вкалываю изо всех сил. Вы что-нибудь слышали о братьях Вард?

– Э… нет.

– Когда им не удалось заключить контракт на запись альбома в Лондоне, они создали свою собственную студию на семейной ферме в Уэльсе, соорудив звукоизоляцию из корма для свиней. Там играли группы Queen и Oasis, так почему же нельзя сделать то же самое в Ундроме?

На плите засвистел кофейник, весь закопченный от открытого пламени старинных очагов, быть может, найденный в доме одного из углежогов, чьи лачуги были рассеяны по лесам. До наших дней сохранилась часть ям, в которых жгли древесный уголь, многие со временем засыпало, но до сих пор можно отыскать «черные дрова», если отбросить ногой то, что выросло сверху.

– Ну, давай, – поторопила его Эйра. – Мне плевать на твою музыку и то, чем ты обставляешь свое жилье. Я здесь только потому, что Рикард Стриндлунд сказал, что ты что-то видел возле заброшенного дома.

Йенс Бойа так разволновался, что пролил немного кофе, когда разливал его по чашкам. Кофейная гуща еще не успела осесть на дно. Он был моложе ее, едва ли за тридцать, скорее, двадцать с небольшим, Эйра вдруг подумала, а были ли у него вообще водительские права, когда он угонял тачку.

Одетый в подметающие пол джинсы и застиранную футболку. С довольно сильно отросшими волосами.

– Я точно не могу сказать, когда это было.

– Ну хотя бы примерно?

– То, что сентябрь, это точно. Я помню это ощущение, когда лето уже закончилось и царит то самое спокойствие, которое бывает, когда воздух становится чище и прозрачнее и так хорошо дышится – я люблю осень. Было еще не очень холодно. Я почти уверен, что на мне была только футболка, ни куртки, ни дождевика…

Он поглядел в сторону, на окно, где висела липкая лента от мух, вся черная от насекомых, которые встретили на ней свою смерть. Еловый лес мрачно темнел снаружи.

– Я не могу поклясться, что это был он.

– Ты говоришь про Ханса Рунне?

– Я видел его только со спины. Я как раз направлялся к тому самому дому, когда услышал голоса, поэтому я туда, конечно, не пошел, кто его знает, вдруг это хозяева нагрянули или еще кто-нибудь, кто за ним присматривает. Я чисто машинально пригнулся и спрятался за сараем.

Эйра обожгла язык горячим кофе. Музыка стихла, или же она ее просто больше не слышала.

– Голоса? Так, выходит, там было двое или даже больше?

– Мужчина и женщина.

– Ты уверен?

– Да-да, абсолютно уверен. Я даже слышал, о чем они говорили.

– О чем?

– Я разобрал не так уж и много, но их голоса, то, как они звучали, я же звукооператор, работаю со звуком и умею слушать. – Йенс Бойа наконец прекратил свое взволнованное топтание по кухне и уселся на ступеньку лестницы, что вела на чердак.

Эйра попыталась нарисовать в своем воображении эту картину. Она была совсем не похожа на те, что она себе представляла. Никаких засад и волочений бездыханного тела. Никакого насилия.

Парочка, которая спокойно прогуливается по лесу и в какой-то момент оказывается возле заброшенного дома.

– Они спокойно разговаривали или на повышенных тонах? Один из них угрожал другому? Они были знакомы друг с другом?

Йенс зажмурился, заново прокручивая в голове ту сцену.

– Они спокойно разговаривали, – наконец выдал он, – никаких ссор, ничего такого. У меня почему-то сложилось впечатление, что мужчине там не понравилось. Его едкие комментарии, вроде: «Что это за дыра, я ожидал увидеть усадьбу». Типа, что он тут забыл.

– Как они вели себя, по-дружески? Держались за руки?

– Нет… А впрочем, не знаю. У женщины была с собой сумка. Я не видел, чтобы они целовались или что-то еще в этом роде.

– Ты можешь описать ее?

Эйра лихорадочно строчила в блокноте. Среднего роста, чуть ниже мужчины, волосы не длинные и не короткие, по цвету нечто среднее между темным и светлым.

– Пепельные, что ли?

– Я не привык обращать внимания на такие вещи. Если уж на то пошло, то я больше смотрел на него. Он выглядел довольно неплохо для своего возраста.

Эйра попыталась разузнать, во что была одета женщина. Не юбка, это точно. Брюки. Кажется, пиджак, но он не уверен.

– Он напевал, – Йенс Бойа расширил глаза. – Черт, как же я мог про это забыть, но ведь в тот момент я не думал, что это может оказаться важным. Помните того типа, что поет «House of the Rising Sun»[8], стоя возле старого заброшенного дома? Я еще тогда подумал: боже, как далеко готов забраться мужик, чтобы переспать с телкой?

Эйра и это записала, после чего стало тихо.

– Она была одета не так, как одеваются для прогулок в лесу, – наконец выдал он. – Если бы этот дом был выставлен на продажу, я бы решил, что это риелтор, да и потом…

Йенс Бойа посмотрел вверх на потолочные балки, на которых были развешаны сельскохозяйственные орудия, колесо от повозки, красивое в своей простоте.

– Что «потом»?

– Дом же не заперт, он уже так много лет стоит. Все об этом знают. Когда уходишь, просто прикрываешь за собой дверь, чисто из уважения, чтобы внутрь не намело снега или чтобы птицы не поселились, так зачем кому-то нужно идти туда с ключом?

Эйре вспомнилось прикосновение к дверной ручке, как легко отворилась дверь. Задребезжавшее стекло. Такое часто случается с заброшенными домами: кто-нибудь сломает замок и пошло-поехало, люди начинают свободно шнырять туда-сюда, как белки, чье жилище они обнаружили под крышей.

– Я подумал, вот черт, кажется, она владелица этого места, и как только они вошли внутрь, я убрался оттуда подобру-поздорову.

Эйра позвонила прокурору прямо из машины, несмотря на то, что связь была плохой и сигнал кое-где пропадал совсем, и оставила ей подробный отчет о проделанной работе. После этого продолжила свой путь в Сундсвалль, хотя никто от нее этого не требовал. Ей хотелось быть в курсе того, что происходит, а не быть одним из окошек на экране.

Кроме того, возможно, ей удастся уличить момент и задать вопросы про ГГ, пообщаться с глазу на глаз с теми, кто, быть может, что-то знает, в коридоре или у кофейного автомата.

Когда Эйра добралась до Сундсвалля, выяснилось, что прокурор успела поставить в известность Силье, равно как и еще пару лиц, которые находились вместе с Берентс в кабинете. Имена витали в воздухе и казались знакомыми, хотя прежде Эйра никогда этих людей не видела.

– Прежде чем бросаться кого-то ловить, – заметила Нора Берентс, – мы должны иметь в виду, что наш свидетель, этот самый Йенс Бойа, не до конца уверен в том, что видел именно Ханса Рунне.

– Я думаю, он уверен куда больше, чем явствует из его показаний, – сказала Эйра. Она не привыкла быть в центре внимания, а тут сразу столько взглядов устремились на нее. – Мне кажется, он просто хочет замять тот факт, что не позвонил нам. Насчет времени он тоже вилял, но я почти уверена, что он точно знает, когда это случилось.

– А что это за песня «House of the Rising Sun»? – спросила молодая следовательница по гражданским делам, которую звали Юсефин.

Дружный вздох со стороны мужской части коллектива.

Эйра еще в машине позвонила бывшей жене покойного. Действительно, «House of the Rising Sun» была одной их тех композиций, которые Хассе любил исполнять под гитару, популярная песня для посиделок у костра, когда он напивался и в нем вспыхивали мечты, желание быть душой компании, человеком, рядом с которым так хорошо и приятно.

– Выходит, в этом деле может быть замешана женщина, – заметил один из молодых следователей. – Как ГГ мог пропустить такое?

Он сидел в углу, широко расставив ноги, звали его Викке. Эйра узнала его голос, на совещаниях он больше всех ратовал за версию с преступным миром. Он сам принимал участие в подобных делах и освободил двух парней, которых держали запертыми в подвале и шантажировали их семьи, чтобы те вернули невыплаченные деньги за наркотики.

– Риелтор? – переспросил кто-то третий. – Я плохо разбираюсь в таких вещах, вряд ли можно положиться на такое. Когда мы собирались продавать дом моих родителей…

– А еще у нас имеется машина, – перебила его прокурор. – Насколько наш предполагаемый свидетель уверен в наличии транспортного средства?

– Железно уверен, – ответила Эйра, – ни чуточки не сомневается.

Когда Йенс Бойа ускользал прочь от дома, то видел брошенную на обочине дороги машину, на самой окраине леса, куда он направился, чтобы забрать свой припрятанный в канаве велосипед. Красная «Шкода», не то чтобы новая, но и не старая. Машина стояла, втиснутая между деревьями так, что можно и не заметить, если просто проезжаешь мимо. Он мимоходом заглянул внутрь, увидел портфель, женское пальто.

– Для них обычное дело – использовать женщин в качестве подсадных уток, – вмешался Викке. – Самый лучший вид приманки. Поручаешь девушке отправить жертве сообщение про назначенное свидание, и пошло-поехало…

– Это дилетант, – бросила Силье.

Она сидела, небрежно откинувшись на спинку стула и крутя в пальцах баночку диетической колы, но стоило ей заговорить, как все сразу заткнулись.

– Я провела половину утра, беседуя с тем парнем, что сидит в Сальтвикской тюрьме. Он мотает срок за двойное убийство, его знают и в Сундсвалле и в Хэрнёсанде, хотя он даже не местный, связан с одной из группировок, что орудуют на востоке. Не знаю, с какой стати ГГ решил, что он будет говорить. Как бы то ни было, но он счел это оскорблением своей профессиональной гордости, с какой стати мы вообще решили, что он что-то об этом знает. Его солдаты никогда не занимались такими вещами, чтобы без причины хватать гражданских и использовать места, куда любой может сунуться. Совершенно ясно, что здесь работал дилетант.

– А что еще он должен был сказать? Ему же через день выходить на свободу.

– И, кстати, – добавила Силье, – он невиновен в том, за что сидит. Кто-то другой подбросил пистолет в его карман и измазал кровью тело.

По кабинету пронесся смех, который быстро стих.

– Я хочу знать, кто эта женщина, – сказала прокурор. – Фигурирует ли она где-нибудь – в свидетельских показаниях, в уликах с места преступления. Езжайте обратно, опрашивайте всех снова. Может, найдется кто-нибудь еще, кто сможет нам что-нибудь рассказать? Некая женщина, одетая как риелтор. Люди могли случайно увидеть ее и не придать этому значения. И еще я хочу выяснить все про эту красную «Шкоду». Не думаю, что в округе так уж много машин этой марки.

– А ГГ?

Это была Силье, которая наконец упомянула его.

Настроение, поднявшееся у всех при мысли о возможном прорыве в этом деле, снова упало.

– Ничего нового, – сказала Нора Берентс. Она встала и застегнула свой портфель. – Я бы дала вам знать.

Эйра отыскала Костеля Арделеана в обеденной комнате, где остатки торта «Принцесса» свидетельствовали о том, что здесь недавно отмечали чей-то день рождения.

Не присаживаясь, она запихнула в себя кусок. Про обед она и думать забыла, а сейчас уже вовсю шла вторая половина дня.

Следователь подтвердил, что замок лачуги никуда не годился.

– Думаю, он был сработан еще в сороковые. Дверь так закрывалась, что задвижка не попадала в паз. Ее уже очень давно никто не запирал.

Он провел Эйру в свой тесный кабинет, заваленный папками и книгами на многих языках. Представленные в них знания по судебно-медицинской экспертизе потрясали своим общемировым охватом: начиная от ее зарождения в тринадцатом веке в Китае, продолжая немцами, итальянцами и шведами, которые первыми разработали технологию выявления мышьяка, и до открытия британцами метода ДНК в 1980-е годы, ставшего еще более точным и мудреным.

И все же что-то проскочило мимо них.

Единственный образец ДНК, который они сумели достоверно установить в доме, за исключением Ханса Рунне, принадлежал некой неопознанной личности, оставившей в лачуге клок своей шерсти, вместе со следами сравнительно свежей крови, которая, как оказалось, имела животное происхождение.

Какую-то белку угораздило пораниться.

– Мы ищем следы борьбы, – сказал Костель, – следы насилия, которые смогут многое объяснить. К тому же, когда люди дерутся, то отставляют свои биологические следы: сломанный ноготь, капли крови. То же самое при половой близости, – следователю было лет сорок, и он обладал манерой неспешно излагать свои мысли, словно рассуждал вслух. – Но если они вошли в этот дом вместе, разговаривая…

– И даже напевая…

– То выходит, что мы должны искать не только следы борьбы, но и обычного человеческого поведения, где преступление – результат еще не свершившихся событий.

Костель открыл на экране трехмерную модель заброшенного дома. Было странно видеть эту лачугу возвратившейся к жизни, пусть даже искусственно, но все же довольно натуралистично. Такие вещи в наши дни делаются в мгновение ока: несколько снимков, специальная программа, координаты улик, которые обрабатывает компьютер. Не то что карты местности с отмеченными на них крестиками, которые Эйра помнила еще со времен своей учебы в полицейской академии, что было не так уж и давно.

Замелькали коды и пометки.

Отпечатки пальцев и другие следы, рассеянные по комнатам.

– Если мы изменим подход, – продолжил Костель, – если мы спросим себя: как они перемещались по дому, не имея изначального намерения убить? Может быть, тогда нам удастся различить женский след?

Его шведский звучал немного высокопарно и со слабым акцентом: много лет назад Костель Арделеан прибыл из Румынии. Однажды Эйра слышала, как он сравнивал просторы Одалена со своей родной Трансильванией, имея в виду не только горы и леса, но и ту сильную близость к чему-то минувшему, легендарному и волнующему, о чем он время от времени вспоминал, особенно в сумеречную пору.

Сияющие голубые тона, переходящие в потемки.

– Итак, что делают эти двое после того, как женщина открывает дверь и они входят туда? – рассуждал он вслух.

Эйра подкатила свой стул поближе и заглянула ему через плечо. Она представила себе, как входит в такой вот дом, она сама много раз так делала.

Затаив дыхание, понизив голос, обращая внимание на каждую мелочь.

– Они осматривают лачугу, – сказала она. – Подобные дома вызывают вопросы. Им любопытно, кто жил здесь раньше и помнят ли люди места своего детства – тамошние запахи навевают подобные мысли. Возможно, они берут в руки вещи, которые кажутся им красивыми или интересными, отрывают кусочек обоев, чтобы взглянуть, что находится под ними, фантазируют на тему, как здесь можно было бы все устроить.

– Отпечатки пальцев Рунне есть только в подвале. Именно это навело нас на мысль, что его притащили туда силком, когда он находился без сознания.

Теперь она явственно могла их себе представить.

– Это она показывает ему дом, – сказала Эйра, – она бывала здесь раньше, и это она открывает двери, если они заперты.

Костель Арделеан внимательно глядел на нее, как бы в раздумье.

– Ручка входной двери была протерта, равно как и ручка на двери подвала.

– Это был теплый день. Плюс тринадцать градусов и солнце, согласно данным ШМГИ[9], да и свидетель это запомнил. Скорее всего, она была без перчаток.

– На что она обращает внимание после того, как преступление становится свершившимся фактом. – Курсор мыши заскользил по помещению, перспектива изменилась, стал виден потолок с ведущим на чердак отверстием, дальше – черный ход на кухню. – Они спускаются в подвал, возможно, он идет первым, между ними вспыхивает ссора – из-за чего? Я так понимаю, есть вариант, что он был груб с женщиной?

– Мы ничего не обнаружили в этом направлении.

Костель вновь погрузился в схему расположения следов и находок.

– Позвони, если обнаружишь что-нибудь, – попросила его на прощание Эйра.

Слегка потертый и облезлый, отодвинутый в самый дальний угол и повернутый к стенке, в Отделе по особо тяжким стоял никем не занятый письменный стол.

– Боссе в отпуске, – объяснил Викке. – Получил в наследство какую-то развалюху в Мюккельгеншё и решил попробовать другую жизнь. У них там даже сотовый сигнал не ловит.

– Боссе Ринг? – Эйра работала с ним во время прошлого расследования, и теперь ей не хватало молчаливого кладезя знаний в лице этого более старшего и чуть грубоватого следователя, на которого всегда можно было положиться.

– Мне кажется, что ты именно его сейчас временно замещаешь. Все уверены, что рано или поздно он пожалеет о своем решении и приползет обратно, а пока что тебя взяли на его место.

Эйра даже не знала, что она временно замещает чью-то должность, ей как-то не приходило в голову уточнить этот вопрос. Она опустила на пол стул и подключила свой ноутбук.

Образ женщины, отпирающей незапертую дверь, фигурирует ли он где-нибудь в материалах дела? В чьих-нибудь сведениях, которые показались им несущественными? Эйра уже почти наизусть выучила свидетельские показания, ей достаточно было увидеть имя, как она уже слышала их голоса.

Орнитолог! Она отыскала его номер. Как и Йенс Бойа, он носил свое имя, данное ему в честь первых кузнецов на заводе Гольшё, и имел глубокие местные корни. Он что-то говорил о людях, которые приезжают из городов, когда поспевают ягоды. Но как он узнавал, что они приехали из города? Очевидно, по обуви. Люди в глуши любят обращать внимание на такие мелочи. Да-да, типичный горожанин, усмехаются они, и им нравится думать, что вот мы-то, местные, куда лучше соображаем по этой части, что, может, мы и не зарабатываем по пятьдесят тысяч крон в месяц и не имеем жилья, которое стоит кучу миллионов, но зато мы, черт побери, умеем подбирать правильную обувь и не поскальзываемся как дураки на дорогах, когда внезапно наступает зима.

Эйра позвонила.

– Приветствую, – сказал Бенгт Девалль, – вам повезло. Я как раз собирался выходить, а этот чертов телефон я в последнее время оставляю дома. В лесу и без него щебета хватает.

– Вы говорили о городских жителях, которые приезжают, когда наступает ягодный сезон. Вы запомнили кого-нибудь конкретного?

– Да не особо.

– Прежде всего меня интересует пара – мужчина и женщина.

– Не-е-ет, не думаю. Здесь, в округе, таких не встречал, я бы, наверное, тогда запомнил. Двое имеют привычку болтать, так что ни о какой тишине и речи быть не может.

– А кто-нибудь в одиночку?

Он задумался, и в трубке стало тихо, на заднем плане слышалась классическая музыка, пиликали скрипки.

– Единственная, кого я припоминаю, – проговорил он наконец, – это одна молодая женщина. Но я даже толком не помню, было ли у нее с собой ведро для ягод.

– Насколько молодая?

– Да лет сорок, я думаю. Я встретил ее на перекрестье тропинок и пропустил вперед, как раз возле заброшенного дома. Странно, что я как-то раньше об этом не подумал. Я поздоровался, но в ответ удостоился лишь кивка – кажется, она спешила. Городские вечно куда-нибудь спешат. Но никаких ягод я у нее не видел.

Эйра задала еще несколько вопросов, про одежду и про наружность. Бо́льшая часть сказанного Йенсом Бойа подтвердилась. Красивые туфли, пиджак. Возможно, волосы были чуть темнее, да и сама женщина более привлекательная.

– Ваш журнал наблюдений неподалеку?

Бенгт Девалль по старинке положил телефон – ей пришлось подождать, пока он ходил за дневником. Смычковые замолчали.

Она услышала, как он перелистывает страницы.

– Вот, кажется, нашел. Наблюдения за трехпалым дятлом к северу от Жертвенного озера, тринадцатое сентября и четырнадцатое. Филина тоже видел.

Эйра постаралась сохранить спокойствие, не горячиться и не форсировать события. У них нет точной даты, только сведения от соседа Ханса Рунне в Нюланде и сигнал мобильного, который пропал два дня спустя.

– Я понимаю, что это нелегко, но попытайтесь, пожалуйста, вспомнить, какой это был день, в каком примерно часу?

– Уже темнело, – сообщил он, – потому что я направлялся домой, а в сумерки приходится напрягать зрение. А четырнадцатого я выходил гулять только утром, потому что вечером меня позвали в гости.

– Значит, вы говорите, что видели эту самую женщину, направлявшуюся со стороны заброшенного дома с наступлением сумерек тринадцатого сентября?

– Пожалуй, что так, да.

Закончив разговор, Эйра прикрыла глаза. Она кляла себя за то, что прежде задавала неправильные вопросы.

«Вот они, те самые следы, – подумала она, – которые мы видим и не замечаем».

Эйра поспешила записать свидетельские показания, пока все подробности были еще свежи в ее памяти. Она не слышала, как вошла Силье, и вздрогнула, заслышав ее голос – та хотела что-то рассказать, но Эйра ее опередила:

– Я определила точное время. Видели женщину, которая шла по тропинке со стороны заброшенного дома. Одна.

– Вот черт, – Силье немедленно придвинула стул. – И что, по описанию совпадает?

– В основном да, пусть даже в одном случае речь идет о семидесятилетнем старике, который повстречал в лесу молодую женщину, а в другом – о парне чуть старше двадцати, который видел пару средних лет.

Эйра прочла вслух свои записи: красивая обувь, пиджак, не толстая, но и не чересчур худая, среднего роста. Попутно она успела даже выяснить в интернете время восхода и заката – осенью сумерки тянутся долго.

– Это должно было происходить около семи часов вечера тринадцатого сентября, солнце садится в 19:21.

– А сигнал пропал четырнадцатого, – сказала Силье. – Это означает, что она забрала с собой его мобильный, если это действительно она. Выбросила где-нибудь в Хэрнёсанде, где он и разрядился спустя день.

– Ложный след?

– Или же он сам забыл его в машине, а она нашла его только на следующий день.

– И избавилась от него.

– Но какой мотив? Зачем она это сделала?

Силье замолчала, тоже переваривая информацию. Это как пазл – порой достаточно найти один-единственный правильный фрагмент, и вся картина внезапно меняется.

– Кстати, что ты хотела мне рассказать? – вспомнила Эйра.

Силье наклонилась поближе.

– Я завела себе маленького стукача, – тихо проговорила она.

Прокурор продолжала упорствовать в своем стремлении держать их на расстоянии от всего того, что касалось ГГ, но всегда отыщется способ добыть нужную информацию.

– Они допросили его детей, его бывшую жену и девушку, с которой он недавно расстался. Короче, им не позавидуешь: что за удовольствие – копаться в самых сокровенных тайнах своего коллеги. Теперь понятно, почему Берентс старается держать нас на расстоянии. Этот парень, его на время позаимствовали из Гэвле, он не женат и чувствует себя одиноким в городе.

Ее улыбка позволяла догадаться, каким образом ей удалось разговорить коллегу. Обещанием бокала вина вечером или чем-нибудь еще в этом духе.

Это был один из тех сотрудников, которые занимались списками звонков.

– Ты даже не представляешь, с каким количеством абонентов в день общался ГГ. Свидания и анонимные информаторы, все свалено в одну кучу. Вот зачем, спрашивается? Он что, не мог иметь два телефона? Один служебный, второй личный?

– Это не он с ней расстался, а она с ним, – выпалила Эйра, прежде чем успела себя остановить, возможно, она была единственной, кто знал правду. Она виделась с ГГ в тот момент, когда его воспоминания о разрыве были еще свежи, он как раз ушел в отпуск, был самый разгар лета, асфальт плавился от жары, они сидели на его балконе, потому что ей было что рассказать по делу Лины, он еще тогда пил красное вино. – Он сказал, что это подруга бросила его.

– Я ничего об этом не знаю. Мы в последнее время на столь личные темы не разговаривали.

Эйра проверила, нет ли новых сообщений – ей нужно было время подумать. Должна ли она об этом молчать из уважения к ГГ или же следует рассуждать как полицейский?

Исходя из того, что нет ничего личного, и даже доверие может быть попрано.

– Они пытались завести ребенка, – сказала Эйра наконец, – и когда ничего не вышло, подруга решила положить конец их отношениям. Причем причина неудачи крылась именно в нем.

– Вот это да! И ГГ сам рассказал тебе об этом?

– Я случайно оказалась в тот момент в его квартире, когда ее вещи стояли в прихожей.

Силье подождала, пока мимо пройдет пара сослуживцев и они окажутся вне зоны их слышимости.

И затем еще больше понизила голос.

– Я видела выписку из его банковского счета, – сообщила она. – ГГ в тот вечер выходил. Выпил виски, поставил телефон на зарядку и ушел.

– Куда?

– Это вышло случайно, никто мне этого специально не показывал, просто это было на экране, когда я разговаривала с тем парнем из Гэвле.

Почему-то Силье произнесла это очень тихо, наверное, она тоже чувствовала границу, которую им переходить не стоит, пусть даже Эйра сомневалась на этот счет. Она начинала догадываться, что ее коллега следует своим собственным законам. Для Сильи не существовало ни заборов, ни преград – ничего из тех врожденных моральных ограничений, с которыми боролась Эйра.

Силье достала блок стикеров, быстро черкнула что-то и, оторвав листочек, положила его перед Эйрой.

Отель «Штадт» в Хэрнёсанде.

– Это невозможно.

– В 00:10 он оплатил здесь счет на восемьсот сорок крон.

Черные на неоново-желтой бумаге буквы подмигивали, словно издеваясь.

– В «Штадт» ходит уйма народу, – заметила Эйра. – И это недалеко от служебной квартиры. Куда еще можно пойти человеку в обычный будний вечер в Хэрнёсанде, если время уже позднее?

– Ты абсолютно права. Это вовсе не обязательно должно что-то значить.

– С вашей матерью ничего страшного, – сообщила медсестра, открывшая ей дверь.

– Я приехала, как только смогла.

Один звонок из дома престарелых, и все полетело к чертям. Эйра всю дорогу гнала машину по крайнему левому ряду, потом стремглав взбежала по лестнице, физически ощущая, как все трещит и распадается на куски.

– Мы дали вашей маме болеутоляющее. Сейчас она просто очень уставшая.

Доносились отдельные крики, работал телевизор. Какая-то старушка обрывала листья с растения в горшке, когда Эйра пробегала мимо.

Свесив голову, Черстин сидела на постели в своей комнате. Дрожащая чашка с супом в здоровой руке.

– Как ты себя чувствуешь, мама?

– Очень хорошо. Со мной здесь носятся как с принцессой.

И все же правая рука согнута в локте и перебинтована, на лбу – большой кусок белого пластыря.

– Я приехала, как только мне позвонили, – сказала Эйра. – Прости, что так долго добиралась, я была в Сундсвалле.

– Но ты не должна мотаться туда-сюда! У тебя своих забот полно.

– Ну как же я не приеду, мама.

Эйра погладила маму по голове. Она ничего не сказала о том, что ее оторвали от важных дел, прямо в тот момент, когда расследование сдвинулось с мертвой точки. Она забила на все, позволив Силье донести то, что она знала, до прокурора. И теперь злилась, что ее мучают угрызения совести за содеянное.

– У тебя такой вид, мама, словно ты дралась.

– Нет, куда уж мне, – Черстин нервно рассмеялась. Ее нашли на полу в комнате, никто не знал, что произошло. Она была не в себе и твердила, что должна проведать детей. Вероятно, она ударилась головой о кровать и повредила руку, которую выставила при падении.

– Ей повезло, она отделалась лишь трещиной в ладьевидной кости, – сообщила медсестра, поправляя подушку.

Затем оставила их, чтобы принести кофе и что-нибудь на десерт.

