Хатльгрим Хельгасон

Автор Исландии

Hallgrímur Helgason

Höfundur Íslands

© Hallgrímur Helgason, 2001

Title of the original Icelandic edition: Höfundur Íslands

© Ольга Маркелова, перевод на русский язык, 2023

© ИД «Городец», издание на русском языке, оформление, 2024

* * *

Глава 1

Так возникают горы. С такой фразой в голове я просыпаюсь. Горы возникают так и только так. Чувствую, что в уголок губ мне кто-то тычет. Что за черт! Тыкать пальцем? В меня? Открываю глаза. Это маленький мальчик… Ничего не понимаю!

– А ты спал?

– А?

– Ты спал?

Что за бред собачий! Откуда этот малец? Он снова тычет пальцем мне в щеку.

– Эй! Мальчик! Прекрати!

Он с расстроенным видом убирает свой палец, смущается. Светловолосый, в мохнатом свитере, он опускается на корточки, потупившись, теребит траву. Кажется, я был с ним слишком резок. С другой стороны, нечего тыкать в меня пальцем. Где, спрашивается, уважение к пожилому человеку? Эта современная молодежь растет как трава. И заняться ей абсолютно нечем; им ведь даже работать не приходится. Дисциплины никакой. А для родителей питание лососей в садках важнее воспитания детей. И сами они – дети, все эти взбесившиеся поколения, – вечные дети, слушающие молодежную музычку, пока их не хватит инфаркт. И до старости у них юношеский задор в крови. Немудрено, что у них случается кровоизлияние в мозг, ведь контролировать собственную кровь они не умеют. А потом, уже в доме престарелых, они окончательно впадают в детство и скачут вокруг наряженных елок точно так же, как раньше прыгали вокруг злободневных проб лем. Седовласая немощь!

А мальчонка бедняжка! Неужели он сейчас заплачет? Сколько же ему лет? «Восьмой пошел»? «Скоро будет пять»? Детство слишком далеко от меня. Я смотрю на детей из дальней дали своих прожитых лет, мне видны лишь общие черты, а не точный возраст. Старость сидит в лодке вдали от берега. Она не знает названий прибрежных гор. Между мной и мальчонкой – целый век упорного труда, копошение в словах, острые линии, которые время когда-нибудь прочертит по его лицу.

– Ты старый, – раздается из-под светлой челки. Голос у него громкий, детский – и в то же время от него веет древностью.

– А? Что?

– Ты такой старый.

– Да, – довольно раздраженным тоном отвечаю я. Ну где она… Да, а где же моя Бриндис? И почему я не в кресле?

– Но поучить меня ты сможешь, правда?

– А? Поучить?

– Да, ты же учитель?

Ну да, одну зиму я и вправду учительствовал. Кто больше не школьник – того заставляют быть учителем. На этих уроках они дали мне больше, чем я – им. А одна утверждала, что я дал ей ребенка.

– Где твой папа? – спрашиваю я.

А что же стало с тем ребенком? Ах, да, он вырос в женщину. И эта женщина работала в магазине на улице Лёйгавег[1], куда я зашел сырым и темным зимним днем. Йоунина? Йоуханна? «По всей вероятности, я – отец». А потом я взял ее за руку и заметил, что руки у нее мои. Рукопожатие – два звена одной цепи. Руки она унаследовала от меня, – а по дороге от рук до головы кое-что потеряла… Стала продавщицей. Но руки у нее были проворные, и особенно хорошо у нее получалось складывать рубашки. «Простите, но, по всей вероятности, я – ваш отец. Доброго вам вечера». А потом – за шляпу. А потом – за дверь. Что наша жизнь?

– Он скоро придет. Папа сказал, что ты меня читать научишь.

Что за бред! Кто этот мальчик? И где я, в конце концов? Я на косогоре. Лежу на высоком склоне, обложенный сухой травой; когда я приподнимаюсь на локте, она издает шелест, как пленка в телестудии, когда собеседник молчит в ответ на твой вопрос. Здесь у них осень. Хотя нет: у травы какой-то зеленоватый оттенок; а вот здесь стог на лугу, белый домик, а за ним – озеро, а на озере два лебедя… кажется мне: я без очков. А дома престарелых нигде не видать. Местность незнакомая. Перед глазами раскинулась долина – одна из тех исландских горных долин, которые мы обычно наблюдаем только вдали. Разве слова «дол» и «даль» не произошли от одного корня? Тянусь за самопишущей ручкой; она на своем месте, во внутреннем кармане. А вот другие карманы подкачали: записной книжки в них не оказалось. Не забыть: «дол» и «даль» – однокоренные.

– Я так хочу научиться читать!

– А? Что? Читать?

А я читать никогда не умел. Я писал. Книги. Небо бело, как простыня. На небе ни облачка, и в то же время пасмурно. Как говорят французы, «couvert». Какая-то несуразная местность. И на всем лежит печать какой-то уму непостижимой обескровленности. В этой мизансцене – ни движения к цели, ни событий. Как будто ее набросал начинающий писатель, сидящий в отеле за границей. Птиц не слыхать. Но что здесь делаю я?

– А где Бриндис? – спрашиваю у мальчугана.

– Бриндис?

– Ну, медсестра. И где мое кресло?

– Кресло? Какое кресло?

– Ну, мое инвалидное кресло… кресло-каталка… что за бред собачий…

– Каталка? – похоже, мальчик никогда раньше не слышал этого слова. – А что это? А оно само катается?

Трава. Эти травинки. При прикосновении они громко шелестят, как бумага, а на вид грубо сработаны, будто для декорации в каком-нибудь серьезном театре. Похожи на исписанные стержни. Здесь с каждой травинки каплет бездуховность.

Я роняю голову в бумажную траву. Куда подевалась Бриндис? Обычно она не увозит меня так далеко от дома престарелых. А вдруг меня оттуда забрали? А вдруг я в какой-нибудь поездке в деревню? Или на пикник? А где тогда все люди? И где она… она… господи, как же ее зовут?!

– А у тебя есть это самое… кресло-каталка?

Ach so[2]. Я, оказывается, забыл, как зовут мою жену! По лодыжкам пробегает холодок, а голова чудовищно мерзнет. В Исландии я всегда мерз. Хотя это и не сравнится с тем, как я мерз в ту зиму на Сицилии: у них там совсем нет печей. А когда я наконец выписал из дома примус, поработать спокойно мне уже не давали. Итальянцы – такой любопытный народ… А почему я без пальто? А шляпа моя где?

– А ты сюда на нем прикатился?

Ну что за ерунда!

– Где ты живешь? – спрашиваю я; не оттого, что мне интересно, а чтобы уши отдохнули от болтовни.

– А вот тут. С папой и бабушкой. А тебя как зовут?

– Я… ну…

Этого только не хватало! Я забыл собственное имя! Бред какой-то! А как так вышло, что я в ботинках без носков?

– Ну, и с мамой ты, наверно, тоже живешь?

– Нет. Она умерла.

– Правда? Как грустно.

– Мне не было грустно, я тогда был еще совсем глупый. А сестрица Виса загрустила. И бабушка тоже. А папа рассердился.

– Рассердился? Как так?

– Ну, он сказал, что у него похороны уже в печенках сидят.

– Да? А от чего она умерла?

– Она все время рожала мертвых детей. Ей надо было быть с ними.

Ach so.

Мудрейший мальчуган. Жуткая долина. Я провожу рукой по своему почти лысому черепу и вздыхаю… Без имени, без носков. Дряхлый старик под мировой простыней. Скоро все это пройдет. Небеса надо мной перестанут вращаться, и где-то высоко над ними кто-то перекрестится. Человек умрет – и все умрет вместе с ним. Горы станут долинами, долины – заливами, а потом заливы обмелеют. Весь мир, все звезды, семьсот солнц – будут стерты, как схема Вселенной на зеленой доске, которую рисовал для нас пастор Якоб. В конце урока все планеты превратились в белую меловую пыль на губке в его руке. Ой, кажется, я это уже рассказывал. В своем первом рассказе. Да, в первом. Правда, его читали от силы семь человек. Но все равно там хорошо получилось… Ах, сколько с тех пор минуло! Я опять приподнимаюсь на локте. Голова у меня по-странному легкая. Как будто из нее все повылетало.

– А у Герды с Болота есть велосипед, – говорит он, срывает одуванчик, дует на него. Одуванчик похож на мою голову. – Его для нее изобрел Йоуи.

И все-таки в этом мальчонке есть какое-то очарование. Это надо признать – несмотря на то что он рукосуй, а язык у него без костей. Я кладу ручку на место во внутренний карман и извлекаю оттуда очки. Ах, мои старые добрые очки! Надеваю их. Теперь его лицо лучше видно. И мои мысли вокруг него, словно трепещущие волоски. Очевидно, здесь штиль. Мальчуган светловолос; его голубые глаза искрятся, щеки у него румяные, а губы под маленьким носом постоянно извиваются как червяк – червяк на землистом лице. Деревенский мальчишка.

– Йоуи?

– Да, он изюбре… изобретатель. Он изобрел нам электричество, а теперь хочет изобрести, как найти папе новую жену. У него семнадцать машин. И он под ними спит.

– Да? Ну-ну… – произношу я и пытаюсь самостоятельно встать на ноги. Это мне не удается – как и вчера не удавалось.

– А вот и Мордочка.

Тяжелое дыхание с невероятной скоростью движется вверх по склону и обдает нас, особенно меня. Ничего себе! Слюнявый язык как швабра – по очкам. Собаки всегда чересчур буйные. И жизнерадостные. Это черная длинномордая собачка, в роду у которой, должно быть, побывали все кому не лень; хоть порода нечиста, зато радость у нее самая чистая: в долине появился новый запах! Она слишком резко вдыхает его, словно подросток – нюхательный табак, и отпрыгивает в сторону с громким чиханием, валяется по сухой траве, как в старые времена катались завшивевшие псы, в конце концов встает, чешет за ухом и лает в сторону дома: дает нам знать, что хозяин идет сюда. Отсюда он кажется черной точкой на дне долины. Голова втянута в плечи, он размашисто шагает по лугу. Мальчик оглядывается.

– Папа идет, – говорит он на удивление усталым тоном и смотрит на свой собственный палец, ковыряющий дерн.

– А как его зовут?

– Хроульв.

Собака возвращается к нам, шелестя сухой травой, ложится рядом со мной, засовывает морду под полу пиджака и дважды виляет хвостом. Дважды. Мои глаза ловят это зрелище. Дважды.

– Что?

– Хроульв. Его зовут Хроульв. Папу моего.

Хроульв… Хроульв? Мужчинам не к лицу перешагивать через изгороди. На тот миг, когда колючая проволока оказывается между его ногами, этот рослый мужик становится по-женски беззащитен, – но, переправившись через изгородь, вновь приходит в себя, снижает скорость и пробирается по кочкам, словно джип на пониженной передаче. Над домом поднимается белый дымок. А надо мной поднимается белый страх перед этим приближающимся человеком. Необъяснимый страх. Я вновь пытаюсь вскочить на ноги. Зачем я это делаю? Что вообще произошло? Меня тут забыли? Какая-то дурацкая поездка из дома престарелых на автобусе – и меня забыли на незнакомом склоне? Как некрасиво! И почему я без носков? Я подтягиваю брюки, насколько позволяют мои слабые силы. Да, что верно, то верно. Я БЕЗ НОСКОВ! Что это вообще такое?!

– Ты почти такой же старый, как бабушка. А ей нужен новый дедушка, – говорит мальчик с детской непосредственностью. – Она уже пятьдесят лет ни с кем не спала.

Ach so. Собака вскакивает и навостряет уши – эти огромные уши, обращающие любой событийный ряд в звукоряд, – и трусит вниз по склону навстречу хозяину. Он приближается. Ноги у него колесом, за ушами волосы. А между ушами – борода. Мне внезапно расхотелось, чтоб этот человек мне помогал. Нет, он меня убьет. Отчего я так боюсь его? Мой старый страх перед фермерами? В нежном возрасте настрадался от фермеров и с тех пор ничего так не боялся, как исландского хуторянина. Гестаповец в галошах. Как задиристый петух каждое утро в шесть часов: «Ну, пацан! Подымайся!» – а потом дерг за ухо! Я читал свои стихи коровам, а если с ними что-то случалось – винили меня.

Мальчик подбежал к отцу:

– Папа, папа! Я его нашел! Он совсем старый!

Хроульв. Он снимает пропитанный по́том картуз; его лысая макушка белёса, его свитер когда-то был темно-синим, а теперь просто темный; брюки лоснятся. Он – Хозяин Хутора. С большой буквы. Эта лысина. Этот нос. Эти брови. И борода. Пряди на затылке и щетина за ушами бесцветны, зато густая борода рыжая. И этот светло-серый оттенок кожи, как у многих рыжеволосых людей.

Мое сердце стучит, словно мотор. Черт побери! Не нравится мне, что я нарвался на этого человека.

– Ну дак!.. – обращается он к мальчику, а потом делает последние шаги ко мне. Гестаповец в галошах. Он останавливается, тяжело отдышавшись, и пристально смотрит мне в глаза. Его левый глаз неподвижен.

Глава 2

Ну вот… А надеть носки было бы все же неплохо. Здешнее безветрие такое холодное. А почему это я оказался без носков? Ей-богу, в толк не возьму! И как вообще это все так вышло? Куда это я попал? В руки хуторянина из долины. Ах, этот хуторянин! Он поднял меня как перышко. Я стал совсем невесомым. Стесняюсь, как школьница, своих голых щиколоток, которые торчат из его объятий, словно выкинутые морем щепки, бледные, как мертвецы, и болтаются на холодном воздухе. Ну, я им покажу, как старого человека забывать за городом! Да еще без носков! Я бы предпочел, чтоб меня забрала сама смерть, чем угодить в эти объятия! А может, это как раз смерть и есть? Вид у него вполне суровый. Он подошел ко мне, этот Хроульв, пристально и зло посмотрел на меня, словно питал отвращение именно к этому виду твидовой одежды, и сказал:

– День добрый.

– Добрый день, – поздоровался я в ответ.

– И куда же ты направлялся?

– Я… у нас поездка была, и они, наверно… наверно, меня забыли.

– Да ну? Поездка? Из Фьорда?

– Папа, а он разве не учитель? – подал голос мальчик.

– Нет, я… а где… как называется эта долина?

– Это у нас Хельская[3] долина, – ответил хуторянин тоном, не оставляющим сомнений в том, кто хозяин этой местности. Затем он откашлялся и сплюнул черной табачной слюной. Затем взгромоздился на кочку спиной ко мне – на его плечах покоились целых полвека – и окинул взором свои владения. Собака присела рядышком, навострила уши, принимая сообщение с горы по ту сторону озера: там наверняка где-нибудь среди валунов разбойничает лисица, – и протявкала это сообщение нам, а затем задрала морду и стала ждать, когда ветер донесет запах.

– Он потерял коля… Он свое кресло потерял, – подал голос мальчик с ближайшего холмика.

– Во как! – фыркнул хуторянин.

– А где… где, позвольте спросить, расположена эта ваша Хельская долина? – спросил я.

Хроульв сорвал травинку, повернулся ко мне в профиль – обрывистый утес со шлейфом табачного дыма – и заговорил, обратившись к каменистой равнине слева от него:

– Ты из богадельни?

– Эээ… да, – ответил я, не решаясь пускаться в детальные описания санатория, тем более что его название и месторасположение я не помнил.

– Да-да, – сказал он сам себе и посмотрел на небо, потом долго сидел неподвижно, в задумчивости. Хуторянин. Последний в мире человек, который все еще интересуется тем, чем занимается Бог. Облачная крышка начала опускаться за край горы с правой стороны.

– Ну, на склоне торчать смыслу нет, ху, – вздохнул он потом, поднялся, подошел ко мне. Лежа у его ног, я окончательно превратился в костлявую старуху в костюме-тройке и круглых очках – и тут из меня вышло, словно воздух из шарика:

– Не… не беспокойтесь. За мной непременно заедут.

– Ну, будем надеяться, – сказал он и склонился надо мной во всей своей сенно-табачно-свитерно-пахнущей мощи, подсунул под меня руки, без усилий поднял, а потом пошел вниз по склону. Со мной на руках. Все это было проделано весьма буднично, словно для него не было ничего привычнее, чем бродить по горным склонам в это время дня и забирать оттуда паралитиков. Я сделал вид, что так и надо, и ни о чем не стал спрашивать.

Собака побежала за нами, а также и мальчик, не перестающий болтать.

– А где он будет спа… спать, папа? Его с бабушкой положат? Бабушке… ей нужен новый дедушка. А ведь он, наверно, сможет научить меня читать, папа!

Но в его голосе не было прежней уверенности в себе; он немного побаивался отца и все же не мог скрыть радости. Радости, что нашел в своих владениях человека. В его устах это звучало так, словно в этой долине отыскали источник с горячей водой. Я не уверен, что его отец считает так же. Я вообще сомневаюсь, что ему интересна горячая вода. Он напоминает мне тех людей из моего детства, у которых в домах вечно стояла холодрыга и которых ничего не могло согреть, кроме похабного рассказа да бутылки бреннивина[4]. Он молчит и выдувает воздух из ноздри. Я затаил дыхание: больной дурачок, болтающийся у него в охапке. Мы приближаемся к туну[5] и изгороди. Очки у меня на носу съехали на сторону. Сквозь них в мое поле зрения со скрипом вползает хутор: беленый каменный дом на грязном цоколе, крыша ржаво-рыжая, с дымоходом, а из него прозрачный голубой дымок. Во дворе, насколько я вижу, никаких механизмов нет, позади какие-то развалюхи, сарай у столба, на туне неподалеку расстелены копны сена. Хутор стоит на специально устроенном возвышении довольно свежего вида. Новостройка? Да не все ли равно! Озеро за домом скрылось из виду. На нем я видел двух лебедей, а в остальном кто-то забыл поместить в эту долину птиц. А может, они, родимые, все улетели. Как я их понимаю!

Собака проходит сквозь изгородь, словно призрак, и спешит к копне сена, обегает вокруг нее один раз, разумеется, чтоб проверить, не притаился ли в ней снайпер. А затем с лаем мчится обратно.

Я стараюсь не смотреть в лицо этому человеку. Только слушаю дыхание, вырывающееся из его ноздрей, и временами украдкой поглядываю на них. У меня нарастает беспокойство по поводу табачной капли, постепенно набрякающей у него на переносице. Вот будет весело, когда она упадет мне на жилет или пиджак! Ну и влип же я! Но, черт возьми, должны же они были меня хватиться! Да. Конечно, за мной заедут. Хельская долина? Не помню, чтоб я о ней раньше слышал, разве что в каких-нибудь адских виршах. Но не означает же это, что я умер? Сражен ангелом смерти, и теперь влеком в ад посланцем сатаны? «Ты из богадельни?» – спросил он так же равнодушно, как рассыльный спрашивает о содержимом посылки, которую ему вручают. Ей-богу, у него в глазах был какой-то дьявольский блеск! Каким странным инеем подернут его глаз, обращенный ко мне! Когда хуторянин делает последние шаги до изгороди со мной на руках, я разглядываю его лицо. В этой густой рыжей бороде такое разнотравье. Свежескошенная трава, кормовые травы, силос? В его бороде кончики у волос седые, но чем ближе к коже, тем больше они набирают рыжину – и уходят в толстую, туманно-белесую кожу, где пускают корни в голубых жилках. Из холода ты вышел… В этих глазах не отражается никаких печей. Да-да… Все ясно. Я отправляюсь в Хель.

Да. На вид ему лет пятьдесят.

– Папа, я тебе подержу! Он не может идти? Не может идти, потому что такой старый. Папа, дай я подержу! Я подержу!

Мальчик просто вне себя от радости. Видимо, здесь гости бывают редко. Он придавливает вниз колючую проволоку изгороди, чтоб отцу было удобнее перелезать, а тот слегка покачивается со своей ношей, когда становится по другую сторону изгороди обеими ногами. Я не свожу глаз с табачной капли… нет, она удержалась. Собака мчится по туну к дому по неописуемо сложной траектории. С воздуха это, разумеется, выглядит как что-то весьма мудрое, символистское для наших усопших мистиков, все еще следящих за земной жизнью. Разумеется, из этого можно было бы вычитать очевидное объяснение того, как я попал сюда. Да-да. Этой малютке есть что сказать! Под сапогами хуторянина слышно, какие у травы упругие корни.

Света стало меньше.

И тут появляется запах. Аромат. Великолепный запах навоза. Он напоминает мне Париж. Да, напоминает мне Париж. Возле конюшен за больницей на Рю-де-Дье, в которых стояли уставшие за день от иноходи полицейские лошади, я вновь ощутил запах из детства. В большом заграничном городе, на улице с божественным названием, мне открылся тот роман, который я вынашивал… как же он назывался-то? Распахнулась навозная куча детства. Запах навоза – всемирный! Ох уж этот комплекс неполноценности исландцев! Мне надо было съездить в Париж, чтоб снова обрести в самом себе исландский хутор! А потом я целых шесть недель сидел и писал в трехзвездочном отеле в Барселоне, и моя голова была наполнена запахом навоза. Чем дальше уезжаешь, тем ближе становишься к себе. Чтоб писать о жухлой траве в родном краю, надо переехать через реку.

Ах да, Париж. Вот я и начал вспоминать. Барселона. Или это была Болонья? Я пишу, да, писал книги. Скоро я все вспомню. Со всего уже спадает завеса. Наверно, скоро в памяти всплывет и имя моей подруги жизни, и причина, по которой меня бросили на улице в преклонном возрасте, да еще и в «самый благополучный период в истории Исландии». Ей-богу!

– Папа, я скажу бабушке, чтоб блинов напекла? А, папа? Я пойду, скажу ей, чтоб блинов напекла!

Мы вошли во двор – а вот и она: навозная куча перед плохо выстроенным бетонным хлевом. Эти «возвышения», на которых стоят исландские хутора, – просто тысячелетние засохшие навозные кучи. Мы воздвигаем свои жилища на навозе. Как же называется этот хутор? Он несет меня к дому (карканье во́рона – ну да), и за угол: там пристройка, а у порога валяются обглоданные кости: хребет пикши, ягнячья нога, а скоро к ним, конечно, прибавится и моя щиколотка. Собака осматривает свою коллекцию костей и убеждается, что там все на месте. И все же она скулит у лоснящихся штанин хозяина и просит дать ей погрызть новых костей. Я отношу это на свой счет. Что ж, псу под хвост я еще гожусь! Хотя кто знает, может, эта собака привереда и не ест мяса паралитиков.