Эйра оглядела комнату, всю такую чистенькую и светлую – жизнь, съежившуюся до восемнадцати квадратных метров. Но даже она не исключала всех опасностей.

На журнальном столике стоял букет цветов, пламенеющие осенние краски, из тех, что можно купить в цветочном магазине в виде готовой композиции.

– Какие красивые цветы! У тебя были гости?

– Да, Магнус приходил.

– Не может быть!

– Да-да. Он приземлился на воздушном шаре на лужайке. Ты не могла бы выглянуть и посмотреть: может, он еще здесь?

– Да нет, вряд ли. – Эйра понадеялась, что мама не стала болтать о таких вещах с персоналом. Они ведь могли и не знать, что когда-то, лет десять или пятнадцать назад, Магнус действительно являлся одним из совладельцев фирмы, занимавшейся полетами на воздушном шаре. Одному его приятелю пришла в голову идея организовать экскурсии над просторами Онгерманландского края, но туристов как-то не случилось, а предательские ветра пустили воздушный шар и весь проект коту под хвост.

Извечная тревога крепко сидела в Черстин, наравне с ее тоской по сыну.

Вернулась обратно медсестра с кофе и тигриным печеньем в полосочку. Эйра взглянула на открытку, приложенную к букету, и узнала имя старинной подруги матери. Они могли бы поговорить о ней, просто не упоминая Магнуса, как будто его и не было.

Эйра опустилась рядом с Черстин на кровать.

– Хочешь, я что-нибудь тебе почитаю? Включу какую-нибудь музыку?

Она разыскала компакт-диск из тех, что нравились маме и который Эйра сама часто включала, чтобы после ее ухода не было так тихо. Это был Моцарт, музыка из фильма про Эльвиру Мадиган. Черстин закрыла глаза, аккомпанируя здоровой рукой романтичным и вместе с тем таким печальным переливам аккордов.

В комнате, разумеется, уже навели порядок, ночной столик был вытерт и пустовал. Эйра привычно положила на него пару книг, чтобы тот, кто войдет сюда, сразу понял, кем была ее мама. Она даже написала для персонала длинное письмо, целых восемнадцать плотно исписанных листов формата А4, с описанием жизни Черстин Шьёдин: как она росла, кем стала, когда повзрослела, что ей нравится читать и слушать. Были там и фотографии, включая те, где мама была еще совсем юной. Эйра выбрала самые живые снимки. Больше всего она боялась, что с ее мамой станут обращаться как с человеком, начисто лишенным всякой индивидуальности, относиться как к старой женщине, потому что пусть даже ее интеллект постепенно угасал, она все равно оставалась той же самой личностью, с глубоким внутренним миром, читавшимся во взгляде, который стал теперь таким отсутствующим и вместе с тем обращенным внутрь себя.

Черстин засыпала.

Эйра держала ее за здоровую руку, смотрела, как мамины веки закрываются и черты лица разглаживаются; сеточка сосудов под когда-то молодой кожей. Весь накопленный ею опыт, тайны, которые теперь сгинут навсегда.

«Люди врут», – подумала Эйра.

Она никогда не считала свою маму лгуньей. Так нельзя. Вместо этого ты веришь, что родители – это правдивая версия тебя самого, до появления на похоронах незнакомого ребенка или пока это не выяснится в ходе расследования убийства.

Именно так, через работу, ей довелось узнать, что Черстин много лет подряд крутила роман на стороне и тайком бегала к своему любовнику на таможенную заставу у реки, когда Эйра, еще совсем малютка, лежала и спала, или смотрела фильм, или играла с подругой. Сколько сама Эйра ни копалась в памяти, она не смогла припомнить ничего, что бы на это указывало, и все же, должно быть, в груди Черстин бушевал шторм, когда она возвращалась от любовника.

Эйру грела мысль, что на долю мамы выпало чуть больше счастья и приключений, чем можно было себе представить.

Что она обманывала их самую малость.

Эйра провела рукой по ее волосам, они были покрашены и снова уложены в прическу, это хорошо. Потом пересела в кресло и открыла ноутбук.

Она могла позволить себе остаться здесь ненадолго, прислушиваясь к спокойному, почти неслышному дыханию матери. Снаружи сгущалась тьма. Между редких фонарей промелькнул и пропал из виду силуэт одинокого бегуна. Река, несущая свои воды в лунном свете. Еще не вытащенная на зиму лодка.

Повторно заиграла «Эльвира Мадиган» – печальная история, закончившаяся смертью циркачки-канатоходки и ее возлюбленного. Эйра не имела никаких моральных предубеждений против неверности, люди тянутся туда, где есть любовь, но у нее не получалось выкинуть из головы мысли о Силье и ГГ, как им удавалось держать свои отношения в тайне от коллег-полицейских, специально натасканных на то, чтобы обнаруживать такие вещи.

Следом она подумала об отеле «Штадт» в Хэрнёсанде и Гранд-отеле «Лапландия» в Гэлливаре, Микаэле Ингмарссоне, который в качестве строительного консультанта объездил весь Норрланд.

Ночи в гостиницах, безликие коридоры.

Какая-нибудь случайная женщина.

Почему они не обратили на это внимания? До сих пор расследование крутилось вокруг организованной преступности, отрезанные пальцы ввели всех в заблуждение, а когда оказалось, что нынешний владелец дома из России, то это бросило тень на все.

Заслонив собой свет.

Эйра включила ноутбук и прочитала допрос Микаэля Ингмарссона. Это заняло не больше минуты, настолько коротким он оказался.

Мне плевать, поймаете вы их или нет.

Все, чего я хочу, это жить дальше своей жизнью.

Перед ее внутренним зрением промелькнула шикарная отремонтированная кухня в деревенском стиле, дети, которые с шумом носились вокруг.

Я хочу, чтобы моя супруга была рядом.

Это то, через что нам пришлось пройти и вместе преодолеть.

Были ли у него причины говорить неправду? Ей вспомнились закравшиеся в душу сомнения и как после, уже сидя в машине Антти-в-Квадрате, она действительно подняла этот вопрос. Осторожно, чтобы ни в коем случае не поставить под вопрос компетенцию коллеги, и еще потому, что она сама не была до конца уверена. Быть может, Эйра специально выискивала изъяны в этой идеальной семейной жизни, потому что завидовала ей.

Завидовала потолочным балкам и светлому просторному интерьеру, детским голосам, всему, что там было.

Счастью, что живет в тех стенах.

Эйра вышла на балкончик, чтобы не потревожить сон матери. Рабочий день уже кончился, но было еще не очень поздно.

Однако комиссару из Лулео, кажется, не слишком понравилось, когда его побеспокоили.

– Нашли что-нибудь?

– Есть вероятность, что нам в руки попали сведения, которые меняют всю картину, – сказала Эйра.

– Тогда понятно, почему вы звоните мне посредине матча.

Матча? Какого матча? Хоккейного, должно быть, ведь уже ноябрь, и сезон в самом разгаре.

– Надеюсь, там не «Лулео» играет, – сказала она.

– Вы серьезно думаете, что я бы тогда вообще стал брать трубку?

Эйра рассмеялась чисто из вежливости.

– Появился новый свидетель. Мужчина, который видел жертву вместе с некой женщиной на месте преступления. Это заброшенный дом в чаще леса, если помните. По всей видимости, других людей там не было.

– Женщина? Вам известно, кто она? У вас есть вещественные доказательства?

– Пока нет.

– Что-то новое, что связывает эти два дела?

– Не совсем.

Эйра догадывалась, какое направление приняли мысли коллеги, она по собственному опыту знала, как это бывает. Прокручиваешь в голове все расследование целиком, все сценарии развития событий, попутно отбрасывая те, что не подходят.

Шаг в сторону лишал уверенности, выбивал почву из-под ног, уводил в иные дебри.

– Я все понимаю, – проговорила она. – У меня скопилась куча фактов, которые кажутся неважными, но есть ли хоть что-то, что указывало бы на то, что Микаэль Ингмарссон находился в ту ночь в отеле в обществе женщины?

– Это большой отель, – заметил Антти-в-Квадрате, – люди замечают друг друга лишь мимоходом. Его там никто не знал, а внешность у него самая заурядная. Часть из опрошенных нами вообще не были уверены в том, что видели именно этого человека.

Эйра услышала, как он говорит куда-то мимо трубки, про то, что да, что-то там такое было. Очевидно, он собирался пойти проверить протоколы допросов сейчас или когда матч закончится.

– Само собой, мы задавали ему вопросы, касающиеся его личной жизни, – продолжал он, – но на тот момент не это представлялось нам самым главным, учитывая нападение на него и все то, что нам удалось узнать.

– Еще один вопрос. Случайно не знаете, бывал ли Микаэль Ингмарссон в командировке в Хэрнёсанде?

– Вот так сразу не скажу. Вряд ли мы задавали ему такой вопрос.

– Я просто хочу выяснить, не останавливался ли он в отеле «Штадт», скажем, за полгода и меньше до случившихся событий.

– Если хотите, я могу завтра заглянуть в его банковскую выписку.

– Спасибо, это было бы замечательно. – Эйра переложила телефон в другую руку. Пальцы закоченели на холоде. Белые облачка пара выходили изо рта. Температура спустилась ниже нуля. – И еще я хотела бы снова побеседовать с ним.

– Хорошо… Собираетесь опять к нам приехать?

Эйра вернулась в комнату и накинула на себя кашемировую шаль Черстин. Лицо спящей мамы выглядело таким умиротворенным, несмотря на пластырь на лбу и синеватые тени под глазами.

– Будет лучше, если мы встретимся с ним вне дома. Чтобы он был один, как можно дальше от жены и детей.

Вторая банка консервов дается с еще большим трудом, чем первая. Ему не хочется думать, что силы на исходе.

Это старая банка. Чтобы открыть ее, нужен консервный нож, но ничего подобного у него, разумеется, нет, и тогда он поступает с ней так же, как поступил с первой: находит толстый осколок стекла от донышка разбитой бутылки и принимается стучать по нему каблуком снятого ботинка, пытаясь пробить осколком дырку в крышке.

В первой банке оказались консервированные сосиски. Он слопал ее содержимое и выпил рассол, но чувство насыщения ему это не принесло.

И снова осколок стекла буравит металл. Он расковырял достаточно большое отверстие, чтобы высосать жидкость. Вкуса он не почувствовал, только облегчение.

Еще один день.

После этого содержимое банки оказывается у него во рту, что-то пористое и, по сути, безвкусное. Языком он пытается определить его форму. Кажется, консервированные шампиньоны.

Проглотив почти полбанки, он усилием воли отрывается от нее. Это – предпоследняя. Он обыскал в погребе каждый угол и нашел всего три штуки. Больше ничего.

Руки дрожат, и, несмотря на холод, с него ручьями льет пот. Он ставит наполовину пустую банку к противоположной стене, где не сможет случайно задеть ее ногой. Вся надежда на третью. Скоро придется открыть и ее. Вдруг внутри окажется сахар. Консервированные ананасы или половинки персиков в сладком сиропе.

Жизненные функции постепенно угасают, он сам пару раз обсуждал эту тему с судебным медиком. Сердце, которое уже работает на малых оборотах. Когда цвет мочи темнеет, это признак обезвоживания. В темноте не видно, но он ощущает все более резкий запах. Еще и холодно к тому же. Температура в погребах меняется в зависимости от времени года, по его оценке, здесь сейчас около восьми или десяти градусов. Все, хватит отдыхать. Надо встать на ноги. Чуть-чуть нагнуть голову, чтобы не удариться о низкий потолок, и помаршировать на месте, поднимая колени. Надо двигаться, но не изматывая себя.

Если он выберется отсюда, то обязательно уволится с работы. Продаст квартиру, выкупит у брата домик бабушки с дедушкой и станет жить с сортиром на улице – безобидный пенсионер на лоне природы.

В голове мелькают обрывки воспоминаний о летних каникулах, которые он там проводил. Маленькая лодочка, на которой его унесло в Ботнический залив, и все думали, что он утонул, хотя он всего лишь потерял весло и плавал кругами.

Один, в открытом море. В тот момент он молился Богу.

«Отче наш, сущий на небесах!» – думает он, удерживаясь от бормотания, чтобы сохранить слюну. Если есть на свете Господь Бог, то не важно, как громко ты ему молишься, он все равно тебя услышит.

Прости нам грехи наши… Нет, черт возьми, не так. Да святится Имя Твое…

Надо же, он не помнит слов, которые в семь лет знал наизусть.

– Я сбежала оттуда, когда мне было семнадцать. Ушла из дома и отправилась автостопом на юг. С какой стати, скажите мне на милость, я должна была оставить себе ключи?

За сердитым тоном угадывались едва заметные следы норрландского выговора. Женщина, проживавшая в Сёдертелье и именовавшая себя директором маркетингового отдела, была дочерью Агнес и Карла-Эрика Баклунда из Оффе, вторая по старшинству в череде братьев и сестер.

Эйра засела за составление списка сразу же после завтрака, дома, за кухонным столом, и без особой надежды на успех.

Йенс Бойа мог ошибаться, и пусть даже женщина в лесу действительно имела при себе ключ, это еще ничего не значило. Может, она хотела заставить поверить Ханса Рунне в то, что это ее дом, почему бы и нет.

Но что, если…

Старый вдовец из деревушки описал всех членов семьи Баклундов, которых знал, сфотографировал свои записи и отправил им по почте в виде небольшого генеалогического древа. В нем, конечно, присутствовали вопросительные знаки и пробелы, которые Эйра сумела сама без труда заполнить путем быстрого поиска по базам данных, сообщавшим имя и номер телефона, возраст, семейное положение и адреса, как родившихся, так и умерших, но они ничего не сообщали о том, кто мог иметь ключ от заброшенного дома, который давным-давно был перепродан дальше.

– После маминых похорон я ни разу там не была. Я не виновата в том, что в дом заходят все кому не лень. Я вообще не понимаю, зачем вам понадобилось копаться в этом.

Эйра сходила в туалет, попила воды. Почти всем родственникам уже задавали подобные вопросы. Вполне понятно, что они им надоели.

Позвонить и поинтересоваться насчет ключей было, по меньшей мере, дерзостью, словно она обвиняла их в воровстве.

Следующим по списку шел единственный из детей, который остался жить в Соллефтео. Янне Баклунд ответил после первого же гудка.

Эйра представилась как сержант полиции из Крамфорса, поскольку для Соллефтео это звучало куда привычней, чем для Сундсвалля. Ведь именно в приморском городе было принято решение сократить число медицинских учреждений, что стало причиной самого большого политического мятежа в их краю после демонстрации забастовщиков в Лунде в 1931-м.

– Сколько еще, черт возьми, это будет тянуться, прежде чем вы поймаете их?

– Мы делаем все, что в наших силах, – ответила Эйра, ощущая привкус фальши во рту, ведь всегда есть возможность сделать больше. – Мне, кстати, кажется, что вы знакомы с моей мачехой, – добавила она следом. – Или знавали ее когда-то, довольно давно. Во всяком случае, она вас помнит.

– Кто же это?

Эйра назвала имя, припомнив, как звали мачеху в девичестве.

Пауза, и следом громкий смех, раздавшийся на другом конце.

– Мари-Луиза! Ну конечно же, я помню Мари-Луизу, хотя все тогда звали ее просто Мари. Настоящий лакомый кусочек, насколько я помню. Черт подери, в то время женщинам приходилось быть начеку, ха-ха!

Лед был сломан.

– То ли дело сейчас, – продолжил говорить он, да так громко, что Эйре пришлось чуть отстранить трубку от уха. – Когда заикаешься о том, чтобы лечь в койку, то, скорее всего, имеешь в виду больничную кровать. Вы слыхали, что они и отделения интенсивной терапии тоже собираются сократить?

– Угу, – невразумительно отозвалась Эйра, которая по своим данным видела, что Янне Баклунд является кандидатом от местной партии здравоохранения. Угроза ехать за двадцать миль, чтобы родить ребенка там или прямо по дороге в машине «Скорой помощи», заставляла жителей Соллефтео уже в течение многих лет держать оккупированным свое собственное родильное отделение.

– А теперь они собираются везти на побережье тех, кто не может дышать. Это уже чересчур.

– Мне жаль, что я потревожила вас, но возник новый вопрос.

– Задавайте.

Скрытый вызов в его тоне.

– Есть ли в вашей семье или среди ваших знакомых кто-то, у кого все еще хранится ключ от старого дома?

– Почему бы вам не спросить об этом тех, кто его купил? Эту дьявольскую холдинг-компанию, или как там она называется. Просто омерзительно, что подобные типы гнездятся на нашей земле. Счастье, что отец лежит в могиле и знать об этом ничего не знает.

– Разумеется, мы этим тоже занимаемся.

Это была явная ложь. Не то чтобы они полностью исключали саму возможность подобных расспросов, но звонить и выяснять у международных преступников про пару каких-то ключей – вряд ли это дельный вариант.

– Я уже объяснял вашему коллеге, тому высокомерному типу из Сундсвалля, что мы понятия не имели, кому продаем дом. На бумаге все выглядело чисто и красиво. И потом, мы давно хотели от него избавиться и тем самым навсегда положить конец спорам между нами, детьми.

– Что вы имеете в виду? – спросила Эйра.

Пауза была совсем короткой, возможно, только чтобы перевести дух.

– Это я занимался регистрацией недвижимости и прочим в том же духе, – признался Янне Баклунд, – так что вы могли бы обвинить во всем меня. Но никаких ключей я сохранять не стал, с какой стати мне это делать? Я уже просто был рад тому, что нам удалось выручить за дом хоть что-то.

– А никакие ключи не пропадали? – спросила Эйра. – Возможно, забытые в доме? Или кому-нибудь одолженные?

Это было безнадежно, она и сама это слышала, гоняться за ключом к замку, который не меняли с сороковых годов. Все, что у них было, – это бесчисленные вопросы без ответов, а дни шли. Минуло пять дней с тех пор, как ГГ стоял на этой кухне.

Она больше не ощущала его присутствия.

– А вам разве не говорили, что дверь стояла приоткрытой? Насколько я понимаю, это началось уже после того, как мы продали дом. При нас люди не посмели бы шнырять туда-сюда, когда им вздумается.

Звякнул телефон. Пришло сообщение от Анттилы из Норрботтена.

Голос в трубке монотонно бубнил ей в ухо.

– И если бы он до сих пор находился в собственности семьи, я бы регулярно наведывался туда и проверял, все ли там в порядке, хотя мне совсем не хочется там бывать, такая тоска смотреть на все это, но теперь я действительно не несу за него никакой ответственности. Этим новым хозяевам следует присудить штраф за халатное отношение к своей собственности, но большие шишки, как обычно, разгуливают на свободе.

«Худиксвалль, – значилось в сообщении. – Отель „Квалити“».

Пульс участился, Эйра встала из-за стола.

– …Холдинговая компания и прочая шушера, которые лишь скупают недвижимость, а сами плевать на нее хотели, только округу разоряют. Кабы я знал, что это за типчики…

– Спасибо, я поняла, – сказала Эйра и отключилась.

Час спустя она заехала в Сундсвалль забрать Силье.

– Итак, что нам известно об этом типе? – спросила та, пока Эйра пробиралась по забитым машинами городским улицам к трассе Е4.

– По сведениям тамошнего следователя, в прошлом году он тринадцать раз останавливался в «Штадте» в Хэрнёсанде. Выписка из банковского счета не оставляет в этом никаких сомнений. Делал он это нерегулярно, и каждый раз снимал номер на одну ночь.

– Ах ты черт.

А теперь, значит, Микаэль Ингмарссон находился в Худиксвалле и дал согласие на встречу с ними. Антти-в-Квадрате даже не пришлось прибегать к угрозе начать расспрашивать его жену. «Думаю, он этого ждал», – заметил следователь.

Они ехали мимо промышленных зон и коттеджных поселков. Дорога становилась все свободнее, пока они подытоживали последние данные, включая разговоры Эйры с родственниками и прочие бесплодные попытки разыскать человека с ключами от заброшенного дома.

– Может, она действительно была риелтором, – сказала Силье, – вдруг холдинговая компания собралась выставить дом на продажу?

– А Ханс Рунне – спекулянт, это ты хочешь сказать?

– Разве свидетель не упомянул, что он ожидал увидеть усадьбу? Любой бы на его месте был разочарован, если бы сначала прочел объявление, а потом увидел объект вживую. Дом мечты на Высоком берегу, полный оригинальных деталей, редкая находка для умельца?

– Там довольно много миль до побережья, – резонно заметила Эйра.

– А я о чем говорю: любой будет разочарован.

Они пересекли границу Хэльсингланда – менее суровый ландшафт с широкими лугами и округлыми холмами, словно мелодия народной песенки. Эйра рассказала, что́ она знала о Микаэле Ингмарссоне.

– Мне бы следовало быть с ним пожестче, – заключила она, еще сильнее вжимая педаль газа в пол, хотя машина и без того уже мчалась на пределе допустимой скорости. – Если он что-то скрывает… Вдруг с ГГ случилось то же самое.

– Мы пока этого не знаем.

Немецкий фургон с жилым прицепом заблокировал дорогу. Это был страшно раздражающий отрезок пути всего с двумя рядами для движения, но при этом изобилующий поворотами. Эйра помчалась прямо по разделительной полосе.

– Как ты себя чувствуешь? – заботливо спросила Силье.

– Отлично.

– Ты ведь в курсе, что даже полицейским дозволяется показывать свои чувства? Незачем держать все в себе.

– В курсе, – ответила Эйра, обгоняя фургон.

Лихачество на грани допустимого.

– Это не я спрашиваю, – как ни в чем не бывало продолжала Силье, – это отдел кадров обязан оповещать, что мы имеем право на беседу с психологом. Что-то вроде кризисной поддержки. Ты получала сообщение?

Очевидно, Эйры не было в том списке адресатов, потому что она ничего не получала. Появился съезд на Худиксвалль – большие указатели, внушающие надежду, что дорога наконец-то их куда-то приведет.

– Я работаю, – сухо бросила она, – другого способа поддержки я не знаю.

Старинный городской отель Худиксвалля, как и большинство других отелей, оказался поглощен сетью гостиничного бизнеса. Теперь они назывались «Элит», отель «Фёст» и «Квалити Отель Статт».

Сохранившееся с девятнадцатого века здание с высокими потолками и позолоченными перилами. Микаэль Ингмарссон прислал сообщение, что опоздает.

Их провели в салон с глубокими кожаными креслами. Эйра сделала круг в поисках кофе и наткнулась на Ингмарссона, переминающегося возле лифтов. На консультанте был деловой костюм с галстуком, и выглядел он куда более собранным, чем в прошлый раз.

– Здравствуйте. Я Эйра Шьёдин из Отдела по особо тяжким в Вестерноррланде. Несколько недель назад мы встречались у вас дома.

– Знаю, – произнес он, избегая встречаться с нею взглядом.

– А мы вон там сидим, вас дожидаемся.

– Да, конечно, я просто хотел…

Микаэль Ингмарссон бросил последний прощальный взгляд на лифт, словно тот был в силах помочь ему улететь отсюда, после чего невыносимо медленно побрел в салон. Эйра наблюдала за реакцией мужчины, когда ему навстречу поднялась Силье и поздоровалась. Как он сразу приосанился, пригладил рукой волосы и даже предпринял слабую попытку улыбнуться, оставаясь между тем начеку.

Ингмарссон сел в кресло, широко расставив ноги.

– Надеюсь, мы быстро управимся, – произнес он, окидывая нервным взглядом помещение. – У меня назначено несколько встреч, на которые я должен успеть.

– В строительной отрасли? – И Силье улыбнулась своей самой обворожительной улыбкой.

– Да, в какой же еще?

– Ну не знаю, – пожала она плечами, – вдруг вы имеете привычку с кем-нибудь еще встречаться в гостиницах?

Микаэль Ингмарссон побледнел и крутанул на своем запястье «умные часы» – дорогая и высокотехнологичная вещь, которая, по всей видимости, могла принимать звонки и играть детям колыбельные.

– Вы не могли бы просто задать мне ваши вопросы, – попросил он.

– Вы встречались в Гэлливаре с женщиной? – спросила Эйра. – Поэтому вы соврали?

Двойной вопрос, наводящий вопрос, не самый хороший стиль ведения допроса. Микаэль Ингмарссон не ответил ни на один, но было заметно, чисто визуально, как он сразу ссутулился и обмяк. Его плечи поникли, он закрыл руками лицо.

– В общем и целом интимная жизнь граждан не нашего ума дело, – заметила Силье. – Каждый волен делать, что он хочет и с кем хочет, пока все происходит по взаимному согласию и не выходит за рамки физических или психических увечий. Но если при расследовании убийства мы уличаем кого-нибудь во лжи, то это совсем другое дело.

– Это не было расследованием убийства, – сдавленно произнес он и потянул за галстук, чтобы ослабить узел. – Я думал, что умру, но не умер.

– Но зато погиб этот человек. – Эйра сунула ему под нос фотографию. – Его звали Ханс Рунне, как вы уже знаете. Он был актером и отцом двадцатилетней дочери.

Микаэль Ингмарссон отвел взгляд.

– Вы никогда не оказывались на волосок от смерти, – пробормотал он. – Вы не знаете, что это такое.

– Мы полицейские, и уж поверьте, многого навидались на своей работе, – заверила его Силье.

– Ясное дело, – буркнул Ингмарссон и опять крутанул часы, которые, вероятно, засекли внезапно подскочивший пульс – лицо мужчины покраснело, взгляд заметался.

– Может, вы и сталкиваетесь каждый день с трупами и прочими ужасами, но сами никогда не смотрели смерти в лицо. Я имею в виду по-настоящему, без глупых мыслей о том, что жизнь не бесконечна, carpe diem и прочей ерунды, стоя не возле чужого гроба, а возле своего собственного. Дни проходят. Ночи. А ты не знаешь, что есть что, есть только тьма. Сначала думаешь, что совсем скоро кто-нибудь придет и выручит тебя, но время идет, а ты продолжаешь оставаться один. Совсем один. И никто тебя не спасет.

Он впился ногтями себе в руку, с такой силой, что, наверное, остались следы или даже ранки.

– Мне сказали, что я находился взаперти пятнадцать суток. Сказали, что я ничего не говорил, только кричал. Я сошел с ума, понимаете ли вы это? Утратил связь с реальностью.

Когда он наконец поднял голову, они увидели уже совсем другой взгляд. Эйре вспомнилась предательски ненадежная почва в Мальмберге, трещины в асфальте, угроза провалиться в бездну.

Голос мужчины утратил свою уверенность.

– Простите меня, – пробормотал он. – Простите за мое нежелание терять семью после случившегося.

Да, в этом деле была замешана женщина.

Казалось, признание принесло ему облегчение. Наконец-то появилась возможность рассказать все. Ингмарссон даже заметно расслабился.

Он повел себя глупо, он заслужил свое наказание, но он выжил.

Таким было его мнение, когда он пришел в сознание и сумел придумать что-то более-менее связное.

Как будто заданный на дом урок.

– Ведь в тот момент речь шла только обо мне, и, конечно же, о моей жене. О нашем браке. Кто бы от этого выиграл, если бы я рассказал правду? Зачем нарушать спокойную жизнь детей, выбивать у них почву из-под ног, тем более теперь, когда у них снова все хорошо и папа дома? Они спали со мной в одной постели, когда я вернулся из больницы, оберегали меня таким образом. Понимаете, уже не я оберегал их, а они меня!

И поэтому он придумал историю о том, что кто-то якобы напал на него сзади.

С каждым днем выдыхая все легче, понемногу начиная верить, что жизнь налаживается. Что он в безопасности, которую не заслужил.

Каким же жалким существом он был, немногим лучшим зверя.

Нечеловек, вот кем он стал, когда оказался лишен всего.

– Я получил то, что заслужил, и не думал, что здесь найдется работа для полиции. Я лишь хотел, чтобы они успокоились и перестали приходить ко мне, смирились с тем, что это дело останется нераскрытым.

Он попытался стать прежним. Вернулся к своим рабочим обязанностям, пинал мяч, обманывал своих детей, когда говорил им, что все как всегда. Бегал, преодолевая милю за милей, выжимая из своего тела максимум, глотал таблетки, чтобы беспробудно спать по ночам пустым сном без сновидений.

Пока год спустя в его доме не появился новый полицейский и не завел разговор о другой жертве. Эйра увидела стыд в глазах мужчины, когда он попробовал было поймать ее взгляд, а потом снова уставился вниз, на свои руки.

– Я ушам своим не поверил, когда вы пришли и заговорили об этом. Что я должен был сказать? Что я чертов лжец? Ведь я ни на секунду не допускал мысли, что тот человек поступит так снова. С кем-то еще. Но теперь я понимаю, что если бы рассказал вам все как есть с самого начала, то этого бы не случилось. Верно?

– Как ее зовут? – спросила Силье.

Он содрал кожицу возле ногтя. Одна его нога нервно постукивала по полу.

– Санна.

– Фамилия?

Время замерло. И все звуки, какие там были, тоже замерли. Текстовый редактор автоматически исправил «Санну» на «Самсунг». Эйре пришлось стереть имя и набрать его заново. Затем она нажала на кнопку и отправила сообщение прокурору.

Санна Мелин.

Нам нужен ее адрес и прочее. Необходимо задержать ее.

– Это ее настоящее имя? – спросила Силье.

– Да… Думаю, что настоящее.

Он действительно познакомился с ней в «Штадте» в Хэрнёсанде.

– Мы не договаривались о свидании на «Тиндере», ничего такого. Она просто сидела в баре, мы разговорились. Она была по-своему красива и выглядела вполне безобидно. Все было просто, без претензий.

– Она живет в Хэрнёсанде?

– Да, но тогда я об этом не думал. У нее был снят номер в отеле. Туда-то мы и направились в ту первую ночь.

Он перевел взгляд с одной полицейской на другую.

– Обычно я так не поступаю. В смысле, не цепляю женщин в барах, пока нахожусь в командировках. Само собой, подобное случалось, но это происходило спонтанно, непреднамеренно…

– Мы здесь не для того, чтобы читать вам мораль, – заметила Силье.

Эйра сделала над собой усилие, чтобы промолчать, и продолжила записывать дальше, хотя больше всего в данный момент ей хотелось хорошенько шарахнуть его обо что-нибудь головой.

Ведь речь шла только обо мне…

Если бы Микаэль Ингмарссон не был так зациклен на самом себе. Если бы он рассказал все раньше. Если бы она, Эйра, сразу раскусила его, была бы с ним жестче.

Как будто подобные мысли что-то изменят.

– У вас есть ее фотография?

Фотографии у него не было. Женатый человек не фотографирует своих любовниц и не сохраняет их на телефоне, только идиоты так поступают или те, кто хотят быть разоблаченными.

Санна дала ему свой номер телефона, и когда он в следующий раз оказался в Хэрнёсанде, то позвонил ей. Со временем он даже начал планировать свои ночевки в этом городе. Гордиться здесь было нечем. Она была фантазией, чем-то запретным, чего ему не хватало в обычной жизни.

Возможность применить грубую силу, когда ему хотелось этого.

– А она, – медленно проговорила Силье, – ей тоже этого хотелось?

– На что это вы, черт возьми, намекаете? Ясное дело, хотелось, это же она проявила инициативу в этом направлении, чтобы быть жестче друг с другом, хотя иногда бывало и наоборот, очень нежно, иногда даже чересчур. В смысле, когда нет настоящих чувств, подобные проявления нежности только мешают. Это был просто секс, и больше ничего. Я не скрывал, что я женат. Я ничего ей не обещал.

За три недели до того злосчастного вечера в Гэлливаре он встретился с ней в последний раз. Во всяком случае, он так думал. Их отношения зашли слишком далеко, он сам не мог толком объяснить, как это получилось. Просто ощущение, что она прилипла к нему намертво. Принялась слать ему сообщения, даже когда он был дома, говорить о том, что она могла бы сопровождать его в поездках.

Тут Эйра его притормозила.

– Но ведь полиция просматривала списки ваших звонков и сообщения?

– Только на моем обычном, рабочем телефоне, который сейчас при мне. Этот же другой, личный. Я в то время пользовался моим старым предоплаченным телефоном, но он пропал. Я бы не смог предъявить его полиции, даже если бы захотел.

– Когда он пропал? – спросила Силье.

Микаэль Ингмарссон перевел взгляд с нее на Эйру и обратно, словно ему только сейчас пришла в голову эта мысль.

– В Гэлливаре он был при мне, – ответил он.

У него не хватило духу отказать Санне, когда та захотела встретиться с ним, хотя на самом деле ему уже все надоело.

Она появилась в отеле после ужина.

– Она сама захотела поехать со мной туда, хотя я ей сказал, что между нами больше ничего не будет, но она все равно… Ведь что ни говори, а нам с ней было хорошо. Я бы даже сказал, чудесно, даже в тот раз, после которого я положил конец нашим отношениям. И мне показалось, что она нормально это восприняла.

– Она сняла номер в отеле «Лапландия»?

– Нет, она собиралась переночевать в моем.

Эйра попыталась представить себе эту женщину в вестибюле отеля, размытый силуэт без лица. Оплачивала ли она что-нибудь? Удастся ли им отыскать ее банковскую карту в финансовой отчетности гостиницы? Какие вообще могли остаться доказательства того, что она была там, спустя столько времени?

Микаэль Ингмарссон рассказал ей о Мальмберге. О том, что дом, где он провел свое детство, скоро перенесут в другое место, что у него есть с собой ключи и он собирается последний раз взглянуть на родные места.

Она захотела поехать с ним, заинтересовавшись его историей о поселке, который вот-вот может исчезнуть с лица земли.

– Мне-то, если честно, плевать на все это. Просто захотелось взглянуть, не осталось ли там чего ценного. Я всегда предпочитал смотреть в будущее, а не оглядываться на прошлое.

Тень набежала на его лицо. Осознание того, что теперь все изменилось. Даже будущее страдает, если человек оказывается замешан в преступлении, страдает его вера в то, что все должно стать лучше.

– Потом мы бродили по комнатам, где я делал свои первые шаги, смотрели старые фотографии родственников, про которых я уже забыл, и она заговорила о том, как мы заживем, когда я стану свободным, – он хрипло рассмеялся. – Это был полный бред. Что у нее есть свой дом мечты, который она называла Раем и говорила о нем, как о месте, где будут расти наши дети. Это было абсурдно, разве она сама этого не понимала? Я ей прямо так и сказал, что никогда не разведусь, что я никогда не был в нее влюблен и так далее. К тому моменту мы уже спустились вниз. Стол для пинг-понга остался… – Микаэля Ингмарссона затрясло, словно его тело внезапно вышло из-под контроля, когда он приблизился к теме подвала.

Эйра едва удержалась от естественного порыва наклониться вперед, положить свою руку на его дрожащее плечо, успокоить.

– Черт, это так мучительно, когда приходится говорить о чувствах, которых на самом деле не испытываешь. Словно тебя загнали в угол, где, что бы ты ни сказал, все неправильно, каждое слово причиняет боль, хотя я вовсе не хотел сделать ей больно, ведь она мне нравилась, но она стала чересчур назойливой. Я даже не возбудился, когда она пыталась… – он сделал жест в направлении ниже талии. – Я отвел ее руки и сказал, что все, хватит, я больше не хочу. А потом попытался разрядить обстановку, предложил сыграть партию в пинг-понг. Вроде как ненадолго вернуться обратно в детство, когда чемпионом был Ян Уве Вальднер и все хотели поехать в Китай. Я разыскал ракетки в шкафу рядом с чуланом. А потом обнаружил, что ее нигде нет. Я ее позвал, подумал сначала, что это она так со мной играет.

А потом – тяжелая запертая дверь подвала. Как же он в нее стучал и кричал! В какой-то момент ему показалось, что он слышит шум заводимого мотора. Шорох колес, стремительно прошелестевших мимо подвального окошка, которое было вделано слишком высоко. Неужели он оставил ключи в машине? И телефон? А потом до него дошло, что все его вещи лежали в куртке, которую он снял и бросил наверху, в доме.

И следом потянулись часы. Дни.

Закончив свой рассказ, Микаэль Ингмарссон еще долго сидел, уткнувшись лицом в ладони.

– Но зачем она решила поступить так снова?

Санна Мелин была прописана в квартале, который возвели еще в шестидесятые годы на самой окраине Хэрнёсанда. Позади дома виднелась лодочная пристань и облезлая детская площадка, которую давно требовалось покрасить.

Эйра всю дорогу от самого Худиксвалля бросала вызов правилам дорожного движения, но патрульная машина все равно прибыла на место раньше. Когда они подъехали, та стояла припаркованная на газоне.

Из подъезда как раз выходил патрульный в униформе.

– Никого нет дома, – сообщил он, убирая инструменты в багажник. Когда Санна Мелин не открыла, они самостоятельно проникли в квартиру. – Все чисто, прибрано, словно хозяева в отъезде, хотя встречаются и просто любители каждый день наводить порядок в доме.

– Хорошо, спасибо.

Эйра начала подниматься по лестнице на третий этаж, пока Силье улаживала последние формальности с патрульным, которому нужно было ехать дальше в связи с новым поступившим вызовом.

На двери было только имя.

С. Мелин.

Эйра натянула бахилы и перчатки. Она уже потеряла счет пустым квартирам, в которые ей доводилось заходить в последнее время.

На коврике в прихожей не высились горы корреспонденции. Эйра еще раз проверила входную дверь: маленькая табличка возле щели для писем, просьба не оставлять рекламных буклетов и даже бесплатных газет.

Одинокая куртка на вешалке. Пара задвинутых под бюро домашних туфель.

Хорошо убрано, и это еще мягко сказано.

На кухне никаких пустых бутылок, не считая бокала на столешнице возле мойки. Пустое мусорное ведро, голые стены. Ни одной безделушки, призванной украсить собой интерьер, ничего, что говорило бы о личности владельца.

Никаких комнатных растений, которые могли бы засохнуть и умереть.

Полное отсутствие всякой жизни, не идущее ни в какое сравнение с тем хаосом, что царил дома у ГГ или с более привычным беспорядком Ханса Рунне.

Идеально застеленная, без единой складочки, кровать в спальне. Рядом на тумбочке ни одной книги.

Спальня поменьше была обставлена как кабинет. Выключенный компьютер, книжные стеллажи вдоль стен, доверху забитые одними лишь папками. Эйра вытянула одну.

Кто же ты, Санна Мелин?

В папках содержалась финансовая отчетность. Эйра прочла название фирмы. Автомобильная компания. Кажется, одна секция была посвящена исключительно ей, год за годом. Следом копировальное агентство. Склад листового металла. Бесконечные ряды дебета и кредита. Эйра никогда не понимала, что из них что. Балансовый отчет, итоговый отчет.

Это и есть твоя жизнь, Санна?

Эйра дернула один из ящиков письменного стола. Тот оказался заперт.

Донесшийся из прихожей звук заставил ее стремительно попятиться к стене, прикрывая спину. Внезапно обострившиеся до предела чувства. Все произошло само собой. Эйра даже не отдавала себе отчета в том, что делает.

Мягкие шаги по покрытому линолеумом полу.

– Эйра? Ау!

– Я здесь.

В дверях появилась Силье.

– Она владеет красной «Шкодой Фабия».

– Правда? – Пространство вокруг них как будто съежилось, такое ощущение, словно полки придвинулись ближе. Эйра глубоко вздохнула, чтобы унять сердцебиение, выплеск адреналина. Вот оно, звено, связующее собой оба дела. Микаэль Ингмарссон, машина на обочине, Ханс Рунне – все это фрагменты одной мозаики.

– И у нас есть ее снимок, – Силья протянула свой телефон.

Эйра уставилась на фото из паспорта.

Прямые волосы средней длины, цвет – нечто среднее между белокурым и каштановым. Глаза голубые. Чуть широкие скулы, взгляд четко устремлен в объектив камеры, но все же какой-то отсутствующий. Мало кто прикладывает усилия, чтобы хорошо выглядеть на снимке, когда заходит в будку сфотографироваться.

И, наверное, это печально.

Санна Мелин выглядела как заурядный посетитель продуктового магазина, с которым ты можешь сталкиваться каждую неделю и все равно не запомнишь, как он выглядит.

– Родилась и выросла в Эрншельдсвике. Может, узнаешь ее?

Ни имя, ни лицо ничего не всколыхнули внутри Эйры.

– Нет, не думаю, что встречала ее прежде.

Пальцем в резиновой перчатке Силье провела по полке стеллажа. Пыли совсем немного. Ряды темных папок закрывали собой стены и превращали дневной свет в серые сумерки.

– Как, по-твоему, сколько времени она уже отсутствует?

– Мы же не знаем, как часто она делала тут уборку, – пожала плечами Эйра, – но думаю, что недолго. Дня четыре? Пять?

Ей не нужно было озвучивать возникшую следом мысль. Что это отсутствие может быть связано с исчезновением ГГ. Сегодня был уже седьмой день. В наступившей тишине Эйра услышала, как сглотнула ее напарница. Доносящиеся со двора голоса детей, играющих на детской площадке. Извечный шум вентиляции. Воздух тоже был неподвижен. Все окна были закрыты, даже узкое окошко, предназначенное для проветривания.

– Это не похоже на жилище, – сказала Эйра, – скорее, на офис, где можно при необходимости остаться на ночь.

– Очевидно, она зарегистрировала свою фирму на домашний адрес, – сказала Силье, просматривая на телефоне сведения о Санне Мелин, сейчас их интересовало все. – Контора, занимающаяся финансовыми отчетностями, зарегистрирована одиннадцать лет назад.

Эйра невидящим взглядом смотрела на стеллажи с папками, пока ее память усиленно перебирала знакомых и не очень людей, выискивая ту, которая выглядела бы как Санна Мелин, возможно, очень давно, ведь она могла сменить фамилию после окончания школы, и потом, ей было столько же лет, сколько Магнусу. Эрншельдсвик находится всего в восьми милях от Крамфорса, они могли ездить на одни и те же фестивали, иметь общих знакомых. «Счастье, что мой брат ее не встретил», – подумала Эйра и испытала короткий приступ паники.

Ее взгляд остановился на одном из стеллажей. Стена была обклеена бежевыми обоями с ромбиками, вероятно, оставшимися еще с шестидесятых годов, но поверх них выдавалась белая планка, едва заметная на общем фоне, смахивающая на фрагмент дверной коробки. При этом сам стеллаж стоял на пару сантиметров дальше от стены, чем остальные, но это было почти незаметно, поскольку папки, выстроившиеся ровными рядами на полках, скрадывали разницу.

– Что это там?

– Где?

Силье привстала на цыпочки, ростом она была выше Эйры.

– Встроенный стенной шкаф? Или туалет для гостей? Вероятно, потребность в книжных стеллажах оказалась больше. Ты знала, что приходится годами хранить эту макулатуру на тот случай, если нагрянет налоговая и устроит проверку?

– Может, с той стороны тоже есть дверь. – Эйра вернулась обратно в спальню, которая находилась прямо за стеной кабинета. После визита патрульных, которые осматривали квартиру, дверь в гардеробную осталась открытой. Она сдвинула вешалки в сторону и заглянула в ее недра. Санна Мелин предпочитала неброские цвета: бледно-розовый, льдисто-голубой. Никакой двери не обнаружилось. В придачу гардероб был слишком мал, чтобы занимать собой пространство между комнатами.

Она вернулась в кабинет, где Силье принялась снимать папки с полок. Одна полка отвалилась, когда она попробовала за нее ухватиться, несколько папок грохнулись на пол.

Они отодвинули шкаф в сторону и увидели за ним дверь.

Дверная ручка оказалась отвинчена. Ключа в замке не было. Силье поковырялась немного лезвием ножа в замочной скважине и огляделась по сторонам.

– Ключ наверняка где-то там, – она кивнула на письменный стол и попробовала вытянуть один из ящиков, однако тот был заперт. – Они обычно просто открываются.

– Может, стоит дождаться криминалистов?

Те были уже в пути, самое большее через полчаса будут на месте.

– Если бы патрульные увидели эту дверь, они бы ее открыли, – безапелляционно заявила Силье и принялась возиться с замком от верхнего ящика письменного стола, – но увидели ее мы. Точнее, ты.

– Она, может, уже целую вечность стоит запертой, и никто ею не пользуется.

– Если я буду просто сидеть и ждать криминалистов, пялясь на обои, то сойду с ума, и тебе придется везти меня в психиатрическую клинику. – В поведении напарницы ощущалась какая-то горячность, чего раньше за ней не наблюдалось.

Минутная возня, и замок открылся.

– Та-дам!

Содержимое ящика было самым обыкновенным: канцелярские скрепки, скоросшиватель, стикеры. В отдельном отсеке лежало несколько разрозненных ключей.

– Бинго! – Ухватив несколько наиболее подходящих, Силье принялась совать их в замок.

Внимание же Эйры привлек совсем другой ключ. Мощный, из тяжелого металла, покрытый ржавчиной, из тех, что запросто могут подойти к дому, где замок не меняли на протяжении многих десятилетий.

Третий по счету ключ подошел. Он на удивление легко провернулся в замке, и дверь без всякого сопротивления открылась. В нос Эйре ударил запах, который совершенно не вязался с остальной частью квартиры. Ей показалось, будто она уже слышала его раньше.

Так пахнет старая одежда, но кроме нее было что-то еще.

Внутри лежала стопка непонятных тряпок. Какие-то простыни, одеяла. Половик, кажется. Силье наклонилась и осторожно приподняла одну тряпку.

Под ней оказался пластиковый пакет.

– Это что еще, черт возьми, такое?

Силье сделала шаг назад. Слабый дневной свет пролился на сверток.

Эйра увидела, на что она смотрит.

Под черным пластиком торчала человеческая ступня. Ее скрывал носок, поэтому можно было подумать, что Эйра ошиблась, если бы не часть щиколотки, видневшейся чуть выше.

Эйра опустилась на корточки.

Ступня выглядела неестественно тощей, серой и высохшей.

– Ты права, – словно издалека донесся до нее голос коллеги. – Будет лучше дождаться их приезда.

Гардеробная в квартире шестидесятых годов отвечала всем необходимым условиям для естественной мумификации трупа: сухое пространство, куда не могут попасть насекомые.

Прежде Эйра с таким уже сталкивалась, когда ей пришлось проникнуть в квартиру к человеку, которого никто не хватился, пока соседи спустя почти два года не начали спрашивать, куда это он подевался.

Обтянутый кожей скелет. Глазницы зияли пустотой, но волосы были на месте. Темные, коротко подстриженные.

Обнаженные в ухмылке зубы.

– Как долго пролежал здесь этот человек?

– Точно сказать невозможно, – произнес Костель Арделеан, когда криминалисты закончили первичный осмотр места. – Спонтанная мумификация может происходить довольно быстро. Я видел похожие трупы, ставшие такими по прошествии всего одного года.

– Но едва ли он оказался здесь раньше 1964 года, – добавил один из его коллег.

Год, когда квартал был построен. Грандиозная пора, когда все должны были получить льющуюся из-под крана горячую воду и туалет в доме, по комнате на человека, вместе с системой вентиляции, которая создавала естественную вытяжку и пронизывала стены всей квартиры, даже в гардеробной, что также способствовало мумификации трупа.

– Обычно же заглядывают в гардеробные, когда меняют квартиросъемщиков? – Силье просматривала сведения, которые заносились постепенно. Санна Мелин была прописана в квартире с 2005 года.

С тела осторожно сняли пленку.

– Мужчина, – констатировал Костель.

Они не стали спрашивать, как он так быстро определил. По строению ли головы или глазницам, или же по мощным наручным часам на левой руке.

На нем были футболка и джинсы. Одежда на удивление хорошо сохранилась, по сравнению с высохшей кожей.

Он был молод, подумала Эйра. Потому что так одеваются молодые люди, но это еще ничего не говорило о времени – сколько она себя помнит, молодежь всегда так одевалась.

– Если вам требуется предварительное заключение, то я бы сказал, что он уже был мертв, когда его сюда положили. – Костель указал на внутреннюю поверхность дверцы гардеробной – ни единой царапины, свидетельствующей о попытках выбраться отсюда. – Да и само положение тела говорит о том же.

Мертвец наполовину лежал на боку, наполовину был прислонен к стенке, с ногами, изогнутыми под неестественным углом.

– Я бы сказал, что его сюда втащили или затолкали, когда он находился без сознания или вскоре после смерти, пока суставы не утратили гибкость.

Эйра вспомнила Ханса Рунне, как он съежился в комок, словно ребенок, забился в угол, пытаясь сохранить последние крохи тепла в остывающем теле. Она живо представила тьму, ощущение ее бесконечности.

Висевшая в гардеробной лампочка не работала. Костель посветил карманным фонариком на коленные суставы, которые согнулись, когда тело запихивали в тесное пространство, и поднялся дальше, к спине. Замер.

– Видите?

Эйра попробовала заглянуть внутрь, стараясь при этом не мешать и ничего не трогать. Прямо над талией, там, где заканчивались джинсы, светло-голубая футболка выглядела темнее.

– Думаю, перед нами возможная причина смерти.

– Удар ножом?

Костель выпрямился, и луч света пропал. Он кивнул фотографу, который шагнул вперед, чтобы все запечатлеть. Положение тела, разбрызганное по полу темное пятно.

Кровь, высохшая неизвестно сколько лет назад.

Витая лестница вела наверх, в ресторан отеля «Штадт» в Хэрнёсанде. Ходили разговоры о том, чтобы перенести его на первый этаж, включить в меню плотный завтрак и сделать ставку на аренду помещения под торжественные мероприятия, но пока что ресторан продолжал выглядеть как в шестидесятые годы. Обеденный зал пустовал, лишь парочка одиноких постояльцев поглощала ранний ужин, запивая его вином.

Барменша изучала снимок Санны Мелин.

– Да, это лицо мне знакомо, – сказала она, передавая фото дальше официантке, которая стояла рядом. – Может, это и не та женщина, на которую сразу обратишь внимание, но когда кто-нибудь заглядывает к нам сюда по несколько раз, поневоле начинаешь их запоминать. Думаешь «а, вот и она».

– Одна, – встряла официантка, – чаще всего она сидела одна.

– Не всегда, порой я видела ее с кем-нибудь еще. – Барменша принялась вынимать бокалы из посудомоечной машины. – Простите, но мне нужно работать.

– Ничего страшного. – Эйра сама подрабатывала в ресторане несколько лет и знала, как мало времени остается на разговоры.

– Обычно она брала бокал белого, никаких дискуссий по поводу сорта и тому подобное, только домашнего розлива, самое дешевое.

– Кто она? – спросила вторая девушка. – С ней что-то случилось?

Эйра показала снимок Ханса Рунне, на котором он выглядел более-менее естественно, то есть таким, каким она представляла его себе в тот вечер в «Штадте», не актерская фотография.

– Думаю, вас уже спрашивали о том, узнаете ли вы этого мужчину.

Девушки кивнули.

– Это ведь тот, которого нашли в заброшенном доме? Актер?

– Жуть какая.

– Да, если бы знать заранее, может, и больше проявили бы внимания, но в тот вечер все как с цепи сорвались. К берегу причалил паром «Силья Лине», и ресторан с баром были переполнены туристами.

Когда началась пандемия и закрылись границы, большие увеселительные суда больше не могли курсировать между Швецией и Финляндией. Тогда одна из самых предприимчивых судоходных компаний додумалась организовать туры к Высокому берегу, а поскольку данное предприятие имело успех, то они продолжили и дальше работать в этом направлении. На день и вечер улицы Хэрнёсанда наполнялись толпами гуляющих по магазинам и предающихся веселью пассажиров, перед тем как их дальше забирал автобус и отвозил к объекту мирового наследия.

– Я видела его в тот вечер, – сказала официантка, – но обратила на него внимание только потому, что немного знакома с его дочерью, но все это происходило в суете. Я не знаю, с кем он разговаривал и все такое.

– Кто-нибудь из вас видел этих двоих вместе?

Обе с сомнением покачали головами.

– Только не в вечер «Сильи Лине». В такой суматохе и волк проскочит незамеченным, – сказала барменша.

– А что с женщиной? – заволновалась официантка. – Она тоже мертва?

– Да типун тебе на язык, – перебила ее барменша. – В последний раз я видела, как она уходила отсюда с каким-то типом, это было всего несколько дней назад.

– Какой это был день? – Эйра вцепилась в руку девушки и тут же отпустила, желая лишь, чтобы та перестала звенеть своими бокалами и хоть на секундочку сосредоточилась.

– Вы это, полегче, – сказала официантка.

– Простите, – извинилась Эйра, – но мне важно знать, какой это был день.

Барменша вытянула руку, на которой отчетливо виднелся след от захвата. Ну, зато хоть от своих бокалов отвлеклась.

– Не знаю, – ответила она. – В выходные я не работала, значит, это был конец недели. Помню, что народу было много.

У Эйры тряслись руки, пока она искала в своем смартфоне нужную фотографию. Снимки были сделаны Сильей. Разумеется, в деле об исчезновении фигурировала его служебная фотография, где он был гладко причесанный и подтянутый, но на этом снимке ГГ больше походил на самого себя, каким он был в жизни. Густые волосы в легком беспорядке, раздраженная улыбка. Он, видимо, куда-то спешил – Силье запечатлела его всегдашнюю неугомонность.

– Полицейский? Зачем вы нас снова про него спрашиваете?

Ну, ясное дело. Кто-то из тех, кто принимал участие в поисках ГГ, увидел счет из ресторана и решил сюда наведаться. Эйра почувствовала легкое облегчение. Значит, они взялись за это дело всерьез, ну разумеется, а как же иначе. Полицейским нельзя бесследно пропадать, ни во время текущего расследования, ни вообще. Ведется полномасштабная работа, профессиональная полицейская работа, о которой Силье просто не в курсе. Эйра не сомневалась, что она обязательно узнает, когда произойдет что-нибудь существенное, и понимала резонность решения прокурора. Это было логично и в полном соответствии с предписанным регламентом. Она не должна была вмешиваться в это дело.

Эйра щелкнула по экрану, чтобы тот не погас.

– Этот мужчина мог быть тем, с кем она ушла отсюда на прошлой неделе? – спросила она.

– Погодите, вот теперь я точно ничего не понимаю. О чем хоть речь-то? – возмутилась барменша.

– Просто постарайтесь вспомнить, что вы видели в тот вечер.

– Там какая-то ссора вышла с ним, в смысле, с этим полицейским, – сообщила официантка, – но ведь я уже рассказывала это другим.

– Пожалуйста, расскажите мне тоже.

Группа основательно подвыпивших мужиков узнала ГГ и затеяла с ним свару. Официантка не поняла, что там к чему, но по их словам выходило, что полиция якобы защищает преступников и не делает свою работу. Все закончилось тем, что они позвали в зал охранника, дежурящего на входе.

– Вы знаете, что это были за люди?

Официантка покачала головой. Наверняка соответствующие кадры уже занимались их идентификацией и поиском, Эйре не обязательно было встревать во все это.