Хуторянин Хроульв без слов плюхает меня в какое-то деревянное сооружение – насколько я могу догадываться, самодельную тачку, – а потом подходит к сараю, наклонившемуся к единственному столбу электропередачи в дальнем конце двора, и скрывается в нем. Прибегает собака и нюхает мне ноги; я чувствую холодный мокрый нос на голых лодыжках. Нет, наверно, ей как раз мясо паралитиков нравится. Я бы сейчас все мои произведения отдал за пару носков! Как же это комично: такой почтенный пожилой человек в шерстяном английском костюме-тройке бледно-коричневого цвета лежит в тачке на дворе незнакомого хутора без носков в начищенных до блеска лондонских туфлях! К счастью, единственный свидетель этого – собака, а потом и она скрывается в сарае.

За постройками посверкивает озеро, и по левую руку невдали виднеется какая-то фантасмагория, которую с большой натяжкой можно назвать хозяйственной постройкой. Гора за озером – единственное, что в этой убогой долине полностью оправдывает свое название, а ее вершина тронута сединой. Небо по-вечернему серое. Кар-кар.

Ну да – «тронута сединой»! Вот я тут лежу, мне скоро стукнет девяносто, а я еще не отвык от пафосных эффектов. Пейзажи в романах всегда слишком переоценивали. Те, кто не умеет рассказывать людям о людях и про людей, – те заводят читателя в болото и там долго валяют его в болотной руде. Пока он по уши не испачкается в этих «описаниях природы». В исландских сагах нигде не упоминается закат, и всего четыре раза на протяжении этих тысячи шестисот телячьих кож герою становится холодно. Бездуховность стремится на пустоши, поэзия – в населенные места, ведь она – про людей. Мысль о том, что в искусстве речь может идти о чем-то, кроме человека, в истории нова: вся эта живопись, в центре внимания которой – «живописное полотно», театральные постановки «о пустоте» да музыкальные композиции, посвященные «систематическим возможностям гаммы»! Стихи, которые, похоже, сочинял печатный станок, и романы, где все действие происходит в одной комнате! То есть оно бы там происходило, если б в этой комнате кто-то был! У каждого времени свои причуды. У нашего времени это была абстракция. Ворчливая вдова фашизма. Она стала разрешать себе то, что ей когда-то запрещал этот старый черт: покупать что-либо кроме образцов фигуративного искусства, – но с фанатизмом, усвоенным от него. Абстракционизм – человеконенавистническая ортодоксия, не терпящая никаких отклонений. А я гуманист. Да что – этот мужик проклятый меня на всю ночь оставил здесь куковать?! Ну что он там в сарае копается! Во дворе полный штиль.

Ах, я все еще говорю себе то, что сам знаю.

Описания природы – это специи, используйте их экономно. Одними специями никто не ужинает. Так сказал Борхес. Или не Борхес? Да, он. На лекции в Принстонском университете. Я и двое других зрелословных ораторов в обрывистом зале среди наглой докучливой – как раз в духе тех времен – молодежи, которая твердо вознамерилась заткнуть старику рот чем-нибудь эдаким революционным. А слепой мэтр видел их насквозь: нарядившийся в десятикарманную одежду, и в каждом кармане – по целому веку, и когда он сидел за круглым столом, он был одной высоты со своей тростью с серебряным набалдашником, словно папа римский. И вот папа простирает дрожащую руку и изрекает тихим исцарапанным голосом: «Писатель должен быть тактичен. Он не должен козырять странными словечками или другими стилистическими эффектами, чтобы привлечь читателей». Я принял это к сведению. Честно признаться, я принял это к сведению. Но кто такой Борхес – просто скрюченный книжный червь, который прогрызает книги от доски до доски, а в перерывах плюется чернилами? И плевки у него крохотные. Пишет всего только стихи и рассказы. Ишь ты, стихи и рассказы! Задание для школьников! А рассуждать берется обо всех больших произведениях, о Шекспире, об исландских сагах… По отношению к собственным произведениям автор слеп.

Он покорил их умы, старый папа римский: по окончании лекции студенты столпились вокруг него, а я вместе со своей шляпой вышел на улицу. Я рано взял себе принцип ни перед кем не расшаркиваться. Вот оно – объяснение, почему в последние годы меня окружали одни лишь распускатели перьев. Лишь люди без способностей пресмыкаются перед признанными талантами. А другим гордость велит трудиться не покладая рук, пока не опустеют троны.

А сейчас мой трон – тачка на хуторе. Интересно, заберут ли меня до завтра? Отсюда никакой дороги не видно. Хотя нет: какая-то жалкая стежка тянется на тун, в ту сторону, откуда пришли мы, но ближе к озеру. Темно-серые небеса отступают за горные вершины. Скоро они склонятся в траву перед всепобеждающей темнотой. Их слезы впитает почва: дождь – это небесные похороны. Да… По-моему, в воздухе сгущается морось. Из сарая доносится какое-то «бр-р», я так и продолжаю лежать здесь: худой как щепка щеголь в парадных туфлях и с двумя соединенными моноклями: как Джеймс Джойс, которого отправили не на тот адрес.

С каждым карканьем мгла сгущается. Ворон, родимый! Моя старая добрая птичка! Только вот темноты в нем многовато… Да, а потом я вышел на улицу, точнее, на авеню. Нью-Йорк – 1967. В этом городе я всегда был немного испуганным. Почему-то я все время представлял себе: вот с каждого небоскреба прыгает по человеку, и один – прямо мне на голову. США – страна личной инициативы. Люди или сами себя убивали, или нанимали кого-нибудь для этой цели. В отличие от Старого света, где умерщвлением людей занимались власти, организованным и безупречно этичным образом – в США вмешательство властей в такие дела было сведено к минимуму. Кажется, в этих джунглях первобытных инстинктов невозможно было обезопасить себя от смерти. И в тот день тоже: сейчас я это помню. Тогда был католический праздник: праздник мертвых. Посередине Девятой авеню понесли статую Девы Марии, и за считаные минуты все заполнилось народом. Мимо прошел духовой оркестр с чудовищным шумом, маленькие дети в масках мертвецов и девушки испанского происхождения с пятнами на щеках. Были вороновые капюшоны на фламинговых платьях. Гарлемские розы. Какие же они были красавицы – и танцевали танец с кастаньетами в пышных красных платьях, и одна смотрела мне в глаза своими черными глазами-оливками, которые говорили: «Помни меня после смерти!» «Помни меня после смерти!» – с испанским акцентом. Многими годами ранее я видел ее в маленькой деревушке на юго-востоке Испании – девушку с другим именем, но теми же глазами на том же празднике: самую красивую женщину в моей жизни. У нее были волосы цвета воронова крыла, кожа цвета топленого молока и губы цвета красной смородины. Она весь день танцевала с одного конца деревни на другой. Я следовал за ней – самой красивой женщиной в моей жизни – в тот единственный день, когда мое сердце верило в слово «любовь». Кажется, я никогда не мог полностью считаться с этим великим явлением, хотя не скупился на него в моих книгах. Да попросту потому, что читатели проглатывали этот вздор. Все мои произведения, похоже, были одним сплошным враньем. Я ловко симулировал те капризы, которые, как мне казалось, были движущей силой в жизни людей. Я пробуждал огонь в тысяче сердец – а свое хранил в холодном месте.

Кажется, это была самая блаженная минута в моей жизни: когда я стоял там на тротуаре и смотрел, как самая красивая женщина в моей жизни танцует на карнавале в Куэвасе (ага, вспомнил!). Но что я мог поделать? Тридцатипятилетний уроженец Бледнолиции. Я проводил ее взглядом, когда она, танцуя, вплыла в сумерки, а затем поднял глаза и на какое-то время застыл с разинутым ртом: я увидел между домами, как песчаниковые горы медленно-медленно двигались при полной Луне, и меня посетила странная мысль, что вся наша жизнь, наше время, мировая история – не дольше той доли секунды, на которую недопеченный блин замирает в воздухе, прежде чем снова приземлиться на сковородку. Это медленное-медленное движение гор при Луне. Оно было тем медленным движением блина, переворачивающегося в воздухе. А потом я очнулся, и моя недопеченная жизнь снова шлепнулась на сковородку. Да, видимо, это и была вершина моей жизни. Женщина из Куэваса.

И вдруг передо мной на навозно-твердой земле двора – белый ягненок. Если слух меня не подводит, он желает доброго вечера: «Ве-е-е-ечер добрый!»

– Добрый вечер, – отвечаю я.

Ягненок смотрит на меня так, словно не привык к подобной вежливости, некоторое время жует свою жвачку и делает шаг ко мне. Его хвостик сигнализирует о тревожной обстановке в глубине души. Это ягненок, которого растят при доме, ему всего одно лето от роду, и он – хранитель глубокой тайны. И она касается меня. У него не получается сделать так, чтоб оба его глаза врали. Один из них говорит: «Нет, сейчас об этом лучше не заводить речь». – А потом он стремглав бежит за угол грязной пристройки. Собака легкой походкой выходит из сарая. Затем два раза «кар-кар». А потом включается динамо-машинка.

Глава 3

Это Фридтьоув. Я знаю. Это Фридтьоув, зараза такая. У него везде свои люди. Они проникли в дом престарелых после закрытия, вломились ко мне в комнату, вкатили укол снотворного, словно крокодилу какому-нибудь, засунули в мешок и увезли ночью в другую четверть Исландии, а там на полном ходу выкинули меня из машины, и я скатился вниз по обочине, по склону… и укатился в эту долину, где и очнулся десять часов назад, покалеченный, без памяти и даже парализованный до самых рук. Вот же зараза! У меня ведь в ногах еще оставалась сила, хотя я и ездил на кресле-каталке. А сейчас я ПАРАЛИЗОВАН! Возможно, на всю оставшуюся жизнь. Вот ведь злодеи! Ага! Так вот почему я без носков: они забыли их на меня надеть! Ну конечно! Им же было некогда: они спешили поскорее меня в мешок запихнуть! Однако с их стороны было весьма заботливо надеть на меня одежду. Хорош бы я был, если б меня нашли здесь в пижаме, как какого-нибудь психа! А босиком все-таки плохо.

Старушка дала мне старые прохудившиеся чулки.

Я уже пролежал здесь, наверно, с неделю. Меня пристроили на чердаке для спанья подальше от лестницы, под окошком, которое рано поутру все в узорах, порой до самого полудня. Морозные узоры. Давненько я не видел таких вышивок! По-моему, у меня уже давно должна была бы подняться температура. Именно так работает мой организм, он всегда так себя вел. И все-таки по какой-то причине я чувствую себя довольно сносно, хотя холод буквально превращает меня заживо в чучело, а разнообразия здесь еще меньше, чем в доме престарелых: совсем ничего не происходит! Похоже, это самый глухой уголок во всей стране. Телефона здесь нет, а когда я спросил про факс, на меня посмотрели как на убогого старикашку, который впал в детство и буквально только что совсем утратил связь с миром. Они о таком никогда не слышали. Телевизора здесь и то нет! Честно признаться, я думал, что таких отсталых хижин на нашем высокотехнологичном острове уже больше не осталось. Я оставил всякую надежду на то, что меня отсюда заберут. Внизу, на кухне, вроде есть какой-никакой убогий радиоприемник: по утрам и вечерам до меня доносится его бормотание, – но судя по тому, что сообщает мне мальчик, за поиски престарелого писателя никто не принимался. Спасательный отряд не вызывали, и даже в розыск не объявляли… И хотя я вновь обрел слух (неизвестно, как – и все же за это следует быть благодарным), мне по-прежнему не удается вспомнить свое имя, и это в некоторой степени препятствует расспросам обо мне. Кто будет интересоваться безымянным? Честно говоря, я в этом вообще ничего не пойму. Единственное возможное объяснение – что меня похитили. Может, это звучит и бредово – но что только не творится в нашей стране в последнее время! Однажды я читал, как пьющего американского писателя похитила критикесса, обезумевшая от любви; его насильно удерживали в хижине в горах и принуждали писать «шедевр». Он целых четырнадцать недель томился в редактурном аду, и результатом явился совершенно трезвый текст. А какой рассказ уготовано написать здесь мне? Нет, единственное мыслимое объяснение – что это Фридтьоув. Что он хочет погубить меня. Окончательно отомстить. Иногда мне даже кажется, что домочадцы на этом хуторе с ним в сговоре. Хуторянин Хроульв явно не скачет от радости из-за моего присутствия здесь, но ведь Фридтьоув наверняка навязал ему меня благодаря своему знаменитому упрямству. Рыжебородый не показывает, что у него на уме, но, заглядывая ко мне по вечерам, усмехается. «И седня его тоже не забрали», – слышу я его бормотание сквозь усмешку у входа на чердак. И: «Нет ничего грустнее, чем дряхлый старикан, который никому не нужен». Но он обещал поспрашивать, когда в следующий раз поедет в городок. А это будет бог знает когда. Сперва ему надо в горы, говорит он, овец согнать. Здесь на всем лежит печать размеренности. Никто никуда не спешит.

Этот городок называют то Фьёрд, то Коса. Разумеется, это какие-то недавно объединенные административные округа, – откуда мне знать, ведь я в последние годы был лишен слуха (который вдруг обрел только сейчас) и совершенно перестал ориентироваться по карте. А эта Хельская долина, как мне сказали, расположена в «Восточнофьордской сисле». Если подытожить все эти сведения, то я нахожусь на востоке страны, насколько можно судить, довольно высоко в горах и далеко от моря; в ту короткую часть дня, которую я провел на улице, я успел заметить, что растительность в этой долине упрямая, в основном кустарники высотой по щиколотку; филиколистная и арктическая ива, и даже карликовая береза быстро выбиваются из сил на горных склонах, которые по большей части покрыты песком. Такой здесь суровый рай.

Я попытался применить к домочадцам все мое писательское коварство в надежде выяснить что-нибудь, что могло бы пролить свет на мое пребывание здесь, но ничего не добился. Отвечали мне в основном невпопад или на каком-то нарочно придуманном даль-недолинном говоре. «Здрав буди, господин», – здоровалась старуха, словно я – сам Христос, переродившийся на горном склоне. Будь прокляты такие шутки! Мальчик, конечно, болтлив не в меру, но он, конечно же, ничего не знает. Это всего лишь мальчуган. Таких называют – постреленок. Нет-нет… Я продолжаю прозябать здесь, словно убогий, под холодным одеялом и некрашеными досками крыши.

И насколько же далеко это зайдет?!

До самого полудня я пересчитываю пальцы. В этом времяпрепровождении никакого азарта нет. Они, родимые, лежат здесь на одеяле из сена. Десятеро престарелых пловцов в шапочках-ногтях. По большей части они отдыхают. Набираются сил перед рывком. Но иногда они выпрямляются, напрягаются и ходят по берегу. Они разбились на две очень похожие команды. Самые рослые пловцы плавают на третьей дорожке. Здесь все по олимпийской системе. По соседней дорожке плывет низкорослый итальянец, крепко сбитый парень, который, кажется, воду не любит… Что за вздор! Мальчуган притащил мне снизу книги. Это были старые выпуски «Ежегодника овцевода». Прелестно! Иногда на конек крыши надо мною присаживается ворон; я слышу, как его когти цепляют рифленое железо, и пытаюсь разгадать этот черный тайный язык. Когда-то я думал, что за каждым движением мира стоит какая-нибудь причина, что у каждой вещи есть душа и даже глаза и что мироздание – как произведение, созданное одним автором или одним законом. В собственных произведениях я руководствовался тем же правилом. Там ничто не было случайностью. Даже номерные знаки транспортных средств были датами рождения или номерами библейских стихов; черные автомобили въезжали в повествование, словно целые главы из Писания. Я воображаю себе, что этот ворон – любитель вечеров живет хорошей свободной жизнью и у него есть добрый друг во Фьёрде – любитель блестящего, и он иногда летает к нему в гости. Нам удалось полететь на Луну, но мы ничего не знали о тех, кто может летать на земле.

Вот и все мое времяпрепровождение: десять пальцев на одеяле и коготки на крыше. И да, мальчик, который болтает не хуже любого радио, и динамо-машинка, запевающая свою минималистическую вечернюю песнь. Подумать только: динамо-машинка! Сюда даже линию электропередачи не провели! А этот мужичонка-свечонка пользуется ею скупо: только чуть-чуть включает обогрев вечером, в сумерках, чтоб старуха могла наколдовать варево из пикшина хвоста. Это попросту какая-то убогая лачуга! Из лачуги ты вышел и в лачугу отыдеши. Ей-богу, умнее всего с моей стороны было бы просто взять и умереть здесь. Для них это было бы в самый раз. Тогда бы они, наверно, зашевелились!

Я забыл упомянуть дочь семьи. Сестру мальчугана. Она порой поднимается на чердак. Заглядывает в горшок, кормит кашей. Да только я отказываюсь от всей еды, кроме кофе. У МЕНЯ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, АППЕТИТА НЕТ! Что бы это ни значило. Но ради милой девицы я ковыряю порцию ложкой. Может, ее не стоит упрекать. Это симпатичная девчоночка, которой пошел двенадцатый или тринадцатый год, у нее появилась застенчивость и вот-вот появится женское обаяние, она крадется, как дым при безветрии, – крутобедрица в юбке и толстых носках. Разговаривает редко. Только смотрит на меня этими своими красивыми глазами. Как странно обнаружить такой чудесный цветок в долине без электричества.

И вот она снова пришла, родимая. Принесла еще кофе. Я живу на кофе. Организм всасывает его, как дерево – морилку. Я деревенею? Ей-богу, она дочь хозяина. Неужели у него такие красивые брови нашлись? Под темными густыми бровями: курносый тонкокожий нос, а щеки на вид мягкие, кожа чистая и белая, но, похоже, разгарчивая. На щеках появляются ямочки, когда она растягивает этот свой маленький ротик, такого монализовского вида. В сравнении с этим красивым лицом руки удивительно крепкие и на редкость проворно управляются с ночным горшком. К сожалению, наполнить его мне нечем. С тех пор, как я попал сюда, я ничего из себя не испускал. Такова реакция организма. И это естественно! Я слышал, что, когда человека захватывают в заложники, в первые дни пищеварение и работа кишечника у него замирают. Она скашивает глаза на горшок и снова задвигает его под кровать, широко таращит глаза, удивляясь отсутствию мочи. Я бы порадовал ее желтой каплей, но не судьба.

– Прости, – осторожно говорю я.

– А? – переспрашивает она, запустив руку в волосы.

– Ты, случайно, не знаешь, где здесь можно отдать одежду в чистку?

– А? Чистку?

– Да, химчистку.

– Чистку? Это во Фьёрд надо.

Выговор у нее четкий, ясный, но нельзя не заметить, что своим голосом она пользуется редко.

– Да, как ты думаешь, тут есть такая возможность? Я себе на жилетку такое противное пятно посадил, и… вот посмотри-ка.

Затем я откидываю одеяло по возможности более приличным образом и показываю ей табачное пятно – черную гадость на шерстяно-коричневой материи напротив средней пуговицы жилета. Наверняка эта дрянь капнула на меня, когда хуторянин сажал меня в тачку или на диван в гостиной или нес меня на чердак. А я просто не заметил.

– Вот, смотри. Прости, конечно, но мне с ним немного неловко.

– Да. Я бабушку спрошу.

И она уходит своей дорогой. Подросток в кофтенке. Ну-ка, мои пловцы! Плывите-ка навстречу этой не обученной плаванью деве, которая вот-вот потонет в море!

Лучше бы я этого не делал. Теперь она наверняка подумает, что это у меня такой план: под одеялом постепенно снять с себя всю одежду. Сначала костюм, а потом я попрошу ее постирать мне трусы. И закончу тем, что попрошу ее вымыть меня. Вот зараза! Она же наверняка сочтет меня извращенцем – а я не такой. Мне придется быть осторожнее. В моем положении я не могу позволить себе так расфуфыриться. Довольно смешно лежать тут в кровати в костюме-тройке: старик, которого забыли.

– Как зовут твою сестру? – спрашиваю я юного маэстро, когда под вечер он опускается на колени у моей кровати. И слышно, как ворон скребет когтями конек крыши и выкаркивает темноту.

– Эйвис.

– А?

– Ее зовут Эйвис. У меня были и другие сестры, их звали Сиг-га и… Не помню, как другую зовут.

Он наверняка уже рассказывал мне про это. А мама потом отправилась вслед за ними. В этой постели умерли три женщины. Эта кровать «треходровая», как говорили у нас дома на Гримснесе. Конечно же. Он засунул меня сюда в надежде, что доски этой кровати сложатся в гроб и закроют меня. Но я еще посмотрю, как я буду здесь помирать! Ведь я не какой-нибудь убогий – тот, кто даже у Бога оказался лишним.

Эйвис. Странное имя. Мальчик говорит, оно из Библии. Но я такого не помню. Я спрашиваю его, как тут ходит почта.

– Ты просто отправляешь письмо, а потом его приносит Йоуи.

– Йоуи приносит?

– Да. Йоуи приносит письма.

Этот Йоуханн – просто мастер на все руки. Мальчик опирается локтями на край моей кровати, виляет задом, словно щенок, смотрит на меня во все глаза:

– А ты письмо написал?

Черта с два я написал письмо! В этой безбумажной долине! Я попросил старуху дать мне на чем писать, какие-нибудь отдельные листки, что угодно. «Здесь все листы уже исписаны», – ответила баба. Ответ прямо как из романа какого-нибудь! И, черт возьми, как же он меня раздражает – этот насмешливый всезнай-ский тон, часто встречающийся у необразованных глухоманцев. Странно все это. Конечно же, это Фридтьоув не велел им давать мне бумагу.

– Но только Йоуи нечасто приходит. Ему нужно спать под своей машиной много дней, чтоб она поехала.

Ну и почтовое сообщение, нечего сказать! А вот и старуха – редкая гостья на моем чердаке. Она не выше подросшего ребенка, сгорбленная, мутноглазая, с поварешкой в большом кармане фартука. Все морщины на ее лице начинаются от носа, а он большой, орлячий и, кажется, натягивает ее дубленую кожу совсем как мужская плоть оттягивает резинку трусов. Да… Если честно, больше всего она напоминает мне седого кенгуру. Ноги у нее на удивление большие и кажутся еще больше в этих бывших кусках овечьей кожи, которые время превратило в гипс, наслоив на них пролитую кашу, картофельные очистки и куриный помет: они громко шуршат, когда она вволакивает их сюда по половицам. Она вручает мне только что связанные шерстяные чулки. О, вот!

– Благодарю вас, – говорю я.

– Как, по-твоему, она симпатичная? – подает голос малыш. – А может, ты за него замуж пойдешь, а, бабушка?

Ну ничего себе!

– А ну перестань! – говорит старуха и пытается отпихнуть мальчика от моей кровати. На ее заскорузлом лице появляется намек на причудливую застенчивость, хотя она не краснеет. Выкинутое морем бревно цвета не меняет. Но где-то далеко-далеко внутри нее, за тремя высокогорными пустошами, еще дремлет та девчушка, которой она когда-то была.