– Он тоже был не совсем трезв.

– Это вы сейчас про нашего коллегу говорите? – Называть его по имени Эйра не хотела, в надежде, что они не знают, как его зовут, или, по крайней мере, должны об этом молчать.

– Простите, но он забыл ПИН-код от своей кредитки или же набрал его неправильно. Я была занята тем, что пыталась получить от него оплату счета, но мне кажется, что в тот момент рядом с ним вполне могла быть какая-то женщина.

– Он довольно высокого роста, верно? – снова перебила их барменша.

– Метр девяносто семь, – подтвердила Эйра.

– И довольно шикарно одет?

Эйра на секундочку зажмурилась. В тот вечер, когда ГГ заехал к ней домой, на нем были испачканные в глине ботинки. Рубашка цвета серого графита.

– Да, пожалуй, можно и так сказать.

– Я не могу точно утверждать, но это вполне мог быть он.

– Что он?

– Ушел вместе с ней.

– Что значит «вместе»? – Эйре пришлось сделать глубокий вдох, дабы воспринять эту новость спокойно. Как бы бесконечно долго они ни вспоминали, теперь было важно не торопить их. Иначе они могут ошибиться, причем фатально. – В смысле, они ушли в одно и то же время?

– Да нет же, вместе, – повторила барменша, – если это действительно был он. Я видела его со спины, но помню, как женщина взяла его под локоть, когда они спускались вниз по лестнице. Я это отметила, вроде как даже обрадовалась за нее, что ей удалось кого-то подцепить. Вот так.

И, чтобы продемонстрировать, она положила свою руку на локоть официантки. Не хватка, а всего лишь ладонь, которая поглаживает мужское предплечье, интимный жест. Жест, который говорит «мы уходим, и уходим отсюда вместе». Возможно, он также говорил «я вижу, что ты пьян и с трудом можешь набрать код, но это ничего, я все равно тебя хочу, теперь мы вместе».

Горло сдавило от страха. Эйре приходилось через силу выдавливать из себя слова. Перед глазами были не ГГ и не барная стойка отеля «Штадт», а гардеробная и укрытое пленкой и кусками материи тело с высохшими внутренними органами.

– Спасибо, – поблагодарила она. – Вы нам очень помогли.

– Простите, что спрашиваю, – вмешалась старшая официантка, – но он что-то с ней сделал, да?

– Э?

– В смысле, это, конечно, не мое дело, но…

– Нет, – сказала или, скорее, рыкнула на девушку Эйра. – Он ничего не сделал!

Новая мысль пришла ей в голову, лишь когда она, перепрыгивая через две ступеньки, слетела вниз по лестнице и выбежала на улицу. Холод ударил ей в лицо, безжалостный ветер подул со стороны Ботнического залива.

Что, если речь идет о совершенно другом человеке?

Каждый год в полицию Швеции поступает почти семь тысяч заявлений о пропаже людей, причем в половине случаев причиной является депрессия или деменция, о преступлении речь заходит очень редко, и многих находят спустя несколько дней, либо они возвращаются домой самостоятельно. Или выясняется, что они просто-напросто сами захотели исчезнуть.

Не найденных же, которых продолжали искать даже спустя несколько лет, существовало около девяти сотен человек.

Дамир Авдик был одним из них.

Тело вынесли из квартиры ночью. Первое, что сделали специалисты по прибытии в Умео, это сняли отпечатки пальцев и сделали рентген зубов.

В базе данных пропавших без вести нашелся человек с подходящей стоматологической картой.

– Нам, несомненно, повезло, – сказала Нора Берентс, когда все собрались для совещания в куда большем составе, чем обычно, причем – и это было поразительно – все присутствовали вживую, а не по видеосвязи. – Если бы этот молодой человек не имел проблем с зубами мудрости, то вряд ли бы мы управились так быстро.

Ведь не все двадцатидевятилетние мужчины следят за своим здоровьем и регулярно ходят к зубному, а никаких детских медицинских карт с записями об обязательных визитах в государственную стоматологическую клинику не существовало, поскольку Дамир Авдик прибыл в Швецию, когда ему было уже семнадцать.

Прибыл один, из Боснии, в лагерь для беженцев в Эрншельдсвике.

– Санна Мелин тоже из Эрншельдсвика, – сказала Эйра, – они могли там познакомиться.

В феврале 2006 года Дамир пропал.

– В полицию позвонил директор народного университета, здесь, в Хэрнёсанде, – продолжила Берентс. – Дамир учился на переводчика, жил в студенческом общежитии. Когда оказалось, что он уже целую неделю не появляется на занятиях и в комнате его тоже нет, учителя встревожились. – Она прочла вслух заявление о пропаже – с тех пор, как им стало известно имя жертвы, прошло всего двадцать минут.

– Отец погиб на войне сразу после нападения сербов в 1992 году, мать осталась в Сараево, но к моменту исчезновения Дамира ее уже тоже не было в живых. Должна оставаться сестра, во всяком случае, на тот момент она еще была.

Кому-то надо будет связаться с полицией Боснии и Герцеговины, чтобы сообщить о кончине.

«Интересно, как спустя столько времени отреагируют родственники? – подумала Эйра. – Они, верно, уже и не чаяли, что им доведется что-то о нем узнать».

Впервые в жизни она проснулась с мигренью, причем с наихудшей из ее разновидностей, со вспышками молний перед глазами. Двойная доза альведона не помогла. Вспышки пропали, но головная боль осталась, стянув обручем затылок, глазам было больно смотреть на свет.

– Когда они встретились? Как познакомились? – Прокурор листала рапорт. – У вас здесь указаны имена нескольких его однокурсников и учителей, они показали, что Дамир прилежно учился и все его любили. То же самое показала и его девушка, Ханна, которая тоже посещала этот университет. Дамир никогда не прогуливал занятия без уважительной причины, и так далее. Разумеется, есть множество вопросов, задать которые в тот момент никто не догадался. Мы поговорим с персоналом университета, нет ли здесь какой связи с Санной Мелин. Нам понадобится ее фотография, где она помоложе. Сколько ей было лет, когда он пропал?

– Двадцать шесть.

– Обсудим скелет в шкафу, – не выдержал какой-то остряк.

Почти никто не засмеялся.

– И чем она занималась все эти годы, вот что интересно.

Эта мысль заставила всех ненадолго примолкнуть.

– Пока у нас нет ничего, что указывало бы на то, что есть еще жертвы, – проговорила наконец Берентс, – поэтому сосредоточимся на том, что нам уже известно.

– ГГ входит в их число? – Вопрос задал коллега, сидевший рядом с Эйрой, он неслышно притоптывал ногой, словно в такт рок-группе.

– В том, что касается комиссара Георгссона, формально никаких подозрений на преступление пока что нет.

– Хотите сказать, он укатил отдыхать на Мальдивы, да?

Все понимали, что требуется куда больше, чем просто спуститься по лестнице вниз под ручку с подозреваемой, но это послужило стартовым выстрелом для того, чтобы тревога заполнила собой помещение.

– Если эта сумасшедшая заперла где-нибудь ГГ, то на счету каждая секунда. Почему мы вообще здесь сидим, почему не ищем его?

– И где же мы станем его искать, по-твоему? У нас, черт подери, нет ни единой зацепки после того, как он покинул «Штадт» в тот вечер.

Свидетельские показания персонала подтверждали оплаченные в тот вечер счета. Санна Мелин взяла скромный бокал белого домашнего вина около девяти часов вечера.

Кроме этого, она сняла номер. Въехала в него около семи часов того же вечера и выписалась в десять утра на следующий день. Номер, в котором убирают каждый день, где каждую ночь останавливаются новые люди, простыни, которые регулярно отправляют в стирку, где они смешиваются с сотнями других простыней.

– Мы, конечно же, осмотрим номер, – сказал Костель Арделеан, – но я бы ни на что не рассчитывал.

Выписка из номера происходила в автоматическом режиме, так что никто не видел, как она уходила.

– Кто считает чистой случайностью, что он покинул бар в компании с серийным убийцей? – спросил кто-то.

Никто не поднял руку.

– Нам следует избегать подобных слов, – наставительно произнесла Нора Берентс. – Должна напомнить, что Санна Мелин пока что формально подозревается лишь в одном убийстве – Дамира Авдика. Что же касается остальных жертв, то в случае с Ингмарссоном речь идет о незаконном лишении свободы. Если нам удастся связать ее с Хансом Рунне, то у нас будет еще одно похищение и смерть, или убийство, но пока мы этого сделать не можем.

После этого прокурор раздала всем задания.

Прежде чем покинуть кабинет, Эйра оглянулась и увидела, как Нора Берентс без сил опустилась на стул и легла лбом на сложенные на столе руки.

Обычной болтовни, какая бывает по окончанию совещания, не случилось.

Эйра снова обосновалась за свободным письменным столом, остальные же бросились выяснять прошлое Дамира Авдика, разыскивать людей, которые могли поведать что-то про его исчезновение, кто-то собирался связаться с его сестрой в Сараево. Она же должна была сосредоточиться на Санне Мелин.

Кто она? И прежде всего: где она сейчас?

Эйра разместила снимок женщины на рабочем столе компьютера и принялась просматривать последние поступившие сведения.

Красную «Шкоду» не нашли ни на парковке жилого района, ни где-либо еще в городе. Ночью патрульные машины прочесали все улицы. Сейчас просматривались записи с дорожных камер в окрестностях Хэрнёсанда за последнюю неделю, прежде всего с трасы Е4, где они размещались особенно часто.

Эйра отправила Йенсу Бойа из Ундрома письмо по электронке, к которому прикрепила фотографию «Шкоды» модели этого года: «Машину этой марки вы видели на обочине дороги?»

Несколько минут спустя пришло подтверждение.

«Да, похожа».

Они сняли отпечатки пальцев Мелин с различных кусков материи, и те совпали с отпечатками пальцев, обнаруженными на стареньком секретере в Оффе.

То, что прежде походило на разрозненные ниточки, начало превращаться в цельное полотно.

Это вносило ясность и дарило облегчение: значит, мы на правильном пути, она у нас в руках, все это время это была она, и тем не менее головная боль все сильнее стучала своими молоточками в виски, от напряженного всматривания в экран болели глаза.

Разве я не должна была разглядеть этого раньше?

Вдруг уже слишком поздно и в этом виновата я?

Больше никто, за исключением Дамира Авдика и самой Санны Мелин, не оставил отчетливых отпечатков в ее квартире. Криминалисты обнаружили следы крови, просочившейся сквозь паркет. Понадобится несколько дней, чтобы определить, кому она принадлежала.

Для работы в сверхурочное время им на подмогу выделили четверых полицейских из местных, которые взяли на себя обход квартир в квартале, где проживала Мелин, но по всему выходило, что близко никто знаком с ней не был. Вырисовывался образ одинокого человека. Санна Мелин никогда никого к себе не приглашала и не разжигала во дворе гриль, у нее не было ни детей, ни собаки, соседи время от времени перебрасывались с ней парой слов, но и только. Даже мужчина, проживавший с ней несколько лет на одной лестничной площадке, и то ничего о ней не знал – «ой, правда, так это она здесь живет? А я думал, кто-нибудь постарше, может, потому что там все время тихо?».

И никто никогда не видел ее возвращающейся домой в компании мужчины.

«Потому что она снимала номер в „Штадте“», – подумала Эйра. Подтвердился тот факт, что она много раз ночевала в номере за прошедший год.

Зачем, спрашивается, если она жила в том же самом городе?

Потому что ты не хотела приводить домой мужчин, с которыми спала, предпочитая притворяться кем-то другим, казаться более интересной и загадочной? Или потому что у тебя в гардеробной лежал Дамир?

Никаких близких родственников у Санны Мелин не было. Мать скончалась три года назад, в графе «отец» стоял прочерк. Ни братьев, ни сестер.

Последним местом ее работы являлась компания, специализирующаяся на лесоматериалах, откуда она уволилась десять лет назад. После этого она открыла собственную фирму, и ее бывший работодатель стал ее клиентом. Субподряд называется.

Потом Санна Мелин организовала офис на дому.

Эйра нашла список ее клиентов и принялась их обзванивать.

– Честно говоря, мы с ней даже ни разу не встречались, – признался директор шиномонтажной фирмы, – ведь вся отчетность формируется в электронном виде. Но у меня ни разу не возникло к ней никаких замечаний. Отчетности по НДС, заполнение налоговых деклараций, все происходило безупречно и в срок.

– Она приходила к нам сюда, оставляла годовой отчет на подпись, – сообщил второй, – но это делается раз в год.

– Какое у вас о ней сложилось впечатление?

– Хорошее. А что, что-то не так с бухгалтерской отчетностью?

– Да нет, это здесь вообще ни при чем.

Мужчина на другом конце громко, с облегчением выдохнул. В списке значилось пятнадцать фирм. Насколько часто консультант по бухгалтерской отчетности вступает в интимные отношения со своими клиентами?

Эйра вернулась обратно к фотографии семьи Санны.

Как бы то ни было, но покойная мать Биргитта выглядела той ниточкой, раскручивать которую было куда проще, чем начинать поиски отца, о котором даже в свидетельстве о рождении не имелось никаких сведений. Могли ведь остаться тетушки и кузины, другие близкие родственники Санны.

Эйра набрала в строке поиска имя матери и получила все ее персональные данные. Регистрация по месту жительства – самая толковая вещь, которую породила шведская бюрократия, придумавшая длинные персональные идентификационные номера, благодаря которым можно найти всех, всегда и всюду.

Биргитта Маргарета Мелин родилась в больнице Соллефтео в 1952 году.

Соллефтео.

Тот факт, что подозреваемая имела корни в этом краю, мог быть чистым совпадением, но также это могло означать, что ей был знаком заброшенный дом в лесу. Быть может, там, неподалеку, жила ее семья или родственники, которых она навещала.

«Корни что-нибудь, да значат», – успела подумать Эйра, пока на экране не высветились новые имена. Родители, которые произвели малышку Биргитту на свет.

Ее маму, бабушку Санны, звали Лилли Ингеборг Мелин. Родилась в Шалеваде в 1928 году.

И дедушка.

Мигрень вернулась с новой силой, застилая пеленой глаза и мешая четко видеть. Эйре пришлось тряхнуть головой, чтобы убедиться, что это не ошибка зрения.

Карл-Эрик Баклунд.

Родился в 1926 году, умер в 2011 году.

Эйра резко вскочила и огляделась, ища, кого бы позвать, но рядом не оказалось никого из вовлеченных в расследование. Пульс отдавался в ушах.

Карл-Эрик, Калле, старый вояка, заправлявший всем в доме в Оффе, пока не скончался и не оставил его своим детям, которые не пожелали там жить.

А ведь про него Эйра тоже наводила справки, чтобы иметь четкое или хотя бы приблизительное представление о прошлых хозяевах дома. Семейная фотография Баклундов до сих пор мерцала у нее на экране.

На ней были изображены Агнес Баклунд, его жена, и их дети – Пер, Кристина, Ян и Ларс. Ян, который в молодости крутил роман с ее мачехой. Родней он их не сделал, зато память о нем до сих пор будила в них ощущение причастности к чему-то такому, над чем Эйра не имела власти, что происходило еще до ее рождения.

В 1951–1954 годах Карл-Эрик Баклунд состоял в браке с Лилли Баклунд, в девичестве Мелин.

Первая жена. Мы называли ее просто «бывшей»…

Черт возьми, как она могла это пропустить?! Почему никто из детей Баклундов не упомянул, что у них есть сводная сестра, никто, кроме того старого вдовца в Оффе? Что он там говорил? Что первая жена, по слухам, обладала тяжелым характером и была родом из Ноласкуга.

Эйра продолжила поиски. Лилли Мелин родилась в Шалеваде, зарегистрирована в Шалеваде, ну да, это же и есть лес Ноласкуг, область к северу от леса Скулескуг, называвшаяся так с незапамятных времен.

Эйра зажмурилась, чтобы дать глазам отдых и осознать тот сногсшибательный факт, что Санна Мелин состоит в близком родстве с прошлыми хозяевами заброшенного дома.

Выходит, она унаследовала ключ от матери с бабушкой? Бабушка Лилли отказалась его вернуть, когда супруг решил взять себе женушку получше?

Эйра распахнула глаза. То, что она искала, было здесь, прямо у нее под носом.

Дата рождения Лилли – 1928. И следом – дожидающееся своей очереди пустое место.

Она еще жива.

Временами ему чудится, будто снаружи шумит море. На самом деле шумит в ушах. Пульсация крови, которая все еще циркулирует в его теле.

Уже нет никакой разницы – открыты его глаза или закрыты, зато он видит их. Заливаясь смехом, Юлия бежит к нему навстречу от ворот детского садика и восторженно вопит, когда он подхватывает ее на руки и подкидывает высоко в воздух.

Ему хочется вырезать их имена на стене – они увидят и все поймут. Прямо сейчас у него нет на это сил, но потом…

ГГ вытряхивает последние капли из третьей банки, даже толком не распробовав ее содержимое. После этого он вновь забирается в щель между полками, уверенный, что не заметит, когда очередная волна накатит и схлынет. Когда смерть заберет его жизнь. К тому времени он будет уже спать. И там, во сне, все закончится. Вот он есть – и вот его уже больше нет.

Из моря цветов на летнем лугу торчит светлый чубчик. Маргаритки и чертополох, детская ручонка, протягивающая ему букет. Это мне? Какой красивый, это ты сама собрала? Сын где-то спрятался, он зовет его, бегает вокруг летнего домика, ищет, уже темнеет, так рано, разве сейчас не лето? На мгновение оказывается, что это он сам спрятался, только не знает где. А потом вдруг видит мальчика, склонившегося в траве над какими-то козявками, «они сейчас окрылятся, папа», – шепчет Эрик, и его лицо светится от счастья, «гляди, папа, у них появляются крылья», и папа опускается рядом с ним на колени, трава и крапива колют ноги в шортах.

И муравьи взмывают над землей.

Эйра подъехала к лесу Ноласкуг на рассвете. Спать она все равно не могла, непоседливое тело не желало пребывать в покое и требовало действий.

Прошло уже семь дней.

В Докста она остановилась в придорожной забегаловке и позавтракала. В темноте за окнами угадывался огромный силуэт горы Скулеберг, круто взмывающий вверх, пещеры, где когда-то хозяйничали разбойники. Туристический сезон закончился. В меню были сосиски и мясные тефтели, но Эйра сумела запихнуть в себя лишь один йогурт. Снаружи дремали длинные ряды грузовиков – шоферы-дальнобойщики отсыпались перед дальней дорогой. В детстве отец иногда брал ее собой в свои поездки, и по ночам ей нравилось сворачиваться в клубочек в алькове за передними сиденьями. Музыка по ночному радио и фары встречных грузовиков, словно летящие по ночным дорогам рождественские елки. Указатели с незнакомыми названиями городов.

Тепло в кабине. Рассказы отца о местах, которые они проезжали.

Ноласкуг отличался от промышленной застройки к югу от Скулескуга. Конечно, заводы и фабрики располагались вдоль всего побережья Норрланда, но здесь крестьяне были побогаче, а помещики – повлиятельнее. Почему именно жители Ноласкуга получили разрешение короля торговать и с саамами на севере, и с купцами на юге, до сих пор было неясно, зато благодаря этой привилегии они находились в стране на исключительном положении.

До восхода солнца оставалось еще несколько часов, когда Эйра въехала в Шалевад. Одно из старейших поселений, село с церковью, которое теперь, скорее, являлось пригородом Эрншельдсвика. Эйра нашла адрес приюта, где жила Лилли Мелин. Для визита было еще слишком рано, она откинулась на спинку сиденья, чтобы подремать несколько минут.

Сон на грани яви, беспорядочные видения, казавшиеся настоящими, где ГГ вместе с ней входил в некий дом, чтобы побеседовать со старой женщиной, а сидевшая за столом Санна Мелин предлагала выпить кофе, и все это казалось им в порядке вещей.

Эйра проснулась, когда ее голова упала на грудь. Часы на приборной панели показывали 07:14. Тело затекло, хотя она проспала всего пятнадцать минут. Она проверила телефон и увидела, что Силье только что прислала ей сообщение.

Снимок молодой пары.

Смеющийся в объектив молодой Дамир Авдик. Кажется, фотография была сделана летом: на ней было голубое небо и море. Девушка рядом с ним слабо улыбалась, возможно, от застенчивости, и глядела куда-то в сторону.

Видишь, кто это?

Эйра увеличила снимок. Конечно, здесь она была моложе, чем на фотографии в паспорте, но с тех пор Санна Мелин мало изменилась, разве что волосы. На снимке они были немного растрепанные из-за ветра и длиннее, чем сейчас.

Эйра позвонила.

– Ну вот разве можно представить, глядя на этот снимок, что всего год спустя она всадит ему нож в спину и пронзит печень? – начала Силье.

– Пришли результаты вскрытия?

– Предварительные.

– Кто сделал фото?

– Не знаю, но нам его прислала сестра Дамира из Сараево. Всю ночь, говорит, искала, оно где-то у нее на старом диске хранилось. Дамир и Санна познакомились, когда он жил в Эрншельдсвике. Брат влюбился, и сестра сердилась на него из-за того, что он не хочет возвращаться домой – от их семьи после войны уцелели только они вдвоем.

– Значит, он и Санна Мелин были парой.

– Но недолго, – заметила Силье, – по словам сестры, к тому времени, когда он поступил учиться на переводчика и переехал в Хэрнёсанд, их роман уже завершился. Во всяком случае, так сказал ей Дамир. Сестра помнит, что брат хотел уйти от этой девушки и что это было нелегко сделать.

Эйра прикрыла глаза, пытаясь восстановить хронологию. В 2005 году Санна тоже переехала жить в Хэрнёсанд, в трехкомнатную квартиру, а в феврале 2006-го персонал университета заявил об исчезновении Дамира.

– Выходит, она решила последовать за ним? Поэтому переехала?

– Я собираюсь отъехать, у меня через несколько часов встреча с его последней девушкой, – сообщила Силье. – Дамир ей говорил, что с прошлой у него все покончено, и она ему верила.

– Почему же в материалах по делу об исчезновении об этом нет ни слова?

– Ну ты же знаешь, как это бывает. Пропал взрослый мужик, и нет ничего, что указывало бы на преступление. Много найдется тех, кто скажет, что любой волен бросить все и уехать. Станешь ли ты допрашивать всех его бывших? Я даже не знаю, отреагировал ли как-то вообще на это полицейский, который принял заявление, потому что нам сейчас до него как до Луны.

– Кто это был?

– Боссе Ринг.

– Вот черт, – Эйра и не знала, что ее старший коллега в то время, больше пятнадцати лет назад, работал в Хэрнёсанде, но, с другой стороны, она вообще мало что о нем знала, поскольку он никогда ничего о себе не рассказывал.

– А теперь он окопался у себя в Мюккельгеншё и хрен до него дозвонишься, – ворчливо продолжила Силье. – Я уже раз десять ему набирала, начиная со вчерашнего дня, и каждый раз натыкалась на автоответчик, который меня уже достал, а на почте лежит автоматическое письмо. Будь это кто другой, я бы еще подумала, стоит ли кого посылать так далеко в глушь, но это Боссе Ринг, а он никогда ничего не забывает. Был один как-то раз, который придумал… – Она внезапно осеклась и замолчала, осознав всю серьезность. – Кажется, это был ГГ. Они долгое время проработали вместе. Интересно, он знает?

– Это не так далеко от того места, где я сейчас нахожусь, – заметила Эйра, – самое большее шесть-семь миль.

Она увидела, как какой-то человек слез с велосипеда у дверей приюта для престарелых – начал прибывать дневной персонал. Опыт подсказывал Эйре, что по утрам у людей самые свежие мозги.

Пока не начался новый день и не внес свою сумятицу. Пока еще мало впечатлений.

– Мне пора идти.

Лилли Мелин долгое время справлялась со всем сама, и лишь в девяносто лет ей пришлось переехать жить в приют для престарелых, когда патронажная служба обслуживания на дому забила тревогу из-за участившегося количества несчастных случаев.

– Как я уже говорила вам по телефону, у нас нет причин нарушать обязательство о неразглашении, – сказала заведующая, пятидесятилетняя женщина с тронутыми проседью белокурыми прядями, которая ради такого случая прибыла на работу пораньше.

– Я понимаю, – кивнула Эйра, – но секретность не распространяется на ее внуков. Санна Мелин разыскивается по подозрению в похищении человека и убийстве.

– Вам обязательно рассказывать это Лилли? Ведь внучка – это единственное, что у нее осталось.

– Она часто приезжает сюда проведать бабушку?

– Ой, да! Каждую неделю или через одну, а ведь живет довольно далеко отсюда, в Хэрнёсанде.

– Когда она была здесь в последний раз?

Заведующая полистала какие-то бумаги, что лежали у нее на столе.

– Такие мелочи мы не записываем, но я слышала от персонала. Кажется, чуть больше двух недель назад. Чаще всего она приезжает по воскресеньям. Иногда она берет свою бабушку в церковь.

– Церковь?

– Ну да! У нас здесь есть очень красивая церковь.

Кто ходит в церковь со своей бабушкой после того, как запер человека в заброшенном доме? Санна была настолько черствой или так вымаливала себе прощение?

Если розыски Санны Мелин не увенчаются успехом, то придется в ближайшее воскресенье установить здесь наблюдение. Эйра представила себе затаившихся в засаде полицейских, суровых мужчин, присевших за голыми стволами на этой тишайшей березовой аллее.

– Мне она показалась вполне милой женщиной, – продолжала между тем заведующая, – человеком, который заботится о своей бабушке. Господи, да что мы вообще знаем? Но мы всегда ценим родственников, которые не забывают про своих стариков и не перекладывают свои тревоги на персонал. Ведь нам приходится куда чаще, чем вы думаете, взваливать на себя обязанности тех, кому это не под силу.

– Вы не заметили что-нибудь странное, когда она была здесь в последний раз?

– Я задаю только те вопросы, которые входят в мои профессиональные обязанности. Все было как обычно. Мы не тратим свое время на родственников. Мы просто радуемся, когда они приезжают, и уходим, чтобы не мешать.

– У нее есть еще какие-нибудь близкие люди? Родственники, друзья?

– Младший брат Лилли скончался прошлой весной. Подруг тоже больше нет. Одна Санна осталась.

В помещении сразу стало темно, словно тень набежала на солнце. Мысль о пустоте, которая ждала их внутри комнаты номер семь.

– Я хотела бы допросить Лилли Мелин. Это возможно?

– Она признана недееспособной. Это ее собственное решение.

– Но я могу встретиться с ней?

– Я, конечно, не имею права сообщать вам ее диагноз, – сказала заведующая, – но осмелюсь заметить, что наш приют не самое подходящее место для Лилли Мелин. Даже не знаю, каким это место должно быть – может, замок в горах? – Крохотная улыбка, первая за утро. – Мне проще сказать вам, чем она не страдает. Это не обычная деменция, несмотря на то что она подолгу живет в другом мире.

– В смысле, пребывает в прошлом?

– Я бы так не сказала, если только она не была когда-то принцессой Сибиллой.

Вместе с заведующей они миновали короткий коридорчик. В столовой накрывали к завтраку – звон столовых приборов, плеск воды в утренних душевых.

Лилли Мелин, проснувшаяся и уже одетая, сидела, повернувшись лицом к окну. Ее шея была первым, на что Эйра обратила внимание: не согнутая под грузом лет, а идеально прямая, красивая линия. Несмотря на тепло внутри помещения, на плечи старушки была наброшена шаль, а серебристо-белые волосы уложены в прическу. За окном – река Муэльвен, деревья с голыми черными ветками, светлеющее на востоке небо.

– Вот она, Лилли. Полицейская, о которой я тебе говорила, – сказала заведующая.

Старуха села вполоборота и протянула свою сухопарую руку для приветствия таким жестом, словно ожидала поцелуя с поклоном.

– Рада вас видеть.

– Ну, тогда я вас оставлю, – сказала заведующая.

Эйра назвала свое имя и опустилась на стул с мягким сиденьем. Мебель в комнате была старинной, но без роскоши, того сорта, что накапливается за долгую жизнь. Картины представляли собой безвкусную мазню в красивых рамах: корабль в бушующем море, маяк в ночи, портрет короля Оскара II.

Эйра положила мобильный телефон на стол и сообщила, что их разговор записывается.

– Я бы хотела поговорить с вами о Санне, вашей внучке.

– Зачем это? С моей девочкой что-то случилось?

– Я думаю, вы знаете, где она находится.

– А разве она не дома? – Растерянность старухи казалась искренней, да и с какой стати ей притворяться? – Может, она отправилась в отпуск?

– В таком случае куда, по-вашему, она могла направиться? – спросила Эйра.

– Ну, это я вряд ли вам скажу.

– Вы помните, когда Санна была у вас в последний раз?

– Не-ет, не помню, а надо? – Лилли Мелин, кажется, слегка занервничала, но, возможно, всему виной был обычный страх перед допросами, какой часто бывает у пожилых. Эйра еще не привыкла к тому, что она должна представлять собой власть. Женщина коснулась щеки. Жест был преисполнен изящества.

Кольцо на левой руке.

– Вы замужем, Лилли? – Никакими сведениями о повторном замужестве они не располагали, едва ли это могло пройти мимо шведской системы регистрации браков.

– Нет, дорогая, я вдова. – Печальная улыбка, чуть кокетливое прикосновение к волосам. – Калле погиб на войне, да упокой Господи его душу.

– Это он, ваш супруг? – На крышке бюро стояло несколько фотографий в рамочках, среди них – черно-белый свадебный снимок. – Можно взглянуть? – Эйра встала и подошла к бюро. В углу снимка значилось название фотоателье в Соллефтео. Черты старой женщины угадывались в лице невесты, чуть старше двадцати, гордая посадка головы и большие глаза. Лилли была блондинкой. Она напоминала героинь из фильмов Ингмара Бергмана – невинность и вместе с тем лукавство. Мужчина рядом с ней был облачен в военный мундир.

– Это ваш муж? Карл-Эрик Баклунд?

– Да, конечно, это было до того, как все случилось и нам пришлось залечь на дно.

– В самом деле?

– Да. То, что произошло, было ужасно. Но я не могу об этом говорить. – Палец на губах, обет молчания.

– А здесь, это ваша дочь? Биргитта? – Эйра протянула ей цветную фотографию женщины.

– Не будем о ней говорить, – сказала Лилли Мелин. – Она здесь никогда не бывает.

Эйра снова очутилась перед выбором: надо ли говорить старухе, что ее дочь скончалась три года назад, упоминать про ее рак… Ведь, в сущности, у нее не было на то никаких причин.

– Мне жаль утомлять вас своими вопросами, но я полицейская и обязана обо всем спрашивать. Я расследую несколько преступлений, в которых может быть замешана ваша внучка.

– Я не настолько тупая, – Лилли постучала себя по лбу, – и не настолько съехала с катушек, что бы они там про меня ни говорили.

– Вы не знаете, где может быть Санна? Может быть, есть такое место, куда она часто наведывается? Человек, которого она часто навещает?

– Сколько вопросов. Мне это не нравится.

– Нам крайне важно найти ее.

Лилли Мелин небрежно отбросила фотографию в сторону и поплотнее закуталась в свою шаль.

– Я ничего не сделала. Это не я хожу по комнатам и ворую вещи.

– Да при чем здесь это? Я просто хочу поговорить с вами.

– Ой-ой-ой, вы все так говорите. Просто поговорить. Просто поговорить. – Старуха ухватилась за подлокотники и встала на ноги, теперь она буквально кипела от возмущения. – Как будто я не имела права находиться в своем собственном доме! Я имею право заходить в свой дом! И не понимаю, при чем здесь полиция.

– Насколько я понимаю, теперь вы живете здесь, – терпеливо проговорила Эйра, – и я ни в чем вас не обвиняю, я только прошу вас помочь.

Она уже жалела, что отклонила помощь из Эрншельдсвика, вдвоем оно как-то лучше, но если есть дополнительные ресурсы, то они должны быть брошены на поиски ГГ. А с допросом старухи она и одна может справиться.

Так она думала.

– Он был шикарный, не находите? – Лилли Мелин нетвердой походкой приблизилась к бюро у окна, взяла в руки свадебную фотографию. Состарившиеся пальцы с нежностью погладили стекло.

– Это был красивый дом, – сказала Эйра. – Тот, что был у вас в Оффе.

– Так тебя растак, кочергой да за ногу, ядрена кочерыжка, шлюха, тварь, чтоб тебя черти в аду имели!

Эйра едва не рассмеялась, настолько это было неожиданно и совсем не вязалось с образом хрупкой старушки.

И вместе с тем, наверное, вполне ожидаемо.

– Вы сейчас говорите об Агнесе, его второй жене? Вы рассказывали Санне о доме в Оффе? Вы сказали Санне, что он ваш?

Эйра разглядывала узкую спину, узловатые пальцы, судорожно вцепившиеся в старую фотографию.

– Тьфу на нее, – выплюнула старуха, – тьфу на эту проститутку! Вышвырнуть человека из его собственного дома!

Эйра плохо разбиралась в психологии, особенно когда дело принимало подобный оборот. На секундочку ей захотелось, чтобы Силье оказалась рядом, возможно, той бы удалось разглядеть замешательство, скрывающееся под этими фантазиями.

Обручальное кольцо, история о войне – женщина действительно во все это верит или же это сознательная ложь? Способ сохранить свою женскую гордость?

Бывшая жена.

Брак, который продлился всего несколько лет. Возможно, она уже тогда была психически нездорова. Или слишком сильно любила и отказывалась расстаться со своим идеалом «вечной любви»?

Раз она сохранила ключи от дома.

И снова возвращалась на ту поляну. Женщина, которую бросили, быть может, даже выгнали, склонная к сумасшествию. Эйра без труда могла представить, как она входила в дом, который считала своим. И находила там чужую женщину, на своей кухне или в спальне, с мужчиной, которого она считала своим мужем.

Звонили ли Баклунды в полицию? Приезжала ли за Лилли карета «Скорой помощи»? В те времена таких отправляли в лечебницы для душевнобольных, одно из тех кошмарных заведений, вроде больницы Годео, Сидшён или Бекомберга.

Конечно, выяснить это нетрудно, но стоит ли?

Эйра вскочила.

– Я приехала сюда, чтобы поговорить о Санне, – проговорила она, вставая у женщины за спиной. – Мы должны задержать ее. Это срочно.

Лилли Мелин не обернулась, лишь ее взгляд оторвался от свадебной фотографии и устремился в окно, но Эйра была уверена, что старуха все прекрасно услышала.

– Мне почему-то кажется, что вы знаете куда больше, чем говорите, Лилли.

– Да-да, говорите, говорите.

Эйра повторила, что она из полиции и что Лилли обязана сообщить то, что ей известно, что было не совсем правдой, никто не обязан давать показания против своих ближайших родственников, на этот счет в законодательном кодексе имеется даже специальная статья.

– Это ведь вы внушили своей внучке, что она должна унаследовать дом? Хранили от него ключи все эти годы? Где она, Лилли? Где скрывается Санна?

Старуха зажала руками уши. Эйре захотелось встряхнуть ее, заставить сказать то, что та знает. Она схватила старуху за хрупкое запястье. Такое ощущение, что оно сейчас отвалится. И все же, несмотря на хрупкость, Эйра ощутила недюжинную силу.

– Что здесь происходит?

В дверях стояла заведующая.

Эйра проснулась с ощущением, что она не у себя дома. Диван, на котором она лежала, был продавлен и бугрился, в обивку въелся запах пыли и старости. Эйра села. Солнце клонилось к закату, его косые лучи проникали в комнату сквозь кружевную занавеску на окне, рисуя на стене изысканные узоры из света и тени. Где-то работало радио, передавали прогноз погоды. В средней части Норрланда обещали падение давления и надвигающиеся с северо-запада снеговые тучи. Эйра вспомнила, что она уже это слышала.

Шесть миль до Мюккельгеншё. Руки начали трястись у нее по дороге сюда, когда она поехала прочь от приюта престарелых в Шалеваде. Потом она сидела в машине и слушала запись разговора. Было ли на ней слышно, как она кричала в ухо старухи, горя желанием схватить ее и хорошенько встряхнуть? Соберись, старая карга, ты же всего лишь притворяешься! Ты же знаешь! Я знаю, что ты знаешь!

Добравшись до деревушки, Эйра остановилась, чтобы спросить. В качестве адреса был только номер почтового ящика, добраться с помощью системы навигации не представлялось возможным.

– А это случаем не тот тип, что въехал в старый дом Грансведов? Из Стокгольма? – сказал один из мужчин, стоявших возле сельского магазинчика. – В таком случае возле старой заправки поверните направо, а потом налево возле желтого дорожного знака с рекламой черного хлеба.

– Это голландец туда въехал, – вмешался второй, – а буханку можно и в магазине купить.

– А потом все прямо да прямо, до самого перекрестка, мимо старого миссионерского дома, там и увидите.

– Да, дочка-то их скончалась прошлой весной. Мы так и знали, что дом рано или поздно выставят на продажу.

Эйра еще издалека увидела коллегу, взгромоздившегося на лестницу. Кажется, он забивал доской дыру на фасаде. «Черный дятел решил себе дупло продолбить», – объяснил Боссе Ринг, когда слез.

– Что, так соскучились по мне, что прислали за мной патруль? – пошутил он.

– ГГ пропал.

У Эйры подкосились ноги.

Головокружение быстро прошло, так, секундная слабость. Она встала и последовала за Боссе в дом. Рассказала все, что могла о ГГ. Боссе Ринг слушал, задавал вопросы, что-то припоминал, но ничем не показал, что он что-то знает. Возможно, он был шокирован – по его лицу невозможно было ничего прочесть. В заключение Эйра подвела итог тому, что произошло, и тому, что они узнали, свалив все в одну кучу: накладывающиеся друг на друга дела, Санна Мелин, кто она такая, как они пошли сначала по совершенно ложному следу. После этого Эйра закрыла глаза, как ей показалось, совсем ненадолго.

С тех пор прошло два часа.

Боссе Ринг в футболке с изображением рок-группы тяжелого металла стоял у плиты и жарил картошку с луком и колбасой.

Старые кухонные ходики на стене, убаюкивающее тиканье. Солнце стремительно исчезало за лесом. Скоро три часа.

– Я же только пару минут хотела вздремнуть, – возмутилась Эйра.

– От уставшего легавого больше вреда, чем пользы, – отмахнулся он, – не говоря уж о том, что так ты подрываешь свое здоровье.

– Но я же ставила будильник!

– Я выключил его, – ответил Боссе Ринг.

Эйра попробовала проверить входящие сообщения. В Мюккельгеншё действительно ничего не ловило.

Боссе достал тарелки и водрузил сковородку на стол.

– Мне нужно ехать, – сказала Эйра. – Я даже про приют престарелых ничего не доложила, сразу отправилась сюда.

– Ты же сказала, что визит туда ничего не дал.

– Все равно.

– Ты не сможешь в одиночку распутать это дело.

– Я не одна, – пробормотала Эйра с набитым ртом. Вкус жареного масла, соли и детства – просто божественно! – Мы установили ее личность, кто-нибудь обязательно ее вычислит. Дорожные камеры, банковская карта… Если у нее новый мобильный…

– Да я не об этом, – перебил ее Боссе Ринг.

Эйра встала, чтобы попить воды из-под крана. Старый коллега по-отечески наблюдал за ней, и от его взгляда было сложно укрыться. Кухня, сохранившая свой первозданный облик восемнадцатого века или где-то близко к этому, дровяная плита с вмурованным в стену козырьком, широкие половицы.

– Лучше из ведра возьми воды, – посоветовал Боссе. – Там она из колодца, вкуснее.

У него на руках виднелись следы краски, и сам он похудел, стал куда стройнее, чем она его помнила. Отрастил бороду.

– Чем ты тут вообще занимаешься? – спросила она.

– Мне в наследство достался дом. Надо же что-то с ним делать.

– А мне казалось, ты типичный горожанин. – Эйра вспомнила, как однажды они искали в лесу человека, и ее коллега, безнадежно отставая, пыхтел сзади, пока она бежала там, где вообще не было никаких тропинок.

– Да, вырос в Стокгольме, в Сёдере, – кивнул он. – Матушка удрала туда, когда ей было семнадцать, она не собиралась иметь с этим местом ничего общего. Никаких корней у нее не было, она прибыла из Финляндии как дитя войны, да так здесь и осталась. Случайно упала и сломала себе руку в мае 1945 года, а обратно на родину после войны отправляли только здоровых детей. У нее нигде не было дома.

– А у тебя?

Боссе придвинул сковородку поближе к Эйре.

– Бери еще.

– Спасибо, очень вкусно, но…

– Кофе? – Ответа он дожидаться не стал, возможно, это даже не было вопросом. Наполнил кофейник и поставил его на растопленную дровяную плиту. Минутка откровенности закончилась.

Эйра снова опустилась на кухонный диванчик. Все же стоит соблюдать формальности, о чем она почти забыла.

– Дамир Авдик, – проговорила она, – помнишь, как он пропал?

– Он жил в общежитии при народном университете, – сказал Боссе. – Кажется, о его исчезновении заявил его учитель.

– Говорят, ты ничего не забываешь.

– В этом деле не было ничего примечательного, все чисто, насколько я помню. Обеспокоенные приятели, но ничего конкретного. Никаких подозрений на преступление.

– Ничего, что заставило бы тебя засомневаться?

Боссе раздумывал с полминуты.

– Нет, пожалуй. К тому же если учесть, кем он был…

– Боснийцем?

– Я подумал, что, может быть, он вернулся домой или удрал в страны третьего мира. Может, он был солдатом и дал какие-нибудь ложные сведения – честно говоря, я в ту пору особо с этим не заморачивался. У нас были дела похлеще – двойное убийство престарелой пары, вот чем у меня была голова забита. А что до беженцев, то знаешь, сколько их пропадает каждый год, покидает страну или остается жить в лесах?

– Но у Дамира были документы, ему не грозила депортация на родину, он стал полноправным шведским гражданином. Получал образование и бегло говорил по-шведски. Он выбрал остаться здесь.

– Совершенно верно. – На плите засвистел кофейник. Боссе Ринг снял его и дал постоять, чтобы гуща медленно осела на дно. – Я понадеялся на интуицию, и она меня подвела. Оглядываясь назад, я теперь вижу, что мне следовало бы еще раз пересмотреть это дело.

– Ты не помнишь, кто-нибудь говорил о Санне Мелин?

– Имя ее не называлось, но я помню, был у него один приятель с курсов, который рассказывал, что у Дамира были проблемы с одной девушкой, та не желала оставить его в покое, хотя он полюбил другую. Что ему было нелегко ранить чьи-то чувства. Что он так и не сумел до конца с этим справиться.

– В рапорте об этом ни слова.

– Звучало, как обычные любовные проблемы, какие бывают у подростков. – Боссе Ринг принялся разливать кофе, не вся кофейная гуща успела осесть на дно, и кое-что попало в кружки. – Конечно, если бы речь шла о пропавшей девушке, у которой были проблемы с ее бывшим, я бы отреагировал совсем иначе. Я допустил большую ошибку.

Эйра закрыла файл с записями, больше заносить туда было нечего. Кофе оказался слишком горячим, она подула на него.

– Здесь где-нибудь поблизости есть место, где ловит сигнал?

– Не хочешь взобраться на крышу?

– Лучше не надо.

– Тогда поехали к перекрестку, там обычно ловит.

Боссе Ринг надел куртку, ботинки уже были на нем. Даже не потрудившись запереть дом, он подошел к ее машине, которая стояла, небрежно припаркованная, на лужайке.

– Вот как, поедешь со мной? А я думала, ты вовсю наслаждаешься здесь покоем, недосягаемый для звонков и писем.

Боссе ответил в том духе, что это только первый месяц, а потом все начинает приедаться.

Начинаешь слушать птиц и болтовню ведущих на радиостанции Р1. Шум ветра в кронах деревьев.

В голову лезут мысли о том, чтобы завести кошку, ну и так далее.

Боссе Ринг уселся на пассажирское сиденье и окликнул Эйру, когда они добрались до нужного места. Там уже стояли два человека, подняв телефоны над головой. В сумерках светились экраны смартфонов.

– Такой вот способ общаться, – заметил Боссе Ринг.

Минуту спустя телефон Эйры издал целую серенаду из сигналов пропущенных звонков. Силье оставила ей несколько сообщений.

«Где ты, черт возьми?»

«Они нашли ее машину».

«Проверь почту».

На почте висела отправленная Сильей запись с дорожной камеры. Эйра подсоединила телефон к ноутбуку, чтобы увеличить картинку.

Камера засекла «Шкоду» на трассе Е4, по дороге к мосту Высокий берег. Шесть дней назад, в половине одиннадцатого утра. Санна Мелин гнала во весь опор, сто тридцать километров в час, это было самое настоящее нарушение скоростного режима, за такое можно и прав лишиться.

Можно было даже разглядеть водителя. Эйра увеличила кадр.

Картинка была плохая. Но для дорожной полиции, наверное, годилась. Им надо знать, кто за рулем: сам владелец транспортного средства или кто-то еще, потому что нельзя осудить человека за превышение скорости, имея в качестве доказательства одну лишь машину.

Санна Мелин подозревалась во многих преступлениях, но превышения скорости в их числе точно не было. Это не она сидела за рулем.

Эйра во все глаза смотрела на снимок, одновременно ощущая, как она тонет, проваливается в темноту внутри себя, где нет ни звуков, ни окружающего мира.

Острый подбородок и хорошо знакомые черты, седеющая шевелюра. Приоткрытый на середине разговора рот. Его взгляд смотрел вперед, тот самый взгляд, который обычно заставлял ее почувствовать себя сильной и вместе с тем такой маленькой, теперь он был устремлен на мост, на север – куда?

Она не слышала, как подошел Боссе, и вздрогнула, когда он оказался совсем рядом.

– Гляди, – сказала она, разворачивая экран.

– Дьявол, – выругался он, присовокупив к этому еще множество других ругательств, да так громко, что к ним обернулись соседи со своими смартфонами. – Куда они направлялись?

– На север по трассе Е4, через мост Высокий берег.

– А потом?

– Ничего.

– А бензоколонки?

– Они еще не успели просмотреть записи видеонаблюдения со всех заправок Норрланда, но, судя по выписке с ее счета, она нигде не заправлялась.

– И когда это было? – Боссе задавал вопросы скорее сам себе, ведь ответ был здесь, перед ними.

То самое утро, полчаса спустя после того, как Санна Мелин выписалась из номера в «Штадте».

На следующий день после того, как ГГ спускался с ней по лестнице ресторана.

Или же все было наоборот и это она последовала за ним.

Голова лопалась от мыслей. Они что, направились к ней в номер? Даже думать об этом не хотелось. А после, на машине? Это он обманул Санну Мелин или же это она обдурила его?

Он что, полный идиот?

У Эйры хватило сил только на то, чтобы отправить Силье сообщение, в котором она объяснила, почему была недоступна. «Докладывать нечего, потом созвонимся».

Эйра пыталась нащупать хоть одну здравую мысль – что она может сделать? Двинуться на восток, к Е4, и покрутиться там, проверяя каждый съезд, каждое ответвление на бескрайних просторах Норрланда? Сколько на это уйдет времени? За мостом Высокий берег раскинулась половина Швеции, площадь, соизмеримая с Италией или Францией, бесчисленное количество проселочных дорог без всяких камер. Лес. Бескрайний массив леса.

Что ей следовало сделать, так это записать допрос из дома престарелых. Только это казалось таким бессмысленным.

Боссе Ринг вышел из машины и теперь расхаживал туда-сюда с телефоном, словно с лозой для поиска воды. Одна мачта где-то в отдалении, слабый сигнал. До недавних пор в Мюккельгеншё пролегал кабель телефонной связи, протянутый сюда лет сто назад, однако «Телия»[10] срезала все медные провода.

Эйра включила запись допроса. Ее дедушка назвал бы это добросовестностью, обязанностью делать то, за что взялся. Вслушиваться в слова и длинные молчаливые паузы, записывать показания душевнобольного человека. На короткое время ей даже удалось отвлечься, перенестись обратно в Оффе начала пятидесятых.

Если женщина была психически нездорова, то тогда понятно, почему муж с ней развелся. В те времена одной лишь хрупкой любви было недостаточно. Тетя кузины Эйры добилась быстрого развода, улучив мужа в неверности. Мама Эйры всегда говорила об этом со страхом. Не перед изменой, а перед тем временем, когда суд решал, сможет ли человек освободиться от брачных уз или нет.

Послышался короткий удар – это Лилли Мелин отбросила снимок своей дочери Биргитты. Что происходило с ней, трехлетней, в ту пору?

Эйра набрала номер Янне Баклунда из Соллефтео.

– Почему вы не сказали, что у вас есть сестра?

– У меня их две, – ответил он.

– Три, – поправила Эйра.

В трубке на несколько секунд повисла тишина.

– Да-да, – торопливо проговорил он следом, – теперь я понял, о чем вы, но я никогда ее не видел. Во всяком случае, мне ничего о ней не известно, хотя мы запросто могли сталкиваться на улицах. В детстве я вообще понятия не имел, что у отца есть еще один ребенок.

– А как же вы тогда узнали?

– Во время одной домашней ссоры. Мать разорялась на полную катушку. Отец вроде как украдкой виделся с дочкой, и она желала знать, до каких пор это будет продолжаться. Обвиняла отца в вещах, которые маленьким лучше не слышать. Сказала, чтобы о своей семье заботился, а не по чужим бегал. А при чем здесь это?

Боссе Ринг вернулся обратно на пассажирское сиденье. Эйра сохранила набранный документ. Она записала почти весь допрос, во всяком случае, не оставила его мелко дрожать и трепыхать крылышками в воздухе, как это любил проделывать ГГ.

– Во всем всегда есть определенная доля логики, – заявил Боссе.

– Это ты к чему?

– Мы думаем, что мир безумца иррационален, но даже у безумцев есть своя система. – Он разминал в пальцах порцию снюса. – Места преступлений выбираются не случайно, эта дамочка не пойдет в лес наобум.

– Знаю, – сказала Эйра. Как будто она сама не думала об этом каждый час, во сне и наяву, не бродила по проклятым домам во сне и не ломала себе голову, изыскивая места, куда могло приспичить направиться ГГ. – В Оффе это был дом ее родни, в Мальмберге – дом, где провел свое детство Микаэль Ингмарссон, но, насколько я понимаю, они обыскали уже все места, к которым ГГ мог иметь какое-либо отношение: остров в шхерах, где он бывал в детстве, летняя дача родителей его бывшей жены…

– А отель теперь едва ли актуален, – подхватил Боссе. – Она ведь догадывается, что мы ее ищем, иначе не оставила бы свою квартиру.

– Куда ты собрался ехать?

– У Лилли Мелин был брат.

– Да, так сказали в приюте, но он скончался прошлой весной.

Боссе Ринг сунул в рот порцию снюса и вытер пальцы о брюки.

– Я позвонил в Налоговое управление и навел справки в отделе землеустройства. Опись имущества пока не готова. Мужчина снимал квартиру в Эрншельдсвике, и она отошла обратно арендодателю, а вот избушка до сих не продана и значится в списке имущества покойного.

– Где это? – спросила Эйра, заводя машину.

– У озера к северу от Голберга, на границе с Вэстерботтеном.

Один из соседей бросился в сторону, когда Эйра совершила резкий разворот на дороге.

Если напрямик, как летают птицы, то это было не очень далеко, однако по проложенным в глубине страны узким дорогам, петлявшим между озерами и горами, им потребовалось больше часа, чтобы добраться до нужного места.

Озеро на карте не имело названия, обычное лесное озерцо с черной застоявшейся водой. Несколько четырехугольников, отмечавших собой избушки, находились чуть дальше.

– Ты позвонил прокурору? – спросила Эйра, как только выяснила, в каком направлении ей следует ехать.

– Я знаю Берентс, она чтит букву закона, – ответил Боссе Ринг. – В принципе, я лицо гражданское, и это означает, что на деле ты действуешь одна. Думаешь, она позволит нам туда ехать? Безоружными? Ты же без оружия?

Пистолет Эйры остался в полицейском участке Крамфорса, запертый в сейфе.

– Плевать я хотела, если меня уволят с работы. Скажешь, я тебя заставила. Ближе нас здесь все равно никого нет.

Они остановились на лесной дороге. Судя по кадастровому плану, избушка должна была находиться в пяти сотнях метров дальше.

– Может, еще немного проедем?

– Будет лучше, если дальше мы пойдем пешком.

Эйра поставила машину поперек колеи – небольшое препятствие, если кто-нибудь вздумает пуститься в бегство. Ни о каком задержании речи даже не шло. Они заранее условились на этот счет: они только доберутся до избушки и посмотрят, есть ли там кто.

– По крайней мере, мы не станем зря сидеть часами в засаде, если окажется, что здесь нет ни души, – заметил Боссе.

Первую часть пути они двигались по дороге, светя под ноги карманными фонариками. На берегу протянулся редкий ряд дощатых домиков, сливающихся с природой. Эйра часто бывала на рыбалке на озере вроде этого и не раз останавливалась в похожих домиках. Простенькие одноэтажные избушки, оставшиеся с тех времен, когда людей влекла к себе природа и здоровая жизнь на приволье. Ей вспомнились ежегодные вечера в конце лета у ее кузена на озере Сальтшён, когда зажженными свечами и кострами вокруг озера отмечали конец сезона и закрывали домики на зиму.

Ничего не говорило о том, что кто-то продолжает жить здесь сейчас, в ноябре. Вытащенные на берег и укрытые брезентом лодки. Домики, впавшие в зимнюю спячку. На дальнем берегу озера ухающая неясыть.

На последнем отрезке пути они свернули с лесной дороги и медленно двинулись вперед, прячась за елями. Боссе Ринг сравнил рельеф местности с кадастровым планом – им нужен был пятый дом от начала. Пожилой следователь обладал способностью красться бесшумно, ступая мягкими шагами. С дерева на дерево перелетела сова. В остальном было тихо, ни дуновения. Все деревья стояли, замерев, не смея потревожить тишину случайным шорохом.

Эйра погасила фонарик – глаза должны были привыкнуть к темноте. Луна еще не взошла.

– Видишь что-нибудь? – Боссе Ринг подполз к ней, утопая во мху.

Эйра показала рукой. У дальнего угла избушки едва заметно угадывался свет на другой стороне. Это могла всходить луна, хотя ее все еще не было видно, а могло просто померещиться.

– Обойдем его, – прошептал Боссе Ринг.

Они медленно двинулись вперед на карачках. Трещали сучья, рука случайно угодила в муравейник – тот торчал из опавшей хвои, и Эйра почувствовала, как по коже медленно забегали полусонные зимние муравьи. Она быстро стряхнула их.