– Оставь доброго человека в покое и пойдем. Господину надо в себя прийти.

– Но, бабушка, тебе ведь нужен новый дедушка. Ах, помолчи, маленький Амур!

– Небось, Господин к нам в хибару не свататься пришел.

Маленький сват не сдается и обращается ко мне:

– А она ужасно хорошая. Правда, согнулась немножко. Но папа говорит, это дело поправимо. Люди вот так сгибаются, если их пятьдесят лет никто не оприходовал.

– Я кому сказала, постреленок, пошли, сию секунду! – старуха пытается перекричать мальчика и выгнать его, но он вцепился в мой рукав и продолжает спрашивать:

– А ты не хочешь на ней жениться?

– Э… я… увы, боюсь, что «Господин» уже обвенчан, – говорю я, легонько покашливая.

– Да, Господин обвенчан, Господин увенчан, Господь… вечен… – бормочет старуха, без устали кивая головой с закрытыми глазами и таща в переднюю часть чердака мальчика – этого вечно болтающего духа, слишком жизнерадостного для этой хижины. Прежде чем они удаляются вниз по лестнице, я слышу, как мальчик спрашивает:

– Бабушка, а что такое «оприходовать»?

Ворон на крыше продолжает каркать, а потом включается динамо-машинка.

Глава 4

Вот я лежу здесь – мрак в темноте. Динамо-машинка молчит, а за стеной вовсю работает мотор осени, набирая ход для зимы, тихонько завывая. Где ты сейчас, ворон? Ухом, которое слышит лучше, я различаю между порывами ветра тиканье часов на нижнем этаже. Время не спит – как и я, да только ему отвели комнату получше.

Этот чердак напоминает каюту. По обеим сторонам под скатами крыши тянется вереница кроватей, в двух местах отгороженных друг от друга деревянными переборками. Здесь места хватит на шестерых. Между ними проход, как раз для тринадцатилетней девочки, стоящей во весь рост. Переборки доходят до края кровати и выкрашены светло-зеленой краской. Дверей здесь нет. Честно говоря, у них тут все устроено довольно странно. Конечно, в старину в наиболее глухих уголках страны люди могли спать вот так, по-наймитски, – но я ведать не ведал, что такое еще бывает сейчас, в эпоху расцвета! Фридтьоув, видимо, специально постарался отыскать для меня самый убогий хутор во всей Исландии, чтоб мне было где лежать без сна и маяться от хронической дрожи.

Как уже сказано, я лежу в самом дальнем углу. Напротив меня кровати нет, мальчик спит за той переборкой, которая у меня в ногах, а его сестра по имени Эйвис спит напротив него. Если повезет, я могу увидеть ее ноги. Лежбище хозяина – на передней кровати в моем ряду. Он спит ногами к фасаду, разумеется, для того, чтоб все время видеть в окне небо – своего друга и врага. Напротив его кровати дверной проем, через который мысль спускается по тесной лестнице в голубую кухню, где царствует старуха с поварешкой, а спит она, конечно же, в комнате напротив, через короткий коридор, ведущий в парадную гостиную, где меня четверть часа держали на диване на поглядение домочадцам. Там ничего примечательного нет, кроме тикающих часов на стене и библиотеки на полке, состоящей из каких-то свитков. А перед этим всем стоит пристройка. В ней живут сапоги, башмаки, галоши и собака Мордочка, а также все, что сопутствует грязи сельской жизни: мешки из-под картошки, сбруя, шкуры, овечьи челюсти и вяленая пикша – все, о чем столичные архитекторы и понятия не имели. Оттого-то эти пристройки всегда сооружаются после: такие неприметные и убогие, словно доморощенное предисловие к классическому труду, написанное для того, чтоб читатель не вваливался прямо в текст в грязной обуви.

Они все спят. И собака, и хозяин, и ребенок, и его сестра, и старуха, и три вяленые пикши. А я не сплю. Я бросил спать. И спать бросил, и есть. С тех пор, как я здесь очутился, я даже не пи́сал! Не скажу, чтоб это было так уж чудесно. Когда дом борется с самыми сильными порывами ветра, кровля потрескивает. Мальчик похрипывает, как бурлящий гейзер. На другом конце комнаты Хроульв храпит, словно морж в депрессии. Порой девочка что-то пробормочет во сне, но это язык иного мира. В основном «не-а» и «нет». Внизу тикают часы. Интересная получается музыка! Вполне современный изящный «Ноктюрн» для эоловой арфы, ударных, крыши и четырех голосов. Такой же, как ты слышал в Париже у Булеза и всяких прочих дилетантов.

Сегодня я предпринял три попытки. Не исключено, что сегодня я бы в третий раз пошевелил ногами. А сейчас я ударился в какую-то проклятую американскую философскую систему и начал бормотать эти лозунги-мозгопромывалки, которые в доме престарелых раздавались во всех коридорах. Не теряй веры. Живи сегодняшним днем. И еще вот это: сегодняшний день – первый в череде тех, что тебе еще предстоит прожить! Это вроде бы должно было подбадривать нас – белокочанные головы на подуш – ках в комнатах, но для старого человека, только и мечтающего о том, чтоб спокойно умереть, это звучало как наихудший пожизненный приговор. Но сейчас ситуация другая. Ведь несмотря ни на что у меня снова проснулась воля к жизни! Я собираюсь выяснить, как же обстоят дела. Не дам похоронить меня заживо в этой ссылке безо всяких объяснений! Сегодняшний день – первый в череде тех, что мне еще предстоит прожить. Эта фраза такая же, как и все остальное американское: донельзя раздражает, не в последнюю очередь из-за того, насколько она правдивая. Уж в последнем им не откажешь. Это все «работает». Что нас, европейцев (а я ведь в первую очередь европеец, а уж только потом исландец), раздражает в американцах, так это то, что они вечно оказываются правы. Идиоты несчастные.

А что же это был за дом престарелых? У меня две жены? Я больше ничего не знаю и не понимаю, а в этих сучка́х на скатах крыши есть что-то, что меня смущает: кажется, они мне знакомы. Мои пловцы расслабляются. Они, родимые, лежат на одеяле в темноте. И ждут сигнала к действию. У меня никогда не бывало столько лишнего времени. Я привык писать по семь часов в день за 65 лет: с тех самых пор, как смог оставить работу на прокладке шоссе, и до тех пор, пока не попал в дом престарелых. Тогда мне пришлось сбавить это до часа в день. Да… Медсестричка дольше не выдерживала, а ей было двадцать четыре года!

По ночам я смотрю на сны. Для меня это в новинку – но как бы то ни было, оказалось, что я способен видеть, что снится обитателям дома. Сны поднимаются от спящих тел, словно пар от вспотевшей лошади в холодном дворе; пар этот цветной, он превращается в картинку, потом в другую. Качество изображения, наверно, не самое лучшее: цвета неяркие, формы нечеткие, текучие, словно полярное сияние; это напоминает мне первую «радиограмму», которую я видел, – потом это стали называть рентгеновскими снимками. Сперва я не понял, что это за видения, и принял их за галлюцинации от недосыпа, являющиеся мне сквозь переборку или даже сквозь две. Мне стало очень неприятно. Мистики я никогда не любил. Но постепенно привык к этому, как привыкают пялиться в телевизор. Ведь здесь больше ровным счетом ничего не происходит! Скорее всего, это часть тех привилегий, которыми в нашей стране пользуются паралитики и инвалиды. А что им еще остается!

Я смотрю на немые картины. Немые рентгеновские снимки.

В снах маленького мальчика – движение, борьба. Часто в них черный щенок барахтается в снегу, а однажды ночью из каждого угла стали высовываться склизкие телячьи головы: невесть откуда, из коровы, из земли, из окна. А иногда я вижу, как над ним пляшут черные человечки в белых одеждах, при шляпе и трости. Не исключено, что в какую-то из ночей мальчишке снился сам Эл Джолсон. Может, в прошлой жизни он был джазменом, черным, заблудившимся в белоснежной душе. Снов фермера я видел немного, и в основном они о скотине: тринадцать овец пасутся в его рыжей бороде, а по краю кровати беззвучно рысит красивый черный жеребчик величиной с палец. Впрочем, однажды в них промелькнули две бабы, которые перетягивали между собой молодого паренька, точно простыню. Сны Эйвис обычно красочные, если так можно выразиться об этих бледных воздушных картинах. Я помню красивый сон прошлой ночи: легко одетая девушка бежит по узким, но пустынным улочкам в южном городе под вечер. Она выбегает на безлюдную площадь, больше всего напомнившую мне картину де Кирико. Девушка перебегает через площадь и вдруг обнаруживает, что та и впрямь нарисована. Ее босые ноги вязнут в краске, которая все густеет, и девушка застревает посреди шага. Картина высохла.

Впрочем, и это недурно.

Но довольно об этом. Вот из-под половиц поднимается сон старухи: шестилитровая кастрюля с кипящей… да, по-моему, это овсяная каша. Над нею плывет крошечный кораблик под парусом. В его кильватере летают морские птицы размером в булавочную головку, но все происходит ужасно медленно. Затянутый старческий сон. Я выключаю его: машу своей деревянной рукой, словно дирижер палочкой в конце симфонии. И вот «Ноктюрн» закончен! Дирижер сновидений на время выключает все сны, и смотрите: наступает полный штиль. Красочные картины еще миг висят в воздухе, а потом падают в оркестровую яму. Фермер – и тот перестает храпеть. А на большой сцене зажигается свет. Утро.

Зал гудит от аплодисментов.

Я слышу это через окошко в фасаде. Это тот тихий звук утра, который даже и не звук, а просто другой вид тишины. Когда кочки приподнимаются и травинки встают с постели. Все по ночам спит, кроме разве что меня. Природа вновь пробуждается, включает холодную воду: водопады и ручьи. Земля просыпается до рассвета. Тихое гудение утра. Аплодисменты цветочных эльфов.

Нет, что-то я совсем с ума сошел от этих поэтических описаний. Сейчас же осень! И фермер Хроульв собирается в горы, овец сгонять. Я слышал, как вчера мальчик у него канючил: хотел пойти с ним. Так что в это утро громких аплодисментов не будет. Все цветочные эльфы надели варежки. Как и те, кто отправляется в горы за овцами. Они объявляются здесь около полудня – трое волхвов. Жутко проворные мужики: речь у них кофейно-тепловатая, ноги колесом после скачки по горным пустошам, они пахнут конем – и, конечно, хотят посмотреть этого нового нахлебника в моем лице. Я чувствую себя экспонатом. «Мы просто хотели проведать Господина, если погода будет подходящая», – вот как они это назвали. Да, велика сила парализованного человека. Хроульву это не очень нравится, он нетерпеливо переминается с ноги на ногу позади них. Это мужики крепкие, но преждевременно состарившиеся, с лицами цветов исландского флага: белыми, как репа, с щеками, посиневшими от холода в доме, покрытыми узором из прожилок, – а носы красные. Они представляются: Бальдюр с Межи, Эферт с Подхолмья и Сигмюнд с Камней. Они годятся мне в сыновья. Сам я не представляюсь.

Бальдюр – высокого роста, почти без подбородка, седые волосы поднимаются прямо из высокого лба точно фонтан; он стоит под крышей, согнувшись, и не желает вынимать руки из карманов. Сигмюнд: толстоватый, самодовольный, он присаживается на край кровати и выдыхает сквозь ноздри. Эферт – самый малорослый из них и самый странный: его лицо застыло в жуткой гримасе, словно он пробирается сквозь буран в горах.

– Здрасте, – говорит он и крепко, но робко берет мою руку. Его рука – большие вилы, испещренные знаками тяжкого труда; я быстро утягиваю свою руку к себе. Пловцы под одеялом. У меня руки всегда были робкие: весьма девичьепалые по сравнению с такими вот тюленьими ластами. Я в них ничего, кроме ручки, не держал с тех пор, как отставил тачку в свой последний день в Древней Лощине. Откуда у меня такие руки? Отец был плотником, начальником дорожных работ, фермером. У мамы руки были крупнее моих. Такие фарфоровые ручки у нас в роду не встречались века с четырнадцатого, когда их задействовали при написании «Книги с Плоского острова». Да, мои прабабушки, очевидно, хранили их в Генном ручье в наших родных местах и ждали, пока в роду появится заслуживающая их голова. Такие белоснежные чистые руки. По праздникам их вынимали и демонстрировали односельчанам, которые таращили глаза. Прямо как сейчас. Для молоденького мальчишки это было мучением. Как дивно творение человека! Разум и рука. Какая любовная история сводит вместе разум и руку? Разум просит руки или сам дается в руки? Как бы то ни было, у моих головы и рук брак был счастливым: что у меня в голове, можно вычитать и из моих ладоней, и из моих книг. Никто не способен писать лучше, чем позволяют его руки. Но этим лапищам из Союза исландских писателей такое наверняка слышать нельзя.

Мужик по имени Эферт интересуется:

– Ты отсюда, с востока?

– Нет, я с юга, с Хутора на мысе Гримснес.

Язык сам знает, что ему говорить. А я просто слушаю.

– Ну, а у нас, на востоке, ты жил?

Голос у него хрипловатый, мяукающий. Он разговаривает как кот, и его дружелюбные глаза говорят, что, кажется, он меня раньше где-то видел. Мне кажется, что и я его где-то видел. Да, он напоминает мне бездомного старика, слонявшегося по рейкьявикским улицам после войны. Да, вот именно. У него было прозвище Десятка. Сайми Десятка.

– Ээ… нет-нет, – отвечаю я.

– На Хроуиной косе никогда не жил?

Фермер с хутора под названием Хроуина коса? Да кто ж его знает, может, я им и был. Я бывал разными людьми, – такое однажды Борхес сказал о Шекспире. Бывал многими – а самим собою меньше всего.

– Нет, я… в общем, писатель.

– Писатель, ну конечно, – такают и дакают они, пытаясь припомнить, какие я написал книги. Но это, конечно, занятие безнадежное, а сам я не смогу им помочь. Моя память как исландское высокогорье: между яркими приметами местности расстояния велики, а у многих гор даже имен нет: они скрыты под ледниками. Но одну из них я вдруг вспомнил: Хердюбрейд. Книжное издательство «Хердюбрейд»[6]. Мужики о нем что-то слышали: в их продутых ветром головах раздается звон каких-то старых-престарых колоколов, – в остальном эта встреча на чердаке приобретает совсем неприятный оборот, – но вот Хроульв подытоживает:

– Сдается мне, этот человек знаменит на всю страну. И пока вся страна его знает, жаловаться не на что, даже если он сам себя перестал узнавать.

Он сидел на кровати своей дочери и ухмылялся: между его передними зубами виднелось целое ущелье, – прямо посреди рыжей бороды. Я его раздражаю. Но вот он встал:

– Но корма много он не требует; этого у него не отнять. Ну, ребята, не пора ли нам пошевеливаться, пока солнце за гору не закатилось!

Они попрощались со мной, словно с младенцем Христом в яслях: «Здрав будь, Господин!» Трое волхвов. А потом они сядут на коней со звездочками, которые укажут им путь к их агнцам. Фермеры, родимые! Самые сообразительные создания в этой стране. И последние из нас, кто еще дает ей какой-никакой повод существовать.

Дары волхвов: нюхательный табак, акулятина, бреннивин.

Я не могу отрицать, что глоток хмельного согревает меня и унимает дрожь. Я попрощался с ними бодрым. И подарил им хорошую погоду. Пожалуйста, ребята, мне не сложно! Но мне было плохо. Мне было паршиво, когда я остался лежать, словно музейный экспонат, словно кость из старого кургана, у которой определили возраст, но не выяснили, какого она роду-племени. Мог я сам, в силу какого-нибудь непонятного стариковского помрачения, сбежать из дома престарелых и проехать пол-Исландии на автобусе? В поисках былого вдохновения или просто чистой свободы, как Толстой? Он сбежал из дому – длиннобородый старец, сбежал от назойливой жены, но она, зараза такая, нагнала его на железнодорожной станции, и что ему после этого оставалось – только умереть! Толстой умер на станции. Что сказать: красиво.

В этой неопределенности кофе – моя единственная надежда. Девчушка приносит мне крепкий отвар. Она больше не заглядывает в мой горшок, а сразу спешит вниз, стесняшка эдакая.

– А ты пьешь кофе? – спрашиваю я.

– Да. Но не так много, – отвечает она.

– А в школу ты не ходишь?

– Хожу.

– А уроки разве не начались?

– Я скоро туда пойду. Когда папа пригонит овец.

– А где эта школа?

– На Болоте.

– Ага. А дотуда далеко?

– Нет, всего пустошь переехать.

– Ach so… А что… а чем ты до этого будешь заниматься?

– Ну, вообще… Доить, и всякое разное.

– Ты ведь писать умеешь?

– Да.

– Ты ведь иногда письма пишешь?

– И… да. Один раз писала.

Говорит она тихо. Мне приходится напрягать слух. Ей-богу, за этими глазами, под этими красивыми изогнутыми бровями и этим юным чистым лбом скрывается слишком многое. Какая-то влага точит ее зрачки как камень. А какие у нее руки сильные! Она доит коров. И ни о чем не спрашивает, и тем более – не переспрашивает. «Ты ведь иногда письма пишешь?» – а в ответ только «да» и «однажды писала» – и больше ничего. О да. В следующий раз мне надо приложить больше старания. Она при первой же возможности радостно уползает прочь. Словно дым от огня. Она заставляет меня чувствовать себя так, словно я – пастор. Пьяный пастор.

На седьмой день (как утверждают мои пловцы) после седьмой чашки мальчик приносит мне бумагу для письма. Мужичок мой ненаглядный! Это мятый, пожелтевший и потрепанный обрывок листка, который неоднократно намокал и неоднократно высыхал. Он подобрал его на туне. В этой местности бумага прямо на улице валяется! Это старое письмо – повестка на имя Хроульва Аусмюндссона, владельца хутора Хельская долина, от некоего адвоката Йоуна Гвюдмюндссона в связи с неуплатой за вышеупомянутое земельное владение, написанная во «Фьёрде 17 мая 1952 года». Jasso[7]. Рыжебородый у нас был неплательщиком, но потом как-то выкрутился.

1952-й? Нет, наверно, тут написано «1982»! Это какие-то руны эпохи печатных машинок, неразборчивые, исхлестанные ветрами.

Честно признаться, у меня опустились руки, и я так и пролежал весь день с этой бумажкой в руке. Кому мне писать? Как бы я ни старался, я не вспомнил ни имени своей жены, ни тем более адреса. «Заблудший во мраке лежал»[8]. О, вот я вспомнил! Рождественский псалом и «Отче наш», одни сплошные воспоминания из детства, пустошь Холтавердюхейди, Фридтьоув и его руки, эти длинные нескладные предплечья, гостиничные номера в Брюсселе и Берне и моя Бриндис, отдельные лица из дома престарелых. Как же, черт побери, это называлось? Ах, этот запор в мозгу! В конце концов я сдался и решил за неимением лучшего черкануть пару строк самому себе и полез во внутренний карман за ручкой. И что вы думаете! – в кармане оказалось не что иное как конверт! С маркой, с адресом, аккуратно вскрытый, но без письма. Адрес был напечатан на компьютере классическим шрифтом «Times»:

Эйнар Й. Аусгримссон

Издательство «Хердюбрейд»

Ул. Лёйгавег 11

101 Рейкьявик

Я тотчас узнал это имя. Мой человек в издательстве! Конечно же, кто-то послал мне весточку через него. Замечательный человек этот Эйнар, он вычитывал мне корректуру моей последней книжки мемуаров, которая называлась… да какая разница, как она называлась! Напишу-ка я ему. Я пишу ему на обороте повестки восемнадцатилетней давности, по которой предварительно приходится почеркать, чтоб расписать ручку и чтоб у нее из клюва потекли чернила:

Хельская долина, осень 2000 г.

Дорогой друг!

Прости, что я пишу на такой бумаге: другой здесь нет. Но это еще не самая большая моя проблема: дело в том, что меня похитили (у меня есть догадка, кто именно) и поместили на хутор, который называется то ли Хельская хижина, то ли Хельская долина и расположен в одноименной долине на востоке страны. Я думаю, ты сам отыщешь его на карте. Жители хутора, судя по всему, все участники этого заговора и не сообщают никаких сведений. После похищения мое состояние оставляет желать лучшего: я парализован до рук, вероятно, после падения на полном ходу из автомобиля, которого я, однако, не помню. Очевидно, мне сделали укол снотворного, что вызвало у меня существенные сбои в памяти. Последнее, что я помню: как я в доме престарелых смотрел телевизор. Ты и представить себе не можешь, как все это тяжело для старого человека! Прошу тебя связаться с моими близкими и передать им, что я цел и невредим (только парализован – впрочем, нет, этого не говори) и обращаются со мной сносно. Подчеркиваю: я не испытываю страданий, и в отношении меня не применялись пытки! Надеюсь на быструю реакцию издательства и твою!

Твой Э.

Затем я перечитываю письмо, почти скорописью излившееся на одеяло, и мое настроение улучшается. Несмотря ни на что! Наконец-то какое-то занятие! И я сам пишу! И не нужно мне для этого никаких медсестричек! Вынужден признать, что, по-видимому, я никогда с такой радостью не читал других писателей, как себя самого. Мой взгляд цепляется за «Твой Э.». Что я хотел этим сказать? За время своей долгой писательской карьеры я привык с уважением относиться к своему перу: оно знает много такого, чего я не знаю. Да… Оно знает, как меня зовут! Да-да, и Эйнар это тоже знает, так что все нормально. Да, видимо, я получил какую-то дозу снотворного. Только если б я по глупости не поставил точку после первой буквы! Я несколько раз пытаюсь написать свое имя на повестке, но дальше первой буквы не продвигаюсь. Благоприятный момент ускользнул!

Ну вот. Хотя побыть безымянным какое-то время даже неплохо. Пусть тщеславие с этим повоюет, ему полезно. Скорее всего, Хроульв прав: пока вся страна помнит мое имя, жаловаться мне не на что. Но они, то есть мужики, не узнали меня в лицо. Какие же глупцы эти фермеры! Единственный писатель, кого они знали, – это Гюннар Гюннарссон[9], и то лишь потому, что он был «фермером» в Скридюклёйстюре. Хотя, наверно, в этом нет ничего удивительного. Фридтьоув вечно печатал в газете одну и ту же мою дурацкую старую фотографию. Идиотский снимок, который сделали на фуршете по поводу второго визита в Исландию У. Х. Одена. Я с поднятым бокалом! И какими разгромными бы ни были рецензии, какими ругательными бы ни были заголовки, – я всегда был под ними со все той же улыбкой до ушей, словно у какого-нибудь фуршетного недоумка. Моя Ранга вечно оказывалась в затруднении, когда ей нужно было пополнять свою коллекцию газетных вырезок. Я имел привычку в приступе ярости рвать газету в клочья. Чтоб я этим поношениям радовался? – Черта с два! Эти неуважительные заголовки: «Изящный стиль» и «Мастер традиционной формы». Все эти коварные похвалы, которые на самом деле – скрытые упреки. «…традиционной формы». Я, видимо, не соответствовал всем пунктам того монашеского устава, который Фридтьоув и его приспешники затвердили наизусть в тот год, когда обучались за границей. Я, видимо, был недостаточно авангардным для них, реакционеров несчастных. «Однако ни для кого не секрет, что автор входит в число обладателей самого бойкого пера…» Надо же, я эту бредятину до сих пор помню! Обладатель самого бойкого пера! Вот так! И это после сорока лет беспрерывного труда! Бойкое перо.