Шедший впереди Боссе Ринг сделал ей знак. Она едва разглядела в темноте его руку. Он показывал вперед и направо. Эйра подобралась поближе и тогда тоже это увидела. Пробивавшаяся из окна узкая полоска света протянулась через весь сад. Наверное, между рамой и жалюзи была щель. От окна их отделяло несколько метров лужайки. У самой кромки леса – будка туалета. Эйра услышала, как ее коллега затаил дыхание, и тут она увидела.

Машина.

Цвета не разобрать, только слабый блеск металла. Боссе Ринг медленно попятился назад, в самую гущу елок, опустился на колени и жестом показал ей отправить сообщение.

Боссе взял командование на себя, хотя и не был на службе, и Эйра была ему за это благодарна. Ведь он имел полное на это право, как-никак, а он на тридцать лет дольше ее проработал в полиции. Спрятав телефон в папоротнике, чтобы свет от экрана не заметили в доме, Эйра набрала короткое сообщение Норе Берентс и Силье. Сигнал здесь ловил, хоть и слабо.

Они подождали. Возле домика по-прежнему не было никакого движения.

Холод пробирался через одежду. Эйра отодвинулась в сторону, нашла камень вместо влажного мха. Подмораживало. Она скрестила руки на груди, спрятала кулаки под мышки, самое теплое место, не считая того, что между ног. Наверное, было ноль градусов, и температура стремительно опускалась все ниже. Патрульная машина только что покинула Эрншельдсвик.

Они прибудут не раньше, чем через час, самое большее через полтора.

Боссе Ринг внезапно простонал и поднялся, отошел на несколько шагов в сторону. Звук расстегиваемой молнии, и следом журчание. Запах мочи, смешивающийся с запахом мха и перегноя.

Закончив свои дела, он присел позади нее.

– Как ты думаешь, он там?

Что она должна была ответить? Да и вряд ли он ждал ответа. Просто ему нужно было это сказать.

– Здесь нет никакого подвала, – прошептала Эйра.

– Как ты это поняла?

– Просто поверь мне.

Домики для отдыха были предназначены для обычных трудящихся, их для того и строили, зачастую по одному стандартному плану, с учетом того, что ими станут пользоваться только в летнее время. Они стояли на лесных пригорках вроде этого, покоясь на настиле из балок и гранита. Никаких дорогостоящих работ, связанных с копанием земли.

Никакого фундамента, никаких подвалов.

Она фыркнула.

– Если, конечно, здесь нет земляного погреба.

– Мы войдем, – прошипел он.

– Безоружными?

Из-за леса над озером всходила луна.

– Ты делай как хочешь, – сказал он. – Я не имею права тебе приказывать.

И в следующую секунду, прежде чем Эйра успела подумать и принять решение, Боссе Ринг уже шагал к домику. Там, где он пробирался, трещали ветки и ломались сучья. Звук его шагов сразу изменился, когда он добрался до лесной дороги, ступив на более жесткое покрытие.

Абсолютно не скрываясь, Боссе приблизился к домику. По озеру протянулась серебристая дорожка, лунный свет пробивался между деревьями, освещая его.

В окне погасла лампа.

Эйра больше не могла стоять спокойно. Взяв курс на уборную во дворе, она быстро и почти бесшумно двинулась вперед по дуге, чтобы ее не заметили. Замерла, укрытая маленькой деревянной будкой. Запахи содержимого септика пробивались наружу. Она увидела, что Боссе Ринг уже почти добрался до веранды. Его темный силуэт выделялся в лунном свете. Казалось, он колеблется или собирается с духом.

Затем он поднялся по лестнице и пропал из виду.

От уборной до машины было всего несколько шагов. В темноте было трудно разобрать цвет, но поблескивающая в лунном свете эмблема не оставляла никаких сомнений. Это была «Шкода».

Эйра присела за машиной.

Стук в дверь эхом разнесся по лесу и пошел гулять далеко за озеро. На крылечке загорелась лампочка.

Скрип отворяющейся двери.

До нее донесся голос коллеги. Он заблудился и спрашивал, как далеко отсюда до ближайшего поселка. Якобы он был на озере и не заметил, как внезапно стемнело, мобильник разрядился, он уже часами блуждает вокруг.

Не могла бы хозяйка одолжить ему свой телефон?

Эйра замерла, прислушиваясь к ответу. Слов разобрать не удалось, лишь мягкий звонкий голосок.

Дверь закрылась. Эйре показалось, что она слышит шаги коллеги по веранде. Что-то шевельнулось в лесной чаще. Испуганно вспорхнула птица.

Двадцать секунд. Тридцать.

Должно быть, он уже в доме.

Внутри загорелась вторая лампа. Свет лился сразу из нескольких окон. Эйра попыталась было увидеть тех, кто внутри, различить их движения, понять, в какой части домика они находятся.

И она побежала. Через лужайку, к торцу домика. Прижавшись спиной к стене, она подобралась к одному из освещенных окошек. До нее слабо доносился голос Боссе Ринга. Казалось, они просто болтали, никакой агрессии или ссоры.

И в следующую секунду раздался резкий звук удара. Пронзительный женский вскрик и следом стук. В несколько прыжков Эйра оказалась у лестницы веранды, в два скачка преодолела ее и рывком распахнула дверь в тот самый момент, когда Боссе повалил женщину на пол.

Он заломил ей руки и придавил ее коленом, женщина пиналась и верещала, без слов, просто на одной ноте.

– Где он? – рявкнул Боссе Ринг.

– Отпусти меня, сволочь!

– Ты знаешь, кого я имею в виду! Георг Георгссон, комиссар полиции Сундсвалля. Совсем недавно видели, как он сидел за рулем твоей машины, которая стоит снаружи, поэтому говори, черт возьми, где он!

Его голос дрожал от гнева, он поднял свободную руку, собираясь ударить женщину.

– Стой! – крикнула Эйра.

Занесенный кулак замер в воздухе. Боссе обернулся, его взгляд опасно сверкнул – он не слышал, как она подошла.

– Полиция, – сказала Эйра и предъявила свое удостоверение, опустив его до самого пола, чтобы женщина смогла увидеть. Следом ладонь на руке коллеги, который продолжал держать ее мертвой хваткой, попытка поймать его взгляд. «Успокойся, Боссе, не делай этого».

– Санна Мелин, – обратилась она к женщине. – Вы задержаны по подозрению в убийстве и похищении людей. – Пунктов обвинения было больше, но у нее и без того язык едва ворочался.

– Уберите его, – прохныкала женщина.

К Боссе вернулось его всегдашнее самообладание. Он убрал с задержанной ногу и позволил ей встать, продолжая крепко сжимать руки женщины за спиной. Подозреваемая не оказывала никакого сопротивления и упала на стул, словно тряпичная кукла.

– Спасибо, – прошептала она, массируя запястья, которые он ей выкручивал. Волосы средней длины занавешивали лицо. Выглядела она вполне безобидно. Обычная женщина.

Они не имели права допрашивать человека, подозреваемого в тяжком преступлении. Сначала следовало дождаться прибытия адвоката.

– Отвечайте на вопрос, – медленно проговорила Эйра.

– Какой вопрос?

Эйра продолжала судорожно сжимать в руке удостоверение. Гнев, который она увидела в Боссе Ринге, закипал и в ней тоже.

– Вы слышали. Георг Георгссон. Где он?

Лицо бледное и на редкость невыразительное. Совершенно неподвижный взгляд.

– Я не знаю, о ком вы говорите.

Понадобился почти час, чтобы первая машина добралась до места. Весь этот час они не могли покидать комнату, обязанные охранять задержанную.

Они ненадолго открыли окна, чтобы проветрить дом, после чего снова закрыли, чтобы не замерзнуть. Тесное помещение избушки площадью в тридцать квадратных метров вызывало чувство клаустрофобии. Обеденный стол и стулья, диван и телевизор, книжные полки с американскими детективами, купленными в киоске.

На то, чтобы все обыскать, ушла минута.

– Не давай ей себя обмануть, – прошептал Боссе Ринг, когда они с Эйрой стояли у двери, не спуская глаз с Санны Мелин. – Она сильнее, чем кажется.

– Что произошло перед тем, как появилась я? – спросила Эйра.

– Она повернулась ко мне спиной якобы взять телефон, чтобы я мог позвонить. Было что-то подозрительное в том, как она двигалась. Я подумал про ящик с ножами и прочими столовыми приборами.

Они старались быть любезными и даже предложили Санне Мелин чаю и стакан воды. Она взяла воду.

– Спасибо вам большое. А теперь будьте так добры и отпустите меня.

– Как только вы скажете, где он, – солгал Боссе Ринг.

– Я не знаю никого с таким именем.

Наконец внизу, у подножья холма, где проходила лесная дорога, заметались конусы света, коллеги бегом спешили на помощь. Транспорт они оставили там, где Эйра перекрыла дорогу своей машиной.

Один из них побежал обратно с ключами зажигания. На Санну Мелин надели наручники, патрульная машина, подпрыгивая на кочках, подкатила к домику. Эйра отошла в сторонку, чтобы позвонить прокурору. Криминалисты были уже в пути. Из Умео в случае надобности готовился вылететь вертолет «Скорой помощи».

Когда она вернулась, Санна Мелин уже сидела на заднем сиденье машины с мигалками. Свет в салоне освещал совершенно безучастное лицо, на котором не было ни тени эмоций.

– Нам придется одолжить у вас прожектор, чтобы обследовать округу, – сказала Эйра коллегам.

– Думаете, здесь еще кто-то есть?

– Мы не знаем.

Пока в ночи затихал шорох скачущих по ухабам покрышек, Боссе Ринг подключил провода, и они с Эйрой двинулись вдоль края участка, методично обследуя каждый метр в ярком свете прожектора. Ничего похожего на погреб или какие-либо еще потайные помещения. В уборной тоже было пусто.

– Может, здесь есть лодочный сарай? – предположила Эйра.

Они спустились по утоптанной тропинке к озеру. Замерзший возле берега камыш. На берегу пара лодок, перевернутых вверх дном. Эйра оглядела поблескивающий слой тонкого льда, эти лесные озера могли быть страсть какими глубокими, словно отверстие шахты, туда, вниз, в доисторические времена. Чуть поодаль, на берегу, она различила что-то и направила свет туда – причальный мостик, который тянулся дальше в глубь суши.

– Коллектив – великое дело, – задумчиво проговорила она. – Все эти базы отдыха чем-то похожи. Те, кто тут живет, помогают друг другу швартоваться, делятся всем, чем только можно. Возможно, у них есть общее хранилище, кладовка для припасов.

Боссе Ринг снова уткнулся в карту – описание объектов недвижимости, которые в свою очередь вели к именам их владельцев. На берегу ловило получше. Им потребовалось еще несколько минут, чтобы раздобыть телефонные номера.

Эйра двинулась дальше, чтобы обыскать следующее строение. Она слышала, как ее коллега спрашивает по телефону, имеется ли в данной зоне отдыха погреб, и заметила, как сразу изменился его голос.

Боссе Ринг перевел телефон в режим громкой связи.

Да, есть старый погреб. Он остался от хутора, который здесь когда-то стоял, но сомнительно, чтобы кто-нибудь им пользовался – у всех же холодильники есть.

– Где?

За третьим домиком. Метрах примерно в тридцати в сторону леса, прямо у подножья скалы.

Эйра побежала к дому, обогнула его и, замедлив скорость, принялась считать шаги, светя карманным фонариком вокруг. Двадцать шагов, тридцать. Она услышала, как Боссе Ринг возится с чем-то. Следом вспыхнул свет, ослепительный луч прожектора разре́зал тьму. Но дальше провода все же не хватило.

Вот и скала. Наискосок перед ней – небольшая возвышенность, скромный и совсем не бросающийся в глаза бугорок, который можно было принять за обычный холмик, если бы он не был облицован камнем. Поросшая травой и устланная палой листвой крыша. В переднем конце – старая деревянная дверь, закрытая на большой железный засов, чуть погнутый. Эйра толкнула дверь плечом, выдернула засов. Они действовали молча, коллега топтался сзади. Заскрежетали петли.

В следующую секунду Эйра вскрикнула и попятилась назад, натолкнувшись на Боссе – что-то темное вырвалось из тьмы и пронеслось мимо, слегка коснувшись ее щеки.

– Летучая мышь, – сказал он.

Запах земли. Чего-то тяжелого и застаревшего. Он направил внутрь свет прожектора. Несколько покосившихся полок. Консервные банки, пустые бутылки. Больше в погребе ничего не было.

– Черт возьми.

Эйра опустилась на корточки.

– Я действительно думала…

Ее голос предательски дрогнул. Но все было и так понятно, без слов.

– Это безумие, – сказал Боссе Ринг. – Чем мы занимаемся? Временами ГГ действительно ведет себя как идиот, но не до такой же степени.

Эйра смахнула что-то с ресниц.

– У нее мог быть при себе пистолет, – глухо сказала она, – она могла угрожать ему. Мы понятия не имеем о том, что произошло.

– Ты видела оружие?

– Она могла его где угодно вышвырнуть.

Когда они вернулись в домик номер пять, он стоял нараспашку. Эйра разыскала дополнительный нагреватель. Они сидели в прибывающем тепле в ожидании криминалистов. Избушка, конечно, была полна их следами; мало надежды, что они здесь что-то обнаружат. Куда важнее была машина, красная «Шкода», затаившаяся между елей.

Сейчас Санна Мелин должна уже сидеть под арестом, во всяком случае, если они забрали ее в Эрншельдсвик, а не повезли прямиком в Сундсвалль. А там кто его знает, может, и повезли. В любом случае придется подождать до утра, когда на место прибудет адвокат и ее уже с полным правом смогут начать допрашивать.

Ночь длиною в вечность.

– Спасибо, – поблагодарила Эйра, принимая чашку горячего чая. Она только сейчас поняла, насколько сильно замерзла, прежде это как-то не ощущалось. – Спасибо, что поехал со мной.

– Как, по-твоему, эту буханку можно считать уликой?

Боссе Ринг приготовил несколько бутербродов и уселся на другом конце дивана. В тишине копошились мысли, раз за разом прокручивался в голове ход событий – может, можно было сделать что-то иначе? Вдруг они что-то упустили?

– Ты в курсе, что когда-то я был боксером? – спросил вдруг Боссе. – Клуб «Линнеа» на юге Стокгольма, в какой-то степени даже легендарный.

– Да, – ответила Эйра. Об этом знали все, его сломанный нос служил лучшим тому доказательством.

– Я расскажу, что произошло. Что я повелся и повалил ее, что я готов был ее ударить. И все могло закончиться плохо. Так что не вздумай меня выгораживать.

– Хорошо, – сказала она.

– Это будет отмечено в деле.

– Я же сказала – хорошо.

– Хорошо.

Он жевал свой двойной бутерброд с щедрой порцией масла. Эйра скинула с себя ботинки, положила ноги на обогреватель. Снаружи в лесу что-то зашуршало, лисица или, может быть, сова, ночной охотник. Потом снова все стихло.

– Одиночество не доставляет мне никаких проблем, – продолжил он. – Я так живу с тех пор, как у меня в первый раз все пошло насмарку, а начать все заново я не смог. Я не уделяю времени друзьям. У меня нет компании, закадычных приятелей, с которыми можно выпить и поговорить по душам. – Боссе Ринг глянул в окно. В стекле было видно только отражение комнаты и их самих. – Работа стала моей компанией, а ГГ – моим другом.

Эйре тоже захотелось что-нибудь сказать. Подходящий для этого момент появился и исчез. Боссе Ринг поднялся и прошел в узкий закуток, в котором располагалась кухня. Она услышала, как он роется, как будто что-то ищет.

– Глянь-ка, братец Лилли скончался от своей сивухи. – Он вытащил из найденной бутылки пробку и принюхался. Прочел надписанную от руки этикетку. – Надо же, зверобой. Неплохая вещица.

– Я слышала, его употребляют при депрессиях, – сказала Эйра.

– Из нас двоих ты поведешь машину, договорились?

Еще никогда в полицейском участке Крамфорса не царило такое раздражающее безмолвие. Время никогда еще не текло так вяло, и вместе с тем каждая минута, казалось, весила тонну.

«Я невиновна».

Эйра снова перечитала короткие строки, как будто из этой лаконичной, составленной строго по протоколу юридической писанины каким-то чудесным образом могло проступить что-то новое.

Комната для допросов в Сундсвалле, где поздним вечером допросили Санну Мелин. Ей сообщили, что она имеет право на адвоката, и предъявили обвинения, длинный список из убийства, похищения, незаконного лишения свободы, еще одного убийства, и наконец последние пункты, к которым был прикован взгляд Эйры, словно муха к липучке.

Похищение, иначе говоря, незаконное лишение свободы Георга Георгссона.

Здесь у них было меньше всего зацепок. «Может подозреваться» значилось в обвинении, то есть веских оснований для подозрений, как в двух других делах, не было. Когда речь заходила о ГГ, то они по большому счету ничего на нее не имели. Только нечеткие свидетельские показания и запись с дорожной камеры.

Восемь дней ни слуху ни духу.

Что-то заставляло Эйру вглядываться в написанное, ища в нем ответ. Возможно, поэтому она снова и снова перечитывала протокол. Ей было необходимо нащупать следующее направление поисков, взглянуть на все с точки зрения профессиональной объективности, которая позволила бы ей двигаться дальше, но на деле были только злость и страх. Страх был тем, с чем она так и не научилась справляться. Единственное, что могло ей помочь, – это начать действовать. Даже тьма ее так не пугала – она родилась в темноте, сделала свои первые шаги в темноте. Здесь же сам страх был угрозой, боязнью потерять хватку и дать слабину.

Словно тогда все рухнет.

Ей хотелось, чтобы Боссе Ринг поехал с ней, прервав тем самым свой бессрочный отпуск, а не настаивал на том, чтобы его высадили в Эрншельдсвике посреди ночи, где он дождался бы утреннего автобуса до Мюккельгеншё.

«Каково ваше отношение к этому?»

Это был последний вопрос в протоколе, когда задержанная узнала, в чем ее подозревают.

«Я невиновна», – повторила Санна Мелин.

На все пункты один и тот же ответ.

Невиновна.

Несколько часов спустя допрос Санны Мелин возобновился в Сундсвалле, в присутствии адвоката.

Эйра взяла себе чашку кофе, на вкус полное дерьмо. Хотя кофе был здесь ни при чем. Все дело было в ней, ей тошно было находиться в Крамфорсе именно сейчас, вдали от всего.

Когда дежурный на телефонном коммутаторе сообщил, что к ней визитер, Эйра собрала распечатки с фотографиями разных женщин лет сорока и по дороге захватила Августа, чтобы их было двое.

Свидетеля Йенса Бойа провели в комнату для допросов. Он сидел там и, нервничая, царапал ногтем по краю стола.

– Зачем вы заставили меня сюда приехать? Разве нельзя было просто прислать фотографии через «FaceTime»? В каком веке вы вообще живете? Разве полиция не должна хоть немного идти в ногу со временем?

Эйра раздумывала, стоит ли ей прочесть лекцию о подсудности за дачу ложных показаний, но потом отказалась от этой идеи.

– Мы хотели бы попросить вас взглянуть вот на эти снимки, – сказала она, и на стол перед орнитологом легли распечатки. – Посмотрите, вы здесь кого-нибудь узнаете?

– А вдруг я ошибусь и покажу не на того? – разволновался Йенс, листая снимки туда-сюда. – Что тогда будет? Я не хочу портить жизнь невинному человеку.

– Взгляните еще раз, – посоветовал Август.

Наконец мужчина остановился на двух фотографиях. Незнакомая женщина и Санна Мелин в профиль. На снимке у нее было почти то же самое отсутствующее выражение лица, как и на старой фотографии в паспорте.

– Это она, – произнес Йенс Бойа.

– Кто она?

– Та самая женщина, которую я видел в лесу вместе с тем мужчиной, которого потом нашли мертвым.

– Вы уверены? – нейтральным тоном спросила Эйра. – Вы же говорили, что видели ее с расстояния.

– Да. Теперь я могу идти?

– Да, вы видели ее с расстояния, или да, это она?

– Это она.

Эйра позволила Августу проводить Бойа, а сама направилась в кабинет, чтобы сообщить прокурору, что свидетель опознал Санну Мелин.

Его показания добавились к тем доказательствам, опираясь на которые следователь сможет возбудить уголовное дело и засадить ее за решетку.

У них были даже ее отпечатки пальцев, найденные в заброшенном доме, а теперь еще и орнитолог на подходе, который прибудет на опознание в Сундсвалль через полчаса или около того. Сеть затягивалась все туже. Им удалось связать Санну Мелин и место преступления, это был ключевой момент. Как там сказал ГГ?

Покажи-ка мне человека, который бывал в приходе Ботео.

Теперь мы это сделали, подумала она, но сделали слишком поздно.

Что еще мы имеем?

Эйра вспомнила про свидетельские показания, которые она так и не нашла: какая-то женщина, которая была с Хансом Рунне в баре отеля «Штадт».

Почему она не стала дальше разрабатывать эту зацепку?

Потому что не было ни единой записи об этих показаниях, ничего похожего среди тех сведений, что поступили от населения. Она думала, что ГГ упомянул это лишь вскользь, не особо вдаваясь в подробности. Думала, может, она неправильно запомнила, хотя и сейчас Эйра могла целиком воспроизвести в голове весь тот разговор, она даже помнила, в каком месте коридора она тогда стояла.

Это не в нем она сомневалась, а в себе.

Всегда только в себе.

– Хорошо, что ты позвонила, – сказала Силье, когда наконец-то взяла трубку. – Ты, верно, вынашиваешь идею, как бы нам снова вернуть пытки в качестве метода допроса, я угадала?

– Что, она по-прежнему невиновна?

– Она призналась, что была с Хансом Рунне в том доме, но понятия не имеет о том, что происходило с ним дальше, когда она оттуда уехала. По ее словам, он сам пожелал там остаться. Ей непонятно, как дверь подвала могла оказаться запертой, если замок с внешней стороны, но ведь это же старый дом.

– Ее отпечатки пальцев были только на секретере, – заметила Эйра, чувствуя, как у нее опускаются руки. – А свидетель видел ее только снаружи.

Орнитолог наконец побывал в полицейском участке и указал на Санну Мелин как на женщину, которую он встретил в лесу.

– Она умна, – заметила Силье. – Когда надо, она меняет свои показания, но совсем незначительно.

– А Дамир?

– Ссора, во время которой он накинулся на нее и нож случайно соскользнул. Невозможно, чтобы адвокат спустил эти два дела с убийством на тормозах. – Самой Силье не довелось присутствовать на допросе, но она все равно все слышала. – Микаэля Ингмарссона она покинула, потому что он ее обидел. Откуда она могла знать, что дверь захлопнется на замок?

– А ГГ?

Короткая пауза, пока ее коллега переводила дыхание. Эйра знала, что никаких хороших новостей на этот счет нет. Если бы были, она бы сразу сказала.

– С ним она никогда не встречалась, – проговорила Силье. – И не понимает, как он оказался в ее машине. Неужели полицейским действительно можно вот так запросто одалживать транспортные средства у населения? Адвокат усомнился в том, что на записи с камеры дорожного наблюдения действительно запечатлен ГГ. Так что, ты точно уверена, что у тебя нет никаких идей по части пыток?

Стул принял на себя груз Эйры, когда она без сил рухнула на него. Черная тьма в душе продолжала ее засасывать. Они до сих пор не нашли мобильный телефон Санны Мелин, на ее имя не было зарегистрировано ни одного номера. Отпечатков пальцев ГГ тоже нигде не обнаружили, ни в домике, ни в «Шкоде». Машину недавно вымыли, а салон вычистили.

Голос Сильи звучал словно бы издалека, в реальности, которая постепенно теряла свои очертания.

– Кстати, что ты хотела? – спросила вдруг она.

– В смысле?

– Ты звонила. Семь пропущенных звонков, пока я сидела на различных совещаниях.

– Мне кажется, они могли встречаться прежде, – сказала Эйра.

И следом рассказала о несуществующей свидетельнице, женщине, которая якобы была с Хансом Рунне в баре отеля «Штадт». Пытаясь дозвониться до коллеги, Эйра так и сяк крутила эту мысль, все больше убеждаясь в том, что она правильно тогда услышала.

– Странно, что эта женщина нигде не фигурирует. Среди тех, кто нам звонил, нет никого, кто сообщал бы что-то похожее, и нет других свидетелей, которые указывали бы на нее.

– И что ты думаешь?

– Что, возможно, она сама и звонила. Прямо ему. Что она где-то видела ГГ и знала, кто он такой.

– Захотела бросить ему вызов?

– Или предоставить свою версию случившегося. Санна Мелин много раз бывала в «Штадте», ее там знают. Она, должно быть, поняла, что кто-нибудь мог видеть ее там с Рунне. Возможно, она дала ГГ ложные показания, которые убедили его в том, что она не представляет никакого интереса для следствия. Она могла назваться ему другим именем.

– И все же ГГ должен был это записать.

– Ну а если он этого не сделал?

– А после, вечером, он отправляется в «Штадт», – размышляла Силье вслух дальше. – Он уже выпил виски, это мы знаем, а она была там. Она узнала его. Ее что, заводило, что он легавый? ГГ узнал ее, они разговорились.

– Он был какой-то расстроенный в тот вечер, – призналась Эйра, – я даже толком не поняла, зачем он приехал ко мне домой. Он выглядел подавленным, почти в депрессии.

– Может, соскучился по женским объятиям?

Эйра не ответила, и слова повисли в воздухе. Чувство, которое жило в ней, но в котором она не желала признаваться.

Так, значит, он за этим к ней приезжал?

Эйра откашлялась.

– Если все верно, то, возможно, удастся отыскать ее номер среди звонков в списке его входящих, поступавших с предоплаченных телефонов. В тот день или накануне.

Она назвала коллеге точную дату. В горле по-прежнему стоял комок.

– Я передам, – сказала Силье и отключилась.

Отследить предоплаченный телефон нелегко, но все же вполне возможно. Если отыщется оператор связи, то они смогут определить сигнал, который расскажет им, где находилась Санна Мелин в указанное время.

Расскажет о дорогах и направлениях.

Карта на стене притягивала ее взгляд – огромная территория, раскинувшаяся к северу от моста Высокий берег.

На данный момент они проверили каждую дорожную камеру, включая камеры наблюдения на заправках до самой Хапаранды. Более того, на многих из них больше даже не принимали оплаты наличными. ГГ нигде не доставал свою кредитку, равно как и задержанная, и оставалось загадкой, откуда у нее в домике на озере была свежая буханка хлеба.

«Бабушка», – подумала Эйра и отправила по электронной почте сообщение напрямую к одному из коллег, который занимался подобного рода делами. «Вы проверили банковский счет Лилли Мелин?»

Она долго простояла перед картой.

Норрланд, с его бескрайними лесами и бесчисленными проселками. Воздух в кабинете сгустился настолько, что его можно было резать ножом.

Зачем полицейскому гнать так быстро, подумала она, если тот, за кем он гонится, уже сидит в машине? И зачем ему потом сбрасывать скорость?

Женские объятия.

Она миновала Лунде и взяла курс на мост Высокий берег. Подсвеченные иллюминацией высоченные пилоны протянулись к звездам, словно врата в храм. Далеко внизу, впадая в море, исчезала река.

Проехав мост, она свернула и остановилась.

Поток машин следовал дальше на север. Здесь начинались безлюдные земли. Хвойные леса и солоноватая вода, прибрежные холмы и бесконечная тьма, где невозможно различить ничьих следов.