Так, стоп: Ранга?! Моя Ранга! Вот что-то проясняется. Вот тучи расходятся. Вот проглянуло солнце. Ранга и Э… Эйрик? Эрленд? Эйитль? Эггерт? Эзоп? Что? Меня Эзопом зовут?

– А как зовут твою бабушку? – спрашиваю я Постреленка, когда он приносит мне какую-то диковинную липкую ленту.

– Ну, бабушка, она… Не помню. Ее зовут просто: Душа Живая.

– Душа Живая?

– Да. Папа ее всегда так называет. А ты письмо уже написал?

– Да.

– А можно, я его почитаю, когда Йоуи его принесет?

– Когда Йоуи?.. Да-да. Если ты к тому времени научишься читать, – отвечаю я, беру липкую ленту и пытаюсь дрожащими руками заклеить с помощью нее конверт. Душа Живая! Старуха утратила имя. Однажды я написал рассказ о сельском почтальоне, который поддал, то есть попал в бурю в горах (я так обрадовался, что вспомнил имя Ранги, что эта радость опьянила меня, и слова стали хмельными, ну и, очевидно, бреннивин – дар волхвов, тоже этому способствовал) и забыл свое имя. Оно стерлось из его памяти, как бирка с адресом – с посылки; когда он спустился с гор, он был совсем не в себе и на каждом хуторе представлялся именем его хозяина, которое прочитывал на вручаемых посылках. Может, это притча обо мне самом? Я каждый год назывался новым именем. Меня затягивало в новый роман, а из него я возвращался уже совершенно другим человеком и всегда сильно удивлялся, увидев свое имя на обложке. Мне казалось более уместным имя главного героя. Ах, все эти имена, которые должны были упрочить славу моего собственного! Старушка кричит из кухни, что обед готов.

– Бабушка велела спросить тебя, будешь ли ты есть.

– А, нет, спасибо, у меня аппетита нет. И никогда особо не было.

– Ты вообще не ешь. А почему ты не ешь? Смотри, не будешь есть – умрешь. Как мама. Сестрица Виса говорит, ты даже не писаешь. А я писаю выше, чем кобель на Болоте. А сестрица Виса писает как Мордочка. У нее писалка с гулькин нос.

И он мчится к выходу с чердака, и я слышу, как вниз по лестнице несется его крик: «Нет, он говорит, у него пиетета нет!»

Глава 5

Я постепенно набираюсь сил. Да. Я набираюсь сил, насколько это возможно, когда перестал есть и спать. Всего несколько дней назад я написал письмо, а прошлой ночью впервые свесил ноги с кровати. И они свисали с ее края – две марионетки, – и косточка большого пальца касалась ледяного пола, – да только нитки этих марионеток оказались привязаны к чему угодно, только не к моей голове. Лучше б я написал письмо собственным пальцам ног, а не Эйнару! Но по моему телу почта ходит плохо. Единственные новости, доходящие до меня оттуда, с юга, – только про то, как там холодно. Ноги мерзнут как заразы. Хотя на мне эти чулки. Я делаю еще одну попытку – сейчас, когда все спят: переношу щиколотки вперед, а сам наклоняюсь к краю кровати. Все мои пловцы и… Да! Затем я медленно ползу вверх вдоль стропила, пока не ударяюсь головой в конек. Надеюсь, я не разбудил ворона. А птицы вообще спят?

Я стою! Да, черт возьми!

Нынче ночью фермер храпит необыкновенно нежно. Вернувшись с гор, он стал совсем другим человеком. Перестал считать овец во сне. Сейчас он их взвешивает. Огромные тяжелые овцематки размером с дойных коров в хлеву. Ничего себе! Даже рядовой фермер из глуши, – о котором в газете только и напишут что полнекролога, – этот человек – галерный раб светового дня, – даже он обладает своими снами и мечтами, победами и чаяниями. И вот он спит, счастливый и довольный тем, что ему принес этот день.

Каждый человек на своей подушке – король.

В те дни, пока он отсутствовал, сновидения здесь в воздухе стали более легкими. Хотя я уже этих снов обсмотрелся: смотрел их каждую ночь до пяти часов. Даже стальному волу вроде Андре Бретона было бы не под силу отсмотреть всю эту бесконечную трилогию сурового сюрреализма. А символы эти все! Боже мой! Да, чтоб это все истолковать, понадобился бы целый автобус литературоведов. Материала для книг тут целые охапки, да я уже стал слишком старый и больше не хочу сочинять. Сейчас я просто рад, что встал на ноги. Я несколько минут простоял здесь, почти прямо, а потом устал и снова ложусь. Ко мне все постепенно возвращается.

Хроульв три дня искал своих овец в горах, два дня был при них в загоне, а по возвращении – в загуле. Он, родимый, сильно поддает. В тот день он был весьма разговорчив и без конца твердил об овцематке по имени Сигрид, у которой два ягненка и которую не нашли в горах. После этого он поехал в пресловутый Фьёрд, пробыл там два дня и с тех пор молчал. В вечер загула я слушал, как он во сне разговаривает с Постреленком. Пьяные байки с гор. Эферт нашел на горной пустоши красивую, но ржавую торбу, сделанную из железа, принял ее за деталь мотора из джипа англичан и двое суток возил ее в своей седельной сумке, а когда повстречал в загоне для овец Йоуи с Болота, отдал ее ему, думая, что вручает сокровище. А Йоуи сразу понял, что это ручная граната. Вот что с этими фермерами бывает – нарочно не придумаешь! Когда сын заснул, с деланым смехом фермер потащился через весь чердак ко мне и встал надо мной, склонив голову, положив этот свой удивительный рыжеволосый подбородок на грудь, одной рукой держась за стропило, надвинул брови на глаза, сверкая ярко выраженной, круглой, как шар, лысиной; левая бровь у него блестит чуть меньше, чем правая:

– И ты до сих пор тут!

От него разило винищем. А на кончике носа у него собиралась еще одна табачная капля. Я поспешил отодвинуться подальше в угол.

– Ну, я жду, типа того…

– Да, ты тот еще тип, ху.

– Да…

– И ты все еще пишешь? Пишешь?

– Э… да, я… Я тут письмецо написал. Могу ли я попросить…

– Письмо?

– Да, короткое письмецо моему знакомому.

– А, чтобы спросить его, как тебя зовут? Ху?

– А?.. Да-да. Будь так добр, отправь его почтой в следующий раз, когда поедешь в городок.

– Да-да. Что бы мне, старому лису, этот долг не отдать. Ху.

От него несло винищем, а за окном потявкивала динамо-машинка в первом морозном безветрии этой зимы. Я протянул ему конверт с моим славным письмецом. Конечно, это было в высшей степени неразумно: пленник под домашним арестом сам отдает своему тюремщику письмо с просьбой о помощи, об освобождении. Передав ему письмо, я тотчас сам понял, как глупо поступил. Да-да. Только жалеть об этом уже поздно. Впрочем, попытка не помешает: вдруг это на самом деле я чего-то не понял. Может, этот бедный фермер из глухой долины на самом деле – сердобольный малый, который приютил под своей крышей парализованного путника, упавшего с грузовика? Я уже вот-вот собрался спросить, знает ли он Фридтьоува Йоунссона, но не решился, потому что, когда фермер стал рассматривать конверт, выражение лица у него изменилось. Он молчал, в глазах читалось удивление: он разом протрезвел. Табачная капля все-таки упала у него с носа, но, к счастью, на пол, пролетев совсем близко от края кровати.

– Эйнар Й. Аусгримссон, – безучастным тоном прочел он.

– Ээ… да, он в издательстве работает, в столице. А ты его знаешь?

Он все не мог оторвать глаз от письма, и впервые с тех пор, как я очнулся в этой долине, выражение его лица стало искренним. Он знает Эйнара? Ну да, его же наверняка Фридтьоув подослал! Он покачал головой:

– Эх. Черт, какой же у тебя почерк-то хороший! – сказал он, наконец подняв глаза. – Вообще удивительно. Прямо как на печатной машинке, хух.

– Да, я… на самом деле это… – я собрался было объяснить ему, но не стал. Не хотелось начинать с ним разговор о компьютерах.

– Я такого просто не видал с тех пор, как у нас пару лет назад на Горном пастбище Студент жил, – продолжил он, и в его глазах сверкнул какой-то намек на уважение. Но затем он спохватился, что его бог не велел ему в жизни расточать чересчур много похвал, и снова принял прежнее кислое выражение.

– Да только, кроме этого, он вообще ничего не умел, негодник такой. Целые две недели у нас кормился. А у нас запас кофе не бесконечный!

Последнее он сказал резко. Затем он повернулся с письмом в руках и побрел по комнате. Остановился у спального места дочери (пока мы разговаривали, она легла), проглотил свое «хух» и собрался что-то сказать, но передумал, склонился над ее одеялом и легонько, нерешительно погладил ее своей тяжелой ладонью, пробормотав: «Ну, спи, былиночка моя, спи давай», – а потом, согнувшись, потащился к выходу, а потом вниз по лестнице, ворча: «А кроме этого, он вообще ничего не умел, негодник такой!»

Значит, я здесь – непрошеный гость? Но не сам же я прошу весь этот кофе! Сейчас я чувствую себя как Гамсун в своем последнем приюте. В абсолютном меньшинстве. Впрочем, он-то это как раз заслужил, хотя бы за свои книги. Но так оно и есть: если постоянно умалять достоинство писателя, он возьмет и увеличится. За это отвечает какой-то непостижимый внутренний механизм. В общем, две ночи назад я смог самостоятельно встать, а еще мне пришла в голову задумка для рассказа. Он будет называться «Сон собаки». Да, рассказ – а может, роман. Потом видно будет. Написанный по мотивам снов животных, если они им вообще снятся. Воспользуюсь своей неожиданной способностью! Мне нужно спуститься вниз и посмотреть на сны собачки. Они почему-то не долетают досюда сквозь двери и половицы. Для этой цели я попросил треклятого фермера – пока он не уехал в городок – раздобыть мне бумагу и снова ради этого упал ему в ноги, правда, на этот раз я был более подготовлен.

– А может, хватит уже писанины, ведь всю бумагу, что ты изведешь, в лавке на мой счет запишут! Не стану я на тебя еще и бумагу тратить, хватит с тебя кофе, который старуха в тебя бочками закачивает. В окошко ты его, что ли, выливаешь? Наполеону дали – Наполеон вернул, а у тебя и горшок-то всегда пуст, хух!

Для такого молчальника-виртуоза это весьма длинная речь. Но при чем тут Наполеон? Наверно, он испытывал трудности с мочеиспусканием, и порой ему приходилось ждать у дерева целых пять минут, пока в мочевом пузыре не открывалась затычка, – насколько я помню, – но что знает об этом Хроульв? Он же не специалист по историческому мочеиспусканию. Но во время поездки во Фьёрд его отношение ко мне стало более мягким. Целый день пути на тракторе. Вернувшись домой, он швырнул мне целую неисписанную тетрадку:

– Вот. Чтоб тебе было на чем писать.

Я как следует поблагодарил его – а потом очень осторожно спросил:

– А ты ничего не разузнал насчет моего дела?

– Твоего дела?

– Да.

– Да, я заглянул в богадельню для стариков.

– И?

– Там всего три скотинки, и из них никто не терялся.

– Так я же в другой богадельне был.

– Ну?

– На юге, в Рейкьявике?

– Ну? Поздновато ты мне об этом сказал!

– Просто я забыл ее название, но…

– Нет-нет. Тебя же наверняка объявят в розыск.

– В розыск?

– Да, сислюманн[10] хочет послать человечка, но я его попросил пока погодить, не хочу, чтоб ко мне начальство заявлялось, тем более сейчас, когда я недосчитался своей Сигрун.

Затем он высморкался в платок и ушел. Сколько же у них тут в горах стрессов! Он разговаривает прямо как какая-нибудь деловая птица из столицы. А я остался сидеть, словно непутевое избалованное дитя с новой тетрадкой. Едва не пообещал, что перестану поглощать кофе в таких количествах.

Через три ночи напольных тренировок я считаю себя готовым. Сгорбившись, ковыляю по чердаку к выходу, мимо сонного сопения мальчика и мычащей девочки, и меня переполняет энергия и новая жизнь. Половицы легонько поскрипывают, чулки шуршат, но не сильнее, чем перо, выводящее буквы на бумаге; я вывожу буквы по полу, а они не просыпаются. Вот здесь лежит фермер. Тот, кто принес меня в этот мир. По-моему, ему снится пятнистый человек. Завтра он пойдет искать ту овцу. Через окошко в фасаде луна освещает его штаны на табуретке, на вид влажные и тяжелые, как сбруя. Жизнь здесь ужасно грубая.

А вот и лестница. Тесная и темная. Кухня. Собака – моя сновязалка – спит в пристройке. Но перед тем как приступить к поиску источников для романа, я не удержался и все-таки заглянул в парадную гостиную. В старухиной двери тоненькая полоска лунного света. Заглянув к ней, я вижу, что ей снятся танцы. Гармошка на зеленом туне, и симпатичные пареньки затевают драку. Старушечка болезная! Я прокрадываюсь в коридор. Святый Шерлок на цыпочках без обуви. А что же он ищет? Приметы? Доказательства? Письмо от Фридтьоува? А может, просто книгу – почитать.

Дверная ручка громко крякает. Холодный запах сырости и два голых окошка. Часы повышают голос, и сердце стучит им в такт. Парадная гостиная. Убого обставленная. Тринадцать квадратных метров «цивилизации» посреди тундры. Изношенный старый диван и разрозненные кресла. Комод с вязаной скатертью и дурацким блюдом. Под одним окном карликовый стол, совсем особенный – мне кажется, я его где-то видел. Над диваном простая книжная полка – и ах, на ней сплошь овцеводческие книжки. Я передвигаюсь к окну. Промерзшая земля под лунным светом – ага, а вот и трактор. Древний, словно резиновоногое, ржавое, вымершее млекопитающее, которое спит стоя. Сон трактора: сельскохозяйственная выставка в какой-нибудь стране за железным занавесом. Развевающиеся красные флаги, оптимистичная публика. Солнце. А он тащит плуг, алея на поле. Без снов и грез все мертво.

Над столом висит календарь, изданный в «КО»: «Кооператив О́круга». Он украшен фотографией горы Снайфетль, кажется, черно-белой. Я снимаю его с гвоздя и подношу к бледному лунному свету из окошка. «Фото: Вигфус Аусгейрссон», – вот что мне удается прочитать. Черт, это что же – он до сих пор снимает? Фуси Аусгейрс из «Светоснимка» по улице Лёйгавег… да, номер семь. Мы прозывали его «Фуси спешит». «А потом я попрошу вас на пять минут замереть». Вигфус был, пожалуй, самым медлительным человеком в послевоенные годы. «Фотография – это мгновенное искусство. Поймать мгновение. Вот в чем моя роль». Но ему это так и не удавалось. Он всегда опаздывал. Когда он наконец настраивал свою аппаратуру, мгновение уже уходило. Ага, значит, теперь ты на горы переключился! Тебе это лучше подходит. Попросить гору Снайфетль пять минут не двигаться – легко. Хотя я же по нему некролог писал! Ага, теперь вижу: это же старый-старый снимок. И календарь – 1952 года. Что сочетается со всем остальным на этом хуторе.

Я вешаю его на место и перемещаюсь к книжной полке. Ежегодники Союза овцеводов. Самый свежий – 1951 года. Часы на стене на вид еще более старые, зато на удивление легкомысленно тикают. Разумеется, они датские. В их тиканье – соло на ударных, отличающееся какой-то шнапсовой легкостью, какая-то наигранная зеландская радость. Датский джаз. Как же его звали – этого, который с Асмундсеном играл? Я его встретил в баре в Копенгагене и влюбился в его подругу. После войны были красивые груди. А иногда к ним прилагалась стриженная под мальчишку голова – боже ж мой! Да, похоже, я был слишком умен для изящного искусства любви – и все же влюбился, и неважно, что я так влюблялся по пять раз в год. На двадцать минут. Мое сердце было чашкой, а любовь – кофе. И надо было торопиться выпить этот напиток до капли, пока не остыл.

Да, тиканье этих часов больше всего напоминает то, как барабанщик отбивает начальные такты мелодии. Мелодии, которая все не начинается. Вечность – всего лишь начало чего-то большего и лучшего. En, to, tre… En, to, tre…[11]

Стол: на нем лежит широкоформатная книга в твердом переплете. Старая датская лоция, которую здесь, оказывается, используют для записей насчет овец хозяина Хельской долины, а вернее, его отца: книга заполнена до половины, последняя запись датируется 1952 годом. Здесь ходят корабли под именами Черноголовка, Скотинка, Искорка, Носишка, Белоножка, Растрепка, Сигрид и Харпа. В графы «ankomst», «til», «fra», «afkomst» и «hjemmehavn»[12] тщательно внесены сведения о каждой овце: вес, состояние здоровья, день окота, мать и отец. Растрепка дочь Скотинки. Здесь вволю порезвился баран Носик под Рождество[13] в середине этого века. Но на титульном листе книги тщательно выведено толстыми корявыми буквами: «Хроульв Аусмюндссон». Интересно… Может, я как раз правильно прочитал на той повестке: «Фьёрд, 17 мая 1952»? Ее вручили ему в этой самой гостиной, и бедняга от этого впал в такую депрессию, что до сих пор из нее не выкарабкался?

Я снова смотрю на календарь. 1952 год.

Нет, постойте-ка: весной 52-го Хроульву было от силы года два! И по его душу уже пришел юрист! Немудрено, что с ним сейчас общаться так сложно. Нет, что за вздор я несу! А книга с записями об овцах? А ежегодники… Сейчас я вообще перестал что-либо понимать. Теперь-то видно, что у этого комплота есть научная основа. ЦЕЛЬ: КАК СЛЕДУЕТ ЗАМОРОЧИТЬ ЧЕЛОВЕКУ ГОЛОВУ! Часы на стене добавляют к этому свою лепту: наносят четыре удара мне по голове. Да, время – четыре часа ночи, а определить по этому такту год невозможно. Этот ударник-датчанин ни о чем не проговаривается, наверняка и он с ними в сговоре. Проклятый Фридтьоув! Я стою здесь в чужой гостиной – сбитый с толку человек на девятом десятке жизни! А на улице луна льет свои лучи, чтоб морозу было с чем бороться.

Я снова крадучись выхожу в коридор. Шерлок Холмский в растерянности. И когда я крадусь мимо опочивальни королевы долин, я слышу, как старуха произносит:

– Там кто-то есть?

Я застываю на месте, не зная, что сказать. Эта фраза доносится из-за полуоткрытой двери, из комнаты, в которой почти светло от луны.

– Нет, – отвечаю я. Это такое «нет», которое означает «меня нет», «нет, все обман», «нет никакой жизни после смерти».

– Господин встал?

– Да, – говорю я. Это такое «да», которое означает «да, я существую», «да, все хорошо», «да, я жив за могилой и смертью».

– Он куда-то собрался?

Я спешу к дверному проему вслед за своими очками и говорю в комнату:

– Нет, я… Я просто решил время проведать.

– О, оно-то, болезное, все точится, течет куда-то в безвсегошность, – говорит она как бы самой себе, но ее слова настолько необычны, что заставляют меня просунуть голову в дверь. Моя голова изголодалась по диковинным словам, словно врач – по редкостным диагнозам.

– Оно вытикивает взад-вперед, взад-вперед.

В ее комнате две кровати-развалюхи по обеим сторонам от окошка с крестообразным переплетом, в котором стоит луна. Старуха сидит на кровати слева. Та поставлена настолько близко ко входу, что дверь можно открыть только наполовину. Я ковыляю в комнату и сажусь на скрипучее ложе напротив нее. Она сидит посреди скомканного одеяла – вислогрудая нимфа упорства в грубой шерстяной майке без рукавов – и смотрит в пустоту, словно слепая, но на ее лбу все же просматривается слабый знак удивления: больше всего она напоминает совсем маленькую девочку, которая проснулась среди ночи и впервые открыла для себя темноту. «Седой кенгуру» здесь – неуместное выражение. Мы с ней ровесники? Нет, черт возьми, я еще не настолько стар. Луна освещает ее редковолосую макушку, всклокоченная серебристая волосня вздымается над головой, словно солнечная вспышка.

– Правда? А по-моему, оно нас все время погоняет. Подталкивает к обрыву. Время-то, – говорю я просто для того, чтоб что-то сказать, и мое высказывание напоминает фразу глупого бумагомараки на праздновании столетнего юбилея. – Но, надеюсь, я не разбудил почтенную фру? – добавляю я, чтобы омолодить ее.

– Не надо меня называть почтенной фрой, в этом толку нет. А сон один на всех.

– Ээ… но ты не спишь?

– У меня все сны закончились.

– А это точно?

– Ах, у меня это уже не сон, а месежка сплошная. А ты часом не голодный? Если голодный, я тебе кашу сварю, а то что же это я, в самом деле… – говорит она, готовясь встать.

– Нет-нет, спасибо. Я не голодный, – перебиваю я ее и тут замечаю, что на коленях у нее книга.

– А точно нет? Господину не стоит выказывать передо мной какие-то там манеры. Если человек хочет есть, а сам это скрывает – докучнее такой манеры ничего нет.

– Нет-нет, вовсе нет. Спасибо. А ты читаешь?

– Можно подумать, я читать могу! Но хорошо, если есть хорошая книга. Книга жизни. Сейчас он в нее про бурю напишет. И здесь все будет записано, все здесь будет по осени, – ласково говорит она и хлопает своей большой рукой, этой очажной метелкой, по открытой книге. Это наверняка какой-то фолиант о сельской жизни в старину.

Молчание. Она смотрит в пустоту, прямо перед собой, не встречаясь со мной взглядом, но так, словно видит насквозь всего меня и всю мою жизнь. Старые женщины ближе всего к Богу. Они и рожали жизнь, и видели ее смерть. Они стоят за скобками жизни. Позади и впереди двух дат в скобках, которые отведены каждому из нас. Они стояли там до того, как жизнь началась, и будут там, когда она завершится. Вечность – незрячая старуха, которая по ночам не спит, а читает при луне. Я стряхиваю с себя оцепенение и выглядываю в окно, точно бывалый сельский житель: снежно-бледная высокогорная пустошь, морозно-белый тун и полная луна, – и говорю:

– А ты ждешь бури?

– Да. Это все только обманчивость проклятая. А за светлыми ночами, в которые можно читать, пойдут другие главы: длинные, черные. Потому что ему так угодно.

Вдруг мне вспоминается другая женщина с такими же всевидящими по-ночному слепыми глазами, таким же всеведущим голосом и такой же манерой придавать словам какие угодно значения, кроме того, что они означают на самом деле, говорить все и ничего, – но это такое «ничего», в котором таится все. Я эту женщину знаю. Это моя бабушка. Да, она сильно напоминает мне бабушку с материнской стороны, Сигрид Йоуспесдоттир. Она тридцать лет считалась бодрой и полной сил и прославилась в четырех сислах своими ответами, стишками на случай, особенно хулительными стихами о пасторах. Сто лет упрямства. Да, такая она была! Язычница – и языкаста притом, до самой смерти; на всю страну славилась тем, как мессы срывала. Разносила на все корки моего дедушку, которого я уже не застал. Тридцать лет спустя после его кончины. Разумеется, она его и убила – одним лишь своим скверным характером, как такие женщины часто и поступают с добрыми мужьями. «Христос-то на кресте всего один вечер провисел, а я там полвека проболталась!» – таким было самое знаменитое ее изречение. Они с ним жили на хуторе под названием Крест в Эль-вусе. На юбилее Альтинга в 1930 году[14] она попросила утопить ее в Утопительном омуте[15] «в память о моей прабабушке». Пасторы боялись ее как черт ладана – эту перебивальщицу проповедей. «Да-да, вот именно!» – раздавался ее голос после каждого абзаца. «У тебя это от нее», – часто говаривала мама. «Поперечная натура или поэтический дар?» – «И то и другое!»

Некоторое время мы молчали вместе. Я сделал себе привычку доверять тем, с кем можно вместе помолчать. Может, эта старуха вновь даст мне точку опоры во времени? Я снова выглядываю в окно на белый свет и непринужденно говорю:

– Как странно, что людям взбрело в голову слетать прогуляться по луне.

Вот зараза! Это прозвучало так, словно я решил попритворяться ребенком.

– Да, это уж точно, – отвечает старуха, и, честно говоря, когда я это слышу, у меня гора с плеч сваливается. Но потом она продолжает:

– Правда, сейчас в горах много свету от луны не будет, и вообще, это глупость несусветная – рвануть в горы за одной-единственной овцой, когда с севера вот-вот буран нагрянет. И вообще, не надо овец женскими именами называть! Это люди так выпендриваются и в конце концов отрываются от других. За такое их ждет кара. Это ведь плотская любовь, будь она неладна, это она у людей покой отнимает, а потом они все переносят на бессловесную скотину…

– Ээ… То есть, Сигрид…

– Потаскушка она была, и я больше всех обрадовалась, когда она нас покинула. А сам господин обвенчан?

– Обвенчан? Да… да-да. Верно.

– Ага. И она тебе надоела? Она, болезная, с тобой плохо обращалась?

– А? Она… Моя Ранга? Вовсе нет. А почему ты так решила?

– Не каждый день джентльмен по белу свету скитается, тем более в это время года. Но естество рано или поздно всегда наружу вылезет. Теленка нельзя слишком рано на привязь сажать. Если им не дать перебеситься, они потом тебя так выбесят! Насколько мне известно.

Я молчу. Она разговаривает как героиня какого-нибудь романа.

– А когда вы поженились, ты был молодым?

– Насколько я помню, мне было пятьдесят два года.

– Ну да. Старый конь борозды не пропашет.

– Что?

– Но каждому человеку положена жена, иначе в нем, болезном, душа прокиснет – и тогда уж быть беде, быть беде, – повторяет старуха, затем замолкает, давая луне посветить на свои мысли, некоторое время жует свой язык редкозубым ртом, а потом тихонько произносит: – А потом эта жена умирает.

– Жена умирает, и что?

– Жена умирает, дети умирают, и душа умирает вместе с ними. А мертвые души даже хуже, чем прокисшие, потому что кислота сидит себе в желудке и не нападает на живое. Нет. Так в этой книге написано.

Она проводит рукой по раскрытой книге на коленях с ясным и точным звуком, с каким старая кожа трется о пожелтевшую бумагу, – звуком между поэтическим вымыслом и реальностью.

– А что это за книга?

Тут она, наверно, впервые смотрит на меня и проводит по странице пальцами. Словно читает шрифт для слепых:

– О, это та самая книга. Книга жизни.

Она читает Библию. Я эту книгу так и не дочитал. Может, я при случае возьму у нее почитать. Мне почему-то всегда казалось, что, пока не умрешь, надо успеть дочитать Библию. Я больше не собираюсь ее отвлекать, но мой внутренний Шерлок недоволен, ему хочется какого-то результата этой разведывательной операции на нижнем этаже, и перед тем, как встать с кровати, я прямым текстом спрашиваю ее, как бы нелепо это ни звучало:

– А какой сейчас год?

– Год? Ну, одна тыща девятьсот пятьдесят второй, разве нет?

За стеной часы бьют пять.

Глава 6

Пришла зима. Зима 1952 года. А я родился в 1912-м. Мне восемьдесят восемь лет. Все это становится чрезвычайно любопытным. Согласно моим расчетам, зимой 1952 года я жил в Испании. В Барселоне. И писал. Так что нет ничего такого особенного в том, чтоб пережить эту зиму вторично на родине, раз уж в тот раз я ее здесь пропустил. А что же я писал? Ах, да, я воевал с Бёдваром Стейнгримссоном, дамским угодником, обогатившимся на войне. Сиглюфьёрдским[16] цирюльником. Селедочная опера на семнадцать детей. Уж не помню, как эта книга называлась, да и сам сюжет помню не особо. На самом деле из этого романа я живо помню только один эпизод: комар-долгоножка, который напугал Криструн, мать Бёдвара, в конторе «фактора» в Сиглюфьёрде. Комара фактор убил, а взамен зачал вместе с батрачкой Криструн Бёдвара. Этот комар породил Бёдвара – одного из моих лучших персонажей. И роман на триста страниц. Я помню это потому, что с этим мотивом был связан большой риск. Я колебался: то считал его гениальным, то банальным. А вот Фридтьоув ни минуты не колебался и гениальным образом размазал этого комара по стенке. Мне было сорок. Я произвел на свет шесть книг. Уроженец Гримснеса, который и учебу-то толком не закончил, жил наполовину за границей, наполовину в сельской местности, а в столице разве что останавливался ненадолго в отдельные годы. Я – долгоножка, я перешагивал через столичную чернь и с покрытого навозом бугорка шагал прямо в забугорье, с подворья оказывался при дворе – с точки зрения рейкьявикской элиты непростительный грех! Ведь без нее никто ни за что не добьется славы! Так что я прямо-таки напрашивался на удар.

Прямо как комар. Долгоножка. В одном крошечном комарике из романа жизни больше, чем в целой нации без литературы. Так или не так? В трехграммовом тельце жил трехсотстраничный роман. Эта маленькая жизнь, зародившаяся у меня в голове, которая прожила ту часть дня и умерла, – она до сих пор живет. У кого-то на полке. Фридтьоуву этого комара убить не удалось, хотя для этого у него в распоряжении была целая газета. «Он не любит, чтоб в поэзии всякие комары летали», – сказал мне наш общий друг, пытаясь меня развеселить. Сам Фридтьоув писал стихи о камнях и о травинках. Самой живой его книгой были «Мхи» – цикл стихов обо всех видах мха, которые растут в Исландии.

Вот он лежит здесь на одеяле кверху брюхом. Последний комар этого лета. Комар-долгоножка; он пытается ухватить своими длинными ножками воздух. Настал его смертный час. Я убиваю его. Стираю его жизнь со своих пальцев – а как же его душа? У комаров бывает душа? Да, наверно. Только душа способна наносить уколы совести.

Бог наделяет душой всех, но порой ошибается и посылает человеческую душу щенку, а комариную – человеку. И такой человек становится критиком и всю жизнь жужжит вокруг тех лампочек, которые ярче всего горят. Писатель – это человек, который ни с того ни с сего получил целых семьдесят душ и всю жизнь изо всех сил старается от них избавиться. У актера душа маленькая, и ему надо брать взаймы другие. У политика душа потаскухи, которая всегда продается. А у потаскухи душа хитрая: она продает только свою плоть. У инвалидов душа такая прекрасная, что за это им пришлось поступиться чем-то другим. А у убийц души нет вовсе, поэтому они так и жаждут отнять ее у других. Фермер кормит семьдесят душ и отправляется в горы в поисках заблудших: пастырь душ. Мы боимся его, словно бога.

Хроульв встал ни свет ни заря и собрался в горы. Я столкнулся с ним на лестнице.

– Ну? Хух.

Он все так же бодр. Но сначала я заглянул в пристройку, чтоб посмотреть, что снится собаке. Мерцающая, зеленая, как листва, картинка над спящим черным мехом: словно кто-то быстро бежит с кинокамерой по густому лесу. Порой она останавливалась и нюхала деревья. Из этого много не выжмешь. И, по правде говоря, эта идея для новой книги вовсе улетучилась у меня из головы после того, что я узнал сегодня ночью.

Эйвис встает. Девчоночка родная. По вечерам она читает «Отче наш». В этом «отче» сквозит какое-то отчаяние. Она одевается без предрассудков, не боясь чужих глаз. Стеснительность у нее уже появилась, а достоинства еще нет. Бесцветные нанковые штаны для хлева, шерстяная майка, кофта, водолазка, синий свитер. Мода 1952 года.

Здесь случилась какая-то страшная трагедия. У меня есть догадка, что старый фермер, муж Души Живой, летом 1952 года умер во сне в парадной гостиной, и ее сознание так и застыло в том лете, а других дат там с тех пор не расцветало. И в гостиной ничего не меняли, и календарь оставили тот же. Лучше по этому поводу особенно не переживать.

А зима пришла. Дом дрожит. Уже три дня при ветре в тринадцать баллов. Музыка небес. Она началась очень медленно, в то утро, когда ушел Хроульв, с карканья ворона и ворчания старухи, а затем разразилась снегом с дождем, который стал просто мокрым снегом, который стал градом, который стал ливнем, который стал дождем со снегом, который стал метелью, которая стала снежной крупой, которая стала поземкой, которая стала белым чертом.

Ох уж эта страна разнесчастная! Когда сталкиваются ветра, дующие по двум разным направлениям, и какое-то время борются, пока один не победит, – в Исландии это считается штилем. И мы пользуемся моментом и пускаем ветры. Я никогда не слышал этих звуков в Италии, и это показалось мне достойным внимания. Хотя, наверно, это из-за питания. Все эти бесконечные добавочные порции кофе надо куда-то девать. Народы ветра – тихие и смирные, они учатся молчать, когда ветер дует. Народы штиля – бурные, вспыльчивые. Ураган внутри. Действительно, где-то же ему надо быть! Поэтому молодые поколения исландцев молчать не умеют, ведь они выросли в тепличных условиях, как цветы. Цветы слушают хиты. А если им не с кем поговорить, они берут и выступают по радио. Вот это болтливость! Даже телефонные разговоры по радио передают! И никто не слушает! Все эти вечно болтающие приборы на каждом углу в нашем обществе. Это бесконечное веяние болтовни. Словесный сквозняк. В моей юности было принято молчать, когда слушали радио.

Я спустился вниз. Я спустился, чтобы отметить третий день дуновения в кругу семьи – моей новой семьи. Мы сидим на кухне и слушаем бурю. Бурю за окном и какую-то пургу по радио весьма древнего вида, стоящему на буфете. Диктор совсем заблудился. Он кричит сквозь ветер: «У южного побережья… Правительство… траулер “Отто Ватне”…» – а потом его сдуло. Да, правительство сбегает из этой непутевой страны. Сейчас оно у южного побережья на траулере «Отто Ватне». После такой бури в стране явно станет чище. Честно признаться, я слушал новости с некоторым ожиданием: рано или поздно там должны сказать, что крупнейшего писателя страны похитили и держат в заложниках к северу от всяческого здравого смысла! Или про меня совсем забыли? Но вот диктор нашелся; он забрался в сугроб и оттуда кричит: «Выборы президента США!» и «Кандидат от Республиканской партии!» У меня начинает кружиться голова, когда он произносит его имя: «Дуайт Э. Эйзенхауэр».

Что за чертовщина!

Это уже не смешно. И мне больше не все равно. Вот ведь зараза! Я встаю из-за кухонного стола и с легким головокружением подхожу к буфету, где стоит радиоприемник в своей деревянной обшивке: подходящей одежке для передачи новостей 1952 года. Я склоняюсь к нему и долго смотрю на него. Нет-нет, это самый обычный радиоприемник, а не кассетный магнитофон, чтоб морочить старику голову. Я опираюсь рукой на буфет и пытаюсь перевести мой изможденный дух.

– Что? Что, господин? – спрашивает малец, подходя к буфету. – Погромче сделать? Хочешь новости получше слышать?

– А? Что? Нет-нет, все нормально.

– А я могу сделать погромче, – говорит он и поворачивает черную пластмассовую шишечку на приемнике.

«…которые пройдут седьмого ноября сего года…»

– Откуда у вас это радио? – спрашиваю я.

– Бабушка, где мы брали это радио?

– Приемник-то? Твоя мама его вроде у англичан брала.

– Да, его мама принесла. Он старый-престарый.

– Да. Во всяком случае, новости не совсем новые.

– Что? Новости старые? – как красив этот голосок, где во все, что она говорит, примешаны удивление и радость.

– В каком году ты родился? – спрашивает старик мальчика.

– В каком году? Бабушка, в каком году я родился?

– Одна тыща девятьсот сорок седьмом, – хмуро говорит его сестра, сидящая у кухонного стола позади меня с вязанием. Я разворачиваюсь и плетусь от стола к ней.

– А зачем это тебе? – спрашивает Постреленок.

– Значит, тебе пять лет? – отвечаю я.

– Да! Пять лет. И скоро мне надо будет выучиться читать.

«Отто Ватне». Его же давным-давно продали за рубеж. Сейчас он, небось, плавает по каким-нибудь портомойным озерам Южной Америки с останками правительства Исландии в кубрике. Значит, я перенесся во времени? Даже и не верится! Наверняка я когда-то о таком читал в завиральных книгах, которые накропали всякие грезобородые фаллисты из американских академий наук, – но чтобы… да что тут и думать! Радио-то не врет. Я сдаюсь. И сажусь.

– Давай почитаем! – не унимается он.

Старуха стоит у раковины и постоянно выглядывает в окно, словно капитан, который смотрит с мостика: прилагает усилия, чтоб дом плыл в надежную гавань.

А в доме качка. Мы попали в снегопад. Мне хочется вон.

Где-то в этом белом мире она отыскала уголь и задала его камбузу – плите в углу: черной шведскоязычной зверюге с трубой и четырьмя львиными ножками, – которая дает нам единственное в этой долине тепло, а сама при этом рада, что вернулась к своим обязанностям. Электричество в Хельскую долину не проведено. До сарая с динамо-машинкой тридцать метров, а видимость – всего на шестнадцать сантиметров. Девочка решает рискнуть, но бабушка и слышать об этом не хочет.

– А как же коровы, бабушка? Доить-то надо, – сквозь волосы произносит юная Эйвис.

– Да это, наверно, само собой устаканится, – отвечает бабушка и рассказывает нам о пасторе Гвюдмюнде из Верхней долины: он давным-давно потерял жену и детей, а паства от него отвернулась – и тут он затеял помирать. В последние дни он занимался тем, что – дабы избавить других от хлопот – копал сам для себя могилу на кладбище, и как раз примерял ее на себя, когда его призвал Господь. Когда его нашли, он так и лежал в ней, заледеневший и улыбающийся, и более того: «ширинка расстегнута и весь струмент снаружи: смерзся в ледышку и стоит торчком». (Я как будто слышу свою бабушку Сигрид: она была та еще похабница.) А финал рассказа был таков, что коровы так и простояли в хлеву целые три недели до тех пор, пока на кладбище не пришли люди, и заботилась о них собака. «Собака коров доила».

– А как, бабушка? Как собака может доить корову? – спрашивает мальчик.

– Ну, в сосках-то разница есть? Какая разница, один или четыре? – отвечает она, холодно смеется и всматривается в пургу на улице, словно заметила в кутерьме волн прямо по курсу пассажирский пароход. Затем она подносит к носу кончик фартука и утирает каплю.

– Бабушка, а «струмент» – это что?

– Это то, что у парня есть, а у девки нет, им ребятенка производят на свет.

Так проходит этот день: невероятные истории, бесконечные расспросы мальчика – но вот мы наконец принимаемся за учебу. Я учу его читать. Все получается неплохо, если принять во внимание наш учебный материал: «Надгробные проповеди пастора Бьяртни Хельгасона», изданные в Рейкьявике в 1917 году. В свете последних новостей весьма новый учебный материал, хотя он и отсылает к прошлому. Преподобрый Бьяртни жил в середине девятнадцатого века, а сейчас Постреленок читает нам одну его весьма живенькую надгробную речь по некой Каритас Магнусдоттир, дочери пробста, рожденной в Ватнсфьёрде в Исафьярдарсисле в 1777 году.

– «П-р-о-ш-л-о б-е-з м-а-л-о-г-о д-е-в-я-н-о-с-т-о л-е-т с т-е-х п-о-р к-а-к п-о-к-о-й-н-и-ц-а…» А что такое «покойница»?

– Женщина, которая умерла.

– Как мама? Мама однажды призрака видела. У нас в озере призрак есть. Он там погиб.

Это озеро, кажется, называется Хель. В нем лежат два брата. Уже триста лет лежат. Так мне старуха сказала. И среди их костей плавает форель – рыба, которую здесь никто не хочет видеть на столе. Здесь шестнадцать поколений прожило в голоде и семь тысяч поколений форелей умерло в глубокой и тучной старости. Голод – призрак, взрощенный суеверием, вскормленным глупостью, которая сожительствует с верой. Кто первым порыбачит в этом озере, тот слопает форель со вкусом эпохи заселения Исландии. Мальчик продолжает:

– «П-р-о-ш-л-о б-е-з м-а-л-о-г-о д-е-в-я-н-о-с-т-о л-е-т с т-е-х п-о-р к-а-к п-о-к-о-й-н-и-ц-а л-е-ж-а-щ-а-я з-д-е-с-ь в г-р-о-б-у в-п-е-р-в-ы-е л-е-г-л-а в к-о-л-ы-б-е-л-ь…» Сперва легла в колыбель, а потом в гроб? А вставать ей было вообще нельзя? – спрашивает он, сделавшись кладбищенски-серьезным из-за жестокого жребия этой Каритас Магнусдоттир.

Я в ответ предлагаю найти более удачную книгу для чтения, но он и слышать не хочет. По этой книге училась читать мама, а потом сестрица Виса. Впрочем, надгробные проповеди хорошо подходят к атмосфере в этой маленькой холодной кухне на востоке страны. Непогода все не унимается, вцепляется в крышу, колотится в окна. Сгущаются сумерки – с двумя свечками и старой керосиновой лампой, которую старуха приносит из своей комнаты. Девочка продолжает вязать этот свой лоскут, сидит, опустив голову, спрятав лицо под волосами. Старуха стоит на страде у раковины и плиты, вылавливает из кастрюли кровяную колбасу. Я уже настолько освоился здесь, что соглашаюсь на одну порцию. Внезапно проснувшийся у Господина аппетит, кажется, радует этих грустных людей, но за едой мы молчим: все сыты большими вопросами. Бабушка продолжает стоять у буфета и ест как охотник – держа в руке горячую колбасу, от которой отрезает ножом кусочки, и не спуская глаз с высоких волн темноты за окном. Я воюю со своей порцией. От нее красиво поднимается пар при холодном свете свечей. Ужинать, когда у тебя нет аппетита, – все равно что читать книгу, когда тебя посетило вдохновение. Кровяная колбаса. Давно знакомый приятный вкус: с первым кусочком мне вспоминается целый дом. Выкрашенный в белую краску дом на улице Лёйвар… Лёйг… Лёйваусвег. И Гюннвёр, моя старая кухарка. Я некоторое время гостил у Гюннвёр, я тогда книгу писал. Я всегда писал книгу… И вкус такой же специфический… да, это изюм. Она кладет в кровяную колбасу изюм, совсем как Гюннвёр.

– Наверно, папа сейчас голодный?

– О, он с собой еды взял и акулятину. Ничто не сравнится со стухленной акулятиной во время бурана, – произносит старуха.

– А когда он вернется?

Бедняжечка. Папин сынок. И вдруг мне хочется его подбодрить, тем более я это вполне могу. В голове у меня возникает картинка, на которой Хроульв идет к дому и ведет с собой овцу и собаку. Эта картинка сопровождается какой-то пророческой уверенностью, к которой мне нельзя привыкать. Ну конечно, я сейчас не только умею смотреть чужие сны – я еще и стал видеть будущее! Хотя в свете новейших сведений это понятно. Здесь же один сплошной повторный показ. Мне выпало вновь переживать собственную жизнь. Разумеется, я мертв.

– Он вернется, – говорю я скучно-мудрым тоном и впихиваю в себя кусок номер четыре.

– А когда вернется? Откуда ты знаешь?

– Вернется, как только стихнет буран.

– Да, это знает всезнающий, – произносит капитан, отправляя в рот очищенную картофелину.

Осилив один тоненький кусочек кровяной колбасы, я немного повеселел и считаю себя вправе немедленно выпить одну чашку кофе. Меня даже посещает мысль, что в этот час в кухне в Хельской долине весьма уютно. Несмотря ни на что. Такое кухонное единство перед лицом бурана. Эдакое печурочное прибежище посреди войны. Во мне вспыхивает желание побыть одному – я должен зафиксировать эту картинку – и я не буду описывать облегчение, озаряющее эти лица, когда я со светской вежливостью спрашиваю насчет… э-э, удобств.