Ветер принялся трепать ее волосы, едва она вышла из машины.

Женские объятия.

«Мы идиоты, – подумала Эйра. – Мы все просто идиоты».

Почему ГГ ничего не заподозрил? Потому что на тот момент у них не было никаких подозрений, что преступник – женщина. Он просто встретил Санну Мелин в баре, и она показалась ему смутно знакомой. Возможно, этого хватило для того, чтобы его взгляд уперся ей прямо в грудь.

А она?

Если ход мыслей Эйры верен и они встречались прежде, то Санна Мелин знала, кто пришел в «Штадт» в тот вечер уже основательно подшофе. Она уже контактировала с ним прежде.

Деревья хлестали друг друга на ветру. Холод ворвался следом за ней в салон, когда она усаживалась обратно в машину. Эйра нашла запись протокола допроса с Микаэлем Ингмарссоном – что он там говорил?

Она была по-своему красивой. Безобидной.

Никаких обязательств, все легко и просто.

Ты этого хотел, ГГ? Чтобы все было легко и просто?

Эйра могла его понять в глубине души. Разве она сама в последнее время не искала эту самую легкость? Любви без обязательств? Той, что остается в воспоминаниях, но почти отсутствует в настоящем?

Она заставила себя сосредоточиться на том, как могла сложиться для него та ночь.

Убогий гостиничный номер с ковролином и простынями из синтетики – таким она его себе представляла.

Пот и вместе с тем холод. Никаких чувств.

Такая вот ночь и следом утро.

Куда же он решил направиться?

Очевидно, не на работу и уж подавно не в свою заброшенную квартиру в Сундсвалле. ГГ не вернулся даже на служебную ночлежку всего в нескольких кварталах от отеля, чтобы забрать свой мобильный.

Все произошло спонтанно, решила Эйра.

Воспользуемся этим днем, исчезнем вместе со мной. Уедем отсюда, наплюем на будни, только ты и я, поедем в… Так куда же?

В лес? В горы? В картинную галерею в Умео? На море?

Эйре было крайне сложно представить себе специалиста по бухучету в подобной ситуации, но все же ход ее мыслей выглядел весьма правдоподобно.

Тогда, прежде всего, море.

Эйра включила первую скорость и снова вырулила на трассу Е4.

У нее самой какого-то особенного отношения к морю не сложилось. Оно просто было, находилось где-то поблизости, солоноватая вода, что проникала дальше в реку, на которой она жила. Но в тот раз, на балконе его квартиры, ГГ говорил о шхерах. В тот момент в его голосе ей почудилась затаенная грусть или, может быть, тоска по чему-то потерянному – детству или летнему отпуску.

Первым появился съезд на Нордингро. Глубокие озера и отвесные скалы, закрытые на зиму дома с погасшими окнами.

Дорожные указатели, вспыхивающие в свете фар.

Разумеется, она не могла мотаться по всей округе и искать, это было невозможно. Если брать напрямую, то протяженность Высокого берега составляет больше восьми миль. Восемь миль, изобилующих холмами, которые, собственно, и дали название этому месту, заливами, рыбацкими поселками и галечными пляжами. Эйра прикидывала, не позвонить ли кому-нибудь из коллег, но потом поняла, что она не первая, кто думает в данном направлении. Что они будут делать? Прочесывать всю округу с собаками?

Эйра медленно катила дальше, пока горы становились все выше и выше. Она проехала мимо дома, где жила прошлая пассия Магнуса. В окнах горел свет. Прежде у женщины была небольшая галерея в саду, но теперь она стояла заколоченной. Интересно, пишет ли она ему. Эйре хотелось думать, что пишет, что есть кто-то еще, кто любит и переживает за него. Она даже подумала, не свернуть ли ей и не заглянуть ли в гости. Возможно, этой женщине удалось бы сделать то, чего не смогла сделать Эйра – уговорить Магнуса изменить свои показания и забрать обратно признание, попытаться снова стать свободным.

Ей попался указатель на Барсту, один из рыбацких поселков, куда любили совершать свои паломничества туристы, и на маяк Хёгбонден, находившийся на острове в море.

В голове совершенно неожиданно всплыл образ маяка, стоящего высоко на скале, а вокруг – бушующее море. Эйра была уверена, что она там никогда не была, она вообще ни разу не посещала маяков. Нет, здесь что-то другое – воспоминание о том, с чем она не сталкивалась в жизни, но все же видела, причем совсем недавно. Какая-то картина, наверняка из тех, что висят у мамы в приюте. В коридоре и столовой было полно работ местных художников.

Она резко остановилась.

Похожие пастельные тона на стенах, только это было не там, это было в комнате Лилли Мелин. Картины в красивых рамах – король, маяк, корабль в бушующем море.

Сзади приближались огни машин. Эйра съехала на обочину и нашла в интернете фотографию Хёгбонденского маяка. Да, именно так он и выглядел.

Белая четырехугольная башня на вершине скалы, окруженная морем.

Но разве не все маяки выглядят примерно одинаково?

Эйра нашла номер приюта в Шалеваде и попросила позвать к телефону заведующую, которой, однако, на месте не оказалось.

– Говорила ли Лилли что-нибудь о маяке?

Взявшая трубку медсестра явно растерялась от такого вопроса.

– Или о каком-нибудь месте, связанном с морем, – добавила Эйра. – Я обратила внимание на картины в ее комнате. Мне известно, что люди чаще всего окружают себя теми вещами, которые больше всего им дороги.

– Наверное, я должна сначала посоветоваться с заведующей…

– Я, конечно, могу позвонить прокурору и получить письменное разрешение, – перебила ее Эйра, – но вы наверняка читали последние газеты, знаете, о чем идет речь, и должны понимать, что это срочно.

Да, теперь это дело получило огласку. ВЫСОКОКВАЛИФИЦИРОВАННЫЙ КОМИССАР ПОЛИЦИИ, вопили заголовки газет, ПРОПАЛ ВО ВРЕМЯ РАССЛЕДОВАНИЯ УБИЙСТВА.

– Я думаю, вам вполне по силам отличить информацию о состоянии здоровья Лилли, – сдержанно проговорила Эйра, хотя больше всего ей хотелось закричать, – от вопроса о том, какое место в ее жизни занимал маяк.

– Но я не знаю, говорила ли она об этом, – несчастным тоном произнесла девушка – судя по голосу, она была еще совсем молоденькой. – Мне следует пойти и спросить у нее?

У Эйры был еще свеж в памяти тот безумный разговор со старой каргой, подобные вопросы могли завести куда угодно.

– Или же я поспрашиваю у своих коллег. Может быть, они что-нибудь знают…

Дорога петляла, постепенно сужаясь. Блеснуло озеро и снова пропало из виду. Эйра ехала слишком быстро.

– Возможно, в деле Лилли Мелин есть какие-нибудь записи, – внезапно осенило ее. – Что-то вроде ее биографии? – Точно, исписанные страницы, на которых сама Эйра пыталась вкратце изложить мамину жизнь. История про то, какой была Черстин, ее детство и юность, какая музыка ей нравится – глас вопиющего в пустыне, дабы персонал увидел в маме личность и понял, с кем имеет дело. – Разве родственники Лилли не оставляли чего-то подобного, когда она переехала к вам жить?

– Мне очень жаль, но я этого не читала, – сказала медсестра. – Разумеется, мы обязаны это делать, но у нас тут произошла небольшая смена кадров, и я здесь еще новенькая.

– Вы можете посмотреть?

– Одну минуту.

Это была не минута, это была целая вечность. За это время Эйра успела добраться до рыбацкого поселка, сбавила скорость и принялась высматривать дорогу, ведущую к гавани.

Когда медсестра вернулась, ее голос был запыхавшимся.

– Я нашла папку с ее делом. Это она написала биографию.

– Сама Лилли?

– Да нет, та, которую подозревают во всех тех ужасных вещах. Санна, ее внучка.

– В таком случае она является вещественным доказательством в деле об убийстве, – заявила Эйра, – и мы можем затребовать бумаги себе, равно как и разрешение на обыск.

– Ой.

Больше медсестра не задавала вопросов, возможно, ей и самой было любопытно. Эйра попросила ее быстро проглядеть текст и прочесть вслух те моменты, которые покажутся ей интересными, пока машина медленно катила к лодочным сараям в Барста между домами, чьи окна почти все были погашены.

– Хёгбонден, – услышала она, как девушка кричит в трубку. – Разве это не маяк? Да, точно, вот же это есть в тексте!

На крохотной площадке для кемпинга стоял одинокий автомобиль с жилым прицепом, рядом – закрытый в связи с окончанием сезона ресторанчик. Эйра опустила боковое стекло и вдохнула острый аромат моря и гниющих водорослей. Где-то там впереди, во тьме, из моря вырастал остров, но она его не видела. Под грохот разбивающихся о берег волн Эйра слушала рассказ о Лилли Мелин.

В год 1945-й, летом, после окончания войны, она получила работу на кухне маяка Хёгбонден. К тому моменту Лилли исполнилось семнадцать лет. В те времена на маяке кипела жизнь, было много наемных рабочих и приходилось много и тяжело трудиться. В обязанности Лилли входила уборка и мойка посуды, а также несложная помощь на кухне вроде чистки картошки.

Время от времени к смотрителю маяка приезжали гости, а однажды к острову пристало военное судно, и все сбились с ног, пытаясь накормить моряков. Лилли пришлось прислуживать за столом, и там она впервые встретила того, кому было суждено стать ее мужем.

Язык был почти как в старых школьных сочинениях, несовременный и вместе с тем детский. Возможно, именно так рассказывала эту историю бабушка, а Санна Мелин просто записала ее в том виде, в каком она слышала ее еще ребенком.

– Мне продолжать?

– Да.

Лилли оставалась жить на маяке Хёгбонден, пока не вышла замуж в 1951 году. Она несколько раз приезжала туда с моей мамой и со мной, чтобы показать маяк и рассказать про то время. Лилли говорила, что только там она чувствовала себя свободной. Ей вообще нравится бывать на море, но, помимо этого, там была еще и дружеская атмосфера. Она говорила, что самые счастливые годы ее юности прошли именно здесь.

Больше пятнадцати лет назад управление маяком автоматизировали, и в настоящее время остров был необитаем. На дальнем конце причала стояло пришвартованное судно, которое обычно возило туда туристов и орнитологов.

В зимнее же время судно совершало всего один рейс в день, в полдень, номер мобильного телефона капитана был написан на табличке от руки тут же рядом.

Силье Эйра тоже позвонила, но наткнулась на автоответчик.

– Я в Барсте, – вопила она в трубку, пытаясь перекричать ветер и шум набегающих волн, скрип причала и швартовых. – Бабушка Санны часто возила ее на маяк Хёгбонден, я собираюсь туда наведаться.

Чуть позже до нее донесся приближающийся шум мотора.

Капитан, чье тело было скрыто под многочисленными слоями флиса и водонепроницаемой одежды, покачал головой, когда увидел снимки.

– Я бы вспомнил их, учитывая, как мало желающих побывать там в ноябре.

– А кто-нибудь еще здесь переправляется на остров?

– Если только нерегулярно.

Эйра не спросила, сколько будет стоить внеплановый рейс, а капитан и подавно об этом не упомянул. Молча исчез в каюте и, бросив ей спасательный жилет, принялся отвязывать швартовый.

– Сколько времени это займет?

– Не больше десяти минут.

Эйра оказалась не готова к ярости морской стихии, ведь остров находился так близко от берега. Она совсем не ожидала, что волны станут швырять судно, как какую-нибудь игрушку. Ее резко затошнило.

– Будет лучше, если вы встанете, – посоветовал капитан, – только держитесь крепче.

Эйра собиралась еще раз позвонить Силье, кто-то должен был проверить по судовому реестру, владела ли Санна Мелин лодкой, которую они пропустили, но это было бесполезно, когда вокруг свирепствовало море. Она судорожно вцепилась в дверной косяк каюты, чтобы видеть, когда они доберутся до бухты, если прежде их не разобьет о скалы. Эйра со страхом следила за капитаном, однако тот выглядел совершенно невозмутимым.

– Небольшая качка! – крикнул он. – Но здесь почти всегда так.

Стали видны огни на причале. Прямо перед ними из моря внезапно выросла гигантская скала и заслонила собой луну высоко над ними. Покачиваясь на волнах, судно пришвартовалось к берегу. Скрип цепей и канатов.

– Вы хотите, чтобы я подождал здесь?

– Далеко ли отсюда до маяка? – Эйра увидела начало тропинки, которая убегала круто вверх и пропадала из виду – остров густо порос лесом.

– Правильнее было бы спросить – высоко ли.

– Я буду очень вам благодарна, если вы меня проводите.

«Это один из самых высоких маяков в стране», – рассказывал капитан, пока они карабкались по лестнице, сменившей вскоре тропинку. Разумеется, он расположен на другой стороне острова, ведь в этом-то и состоит весь смысл маяка – светить в открытое море.

Указывая дорогу тем, кто сбился с пути.

Капитан прихватил с собой здоровенный фонарь, и еще они оба надели налобные фонарики. Первый участок пути Эйра преодолела бегом, но потом ей пришлось поумерить свой пыл. Она была в отличной физической форме, но тропа оказалась слишком крутой и длинной. Наконец она увидела, как на той стороне острова на воде переливается свет от маяка. Море там бушевало еще более неистово, остервенело хлеща о скалы.

Вот и последняя лестница вверх по склону. Капитан крикнул за спиной, что здесь раньше проходила канатная дорога, по которой на протяжении столетней истории существования маяка доставлялись строительные материалы и провизия. В начале прошлого века здесь проживало больше двадцати человек, но в последние годы в связи с повсеместным сокращением персонала число работающих сократилось до одного-единственного служащего.

Летом жилище смотрителя маяка превращалось в недорогую гостиницу для туристов, но в прочее время все ночевки на острове были запрещены.

Ветер задувал с востока, неся с моря зверский холод.

Прямо перед ними возвышался дом смотрителя маяка, сам маяк располагался дальше на скале. Дом оказался куда больше, чем ожидала Эйра, два этажа плюс подвал. Сбоку находилась еще одна пристройка и ряд уборных.

Эйра дернула входную дверь за ручку – разумеется, заперто. Лестница рядом вела в подвал. Она постучала и прислушалась, но море заглушало все звуки.

– Если бы я владела таким домом, – обратилась она к капитану судна, – я бы хранила ключ от него где-нибудь поблизости. Представляете, как неудобно – приплываешь на остров и обнаруживаешь, что ключ остался на материке.

– Хотите, чтобы я им позвонил?

– А у вас есть номер?

Естественно, капитан судна был знаком с теми, кто заведовал гостиницей, глупо, что она раньше об этом не подумала. Он встал с подветренной стороны, а Эйра двинулась в обход дома. Большие окна подвала глядели на море – такое ощущение, словно его специально оформили так, чтобы проводить здесь праздники и устраивать вечеринки. Она исследовала пристройку, тоже запертую, прошлась вдоль ряда уборных и проверила, как ловит сигнал. Ловило отлично, и Эйра отправила Силье сообщение про то, что она уже на острове, попутно скинув ей информацию про судно, которое ее сюда доставило.

Во дворе она встретила капитана со связкой ключей в руке.

Первым делом – дверь подвала. Внутри пахло свежей отделкой – здесь совсем недавно сделали ремонт. Душевые кабинки и прачечная, никаких запертых помещений, свободный доступ к воде и окнам – выбраться отсюда не составило бы никакого труда. «Куда сложнее выбраться с самого острова, – подумала Эйра, – особенно если твой телефон остался в Хэрнёсанде».

Эйра поднялась на первый этаж и продолжила осмотр там: большая комната с двухъярусными кроватями и окнами на море, общая кухня. По старой привычке заглянула в холодильник, тот стоял выключенным, внутри обнаружилось лишь несколько бутылок с кетчупом и пара консервных банок.

Пристройка тоже пустовала, по всей видимости, в летние месяцы она служила рестораном – большие холодильники, посудомоечная машина. Уборные оказались вполне современными туалетами, она воспользовалась одним из них.

Четырехугольная башня вздымалась на самом краю скалы. Крепкая дверь с двойным замком, ни один ключ к нему не подошел. Эйра обошла зданием кругом и, приподнявшись на цыпочках, заглянула в самые нижние окошки – внутри горело аварийное освещение.

Ничего.

У нее закружилась голова, когда она приблизилась к краю.

Очень хотелось верить, что она ошиблась и что ГГ даже мысли такой не могло прийти в голову – отправиться на море, где скалы круто обрываются вниз. Куда угодно, но только не сюда.

Где один толчок – и все.

Сколько же здесь, ведь ей где-то попадались эти цифры. Ах да, семьдесят метров над уровнем моря.

Эйра думала о вещах, о которых ей совершенно не хотелось думать. Например, о том, что нужно прислать сюда поисковую группу с собаками. Завтра, когда взойдет солнце, а это около двенадцати часов дня. Долгая ноябрьская ночь.

Она подумала о том, чтобы снова сесть на судно, пуститься в обратный путь по враждебно настроенному морю.

– Ну что, как, по-вашему, есть здесь кто-нибудь? – спросил подошедший сзади капитан.

У Эйры не отложилось в памяти его имя – наверное, когда он представлялся, все его слова сдуло ветром. Да и ей, в общем-то, не до того было. Все заслонило собой то самое пьянящее чувство, когда нападаешь на нужный след, оказываешься на правильном пути.

– Вы не знаете, здесь есть еще дома? – спросила она.

– Мне об этом не известно. Если бы было светло, вы могли бы обследовать пещеры, но сейчас я туда не пойду – опасно.

– Здесь есть пещеры?

– Есть, но чтобы туда отправиться, нужно иметь рядом с собой профессионала. – Вначале капитан с куда бо́льшим энтузиазмом предлагал ей свои услуги – переправил через море, сам вызвался помочь добраться до маяка, – но тут Эйра поняла, что надо и меру знать, большего требовать от него нельзя.

– Возвращайтесь обратно на сушу, – сказала она. – Я останусь здесь на ночь.

– Вообще-то это запрещено, – капитан в нерешительности поскреб подбородок.

– Я из полиции, нам все разрешено. Завтра утром здесь будет поисковая группа, поэтому будет лучше, если я останусь на острове.

Эйра слегка лукавила. Ей не хотелось снова забираться на эту посудину, во всяком случае, пока море оставалось черным и неприветливым, но, помимо этого, было что-то еще. Ощущение, что она не должна покидать это место. Мучительное нежелание это делать.

– Я передала коллегам ваши контактные данные, поэтому будьте готовы, что вам позвонят, – предупредила она. – Завтра с утра пораньше нам потребуется ваша помощь, когда мы начнем обыскивать остров.

– А вы не боитесь темноты? – предпринял последнюю попытку капитан.

– Я не боюсь темноты, – отрезала Эйра.

Вскоре она увидела, как вниз по склону заскользил луч фонаря, последний раз мелькнул за деревьями и пропал.

Рокот моря. Одинокий крик морской птицы.

Облик профессионала дал трещину. Сила одержала верх над всем остальным. Эйра опустилась на землю, судорожно тиская в пальцах камешки гравия.

Она с таким успехом избегала этого, с таким старанием обманывала саму себя, оправдывая в себе те чувства, которые ей не следовало испытывать. Он был ее шефом, естественно, ей хотелось, чтобы он ее заметил, она восхищалась им, это чувство было сродни любви. Как она могла, замерев, наблюдать за его руками, все еще со следами летнего загара, с широким кольцом на правом мизинце, когда он чего-нибудь касался, телефона, ручки, да чего угодно. Разливавшееся при этом в ее груди тепло, которое она должна была гнать от себя прочь.

Если он где-то здесь, то, по крайней мере, он не один.

Если на рассвете, когда берег, скалы и обрывы примут свои очертания, они найдут его труп, то она хотя бы будет там.

Так продолжалось до тех пор, пока Эйра не почувствовала, что замерзла.

Она поднялась на ноги и двинулась к дому смотрителя маяка, включила в одной из спален обогреватель. В шкафчике на кухне нашлось полбутылки лимонада и пакетик печенья. Быстроусвояемый сахар.

Затем Эйра отправила прокурору по электронной почте письмо, в котором предложила прислать на рассвете на Хёгбонден собак-ищеек, присовокупив к этому изрядное число вопросов, которые следовало задать на очередном допросе Санне Мелин.

Попутно почитала, что нового произошло в расследовании. Судебные медики отдали тело Дамира Авдика родственникам. Сестра собиралась забрать его домой в Сараево, чтобы похоронить рядом с родителями. Вскрытие подтвердило, что он скончался от удара ножом в спину. Преступник был ниже ростом и правша. Санна Мелин подходила под это описание.

Также кто-то быстро уладил все формальности с банком и получил выписку со счета Лилли Мелин. В нем присутствовали операции, которые вряд ли могла осуществить девяностотрехлетняя старуха – например, заправка бензином поблизости от Эрншельдсвика неделю назад и покупка еды.

Взгляд Эйры вперился в дату. Роковую, пугающую дату.

Двести двадцать крон в магазине спиртных напитков.

Выписавшись из номера отеля «Штадт», тем же самым утром Санна Мелин воспользовалась картой своей бабушки, чтобы расплатиться за покупки в магазине Хэрнёсанда. Двести двадцать крон – две бутылки вина или одна, если она покупала дорогое. И сразу же следом оплата в продуктовом магазине.

После этого Санна села в машину, и ГГ вдавил газ в пол.

Эйра перевела телефон на энергосберегающий режим, чтобы его хватило до утра. Ее самой тоже должно было хватить до утра, поэтому она вскрыла консервную банку, суп с мясом, и разогрела ее содержимое в микроволновке.

Шум моря проникал внутрь. Из головы все никак не шла мысль о скалах снаружи. Высота падения. Неистово бьющиеся о камни волны.

Крики морских птиц, слетевшихся на неожиданное пиршество.

Отогнав от себя эти жуткие мысли, Эйра попыталась представить себе то время в конце сороковых годов, когда на острове проживало больше двадцати человек. В некоторых комнатах еще сохранились следы изразцовых печей, на смену дровяным плитам пришли современные электрические. Лилли Мелин, помогавшая на кухне, еще такая юная, как должно быть тяжело ей было, и все же она чувствовала себя здесь свободной. Возможно, такое представление сложилось у нее со временем – сладкие воспоминания юности, много позже приукрашенные, когда узнаешь, какой может быть на самом деле жизнь, а так хочется верить, что ты рожден для чего-то другого.

Эйра подумала о любви, нашедшей здесь свой причал. Представительный мужчина в военной форме. Возможно, Лилли забеременела, и он, как человек чести, взял ее в жены, во всяком случае, на несколько лет. Эйра представляла себе, как семнадцатилетняя девушка носится вокруг в своем переднике, занятая делами, стоит у раковины и руками моет посуду, чистит картошку. Набирает воду… интересно, откуда? У них уже имелся в то время водопровод или приходилось таскать воду на себе в гору? Корзины с провизией, канатная дорога – и как только они умудрялись вести хозяйство в таком суровом и изолированном месте? Вряд ли у них был холодильник, разве что в пятидесятые, когда компания «Электролюкс» совершила свое массовое вторжение во все шведские дома – Эйре доводилось видеть рекламу с веселыми домохозяйками в узких платьях в газетах, которые собирала и хранила у себя ее бабушка, помимо всего прочего, – но как люди жили раньше?

Никакого ледника внизу Эйра не обнаружила. Накинув пуховую куртку, она еще раз обошла вокруг дома. Ни погреба, ни хранилища для съестных припасов.

Деревья раскачивались и гнулись на ветру. Остров, отделенный от материка необузданными водами Ботнического залива. Где-то же они должны были хранить свои припасы.

Эйра ощущала присутствие пропасти, которая была совсем близко. Убегавшая со двора тропинка слабо виднелась во мраке, свет маяка немного освещал дорогу.

Эйра шла, светя фонариком то вправо, то влево. Корни деревьев то и дело пересекали тропу, выпирая на поверхность. Через тридцать метров – она считала шаги – Эйра повернула и выбрала другое направление, за пристройку. Ей хотелось увидеть семнадцатилетнюю девушку, как та бежит по своим делам. Мясо, картошка, слабоалкогольные напитки. Вряд ли она бегала слишком далеко, особенно учитывая рельеф данной местности, где не должно быть ни одного лишнего шага. Завидев ниже по склону канатную дорогу, Эйра повернула и прошла чуть дальше среди сосен, скалы выбивались здесь наружу. Возможно, где-то здесь, петляя между камнями, проходила тропинка.

На краткий миг ей почудилось, что она разглядела ее и следом вновь потеряла из виду. Эйра перешагнула через останки давно упавшего дерева.

Если бы она случайно не споткнулась, то, наверное, и не обнаружила бы его. С виду – обычный холмик, но уж больно ровными были в его основании камни – явно рукотворная кладка. Эйра сползла вниз и осветила фонариком железную дверь. Пнула ее ногой. Глухой звук.

Под ногами что-то блеснуло. Бутылка от вина. Эйра поддела ее носком ботинка. Этикетка была целой.

Шато-как-то-там.

Оно не могла пролежать здесь слишком долго.

Эйра ухватила камень и ударила по навесному замку. Яростно вскрикивая, она наносила удар за ударом. Чертов замок не поддавался. Она достала армейский нож с кучей лезвий, пальцы совсем онемели – чертова хитроумная вещица, да чтоб тебя! Наконец ей удалось вытащить маленькую отвертку, она вставила ее в замочную скважину и повернула. Отвертка сломалась, и Эйра выругалась, но ее проклятия заглушили ветер и море.

Получилось. Эйра сорвала замок и изо всех сил потянула дверь на себя. В нос ударил запах, но не холодной земли, а запах жизни и смерти, с которым ей уже доводилось сталкиваться прежде.

Фонарик запрыгал в ее руке. Какие-то банки на полу, и следом она различила ботинки, брюки, тело, скорчившееся на полке над земляным полом.

– ГГ? – прошептала она.

Ни шевеления, ни ответа.

Это была его рука, вне всякого сомнения, и она была ужасающе холодной на ощупь. Эйра упала на колени и принялась ощупывать запястье в поисках пульса. Второй рукой она ощупывала горло.

Скажи, что ты жив. Скажи же, чертов идиот.

Внезапно она ощутила под кончиками пальцев слабое биение. На мгновение испугалась, вдруг это ее собственная кровь пульсирует. Эйра прижалась губами к коже, там, где шея, затаила дыхание и снова это почувствовала. Легкий толчок. Словно падение дождевой капли.

Биение пульса.

Телефон здесь не ловил, ей надо была оставить его на время, но сначала она накинула на него свой пуховик. «Я вернусь, ГГ, скоро вернусь, я тебя не брошу».

Скорее наружу. Звонок в ЧС, 112, срочно вышлите вертолет «Скорой помощи» на маяк Хёгбонден. Следом звонок прокурору, которая, слава богу, ответила.

Сообщив все, что необходимо, Эйра побежала к дому смотрителя маяка и набрала полную охапку одеял, наполнила бутылки водой. Вернулась в погреб и укрыла его. Увлажнила ему губы и рот, прижалась, согревая его своим телом.

Хрипло шепча, чтобы он не смел умирать.

Эйра не слышала, как вертолет завис над островом, выбирая место для посадки, но позже поняла, что ему потребовалось время, чтобы приземлиться.

Тьма и ветер. Маяк, служивший им ориентиром.

Карабканье вверх по скалам.