В скверном зеркале над раковиной в туалете я вижу человека. Лицо. Так и есть: это я. Я на всякий случай спросил у него имя, но ответа не получил. Но этот печальный образ все же оказался гораздо бодрее, чем я опасался. Даже на щеках проступал бледный румянец – или это обман зрения из-за света свечи? Раньше я об этом не задумывался – а теперь заметил, что я без галстука. Я расстегнул верхнюю пуговицу и стал осмыслять свое положение в этом новом мире. А вдруг я – участник какого-нибудь новомодного «проекта», в котором старикам «дают возможность вновь пережить былые времена»? Специалисты по человеческому «я» воздвигли этот хутор, как воздвигают декорации, с новостями по радио, календарями и актерами-любителями, и запустили туда меня в надежде перезапустить мой мозг, освежить память. Наверняка они где-то тут, за фальшивой стеной. Только они забыли надеть на меня носки и повязать галстук. Нет, что за черт… Я перестал думать всякую ерунду и вышел. В туалете я ничего не сделал, но все же позволил им пребывать в блаженной мечте о результатах писательского труда.

Этой ночью мальчику приснился подводный сон. Он парил в голубом море вместе с овцами. Те гребли ушами. Затянутый сон, холодный, меня он не увлек. Я склонился набок и стал смотреть просветительский фильм о дамской моде начала века в – судя по всему – Бостоне или каком-то другом новоанглийском городе. Очень даже неплохой фильм. Все ясно. Девочке хочется городской жизни.

– Значит, нам так и суждено тут загнуться? В этой проклятой темноте? – говорит она на следующий день своей бабушке с неожиданной горячностью. – И есть какую-то заледенелую тухлую мороженую треску?! – кричит она на свою бабушку. Старуха удивленно смотрит на нее. Раньше никто не видел, чтоб этот ребенок злился. Горячая злость в студеной кухне. От лица Эйвис поднимаются струи пара, а из ноздрей Души Живой – хилые облачка. Я сижу за кухонным столом, закутанный в покрывало. Мальчик большими глазами смотрит на них из-под шапки. Девочка и бабушка. В сыром воздухе между ними – умершая женщина. И старуха пытается перетянуться через эту замерзшую могилу:

– Успокойся, ягненочек мой, а то ты так себя ведешь, как будто сейчас прямо конец света будет!

– А вот возьму и выйду!

– Да не выйдешь ты никуда! Ни на шажочек!

Но она уходит. Девчонку-подростка доконали холод и отсутствие света. Уголь вот-вот закончится, а буран все не думает кончаться – я такого не припомню. Она направляется в сарай. Видимость – руки своей не видать. Буран бушует словно война, шпарит как из немецкого пулемета. А она все равно собирается выйти. Наверно, от угла дома до сарая с динамо-машинкой протянута веревочка как раз на такой случай. Но девчонка? Двенадцатилетка? Она справится? Пристройка – словно преддверие ада, и мы лишь беспомощно наблюдаем, как ее ярость мощным рывком открывает дверь, а за дверью – неистовство. На пол внутрь дома валится часть сугроба, воздух наполняется мелким снежком. Она перешагивает через него и исчезает за порогом.

Старуха бормочет под нос:

Убежал малец в буран

и боится.

Ах, не приживется он

у лисицы.

Затем она снова бредет в дом, шаркая домашними тапочками – этими шерстянками с мозолистой подошвой. Мальчик бежит за ней с расспросами. Я задерживаюсь. Здесь стоит пузатая усталая на вид бочка с клеймом «СИГЛО», словно колодец из старой селедочной сказки[17]. Она напоминает мне Бёдди Стейнгримса. Здесь стоит крепкий запах животных на разных стадиях бытия. Вяленые пикши, копченые бараньи окорока, седло, бараний рог, изгрызенные кости на полу. Галоши фермера – в таком виде, в каком с ними расстался писатель. В маленькой аптеке Ибсена в Гримстаде его ботинки лежали в стеклянной витрине. Я бы не смог влезть в его обувь. Она мне на два размера мала. У великого писателя ноги-невелички. В Акюрейри в «Доме Давида» до сих пор хранят рубашки Давида Стефаунссона[18], отутюженные, сложенные, белоснежные. На буфете стоит ополовиненный пакет кофе 1965 года. Норвежцы, видимо, Ибсена обратно не ждали. Та витрина была заперта. А для исландцев поэты не умирают. Они всегда могут вернуться, подогреть себе кофе и надеть чистую рубашку. А где же теперь мои рубашки и обувь? Моя Ранга следит за тем, чтоб складывать мои рубашки и чистить ботинки. Галоши фермера мне не подходят: велики на два размера. Ботинки Ибсена запросто уместились бы в них. Жизнь – больше, чем литература. А это самовозвеличивание у нас, писателей, – просто раздражает! Мы пытаемся казаться значительными и делаем вид, будто останемся в веках из-за того, что вяло копошимся у кромки жизни, этой гигантской высокогорной пустоши, которую каждый день надо завоевывать, атаковать целым полком мужества, подзуживать ее пулеметными очередями нынешнего дня. Наполеон. Хроульв. Вот это были люди! Хроульв был автором собственной жизни. И он пошел гораздо дальше меня. На целый день пути при зимнем буране с севера, чтоб спасти одну лохматую душу с двумя ягнятами. А я едва мог заставить себя сходить в библиотеку за историческим источником. Хроульв был более великим писателем, чем я. Галоши сорок четвертого размера.

Проходят долгие холодные минуты, – но вот мальчик кричит: «Смотри! Свет! Бабушка! Она смогла!» – и нам становится легче дышать. В снежной слепоте тускло зажигаются две лампочки, хотя самой динамо-машинки сквозь бушевание вьюги не слышно.

Я задерживаюсь, чтоб подождать девочку. Сначала в пристройке, затем в кухне. Минуты идут. Полчаса. Вот уже начало смеркаться. Нет, сейчас мне не все равно. Откуда у меня такая ответственность? Я выхожу из кухни и вновь возвращаюсь в сапогах, которые мне велики, и затрапезном пальто, которое нахожу на вешалке, и ищу шапку и варежки. Старуха бормочет:

– Да вернется она, раз у нее в крови злость кипит. Вот увидишь. Ах, она там что-то насчет машинки разнюхивает.

Мальчик дает мне свою шапку – мой маленький соратник, – а Душа Живая продолжает ворчать, экая упрямица, и вот – я просто выхожу без варежек!

Я соображаю – когда мне с трех попыток удается оторвать от косяка примерзшую входную дверь, – что я не выходил из дому с тех самых пор, как прибыл сюда. Сейчас явно не самая подходящая погода для того, чтоб девяностолетнему отправляться на прогулку – но вперед же! Я окунаюсь в пургу, с голыми руками против дьявола. Пробираюсь сквозь сугроб у пристройки, а затем направо, вдоль стены дома, навстречу граду стрел, точнее, стрелам града, до угла, где горит фонарь. В очках и хорошо, и плохо. Я ни черта не вижу – но хотя бы глаза целы. Я отправляю свои пальцы – пловцов, чтоб они нырнули за канатом, и тотчас отдергиваю их к себе, скованный, как наручниками, стужей, но собираю все силы и, немного пошарив руками, нахожу этот канат. Я пробираюсь вперед, а фонарь светит мне в спину, иду, держась за канат, более-менее держа курс на замерзший, как каток, двор (хотя мне явно далеко до той скорости в сто километров в секунду, которую выдает подсвеченное фонарем неистовство), но мне приходится постоянно напрягать все силы, чтобы вырвать канат из замерзшей травы. Вскоре свет исчезает и канат становится моей единственной путеводной нитью. Белоснежка, мяукни мне![19] По-моему, я уже слышу тявканье динамо-машинки – но тут канат без предупреждения вдруг исчезает в пурге. Скрывается, как лисица – в нору. Но я все же удерживаю лису за хвост. Дергаю – а оно застряло. Наверно, там сугроб. Подбредаю ближе. Точно, сугроб. Вдруг передо мной встает гостиничный номер в Болонье. Зима 52-го года. Стены там были красными, печка теплая, хорошая. Да. У меня целых два дня ушло на то, чтоб найти гостиницу, где бы топили целый день. Я сидел там и писал, а в голове у меня был буран… Да, правильно, Болонья. Я начинаю щупать, шарить, сметать, копать, разгребать руками… применяю все эти слова, способные помочь старику, но в конце концов сдаюсь. Мне нужно найти другие слова. Надо подойти к материалу с другой стороны. Мне нужно спасти девчонку, так? Но кто она мне? Чуть важнее, чем эпизодический персонаж романа? Но писатель не дает своим персонажам погибнуть во время бурана. Он вообще не дает им погибнуть. Нет. Он их сам убивает. Да, а сейчас нить повествования скрылась в сугробе, и я должен довериться интуиции: я иду на звук. Динамо-машинка. Да, «иду» – пожалуй, слишком сильно сказано. Это, пожалуй, чересчур. НО ЗДЕСЬ И ТАК ЧЕРЕСЧУР! Слишком много слов! У этих стариков на небесах какой-то словесный понос. Слова без устали щелкают по моим очкам, я пытаюсь протереть стекла, а потом начинаю прорываться в сторону сарая, падаю, вот зараза, буран пробирается под одежду, я чувствую, как у меня по спине шарят холодные лапы, и больше не разбираю, где верх, а где низ. Девяностолетний человек барахтается в снегу. Наверно, выглядит потешно. Вот буран задул мне в ноздри. Это означает, что я лежу на спине. Какого черта. Мне кое-как удается подняться, и я ползу на четвереньках (передние лапы босы) на звук, и через долгое время я стою – правда, на коленях – нет, лежу – перед дверями этого шумного святилища. Да, сарай. Это он, почтенный! Хорошо бы сейчас нашарить рукой какую-нибудь дверную ручку. My kingdom for a knob![20] Хотя – что они понимают, местные боги, эти деревенщины! Можно подумать, они в Шекспире начитаны! Я посылаю своих пловцов на поиски дверной ручки. Они уже достигли стадии всетерпения русских «моржей» и плывут на спине. Ну что, ребята, вам это что-то принесет? Ну, дело ваше. Они съежились в костяшках и отчаянно плавают вверх-вниз по стенке сарая. Надеюсь, я не с задней стороны зашел? Неистовая снеговерть толкает меня в спину, и я чувствую, как холод просачивается в сапоги и жалит мои коленные чашечки сквозь английскую шерсть, но Хроульвово пальто выдерживает. А сам-то он, болезный, почему не стал его надевать? Наверняка ведь он сейчас голый по пояс, чтобы вьюга сделала ему массаж спины, – а потом он нырнет в сугроб перед обедом. Я на ощупь иду вдоль стены сарая, уклоняясь от бури, по ляжки в сугробах – и натыкаюсь на старого знакомого – канат. Автор снова нашел нить повествования. И сейчас для него что-то прояснится. Сейчас ему что-то станет видно в этом тексте, во всей этой гуще автоматического письма, низвергающейся с небес. Я держусь за эту нить, перешагиваю через нее и попадаю за угол – в то, что мы, исландцы, зовем убежищем от бури, а цивилизованные народы – «черти расперделись»: здесь ветер дует вертикально. «Ниже 7» – вот как назвали бы это в Метеоцентре. В общем, здесь все одно к одному. В этом царстве духа дует и сверху, и снизу, и с небес, и из преисподней. Без Бога не до порога… Нет, порог-то как раз тут, то есть дверь. Дверной ручки я не нахожу, а нахожу дырку. А в дырке веревка. Я стал лучше видеть. Очки больше не заслоняют мне взор. Очки? Да, а где же очки? Сейчас вой мотора заглушает вой бурана. Я отгребаю снег от порога ногами. Это занимает много времени. А еще больше времени уходит на то, чтоб согнуть пальцы. А вдруг ее нет в сарае? Пацанка двенадцати лет. Кто знает, на что способно такое существо? А может, ей было наплевать, что она не вернется? И в ее глазах читалось желание покончить с собой? Подростковый бунт? Когда вообще точно можно сказать, о чем думает другой человек? Наверно, никогда. И тем не менее это полвека было моей работой: догадываться и выдумывать, о чем думают другие. Двенадцатилетняя девчонка, мужчина в летах, старуха… «Однако лучше всего этому автору удается создание персонажей…» Да, так писали критики. Но сейчас от них проку мало, они кудахчут по своим клеткам на мозгогнездилищах в столице. Я отгребаю эти мысли вместе с последними комьями снега прочь от порога, и, хотя рука у меня сейчас слишком задубела, чтоб держать перо, ей все же удается подцепить пальцами веревочку и рвануть дверь сарая… Темно. Темнота с крепким нефтяным запахом и адским шумом. Сам сарай величиной с небольшой туалет, и машинка грохочет посреди него, словно черная блестящая зверюга неизвестного вида, привинченная к полу. От нее исходит нечеловеческое тепло, и я приближаюсь, даю глазам время разглядеть что-нибудь в этой темноте с помощью бледной снеговой белизны сзади. Я по-пенсионерски выкрикиваю: «Ау!» – но ответа нет. Я лучше всматриваюсь в глубину сарая и еще раз кричу «ау!». Машинка хохочет надо мной, и мне кажется, что сейчас я дошел в своей жизни до конца этой страницы. Что дальше?

Мне удается проковылять круг вокруг сарая, а потом я нахожу канат, и он ведет меня тем же путем обратно, к фонарю на углу пристройки. Сугробы подросли. Зараза, черт, дьявол, Фридтьоув адский! Не с пустыми руками же мне возвращаться из этой вылазки? Куда же она запропастилась? Я ее потерял? Белоснежка, мяукни мне! Уши у меня настолько онемели, что я больше не слышу бури. Град хлещет мне по спине, словно «дождь» на пленке в немом фильме. Да, прямо как в «Иване Грозном» Эйзенштейна. Я ощупью иду вдоль пристройки, но сейчас сугробы стали такими высокими, что стену потрогать нельзя – а где входная дверь? Входная дверь-то где? Это не пристройка? Тут буря изо всех сил чихает и уносит меня за угол дома, далеко от фонаря и… я успеваю лечь плашмя, пока она не унесла легкого как перышко старика на пустошь. С трудом встаю на четвереньки и на костяшках пальцев – холодных культях – заползаю в укрытие у стены, в безветрие и тень, там темный холодный сугроб, в котором можно сидеть. Вот в нем-то она и сидит: маленькая съежившаяся птичка, вся заснеженная в белом мраке, и глаза – как два камушка в сугробе. Я протягиваю руку. Приятно нащупать рукой варежку – ведь своей-то нет. Приятно нащупать рукой пальцы – ведь своих-то нет.

Глава 7

– А ну, выставь его в прихожую, пока мы едим! – выпалил Хроульв (неразборчиво, потому что губы у него потрескались от холода) мальчику, который захотел дать Барашку какао-суп. Барашек – новый член семьи, ягненок мужского пола, родившийся весной; он совсем без мозгов и замучил нас тем, что вечно твердит одно и то же. «Ча-аю!» – целый день блеет он из прихожей. Разумеется, он – британский аристократ, душа которого отбывает наказание, с ног до головы одевшись в исландскую шерсть.

– Ча-а-аю! Ча-аю хо-о-чу!

– Папа, но он же голодный! Можно ему какао-супа налить? – спрашивает мальчик. Он целый день твердит о какао-супе. Здесь это самая что ни на есть праздничная еда: уже почти Рождество. Здесь отмечают благополучное возвращение из снегов и с гор. Какао-суп – это их шампанское.

– Какао-суп, хух! А может, ему еще и стол в гостиной накрыть, и бабушку попросить ему блинов напечь, баранешке твоему?

– Но ему нужно чего-нибудь горячего, папа, он до сих пор мерзнет. У него от холода драже.

– Наверно, лучше дать ему чаю, – лаконично заявляю я.

Хроульв вперяет в меня взгляд, выковыривает из широкой щербины между зубами ягнячью коленную чашечку трехмесячного возраста, цокает языком и собирается что-то сказать, но у него выходит только:

– Ху!

Он даже более сердит, чем раньше. Да и я немного сердит. А как же иначе? Ведь у меня пальцы обморожены – едва могу держать ложку для супа – и легкие отшиблены. Хотя, учитывая мой возраст и предыдущие занятия, я еще не сильно замучился.

– Ах, надо было мне это сказать, – сочувствует мне старушка, наливает воду в кастрюлю, а потом ворчит, что Хроульв в горах совсем с ума сошел, «а это и раньше так бывало». Отрицать это нельзя. Хозяина «непогода переменила», как выражались во времена сельских почтальонов[21]. Я вспоминаю рассказ об одном бродяге, который на целую неделю угодил в буран на Хетлисхейди и потом заговорил фальцетом. С женщинами у него после этого не ладилось. «В него баба вселилась», – говорила моя бабушка Сигрид. Я не хочу уличать Хроульва в гомосексуализме, но в глазах у него проблескивает что-то новое – что-то он видел. Он как будто на несколько лет постарел. Он уже не тот – как Барашек, который блеет в прихожей и просит чаю.

– Все скулишь, как сучка в сугробе, – говорит он своей теще. – Мне оленьи рога слушать не надо…[22] А девка-то где?

– Пусть отоспится, она, болезная, мочевой пузырь застудила и уши отморозила.

– Хух. Но коров-то она не ушами доит!

– А еще она, кажется, руку себе свихнула, когда машинку эту поганую запускала. У нее плечо вон как распухло!

– Она растет. А это все одни сплошные оленьи рога, – произносит он и уходит на чердак. Бедный мужик! Оленьи рога? У него галлюцинации начались. Он съел глаза того ягненка и стал видеть все, что видел тот?

Это было героическое зрелище – почти во всем похожее на картинку, возникшую у меня в голове, – когда хозяин возвращался домой вниз по склону горы, вдоль замерзшего озера в сопровождении троих четвероногих: собаки и двух овец. И чем больше он приближался, тем яснее становилось видно, что на плечах у него туша: ягненок, которого съели сегодня же вечером перед какао-супом, сестра Барашка. От всех четверых веяло неким непостижимым спокойствием, некой сплоченностью, словно они были единой душой и единой материей: никакой разницы между человеком, собакой и ягненком. Непогода всех подружит. Человек шел первым, а овца бежала по кромке воды за собакой, словно они были сестрами из одного стада. Замыкал шествие Барашек. За собакой двигалась луна. Я видел, как над животным реет полумесяц на красном поле: турецкий флаг. Странное видение, просто слов нет!

Мальчик приветствовал своего отца тысячью вопросов, а ответ получил на один. Хроульв скоротал время тем, что перерезал ягненку глотку, а потом по кусочку стал отправлять в рот себе и собаке. Скорбящую мать он утешил стихами, хотя Сигрид вообще-то рифмы не любит. Затем он сам обратился в холодную дрожь, предоставив мальчику греть уши над рассказом о студеных свечко-днях в лачуге и чтить память, которая для него – не более чем помет на леднике. К ночи лицо хозяина оттаяло, что сопровождалось весьма гологрудыми снами. Там на замерзшем озере были миниатюрные ледяные девушки, безрукие и с большими грудями; согнувшись под тяжестью бюстов, они буквально ползли по льду. Это было что-то вроде балета, изображенного Сальвадором Дали, что бы это ни значило.

Девочке Эйвис, пока отец не вернулся с гор, дали поспать целые сутки – это был самый настоящий кинофестиваль! Из-за своего проклятого тщеславия я смотрел ее сны почти всю ночь, мне было любопытно: не появлюсь ли там я, хотя бы в маленьком эпизоде. Спасатель. Который так и не пришел.

Такого количества кинофильмов я не осиливал с тех самых пор, как несколько лет назад сидел в жюри в Салерно. Четырнадцать фильмов за четыре дня. Впрочем, работа эта была интересная и мне по душе. Но позвали меня туда по чистой случайности. Я наткнулся на интересного американца в гостинице в Амальфи – гостинице, в которой мне писалось плохо: из ее номеров все уже выкачали такие непохожие друг на друга люди, как Ибсен и Паунд, и с тех пор я старался не спать в кроватях тех, кто более знаменит, чем я. Этот американец искал кого-нибудь для жюри, в которое не выпустили поехать какого-то поляка. Итальянцы закатывали нам обильные пиры, надеясь, что их фильму дадут первый приз. В нем главную роль играла Софи Лорен, тогда еще молодая, и ее слава гремела повсюду, так же, как и ее бюст. Она присутствовала на показе и сидела в ряду перед нами – самая незабываемая шейка, что мне довелось видеть, – и в итоге жюри отвлеклось от фильма. Также я встретил там самого Феллини: он все время ходил в пальто в летнюю жару, носил шляпу и шарф, и закричал «Freddo! Freddo!»[23], когда узнал, откуда я. Гении вечно мерзнут.

Мне постепенно становится теплее. В этом мне помогает какао-суп. А сейчас этот чертов мужик гонит девчонку доить. Она сходит впереди него вниз по лестнице, словно последняя овца, которую пригоняют с гор. Сгорбившаяся, с вывихнутой рукой – и ни словечка не простонавшая с тех пор, как мне с большим трудом удалось вывести ее из сугроба. Мы целую четверть часа пробирались за угол и вдоль пристройки, а затем еще четверть часа ломились в двери. «Меня ветром сдуло», – только и смогла она сказать бабушке, которая тотчас примчалась к ней с тремя чашками отвара из исландского мха. Он выгоняет ее за порог со своим «хух!». Старуха бранит тирана, пока смешивает молоко напополам с чаем, а потом она выливает смесь в бутылочку и протягивает мальчику:

– Ну, постреленок, посмотри-ка: он это будет?

И карапуз выбегает в пристройку и успевает на время заткнуть рот сэру Уильяму Барашу. Под звук мощного сосания слышится, как хозяин, обувающийся в сапоги, ругается, что, мол, он только и знает что молоко хлестать почем зря. На заднем плане воет собака, которая после всех мытарств находится в худшем состоянии, чем Хроульв. Она с тех пор так и лежит в пристройке с сильным насморком, словно курица, высиживающая воображаемое яйцо, и позволяет даже Барашку, с присущим ему выражением чисто британского мирового господства, переступать через себя. Мужик потом хлопает дверью: он пошел в коровник – выкручивать вывихнутую руку.

Исландский фермер. И вся связанная с ним твердость и суровость. Он – моряк, застрявший на суше, моряк, которому в каждый рейс нужно тащить с собой еще и всю семью, а в придачу к ней еще и слабых иждивенцев вроде меня. Сейчас мы все видим, как это получается. И как вообще этот человек еще остался в живых после того, как на него обрушилась вся мощь небес? Хроульв – это такой человек: он не может умереть. И даже если смерть придет за ним с шестьюдесятью прокурорами, четырнадцатью коллекторами, главным в аду распорядителем принудительных торгов и судебным приговором от самого дьявола – он все равно никогда ничего не подпишет. Такой человек не может умереть, он может лишь отзвучать как величайшая симфония всех времен, когда дирижер свалился с подиума без сознания, а скрипачи больше не могут держать смычки, потому что у них все руки покрыты волдырями и стерты в кровь, – такой человек умрет лишь тогда, когда у Господа Бога не останется в запасе новых дней, когда его сердце пробьет больше раз, чем все в мире часы, когда вся-вся ночь закончится и на небесах исчерпается запас типографской краски.