И лишь когда лучи прожекторов проникли в погреб, она поняла, что помощь подоспела. Чьи-то руки ухватили ее и вывели наружу. Слепящий свет и голоса. С расстояния она наблюдала, как в дверной проем протиснулись носилки, а с ними кислородная маска и все остальное.

Небо очистилось от туч, и поднявшийся в небо вертолет своим светом на мгновение затмил звезды.

Декабрь

Выпавший снег вот уже несколько дней лежал и не таял, впервые за эту зиму. Белоснежные просторы, чистое покрывало, накинутое поверх того, что было.

Эйра ехала в Сундсвалль в облаке мельчайших снежинок, вихрившихся вокруг колес.

После той ночи на маяке Хёгбонден она видела его лишь в щелку двери больничной палаты.

«Состояние, представляющее угрозу для жизни», – вот что прочла она в донесении.

Дегидрация. Что означает обезвоживание организма. Прошло двое суток, прежде чем ГГ пришел в себя и врачи смогли дать хоть какие-то обнадеживающие прогнозы. За эти два дня Эйра до блеска отдраила весь свой дом, гоня от себя прочь мучившие ее мысли – что́ ей надо было сделать, чтобы найти его раньше.

Когда она в первый раз пришла навестить его в больнице, он лежал с капельницей в окружении родных и близких и спал, или его осматривал врач.

– Вы здесь посидите и подождите. Я пойду схожу в буфет, куплю что-нибудь, – сказала его бывшая жена, но Эйра ответила, что она еще заглянет. В следующий свой визит она натолкнулась на двух его взрослых детей, которые так горячо благодарили ее, что ей даже стало неудобно. «Я всего лишь делала свою работу». Слова прозвучали сухо и неискренне, как будто жизнь их отца была всего лишь частью служебной рутины.

Эйра знала, что сделала куда больше, когда согревала ГГ своими губами и своим дыханием, нашептывая ему те вещи, которые она никогда и никому не сказала бы в обычной жизни.

От интервью она также отказалась, когда новость достигла СМИ. Она не испытывала ни малейшего желания оказаться в свете софитов.

В конце концов Эйра свалила все на свое психическое состояние, хотя она называла это усталостью, и взяла больничный на две недели. Она надолго убегала с Патраском, который уже начал толстеть от неспешных прогулок с Алланом, забирала маму домой на ужин и даже свозила ее на винокуренный завод, где Черстин сильно напилась и что-то болтала о каком-то парнишке, от которого она пребывала в явном восторге. «Я его почему-то здесь не вижу, он что, уже ушел?»

– Он обязательно вернется, – сказала Эйра, чтобы не огорчать маму, а еще потому, что это было правдой. Все может снова вернуться к тому, кто заблудился во времени. Любовь и юность. И умершие, которые никогда не переставали быть живыми.

– А Магнуса все нет и нет. Он сегодня что, опять поздно домой вернется?

«Нет, мама, – могла бы ответить матери Эйра, – он даже на краткосрочный отпуск не стал подавать заявление, уединившись вместо этого в тюремной камере в Умео в компании античных греков. Не думаю, что ему хватит духу посмотреть тебе в глаза, потому что тогда он не выдержит и сломается».

Бо́льшую часть времени Эйра сидела дома одна, прослушивая записи допросов. Многочисленные показания походили на танец, где двое оказались в одном месте и в одно время, но друг с другом ни разу не столкнулись, лишь временами едва соприкасаясь.

Прежде она никогда не слышала, чтобы ГГ так невнятно бормотал. Едва слышный голос, с трудом подбирающий слова.

ГГ: Она подошла ко мне в баре отеля «Штадт». Мне показалось, что я ее знаю, хотя не мог вспомнить откуда. К тому моменту я уже основательно набрался.

Н.О.: Мы обнаружили на служебной квартире пустую бутылку из-под виски.

ГГ: Да, я немного выпил перед этим в тот вечер.

(Пауза)

Надо же было мне (покашливание) как-то отвлечься и забыться.

Эйра не знала, кто скрывался под инициалами «Н.О.», но сам голос был ей незнаком. Для этого допроса пригласили следователя аж из самого Стокгольма. Жутко правильный тип, который наверняка за всю свою жизнь ни разу не согрешил, во всяком случае, он производил именно такое впечатление.

ГГ: Я не могу сказать, что́ меня заставило пойти с ней. Перед этим я не очень хорошо себя чувствовал. Она выглядела милой, но я едва помню, о чем мы с ней говорили. Вроде как она разглядела во мне нечто большее, так бывает, ну, вы понимаете.

Н.О.: Боюсь, не понимаю.

ГГ: Ощущение, что ты соответствуешь чьим-то ожиданиям. Это трудно объяснить. Словно она могла дать мне что-то, в чем я нуждался, что она разглядела это во мне. Я заказал ей бокал. Но, наверное, было в ней и что-то дикое. Так мне показалось. Взгляд женщины, когда она хочет кем-то обладать. Когда она твердо решила взять то, что хочет.

Н.О.: Это вас напугало?

ГГ: И это тоже. Но не только.

(Пауза)

А потом я проснулся. Я подумал, что еще ночь, но часов не разглядел. Я находился в гостиничном номере и чувствовал себя очень плохо. Голова раскалывалась и… Ну, вы знаете, как это бывает, когда просыпаешься в одной постели с кем-то, кого не… И ты даже не совсем уверен, было ли у вас… или, во всяком случае, как все происходило.

Н.О.: Нет, я этого не знаю.

ГГ: Ну, в общем, как-то так…

Н.О.: Так что вы можете рассказать об этом?

(Пауза)

ГГ: Не хочется быть тем, кто ускользает на рассвете, не оставив даже номера телефона.

Н.О.: Но у Санны Мелин уже был ваш номер телефона. Она звонила вам. Прежде вы с ней уже встречались один раз.

ГГ: В той ситуации я об этом не подумал.

В той ситуации.

Эйра словно заново взглянула на происходящее. Как утром он проснулся на смятых простынях в страхе от того, что не знает, чем занимался ночью. И кто вообще этот человек рядом. Желание как можно быстрее смыться отсюда и следом понимание, что тогда ты станешь еще больше презирать себя.

А потом женщина проснулась и улыбнулась ему.

«Спасибо за ночь».

«Прости, что спрашиваю о таком, но я почти не помню, что вчера было…»

«Тебе не стоит волноваться по этому поводу, – ответила она, смеясь и слегка поглаживая его. – Все было прекрасно. Если честно, мне кажется, ты был сильно пьян».

Облегчение, которое заставило его остаться еще на какое-то время. Чувство прощения.

Н.О.: Вы допрашивали ее про Ханса Рунне и, не колеблясь, легли с ней в постель, несмотря на то что она свидетель по делу?

ГГ: Свидетель, который ничего не видел. Нет, я не стану утверждать, что колебался.

(Пауза)

Мне нечем тут гордиться.

Н.О.: Ну хорошо. Тогда перейдем к тому, что происходило после. Вы сказали, что решили остаться с подозреваемой.

ГГ: На тот момент она не являлась подозреваемой.

Н.О.: Будет лучше, если вы просто расскажете.

Проснувшись, они занялись любовью. ГГ казалось, что он должен ей, непонятно, правда, почему, но даже после этого чувство вины не стало меньше. И когда около девяти часов он сказал, что ему нужно на работу, его сразу раскусили.

– Ночью ты сказал, что у тебя выходной.

– Я правда так сказал?

– Я спросила, не собираешься ли ты арестовать меня, это была шутка, и ты ответил, что по выходным никого не арестовываешь.

ГГ принялся выкручиваться, сказал, что у полицейских никогда не бывает выходных и что его телефон остался на квартире, а ему действительно нужно проверить всю входящую корреспонденцию.

– Ты не можешь позволить работе завладеть тобой, – сказала она. – Только не в твой выходной день.

В словах женщины, чье имя он помнил тогда лишь смутно, несомненно, был свой резон. Во всяком случае, в тот момент они показались ему правильными. Действительно, почему бы не отложить все дела и хоть один день не насладиться жизнью?

После душа он еще больше окреп в своем желании устроить себе маленькое приключение.

Словно непослушный мальчишка, решивший прогулять школу. Ощущение удовольствия и безудержности. Взгляд этой женщины, то, как она ловила каждое его слово, всем своим существом отзывалась на его ласки, словно для нее в целом мире не было человека важнее, чем он.

Ее поцелуи – легче касания птичьего перышка.

– Если убрать все то, каким тебя хотят видеть другие, то что тогда вообще от тебя останется? О чем ты мечтаешь, Георг?

В обычной жизни он бы растерялся от подобной чепухи – найти себя и прочее. А тут вдруг заговорил про море.

О тоске по открытому горизонту, что жила в нем. О необозримом пространстве, по которому свободно, ни на чем не задерживаясь, скользит взгляд.

– Я знаю одно такое место, – сказала она.

Версия Санны Мелин не сильно отличалась от версии ГГ, но все же была другой. Тот же бар и тот же гостиничный номер, но их взгляды встретились, и они сразу полюбили друг друга.

Она призналась в этом, только когда ГГ вышел из комы и Н.О. предъявил ей его показания.

С.М.: Простите, что я ничего не сказала об этом раньше, но я не хотела, чтобы у него из-за меня были проблемы. Занимающий высокое положение комиссар и все такое – я ведь понимала, что следует быть деликатной в такого рода отношениях.

Н.О.: Каких отношениях?

С.М.: Пока еще рано о таком говорить.

По ее словам, Георг сам настоял – она произнесла имя «Георг» с твердым «г», что указывало на то, что еще до встречи с ним она видела, как пишется его имя. Прочла о нем в газетах и позвонила ему.

Н.О.: Зачем вы звонили комиссару Георгссону?

С.М.: Хотела рассказать ему правду. В тот раз я мало что сказала и теперь прошу за это прощения. Мне бывает сложно довериться людям, которых я не знаю. Нам требовалось больше времени.

Они провели незабываемую ночь, а наутро она заговорила не просто о половом акте, а о более глубоком чувстве, зародившемся между ними. Как им было сложно оторваться друг от друга, как росло их желание провести больше времени вместе. В месте, где им никто не помешает.

Есть одно суденышко, которое она может брать на время. Старинный приятель ее бабушки владеет лодочным сараем в Барста, он один из последних рыбаков, оставшихся после того, как стокгольмцы скупили маленькие красные сарайчики вдоль причала.

Санна Мелин преподнесла это как чудесное приключение, побег от серых будней. Она показала ему место, которое очень много значило для ее семьи, – дикая природа, маяк. Они взяли с собой корзинку для пикника и вино. Было холодно, но они согревали друг друга.

Потом ГГ отошел, чтобы справить нужду. Когда он не вернулся, она стала повсюду его искать. Подумала, что, может быть, он спустился обратно к лодке. Нет, поискать его в погребе она не догадалась. Да и что ему могло там понадобиться?

По словам ГГ, штормило будь здоров, и температура была около нуля. Он еще в море понял, что свалял дурака, но его влекло суровое и мужественное, и он не желал показать, будто он побоялся лезть на самую высокую точку острова.

Когда они добрались до маяка, все было заперто. Они посидели немного с подветренной стороны, распили на двоих бутылку вина, даже не подумав о том, кто сядет за руль, когда придет время возвращаться домой. Потом он стоял на скале и глядел на горизонт. А после решил, что пора возвращаться, пока не стемнело. Однако Санна предложила пройти в дом смотрителя маяка, развести в камине огонь и заняться любовью – ей известно, где спрятан ключ.

В погребе для хранения продуктов.

Н.О.: И вы ничего не заподозрили?

(Пауза)

ГГ: Мне действительно закралась в голову такая мысль. Но все понял я лишь тогда, когда ощутил холод, который там царил, и почувствовал запах земли. Но не раньше. Иначе разве я бы пошел с ней туда? Это просто нелепо.

Дверь за ним захлопнулась.

Эйра свернула на Эспланаду. Ей пришлось проехать до конца широкой улицы и вернуться назад, чтобы найти место для парковки. Правда никогда не бывает одна, всегда есть несколько версий произошедших событий. Разумеется, она верила ГГ, и вместе с тем понимала, что это плохо сказывается на ее профессиональных качествах. Это суд должен решать, кто более убедителен и чья версия выглядит наиболее правдоподобной.

– Я так рад, что ты пришла.

Он был все еще слаб – она это сразу поняла, едва он открыл ей дверь. Сначала держался за дверной косяк, а потом слишком поспешно опустился в кресло. Оно стояло повернутым к телевизору, который он только что выключил. Теперь в квартире было убрано, пахло свежестью и вымытыми полами. Эйра вдруг сообразила, что пришла с пустыми руками. На столе стояло несколько ваз с роскошными букетами, ей надо было тоже что-нибудь принести, но ее смущала даже мысль о том, чтобы купить ГГ цветы. Это было слишком интимно, слишком деликатно. Еще, чего доброго, он почувствует себя совсем немощным, вряд ли ему это понравится. Она, правда, взвесила в руке бутылку виски в магазине, но потом решила, что это будет не очень уместно.

– Это, конечно, всего лишь жалкие слова, но спасибо тебе за то, что ты для меня сделала, – сказал ГГ.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она.

– Прекрасно.

– Может, я сварю кофе или еще что?

– Только если сама будешь пить.

Казалось неправильным хозяйничать на его кухне. Эйра не боялась, что ГГ слышал ее слова там, на острове. Он был без сознания, в этом нет никаких сомнений, но вдруг что-то все-таки дошло до него, словно сон, воспоминание, в правдивости которого он не мог быть уверен. Часть ее очень на это надеялась.

– В том, что касается Дамира Авдика, доказательства неопровержимы, – сообщила Эйра, когда поставила кофейник на плиту и вернулась в гостиную. – Но вот с Хансом Рунне уже сложнее. Никто не видел, как она его запирала, у нас нет никаких улик.

– Она в любом случае получит свой срок.

– А в том, что касается тебя…

– Это целиком и полностью моя вина, – перебил ее ГГ.

– Ты сам знаешь, насколько часто так думают жертвы преступлений.

ГГ со стоном поменял позицию на стуле. Хорошо одет, гладко выбрит, волосы подстрижены. Она до сих пор помнила прикосновение его колючей щетины к своей щеке.

– Я позволил одурачить себя, – сказал он. – Меня бы следовало уволить из полиции. Такой полицейский, как я, мало чего стоит…

– Я слышала запись допроса, – сказала Эйра, не глядя на него. Ей было больно слушать, как он терзается, в этом было что-то постыдное. – Я не думаю, что Санна Мелин специально кого-то обманывала. Такое впечатление, будто она каждый раз верила, что встретила свою любовь.

– Ничего подобного, уж поверь мне.

Он попытался встретиться с ней взглядом.

– Думаю, кофе уже готов, – сказала Эйра.

Она принесла чашки и ловко передала ему одну, избегая любых касаний. Присела на краешек дивана. За последние недели, проведенные в одиночестве, она многое поняла и больше не могла продолжать обманывать себя. После ночи на Хёгбондене ее чувства к ГГ прояснились, стали кристально чистыми, и теперь речь шла о куда большем, чем просто о страхе потерять его. Гораздо большем.

– Мне казалось, что я заслуживаю смерти, – сказал ГГ.

– Вовсе нет.

– И все же потянулся за той последней банкой, – произнес он и наконец-то улыбнулся. – Консервированные шампиньоны. Как, по-твоему, можно добиться того, чтобы их запретили?

Эйра рассмеялась и отважилась ненадолго заглянуть ему в глаза. Ей так много надо было сказать.

– Кстати, совсем забыл, почему я попросил тебя прийти, – сказал ГГ и потихоньку, с трудом вытянул одну ногу в сторону. – Конечно, помимо того, что я хотел тебя поблагодарить. Ты должна меня извинить, но я все еще не пришел в себя.

– Все нормально.

– Ты слышала об убийстве в Табю под Стокгольмом несколько недель назад? Ножевое ранение?

Где-то внутри ее звякнул маленький колокольчик. Возможно, она слышала это в новостях, но не придала значения. Да, точно, в тот вечер ее мама была дома, и она предпочла переключить канал.

ГГ не был на службе, и ходили слухи, что он собирается увольняться с работы, тогда зачем он просил ее прийти из-за такой вещи?

Эйра отставила чашку в сторону, от кофе ее затошнило.

– А в чем дело?

– Стокгольмская полиция сообщила о совпадении ДНК, Костель заходил ко мне сегодня утром. Речь идет о женщине, которая совершенно точно находилась на месте преступления. Вся вилла усеяна ее следами.

– Санна Мелин?

Эйра почувствовала, как покачнулся под ней пол, больше никаких жертв, все должно было уже закончиться, а потом увидела взгляд ГГ.

Изучающий и вместе с тем сомневающийся. Тот полицейский, что сидел в нем, вернулся.

– Другая наша знакомая, – проговорил он. – Лина Ставред.

Эйре стало дурно.

– Это неправда.

– В Стокгольме, наверное, тоже так сначала подумали, когда обнаружили ее имя в списке официально признанных мертвыми больше двух десятков лет назад.

– Ее подозревают в убийстве? – с трудом выдавила Эйра.

– Ясное дело.

Сказать на это ей было нечего. В голове замелькали сменяющие друг друга кадры. Вот школьный снимок веселой девочки, которая пропала в июньский день 1997 года. А вот Лина на руинах лесопилки в Локне с железным прутом в руке, а рядом с ней Магнус, который едва там не погиб.

За исключением двух замешанных в этом деле людей, Эйра была единственной, кто знал, что тогда случилось на самом деле. Ее брат взял на себя вину за преступление, которого он не совершал, и она позволила ему это сделать. Это был его выбор. Магнус грозился признаться и в убийстве Лины, если Эйра расскажет кому-нибудь правду. Тогда он вообще получил бы пожизненное.

Все это время вынужденная ложь не давала Эйре покоя, но ради своего брата она молчала.

И ни на секунду не задумывалась о том, что Лина снова себя проявит.

– Помнишь, я сказала тебе тогда, – слова скатывались с ее языка медленно и опасно, – что, возможно, Лина Ставред жива?

В тот раз они точно так же сидели в квартире ГГ, только на балконе. И на дворе было лето.

– Да, и я ответил тебе, что дело закрыто, – кивнул он.

– Что ты сказал Костелю сегодня утром?

– Что я сейчас на больничном, но как только вернусь к работе, обязательно пересмотрю старые дела.

– Так ты вернешься?

– Была у меня мыслишка, – признался ГГ, – удрать в доставшуюся от отца хибару на берегу, да брат может продать ее. Думаю, хватит с меня моря.

Эйра собиралась лишь ненадолго заскочить в полицейский участок, раз уж она все равно оказалась в Сундсвалле, и вернуть служебный ноутбук. Ей казалось разумным покончить со всем именно сейчас, пока она на больничном.

«Отдохните хорошенько», – сказал ей домашний доктор.

Больше от нее ничего не требовалось, во всяком случае, ничего, что было выше ее разумения. Нельзя найти всему объяснение. Предварительное следствие закончено, и, вероятно, уже завтра с утра будет возбуждено уголовное дело. Санна Мелин находилась под арестом в Хэрнёсанде. Доказательная база местами хромала, но была достаточно солидной для того, чтобы засадить ее на очень долгий срок. Медицинское освидетельствование показало, что женщина страдает расстройством личности. Более четкий диагноз будет поставлен позже, при более детальном обследовании.

– Она терпеть не могла, когда ее бросали, – сказала Силье, которая время от времени звонила Эйре, чтобы держать ее в курсе последних новостей. – И Дамира она ударила ножом в спину. Это тебе о чем-нибудь говорит?

– Что он собирался уйти?

– А Микаэль Ингмарссон сам сказал, что порывает с ней отношения. Мы не знаем, как обстояли дела с Хансом Рунне, но он никому не рассказывал о своей личной жизни. И он был недоволен, когда увидал вместо дома лачугу. Может, в тот день он тоже брякнул что-нибудь о разрыве. На свою голову.

– Она что, думала, что удержит их при себе, если запрет?

– Во всяком случае, так бы они точно уже никому не достались.

Рассуждения на тему психологии личности не были коньком Эйры, но тут Силье помимо всего прочего упомянула еще одну вещь, и Эйра не смогла удержаться от того, чтобы не начать думать дальше в этом направлении. Напрямую с делом это связано не было, но все же такая возможность имелась.

– Мне тут вдруг пришло в голову, насколько незаметной во всей этой истории выглядит мать Санны Мелин, словно ее и не существовало или ей не дали существовать, – сказала Силье, когда Эйра доложила все, что знала, но еще не успела записать. – Есть даже такой термин, когда новая женщина выгоняет из дома ребенка мужчины, нажитого им от первого брака, и он позволяет этому произойти. Синдром Золушки, вот как это называется! Вот только никто не хочет верить, что в жизни такое случается сплошь и рядом.

Эйра спешила в туалет и уже опаздывала, когда из всех возможных людей столкнулась не с кем-нибудь, а именно с Норой Берентс.

– О, здравствуй, Эйра! Как я рада тебя видеть. А я думала, ты на больничном. Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – сказала Эйра, пытаясь ничем не выдать ропот своих внутренностей. Кроме того, ей тут же стало стыдно за то, что она на больничном, когда очевидно, что она не настолько больна, раз носится по полицейскому участку. С трудом ей удалось выдавить из себя улыбку. – Я лишь заехала вернуть ноутбук.

– Зачем это?

Эйра объяснила, что она собирается еще какое-то время побыть дома, что домашний врач ей разрешил, а ноутбук она, в принципе, одалживала только для этого расследования, и что если смотреть формально, то она лишь временно замещала чужую должность, и теперь ей пришло время возвращаться обратно в Крамфорс.

– Надо же, впервые слышу, – отреагировала Берентс и, понизив голос, сказала: – Меня как раз расспрашивали о тебе и твоем вкладе в это дело. Кажется, тот, кого ты замещала, уволился.

– В самом деле?

– Как ты знаешь, я была занята, поэтому еще не дала ответ, но я собираюсь рекомендовать тебя на это место. Без твоего вклада…

– Прошу меня извинить, – и Эйра жестом показала в сторону туалета, – но мне очень надо…

Она едва успела запереть за собой дверь и повернуться к унитазу, как ее стошнило. Кофе и минеральная вода, завалявшийся в машине «Сникерс» – все то, что она съела или выпила после того, как выехала из дома, вышло наружу. Так никуда не годится. Живот продолжало сводить. Она должна приучить себя питаться чаще и следить за тем, что сует себе в рот. Морковка в сумке, пакет диетического печенья.

Она умылась холодной водой и немного посидела в туалете, приходя в себя.

Регулярность наступления месячных явно не была в числе тех вещей, на которые Эйра обращала внимание в последнее время, в противном случае она бы отреагировала на все это раньше. Она не понимала, как это могло произойти. Она что, забыла выпить противозачаточную таблетку, или та не помогла? Такое порой случается.

В первый момент, когда на тесте на беременность неумолимо проступили полоски, ее вдруг обуял безудержный смех. То-то будет здорово, если Август женится в Стокгольме, а ребенка получит в Одалене. Интересно, во что тогда превратится его свободная личная жизнь?

Но, что ни говори, а это серьезно, и прямо сейчас она не была к этому готова.

Следующая мысль сразила ее наповал.

Рикен.

О каком там сроке идет речь? Разумеется, никаких дневников Эйра не вела и дат не отмечала, но благодаря расследованию сумела определить те самые вечера. Первый раз с Августом – когда она приехала на поезде из Умео после встречи с судебным медиком, попутно навестив своего брата в тюрьме, возможно, именно поэтому она чувствовала себя более одинокой, чем всегда. А потом был вечер, когда ГГ нагрянул к ней домой и ей захотелось сбежать от самой себя и от него, и она, прихватив с собой пакет со старыми школьными сочинениями тетушки Рикена, рванула к нему в Стринне.

Между двумя этими вечерами прошло немного дней. Собственно, совсем мало.

Эйра сполоснула запястья ледяной водой, как она это делала еще подростком, когда напивалась. Может, от токсикоза это тоже поможет.

Когда она вышла, Нора Берентс все еще была в коридоре. Она закончила говорить с кем-то по телефону и вернулась к прерванному разговору про вакантное место.

Как будто это так просто.

– Я должна подумать, – сказала Эйра.

Благодарности

Я горячо благодарю всех тех жителей Одалена, которые отвечали на мои многочисленные вопросы, возили меня туда, куда я бы не смогла добраться на велосипеде, делились рассказами и историями и проверяли упомянутые в книге подробности про жизнь в Онгерманланде. Это Ула-Карин Халльстрём Сален и Ян Сален, Матц де Валь, Тони Наима, Фредрик Хёгберг и многие другие. Я также хотела бы поблагодарить (посмертно) поэта Биргера Нормана, который пробудил во мне любопытство и любовь к этому краю, равно как и его детей, Боссе и Черстин, которые разрешили мне включить его стихи в эту книгу.

Больше спасибо Веронике Андерссон из Отдела по расследованию особо тяжких преступлений в Сундсвалле и многочисленным сотрудникам полиции региона, равно как и Перу Бухту, моему кузену и бывшему следователю полиции, Юханне Лойсель из Центра судебной медицины в Умео и Петеру Рённерфальку за подробности, касающиеся медицинской экспертизы. Также спасибо Хансу Гранквисту, Марио Веласкесу Кастро и Фредрику Пальмквисту за прогулки по лесам, рудникам и беговым дорожкам.

Все возможные ошибки и неточности в тексте допущены исключительно по моей вине.

Моя самая горячая благодарность тем, кто поддерживает меня в моем писательском труде и делает его менее одиноким: Гёрану Паркруду за трудные вопросы и длинные беседы, Лизе Марклунд, Гиту Харингу, Анне Цеттерстен, Боэлю Форсселлю и Малин Крепин за чтение и острый критический взгляд на героев и текст. Без вас я бы не справилась.

Спасибо моему издательству, Кристофферу Линду, Кайсе Виллен и всем тем, кто трудится в «Линд и Ко» – это всегда радость работать с вами. Благодарю Астри фон Арбин Аландер, Кайсу Пало и весь коллектив «Аландер Агенси» – я так счастлива, что именно вы занимаетесь моими книгами.

Спасибо Астрид, Амели и Матильде, самым дорогим мне людям, за каждую минуту, которую вы проводите рядом со мной, волнуетесь за меня и поддерживаете. Спасибо вам за то, что вы такие чудесные и замечательные.

Туве Альстердаль

Примечания

1

Норрботтен – историческая провинция в северной части Северной Швеции, в историческом регионе Норрланд. (Здесь и далее примеч. переводчика.)

2

Оффе – шв. Offer – жертва. (Прим. редактора.)

3

Йоханнес «Ханс» Боуэнс, известный как Джордж Бейкер, является голландским певцом и автором песен, который со своей группой George Baker Selection записал хит в 1970-х годах: «Paloma Blanca».

Una paloma blanca

I'm just a bird in the sky

Una paloma blanca

Over the mountains I fly. (Прим. редактора.)

4

21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

5

В шведской пенитенциарной системе допускается краткосрочный отпуск для осужденного.

6

Дорога в ад (англ.).

7

Стихи Биргера Нормана Speleka (Cewe-pool).

8

«Дом Восходящего Солнца» (англ.). Традиционная американская фолк-баллада.

9

SMHI (шв.) – Шведский метеорологический и гидрологический институт.

10

Telia Company – телекоммуникационная компания, лидер рынков сотовой связи Швеции и Финляндии.

Content

Туве Альстердаль
Тебя никто не найдет

Поселок Мальмберг, Норрботтен

Одален. Октябрь

Ноябрь

Декабрь

Благодарности

Примечания