Отец и дочь долго пробыли в коровнике, и она вернулась оттуда еще более пристыженная, пряча лицо глубоко под волосами. Я услышал всхлип. Всхлип, скрывшийся в сон, который у меня, честно признаться, не хватило духу посмотреть. Я бы предложил свою помощь. Если бы все мои пловцы не были поморожены – и да, если б я умел доить коров. Но мне с ранних лет были уготованы другие подойники. И другие вымена. Да-да. Меня уберегли. Меня и мои белые руки. Которые и мешка-то с мукой поднять не могли.

Слабышок ростком с вершок,

мало Эйнси[24] может.

Не поднять ему мешок,

да и торбу тоже.

Эта виса полетела мне вслед, когда меня послали к чужим людям. На восток, в округ Скафтафетльссисла. На восток, под ледники. Чтоб я там сам за себя отвечал. Там мне довелось бороться с моим первым критиком. Я сочинял для коров стихи каждое утро, когда пригонял их с пастбища. А фермер с Пустошей считал, что они из-за этого вздора стали хуже доиться. А мне казалось, они каждое слово проглатывали, а потом отрыгивали, чтоб из него получилась жвачка. Та часть года, которую я провел там, была прискорбной. Но от него я научился упрямству, упорству и трудолюбию. Каждое утро вставать в шесть утра и каждое воскресенье отмечать чисткой стойл. Да, наверно, мой отец был прав со своим «Пусть мальчик закалится», а вот мама наверняка ночей не спала из-за того, что мои «молочно-белые руки» оказались перепачканы всем этим навозом. Может, она хотела дочь? Сохранилась фотография, на которой мне три года и я в платьице. Двое моих старших братьев стали мощными столпами общества: один полицейский, другой фермер. А над столбами можно возвести арку. И она иногда бывает триумфальная.

Местность Эрайвасвейт, что означает Пустынная, в ту пору была отрезанной от мира, по обе стороны – большие реки без мостов. Желающему обзавестись супругой предлагались на выбор три фермерские дочки: дочь сестры, дочь брата и еще какая-нибудь близкая родственница. Мой фермер выбрал первый вариант – женился на дочери собственной сестры. Скорее всего, тем самым он призвал на свой хутор какое-то проклятие. Одной из ярких примет этого хутора было то, что на нем вечно шли проливные дожди. У хозяев было шестеро детей. Я с трудом различал их. Этими генами пользовались уже так часто, что у них у всех в лице читалась усталость – разумеется, та же, какая была на лицах у родителей в час зачатия. Эти люди, очевидно, все изнемогали от скуки. И даже ржанка, прилетающая по весне[25], не в силах была прогнать эту скуку. «Нечего тебе на птиц пялиться. Работать надо!» – сказала хозяйка, когда я наконец решился пропищать из-за тарелки скира с молоком[26], что прилетела ржанка. А у нас в Гримснесе ее первый щебет всегда отмечали оладьями.

На том хуторе были еще работники, старше меня, похожие на тех, кто сложил обо мне тот стишок. Это были парни с востока, с Лагуны, и фермер все хлопотал, чтоб свести их со своими скучающими дочерьми, – но, кажется, безрезультатно. По последним сведениям, все эти братья и сестры так и живут там, никто не завел своей семьи. Но тех парней я все же «победил» позже тем летом, с помощью своих первых непристойных стихов. Мальчишку-импотента, сочиняющего похабные стишки, можно уподобить поэту-латынщику из гимназии: сам пиит не разумеет собственных стихов, а учителя надрывают животы от смеха. Но каждый раз, когда те парни с востока смеялись, я вспоминал, как смеялись работники нашего хутора, когда я пытался совладать с мешком. «Мало Эйнси может…» Ага, вспомнил! Я вспомнил, как меня зовут! Вот же зараза!

Глава 8

Через несколько дней во дворе хутора Хельская долина стоит джип. Это заставляет меня подняться. Как приятно увидеть автомобиль! Он вызывает у меня тоску – мне хочется домой. Домой в Грим-снес. Домой в настоящее. По-моему, этот рыдван «Виллис» такой же, как и все остальное здесь: послевоенного образца. Все мои машины! Где они теперь! От них остались только слова в стишке:

«Русский джип»[27] и «Ягуар»,

развалюха «Скаути»,

«Симка», «Лада Самовар»,

«Форд Зефир» и «Ауди».

«Лендровер», «Фиат», «Лапландер»

и «Линкольн Континенталь»,

«Вольво Амазон», «Вагонер»,

«Виллис», «Опель» и «Вуксаль».

Ага, это я помню. Я начал вспоминать это все. Имя и адрес – да, и Рагнхильд! Рагнхильд – вот как ее зовут, родимую – мою жену! Моя Ранга – и мальчики. Мальчики – Гюннар и Хельги. А тот стишок у меня получился какой-то расхлябанный. Хотя поэтическая вольность в нем только одна: «Самовар». А «Вуксаль» я купил сдуру у своего старшего сына Гюннара исключительно ради рифмы. Больше всех мне нравился блаженной памяти «Ягуар», который был единственным представителем своего вида в нашей стране и умер в одиночестве. Зверь из джунглей на мерзлоте. Его купило за бесценок Кинообщество. Но как же удобно было в нем сидеть и насколько легче переносить городскую суету! У людей сразу пропадало всякое желание лезть к человеку, выходящему из такого автомобиля. Это была пугливость мелких душонок – близкая родственница зависти; а с обеими этими кузинами мне в свое время долго пришлось мучиться. Итак, кухня:

– Здравствуйте, меня зовут Гейрлёйг Лофтсдоттир, – говорит женщина лет пятидесяти, пожалуй, чересчур бодрая, и протягивает мне руку.

– Здравствуйте. Эйнар Йоуханн Аусгримссон, писатель, – отвечаю я.

– Ну? – отзывается Хроульв. Он смотрит на меня с удивлением.

– Да, я только сегодня утром вспомнил, – объясняю я.

– Эйнар Йоуханн Аусгримссон? – спрашивает рыжебородый.

– Да.

– Да, здравствуйте. А это Йоуханн Магнусон, мой муж, фермер с Болота, председатель сельской общины, – говорит бодрячка, пока я здороваюсь с ее малоросликом мужем.

Изобретатель Йоуи с Болота. Он здоровается как настоящий работяга: смотрит не на меня, а на то, что он делает: на рукопожатие. Йоуи – немолодой мужик, стоит согнувшись, спина сутулая, голова набекрень; больше всего он похож на гнутый гвоздь, который Господь собирался забить в свое великое творение, да попал по шляпке криво, но исправлять ему было неохота, и он оставил все так. Поэтому создается впечатление, что Йоуханн не весь здесь, а наполовину – в творении господнем. Всклокоченные седые волосы – словно атмосфера с небольшой облачностью вокруг шара-головы, лысина белым-бела, а лицо красное. Он молчит, утягивает свою руку обратно – на пальцах почти нет ногтей, они толстые и продолговатые словно инструменты, которыми без конца пользовались, – в другой руке он держит шапку и, безмерно радостный, садится обратно за стол и начинает вкручивать кофейную чашку в столешницу. Изображает на лице гримасу-улыбку и вперяет взгляд в чашку сквозь толстые очки в черной роговой оправе, какие носили… то есть носят в эту эпоху, в которой я, судя по всему, непостижимым образом очутился.

Он напоминает мне Сигюрлауса с Холма, Лауси Электрюка, который смастерил для брата Торви сеноворошилку. Он сварил ее из арматурин. Он был целой цивилизацией, состоящей из одного человека. Отшельник, живущий на отшибе, который никуда не ездил, а все изобретал у себя дома. Изобрел морозильник, смастерил бензиновую зажигалку, собрал электрочайник. И с гордым видом показал все это мне. К тому времени электрочайники уже несколько лет как продавались в кооперативе в Сельфоссе. У меня просто слов не было. Он был типичным исландским гением: всегда опережал свою эпоху – да только сама эта эпоха всегда плелась в хвосте. Лауси Электрюк. Мал да башковит. Иногда его еще звали «Элемент». Его любимым присловьем было: «Тут же элементы есть». Его главным шедевром был самодельный пневмотранспортер для сена. Едва закончив его, он пришел домой к брату Торви – и застал его сгребающим сено в свой транспортер, новехонький, фирмы «Глобус». Судя по всему, после этого Лауси Электрюк на наш хутор уже не заходил. Вечная ему память.

– А ты ведь здесь уже больше трех недель? Хорошо тебе у Души Живой, а?

Гейрлёйг – это громкоговоритель. Ее лицо – явление костлявости народу: в нем все стремится вон: вздернутый нос и высокие скулы натягивают кожу серо-стального цвета, и даже передние зубы тянутся ко мне, и лишь очки не дают глазам вылезти из орбит и покинуть эту голову, поросшую осенне-жухлым, но крепеньким кустарником. Эти бутылочные донышки превращают ее глаза в глядящую на меня в упор старую сказку. Как будто она Андерсена обчиталась. Она – маленький, старенький и гаденький утенок в очках. Честно признаться, я уже начал беспокоиться, что у нее веки не смогут по-нормальному закрыть глаза, потому что им слишком тесно за этими стеклами. Супруги-очкарики. С их появлением в этой хельской хибарке как будто стало культурнее. Фру одета в красную клетчатую рабочую рубашку, движения у нее – когда она уступает мне место – бодрые и быстрые, она худощава, а бюст у нее едва виден, словно заросшие руины хутора – давненько там никого не доили. Она носит брюки. Светлые толстые бархатные брюки, и подпоясывает их туго и высоко – от гордости. Она слегка по-комичному довольна собой в этих брюках. И из-за этих брюк ничего другого в кухне уже не видно. Хроульв раньше никогда не встречал взрослую женщину в брюках. Гейрлёйг:

– Женщина не будет свободна, пока не начнет носить брюки!

– Свободна? – переспрашивает Хроульв.

– Да. Например, я в брюках управляюсь с дойкой на пятнадцать минут быстрее, чем в юбке. Это все равно что заново родиться.

– А что на это скажет председатель общины? Женщина – и вдруг в брюках.

– Э-э, я… ну, это… – отвечает изобретатель, корчит еще большую гримасу и по-прежнему не отрывает глаз от чашки, которую вертит на столе.

– Ну, например, я уверена, что Тоурунн показала бы гораздо лучший результат на соревнованиях, если бы не решила выступать в национальном костюме, – продолжает фру.

Это вызывает у меня интерес, и меня вкратце просвещают о Тоурунн Сигтриггсдоттир с хутора Передний Гребень, теперешней рекордсменке Исландии по метанию молота. А в остальном меня мало интересует этот разговор 1952 года выпуска.

– Ах, вот как! – встревает старуха и отряхивает свой передник; она восемьдесят лет простояла у печки и раковины, у нее в curriculum vitae четырнадцать домов из дерна и один каменный. Десять юбок и, я полагаю, столько же детей.

– Ну нет, Алла, ты же из местности, что ушла под воду, и время у тебя другое. А для современной женщины юбка – это оковы. Будущее за штанами.

Рыжебородый при словах «современная женщина» дергается, шарахается как конь от тавра, фыркает.

– Нет, так и воспаление схлопочешь, и детей рожать не сможешь. А где тогда их из-под себя выпускать? – спрашивает Душа Живая.

– Ха-ха-ха! – хохочет фру с Болота. – Из-под себя! Аллочка, брюки вообще-то снять можно.

– Не поверю, что женщина станет при мужиках брюки снимать! Они ждать-то согласятся?

Хроульв, видимо, хочет пресечь дальнейшие подробности об интимной жизни старухи, которую, как вдруг оказалось, зовут Алла, и он говорит, обращаясь к скатерти:

– Я всегда предпочитал, чтоб мои женщины были прикрыты занавеской. В моей юности считалось, что если у женщины все насквозь просматривается между ног, то это к неудаче. Предвещает мокреть. И кровавый дождь.

Тут вмешиваюсь я:

– Э-э… кровавый дождь? А что это?

– Ну? Писатель – а не знает, что такое «кровавый дождь»?

– Нет. Не помню, чтоб раньше слышал такое слово.

– О-о, это такой гадкий дождь, который не к добру.

– Ну что, Эйнар, ты много книг написал? – спрашивает большеглазая.

– А? Да… да-да. Только я большинство из них позабыл.

Хроульв явно по горло сыт той ерундой, которая творится вокруг меня. Он медленно поднимается и выходит в коридор. По-мое му, он держит путь в парадную гостиную.

– Да. Вроде я твое имя где-то встречала. Я уверена, что читала какую-то из твоих книг. А с книгами часто так бывает, что они остаются с человеком на всю жизнь, только он сам этого не знает. Эйнар Йоуханн Аусгримссон. Да, ей-богу, мне это имя знакомо.

Вот зачем она пытается сделать вид, будто мое имя мне знакомо! Ведь в 1952 году я, конечно же, еще не был знаменит на всю страну. Это случилось только потом. Как вот прикажешь все это понимать? В глубине души я надеялся, что эти автомобильные супруги несут с собой другую эпоху, какую-то разгадку всей этой путаницы со временем. А это оказались всего лишь светлые бархатные брюки.

– На самом деле мой творческий псевдоним – Эйнар Й. Гримссон, – говорю я, просто чтобы не молчать, и чувствую на своей ноге какую-то возню: малыш-светлоголовик лежит под столом и играет со своей лошадкой – тонкой овечьей берцовой косточкой, дает ей «проскакать» мне по подъему ноги.

– Ну? Я вижу, дела все лучше и лучше. – Хроульв встал в дверном проеме с бумагами в руках.

– Папа, а сестрица Виса в брюках! – раздается голос мальчугана из-под стола. – Значит, она не женщина?

– Угомонись, – говорит Хроульв, и я вижу, как он бросает взгляд на Эйвис – которая молча стоит одна в другом конце кухни, опираясь на буфет, словно будущая манекенщица – а потом снова ретируется на свое место.

– Да, наша Эйвис станет современной женщиной, ведь она развита, и учение ей легко дается, и, я надеюсь, ей удастся познакомиться со всем тем, что предлагает современность, и воспользоваться им, – если от меня тут что-то будет зависеть. Я уверена, что ее мама согласилась бы со мной. Ей нужно только самой заботиться о себе и не спешить вступать в брак до тех пор, пока не найдется достойный кандидат. Ведь она наделена многими талантами и далеко пойдет по пути просвещения – наша Эйвис, – говорит фру с Болота, желтозубо улыбаясь.

– Вот не надо из нее неумеху городскую делать, хух!

Ach so. Он сказал «неумеха городская». Интересно. Я порой называл так Фридтьоува в письмах. И сейчас этот распроклятый фермер пользуется случаем и состраивает на лице одну из этих своих несносных ухмылок, кладет на стол письмо и подталкивает его к Йоуи, словно козырную карту при игре в вист.

– А вот и кое-что для почтмейстера, – говорит Хроульв, обнажая щербинку между своими торчащими передними зубами; морщины у него на лбу глубже всего над глазами, а дальше к лысине мельчают.

– Э-э… да? – поскрипывает Йоуи. Голос у него такой, словно в горле вертится ржавый винт. Он прекращает ввинчивать чашку в стол, берет письмо и подносит к очкам.

– …Ну вот… – говорит он, убирая письмо от очков, но продолжая разглядывать его.

Я сижу рядом с ним, и, хотя свои очки я потерял при давешней вылазке во двор, я вижу, что имя и адрес на конверте аккуратно напечатаны на компьютере. Ничего себе! Это же письмо, которое написал я! Он, зараза такая, его в город не отвез!

– Это я принес? – недоумевает Йоуханн.

– Нет-нет, это он, писатель, хочет его в столицу отправить. Небось мы скорее его самого туда отправим.

– 101 Рейкьявик… – в устах почтальона это звучит странно.

– Да, это… короче, это абонентский ящик, мой ящик в издательстве, – пытаюсь выкрутиться я.

– Да, хорошо, что нашему писателю пока есть кому писать письма, – говорит Рыжебородый. Черт бы его побрал!

О да! Значит, я написал письмо самому себе! «Дорогой друг – Твой Э.». Как же по-дурацки это звучит! Значит, я разделил участь всех тех писателей-самокопателей, которых встречал на своем веку. «Я пишу прежде всего для самого себя» – так это называлось во всех их совершенно безнадежных интервью в газетах. И они еще надеялись, что читатели тотчас побегут в магазин за этими письмами от руки к мозгу! И еще обижались, что у них книги не распродаются! Один сплошной онанизм – вот что это такое! «Прежде всего для самого себя». Обман в чистом виде. Я для самого себя никогда не писал. Я писал для всех других, кроме самого себя. Это присутствует уже в самих словах. Книги издаются. Писатель дарит читателям рассказ. А книги тех писателей просто выносили вон. К ним же домой. Как какие-нибудь письма. Хотя Тоурберг свое письмо Лауре адресовал[28]. Хотя это, конечно же, не творчество, а длинная нудятина, которую несчастная женщина, разумеется, и читать-то не захотела. И как только этого Тобби-Безумца[29] стали считать «маэстро»? «Маэстро Тоурберг». Хух! Этот человек и выдумать-то ничего толком не мог! Только возводил напраслину на других и записывал собственные причуды и наиглупейшие странности достойными слез буквами! В этом поэтического вымысла не больше, чем в «Дневнике погоды», который он вел целых пятьдесят лет, словно какой-нибудь деревенский дурачок, и который, тем не менее, показался достойным целой телепередачи! «Здесь маэстро записывает температуру воздуха…» За что сотрудникам Метеоцентра такое наказание?! Нет, сейчас сия тетрадка лежит в каком-нибудь «пе́рловом» отделе центральной государственной библиотеки, никчемная и никем не читаемая, как и все книги Тоурберга Тоурдарсона. Сумасброд, которого чересчур переоценили. Абсолютно голый на взморье, делает гимнастику по системе Мюллера. А разве тогда не было запрещено ходить голышом в общественных местах? Как вообще вышло, что его так и не арестовали?

Да, конечно, они писали только для самих себя, эти маэстро-самокопатели. Модернизм считал читателей низменными. И ничего никому не хотел отдавать. Мол, публика глупа. Они называли ее «пубой». «Это, конечно, не для пубы». «Пуба нас не поймет». Да, видимо, они не хотели, чтоб их вообще кто-то читал! Если книга расходилась в более 200 экземплярах, это считалось не – удачей. На того, у кого книги хорошо продавались, смотрели косо. Если книга популярная – значит, плохая. Элитаризм несчастный! А ведь в душе-то они все наверняка были коммунистами. Коммунисты вне Праги и Венгрии. Принимали печали народные близко к сердцу. Только этот народ был, очевидно, слишком глупым и не хотел их избирать. Ах, мне выпало жить в эпоху чудачеств!

Лишь однажды за весь мой длиннописьменный век я не хотел, чтоб меня прочитали. Мне было девять лет. Мой первый рассказ напечатали в газете «Тьоудольв», которая издавалась в городе Эйрарбакки, и папа сидел в бадстове[30] и читал ее, когда я вошел. Как же сильно я желал, чтоб папа никогда не отложил ту газету, чтоб он сидел с ней до самой смерти. Да, мне казалось, что эта короткая ребячья заметка в пасхальном выпуске «Тьоудольва» его убьет. Я об этом не подумал, когда мама посоветовала мне послать этот рассказ в Эйрарбакки. «Надгробное слово по теленку, рассказ Эйнара Й. Аусгримссона с Хутора на Гримснесе, мальчика девяти лет». Довольно красивое воспоминание, на двести слов, посвященных тем двум неделям, что были отпущены на этом свете теленку Мауни. Папа зарезал его. А сейчас и меня зарежет. «Сын, ты пишешь как барышня-эльфийка», – только и сказал он, отложив газету, а мои братья захохотали. Появился «Эйнси – девчонка эльфийская». «Рассказ мальчика девяти лет, ха-ха!» Вот зачем им надо было это так подчеркивать? Неужели у меня и впрямь все вышло так по-девчачьи? Я положил перо на полку. Там оно лежало тринадцать лет. Но чернила на нем не высохли. И вот я все еще сижу здесь, в том же положении, и хочу, чтоб мужики прекратили обсуждать мою писанину в конверте, это «Надгробное слово по мне самому, рассказ мальчика восьмидесяти восьми лет».

– У тебя песчаная машинка есть? – спрашивает Йоуи.

– А… что?

– Так аккуратно написано.

– А? Печатная машинка? Ach so. Нет-нет. Я… у меня всегда почерк красивый был.

– Я как раз восхищаюсь, какие у тебя руки красивые, – раздается голос Гейрлёйг, и она таращит на меня свои блюдца.

– Да, он явно белоручка, – говорит хозяин Хельской долины.

Ну все, довольно! Мне никогда не нравилось отвечать на вопросы обо мне самом, особенно от незнакомых. Я расспрашивал сам. Люди полезны, пока к тебе не полезут. Единственные люди, которые имели для меня в жизни какое ни есть значение, – это мои герои. Бёдди Стейнгримс был мне даже роднее моего отца. Я по меньшей мере неделю потратил на его похороны, а попрощаться с отцом мне выбраться не удалось. Я тогда за границей был. К счастью, тут вдруг вступает лорд Бараш и спасает положение короткой вежливой репликой о том, что сейчас настало время пить чай. «Ча-я-я-ю!»

– Ну, малец, посмотри, не найдется ли у твоей бабушки чего-нибудь для ягнешки! – говорит Хроульв, и мальчик удаляется в прихожую, пока старуха наполняет бутылочку.

После долгого молчания Йоуи наконец подает голос.

– А что, собака-то плоха стала?

– Ах, она, болезная, стала сдавать. И помощи от нее все меньше. Какой прок брать с собой в горы собаку, которую приходится полпути тащить на себе? А самое худшее – что она есть почти не хотела, свежую убоину, ягненка, которого я, по великой щедрости, для нее зарезал.

– Да, нынешним собакам сырое редко нравится.

– Ах!

– А ярка? Говоришь, она хорошо дошла?

– Да. Чего у овцы не отнять – так это того, что она может очень далеко пойти, живя лишь одним днем. Эта скотинка – просто гениальное творение.

– Да-да, это у нее все от глупости. Я долго считал, что чем животное глупее, тем выносливее, да, а еще, так сказать, счастливее.

– Ху. По-моему, хозяин Болота больше смыслит в своих машинах, чем в овцах, – говорит Хроульв, вставая. Он подпоясывается. Я замечаю, что из-под пояса брюк выглядывают желто-белые кальсоны, и меня пронзает причудливая мысль, что я сам же одел его в них. – Вернете мне девчонку на второе воскресенье адвента. Я в этом году буду рано случать овец и заеду в Долину за бараном, – выпаливает Хроульв – и вот его уже след простыл. Как получается такой человек? Молчание. Потом Йоуханн берет мое письмо, собирается встать и говорит:

– Ну, Лёйга, мне нужно залезть под машину.

– А ты с нами поедешь, да? – спрашивает меня фру.

– А? Я? А что мне там делать?

– Разве он тебе не сказал? По-моему, для тебя так будет лучше. Мы обязательно постараемся разобраться в твоей ситуации.

Она говорит со мной как с ребенком.

– Да, наверно, так лучше. А как там у вас на Болоте – телефон есть?

– Да-да. Ты знаешь, по какому номеру звонить?

– Э… на самом деле нет.

– Ничего, разберемся. Все будет хорошо.

Глава 9

Я радуюсь предстоящей поездке как ребенок. Болото звучит как Болонья, Бомбей, Берлин. Я сижу на переднем сиденье джипа, с громким грохотом несущегося по промерзшей сугробистой дороге через хейди[31], хотя сомневаюсь, что скорость у него больше 30 км/ч. Я начал было нашаривать ремень безопасности – но спохватился и притворился, будто я восхищаюсь хорошим изделием, и провел пальцами по оконной раме: «Отлично сработано!» Да, у меня уже настолько прибавилось сил. Гейрлёйг рассказала мне историю этого джипа. Этот британский вояка обжился в исландском доме, построенном из выкинутой морем древесины, приплывшей с Кольского полуострова. Джип был своеобразным памятником совместной победе союзников. Боковые окошки в него добавили исландцы; они затянуты непрозрачными мешками из-под удобрений. На них написано: «Государственный завод по производству удобрений». Так что холод здесь такой же, как на этой хейди. Хейди Хельской долины – Хельярдальсхейди. Здешняя топонимика скупа. Впереди солнце меркнет за приземистыми и довольно неубедительными горными хребтами. А за ними можно разглядеть еще более отдаленные горы. Водитель низко сидит за рулем в своем серо-зеленом пальто. И судя по всему, контакт с машиной у него хороший, он разговаривает с мотором как с конем и произносит «Ну, давай!» каждый раз, когда переключает передачу. А на заднем сиденье – фру и девочка Эйвис со всеми своими пожитками в котомочке; при всем своем молчании она явно так же, как и я, рада вырваться из этой адской долины.

– Ну, сейчас тебе откроется вид на Восточноречную долину. Правда, красиво? А вот, смотри: там Болотная хижина! Сейчас ее забросили. Оттуда родом Йоуфрид, мать нашей Эйвис. Они там жили – старый Тоурд и Душа Живая. Десятеро детей у них было! – кричит Гейрлёйг. Да-да, вот именно.

Она школьная директриса и со мной все время разговаривает как с учеником. Меня это раздражает – просто сил нет! Я в жизни много чем занимался, но вот периода ученичества у меня никогда не было. «Абсолютный гений с рождения, – сказал про меня индийский мудрец на углу тупиковой улицы в Каире, – тебе и в школе учиться не надо было». И этим он раз навсегда избавил меня от комплекса недоучки. Я ничего не учил с тех пор, как бабушка Сигрид объяснила мне, семилетнему, правила аллитерации в стихосложении.

У подножия хейди на снежной глади возвышаются два сугроба в память о праотцах и праматерях. 7000 летних дней погребены под снегом. Корни этой девчушки – в сугробе. Но в ее глазах искрятся горячие снежинки. «Она – прибитый к земле цветок» – вот такая фраза сама собой пишется у меня между висками. Супруга велит своему Йоуи остановиться, даром что я не прошу, чтоб я мог открыть дверь и рассмотреть Болотную хижину. Он дважды произносит «Ну, давай!» и тормозит. Перед сугробами стоят два полуобрушившихся деревянных фасада, показывающих, что это было человечье жилье, мир десяти детей, а перед ними стоят два коня, словно лохматые мамонты, и смотрят на нашу машину. Я на миг задерживаюсь, надеясь, что эти приятели сообщат мне нечто важное.

Но они говорят только: «Здравствуйте!»

Восточноречная долина более безлика, чем Хельская, но выглядит более пригодной для житья. Над низкой заснеженной горой навстречу нам: четыре темные тучи медленно плывут в сторону моря. Они вполне могли быть родом из девятнадцатого века, и они говорят мне, что даты неважны. На востоке золотое сияние. Солнце зашло. И время – наверняка четыре или пять часов. Когда-то я сказал бы, что это – небо на все случаи жизни. Шесть видов облаков. Два ворона. По дну долины змеится небольшая речушка с горной водой, и водитель застывает на броде. На пол машины просачивается вода, а я осознаю это не сразу: ноги у меня промокают. Еще не легче! Уж мог бы и предупредить! Это не джип, а развалюха какая-то!

Йоуи уговаривает машину подняться на склон. Не разбираю, что он сказал.

Вся радость ожидания у меня улетучилась. Не могу представить себе ничего хуже, чем промочить ноги. И моим дорогим лондонским ботинкам от этого тоже несладко. Это все – ерунда полнейшая! Хутор Болото стоит на конце косы, пересекающей долину поперек, да-да, это весьма справный двухэтажный каменный дом, в котором на каждую боковую стену приходится по шесть окошек, на фасад, белый с красной крышей, – по два, а сбоку хозяйственная постройка того же цвета. И такой хутор назвали Болото? Скорее уж Возвышенность. Вокруг хутора автомобилей – как на празднестве по случаю конфирмации, да только при ближайшем рассмотрении заметно, что этот праздник давным-давно кончился: это все развалюхи без моторов, со ржавыми корпусами. Разумеется, их водителей уже похоронили на кладбище, которое я замечаю за домом. Из-за каменной ограды выглядывает черный как сажа фасад церкви высотой со сгорбленного пастора. Неудивительно, что наш народ так неохотно верил в того, кто живет в эдакой постройке. Сии дома божии правильнее назвать землянками, и они скорее напоминают филиалы нижнего душехранилища. А с тех пор, как архитекторам позволили протянуть свои руки ко всему этому бетону, стало не легче: одни сплошные пожарные каланчи да вертолетные площадки для святого духа. Да-да, пожарные каланчи! На случай, если чья-нибудь вера окажется чересчур пламенной. У нас на Гримснесе нам несколько лет пришлось жить бок о бок с самым причудливым кошмаром за всю историю христианства: по виду эта церковь напоминала гигантский топорный комод, который плотник Иосиф сколачивал аж две тысячи лет, а потом нечаянно уронил из своей небесной мастерской к нам на горку, так что он весь покривился и покосился, а выдвижные ящики высовывались на парковку для машин полностью или наполовину. Однако эта церковь больше, чем что-либо другое, поддерживала во мне жизнь в последние годы. Ведь какой поэт жаждет, чтоб его положили в ящик? Лучше уж я помру в этой местности. И сейчас я близок к этому как никогда. Да, меня явно доконает воспаление мочевого пузыря. Если не воспаление легких.

Морозу не удается выжечь запах хлева, впрочем, как и раньше, а здесь он приятнее, чем в хижине в той долине, он говорит о крепком хозяйстве, о том, что у коров в хлеву пищеварение в полном порядке. А вот о чистоте на этом хуторе такого не скажешь – хотя снег изо всех сил старается прикрыть все это кладбище автомобилей своими белыми простынями. Йоуи молча проходит в сарай – большую гнутую постройку из рифленого железа, – стоящий чуть поодаль от других построек. Наверняка он там занялся изобретением гидравлического руля. Директриса тотчас начинает лекцию о населении двух хуторов, видных в отдалении. Эта лекция могла бы быть озаглавлена «Подагра и туберкулез». Я так больше не могу! Мне нужно войти в дом и снять обувь. И все же меня радует вид телефонных столбов, шагающих от реки на хутор. Они словно старые знакомые!

Не буду же я на чужом хуторе снимать носки? И входить в здешнюю гостиную, словно босоногий Ганди в английском твиде? Нет. И я решаю потерпеть это неудобство. Дом просторен и больше напоминает школу домоводства, чем сельское жилище. Там множество дверей и порогов, таких толстых и добротных, что настроение у меня становится сносным. Длинный коридор с темно-зеленым линолеумом военных лет с головой выдает меня: я оставляю мокрые следы. Хозяйка морщит свой вздернутый нос от такого конфуза, сажает нашу Вису на кухне – пахнущей выпечкой кухне, – а потом снова выходит и кричит с лестницы: «Хильд! Хильд!» Кухарка подает нам оладьи; лицо у нее весьма домашней выпечки, со всех сторон она мягка, груди хорошо поднялись. Кажется, раньше такие большие груди называли «большевистскими». Она молчит, но ласково ухмыляется, а потом ныряет в печку – да-да, и зад у нее такой же. Выныривает она оттуда с рождественским кексом. Jasso! Календарь на стене сообщает, что сейчас 1952 год, и девочка, постоянно молчащая, сперва быстро стреляет глазами на меня, затем на оладью, которую я беру. Я начал привыкать есть, не чувствуя голода. Но вот приходит Гейрлёйг и пригоняет ко мне своих учеников:

– Дети, подойдите и поздоровайтесь с писателем, о котором я вам рассказывала. А с маленькой Висой из Хельской долины вы уже знакомы. Она недавно угодила в буран и смогла приехать к нам только сейчас.

Передо мной ватага из пятерых ребятишек и двоих подростков с нескладно сочиненными лицами, написанными нечеткими штрихами. Но здороваться они умеют; это очень робкие души, тихие и воспитанные. Не то что те маньяки-детобойцы с юга, которые тебе даже поесть спокойно не дадут, не говоря уже о чем-нибудь другом! Они и голосят на все комнаты, и пальцами в тебя тычут, и все это на глазах у родителей, которые настолько увлечены выращиванием рыб, что забыли и ту малую толику воспитания, которую имели сами. Полное детовластие! Вот как надо назвать общественный строй, при котором мы живем. У людей есть такая извращенная потребность, чтоб ими кто-то управлял, а раз политики не хотят, они предоставляют это детям. А все эти вопросы! «Чего тебе хочется?», «Тебе пиццу или мороженое?» Я имею опасения, что в моем детстве было бы крайне странным, если б отец спросил нас – детей: «Вам хочется шерсть валять или коров доить?» Нет, по-моему, лучше по-старому: чтоб эти спиногрызы до самого ужина были на лугах или выгребали навоз. Тогда бы у них не хватало сил под столом расшнуровывать твои ботинки или фехтовать на вилках и ножах. Но нет. Сейчас это называется «эксплуатация детского труда». И родители предпочитают, чтоб их самих эксплуатировали дети. Все перевернуто с ног на голову в этой стране, этой республике детей!

Одна из двух девчушек, щеголяющая прыщами, в маленьких, но очень сильных очках, говорит Эйвис: «Здравствуй!» – и у той от этого как будто и впрямь прибавляется здравия.

– Ты в буран заблудилась?

– Да.

– И руку вывихнула?

Судя по всему, это хозяйская дочка: разговаривает она так же громко, как и Гейрлёйг.

– Да. Меня машинка ударила.

Детишки смотрят на меня, как статисты в немом кино. Они явно раньше живого писателя не видали, болезные. А потом появляется и вышепоименованная Хильд. Хильд в чулках. Не женщина, а мечта! Волосы черные, глаза мечтательные. Щеки мягкие, нос острый. Груди прямо польские, а бедра такие, что человек помоложе меня ради таких через три хейди пешком пройдет! И разговаривает она с северным выговором, как и всякая уважающая себя женщина-мечта.

– Здравствуй!

Аббалаббалау![32] В ее глазах мне видятся танцы, я слышу поп-музыку.

– Добро пожаловать к нам на Болото!

– Э… ну… и… тут приключения ждут кого-то.

Что за бред я несу? У меня это само вырвалось.

– А? Ха-ха-ха, ну и как ты: все пишешь?

– Хильд… – перебивает Гейрлёйг.

– Мне твоя книжка понравилась, – говорит тогда Хильд.

– Ээ… а? Что за книжка?

– Вот не помню, как называется, но очень интересная. Это я помню! Ха-ха-ха!

Ach so. Не женщина, а восхищение! Хильд хохотушка. По-моему, я тебя знаю.

– А тебе носки нужны? Ты, наверно, на переправе промок? Ха-ха. Ноги промочить – это нехорошо, особенно в это время года, – говорит экономка, нагибается к моим ногам и стаскивает промокшие носки. Ей-богу! Дети придвигаются и смотрят во все глаза. Они, болезные, никогда босого писателя не видели. Но ведь он – такой же человек, как все, и смотрите-ка: у него на ногах десять пальцев, как и у вас.

– Да ты же холодный как ледышка! – удивляется и возмущается экономка и начинает растирать мне ступни и подошвы. Я соображаю, что ко мне никто не прикасался с тех самых пор, как много недель назад малыш потыкал меня пальчиком на склоне. В доме престарелых я привык, что меня по много раз на дню трогают руками. Вот преимущество старости: самому не потребуется даже пальцем шевельнуть. Да. А может, чем черт не шутит, эта поездка – такая программа реабилитации? Вот я уже снова выучил, как меня зовут, могу ходить, сам делать большинство вещей, и все-таки мне интересно, что будет с теми оладьями, которые я положил себе в желудок. Да. Наверно, меня в деревню отправили. Снова отправили в деревню. «Пусть мальчик закалится». Но о лучшей няньке-сиделке, чем экономка с Болота, я и мечтать не мог. Вот она засунула мою правую ногу себе между грудями и гладит своими чудесными ладонями, пытаясь согреть. Вот я сейчас ногами жар загребаю, а хотел бы руками! Впрочем, сейчас я шучу. Предназначавшуюся мне порцию полового влечения я уже давным-давно растратил.

Хильд надевает на меня колюче-чистые шерстяные чулки. Я начинаю молодеть так, что дальше некуда: в ванной я замечаю волосы за ухом. Улыбку в зеркале. Какое-то удивительное счастливое чувство увлажняет меня изнутри, распускается на мне, словно почка среди зимы. Я даже начинаю подумывать, а не пустить ли мне струйку в этот унитаз – такой белый и красивый. Но полегче, лаксик! Не транжирь то, чего у тебя и нет! В коридоре я натыкаюсь на телефон… Одним словом: на Болоте мне нравится.

Меня устроили в кровати, которую я считаю гостевой, пока туда не прокрадывается Эйвис со своей котомкой. Я поднимаюсь:

– А она… она… она с севера?

– Кто?

– Э… экономка Хильд.

– Не знаю. Наверно, – говорит она и садится на кровать напротив моей, откладывает в сторону свой багаж. Сквозь темное окошко доносится мычание из хлева. «Доить!» – вот как это переводится на исландский. Коровы – существа незамысловатые. Но все-таки лучше мне с ними побеседовать.

Писатель в коровнике. В известной степени это чудо. На него мычат: «Доить!» Увы, милочка, это единственное, чего я не умею.

– Ну, Пятнашка, обожди! Дойдет очередь и до тебя. Что-то ты, лапуля, сегодня какая беспокойная!

Это Гейрлёйг. Она по-прежнему говорит как заведенная, и этот завод – единственная доильная установка на всем хуторе. «Аль-фа-Лаваль»[33] еще не покорил этот край. Хозяйка доит четырнадцать коров. В косынке и в сапогах. Мне дают галоши. Корова, которую она доит, при виде меня начинает беспокоиться.

– Ну, Рыжуха, спокойно! – хлопает она ее по ляжке, а корова продолжает лягаться, пытаясь высвободиться из пут на задних ногах, и в конце концов поскальзывается на копытах и съезжает в сток для навоза. Хвост торчит вверх и ходит туда-сюда, как вертикальный маятник, а хозяйка едва успевает спасти свой подойник. «Ну, это вообще нечто! Ну, ну, успокойся! Вроде осеменитель еще не приходил», – говорит Гейрлёйг и улыбается мне короткой улыбкой, а потом заталкивает корову обратно в стойло. Рыжуха успокаивается, и Гейрлёйг снова начинает доить.

– Что-то девочка какая-то пришибленная. Там у вас во время этого бурана что-то серьезное стряслось? Что-то, от чего она до сих пор оправиться не может?

– Нет, не думаю. Но отец с ней весьма сурово обращается, – отвечаю я, стоя на бордюре над стоком, каждую секунду настороже: вокруг меня через равные промежутки низвергается на пол коровья моча, и если я буду неосторожен, то на мой костюм-тройку попадут капли.

– А он ей и не отец, – говорит Гейрлёйг, уткнувшись в пах у вымени, и подчеркивает свои слова двумя тугими струями в подойник. А я уже и забыл, какой это чудесный звук!

– А? Что? Не отец ей, говоришь? – удивляюсь я, уворачиваясь от подымающегося коровьего хвоста и целого полка мух. Но сейчас моча не льется. Нет, сейчас лезет что-то черное. Кажется, мухи возвращаются, полные радостного предвкушения. Здесь все кормятся чужим дерьмом.

– Нет, она дочь иностранца, солдата, англичанина. Он своей Йоуфрид этого так и не простил. Это понять можно, как говорится, до известной степени. Но как только в одном человеке может сидеть столько немирья! У него в голове до сих пор идет мировая война. Он ненавидит все английское, а ведь это же, считай, почти весь мир, все, что к востоку от хейди: электричество, телефон, Фьёрд с этими бараками[34], я уж молчу о столице, обо всех машинах моего Йоуи, всех этих «обглоданных британских костях», как он выражается. Вот честно, Хроульв – единственный исландец своего возраста, который ни разу не садился в автомобиль.

– Да, – говорю я, не слушая. На слове «англичанин» меня отвлекает черный шматок навоза, который вылетел из-под коровьего хвоста за три стойла от меня и громко шлепнулся в сток. Не то чтобы я увидел это – скорее, почувствовал, как этот шматок приземлился мне на правую брючину чуть пониже колена. Вот зараза! Ну что за грязная жизнь! Ну что за грязная нюхательно-табачная навозная сельская жизнь!

– Да, как же он, бедолага, мучается! И отыгрывается на девчонке, а ведь ей он заменил отца, что верно, то верно, этого не отнять. Но отцовская любовь у него не чистая, а в основном из-за денег, которые англичанин посылает ему и ее матери, ведь Стенли – джентльмен, да еще красавец, я однажды его фотографию видела, он из какого-то богатого и знаменитого английского рода. Наверно, ты о нем слышал, это семейство Овертон. Да, и благодаря этому греху Йоуфрид Хроульв прекратил прозябать там в Болотной хижине, приобрел в собственность ту долину и построил там дом, но тут уже и деньги кончились, и теперь ему наследники жить не дают. Недавно они у него новый трактор отобрали и тринадцать лошадей. Тут понятно, к чему все идет, а самое ужасное – смотреть, как он вместе с собой и всю семью тащит к погибели. Но как говорится, каждый сам кузнец своего счастья, – говорит пучеглазая фру, поднимаясь со скамеечки для дойки, отставляет подойник на помост, снимает путы с коровы и веревку с ее хвоста. Корова вежливо благодарит тремя литрами мочи. Ничего себе, в каких гигантских масштабах здесь происходит отправление естественных потребностей! У меня даже голова закружилась.

– Да, за другого-то жизнь не проживешь, – говорю я и иду за ней до конца стойл. Она заходит в молочную и выливает содержимое подойника в пузатый бидон, а я направляюсь к яслям, чтоб взять клочок сена обтереться. Но он оказывается сырым, и с его помощью я только сильнее втираю навоз в брюки. Вот ведь зараза! Затем я поднимаю глаза и вижу все эти блистательные головы. Четырнадцать коровьих голов. И что за головы! В каждую из них можно уложить все собрание исландских саг в кожаном переплете. А что за уши! Да, что хозяйка здесь дважды в день точит лясы – им не навредит. Наверняка эти коровьи головы полным-полны всяких рассказов.

– Эй! – орет одна из них и закатывает глаза, как психически больная. Конечно же, она хочет что-то рассказать мне. Так они всех окликали, эти молодые люди в доме престарелых: «Эй! Ты моих сигарет не видел?» Это они собирались выйти покурить. И сидели там в инвалидных креслах, битые-перебитые после всех этих своих ДТП, и подпускали в воздух дым зимой и летом. И все до одного лысые! В доме престарелых вдруг появилось целое поколение лысых. Как будто это такая мутация. Но это компенсировалось тем, что они очень кучеряво говорили. Понять их было вообще невозможно. И все они вечно пережевывали одно и то же, словно жвачку. «Эй!» – ревут на меня коровы одна за другой, и я вхожу в сарай-сенник.

В сеннике полно сена. Здесь хранится лето. Я пригибаюсь, входя в низенькую дверь, – наверно, сельским жителям нравится нагибаться – и выпрямляюсь перед высоким стогом, стою на пещерке, которая образовалась в нем еще осенью, когда только начали задавать корм в хлеву[35]. Я некоторое время стою в сенном сумраке, вдыхаю запах скошенной травы, наполняюсь старинным блаженством, загораюсь при виде стропил, которые косо поднимаются над запасом сена и соединяются в высоком коньке крыши, почерневшие от времени, словно каменные колонны в готической церкви. Час сенной молитвы. Сенник как храм божий. И он гораздо выше и величественнее, чем все землянки прошлого и бетонные коробки настоящего.

Тишина.

Пыльная сумрачная тишина, наполненная витаминами земли, трудом людей и машин: сенник наполнен погожими летними вечерами, сенокосами на лугах, косьбой, ворошением, сгребанием, криками, зовами, смехом девушки, молчанием парня, отдаленным тарахтением трактора, рокотом зубцов у граблей-ворошилок, скрипом деревянного каркаса телеги, гудением вил – и звуком, с каким сено сыплется на сенник. Шорохом сена.

Я слушаю сено.

И тут мой разум озаряет убежденность, уверенность, самая что ни на есть удивительная весть: я сам сочинил каждую травинку в этом сеннике. Все это сено – не сено, это лишь сто миллионов черточек на бумаге; каждая сухая травинка прочерчена на странице карандашом. Их отволокли в сенник пишущие машинки на тракторной тяге. Я некоторое время стою, вдыхаю запах всего этого ароматного вещества, которое мне посчастливилось сгрести, как сено, и собрать под крышей. Как такое может быть? Я тянусь за клочком сена и нюхаю его. Что сказать – весьма убедительно. Затем осматриваю весь стог, на два метра выше меня.

Ну ничего себе, как ты тут потрудился!

Я благодарю бога за удачную мысль, набираю полную охапку сена и, пригнувшись, выхожу обратно в хлев. Автор задает своим созданиям корм. Ха-ха. Они, болезные, берут его жадно, словно наркоманы в последней стадии. Закатывают глаза. Нет. Наверно, без толку говорить им, что это сено выдуманное. Их не проведешь, они все дважды пережевывают, чтоб быть на сто процентов уверенными. Коровы одним художественным вымыслом сыты не будут. Это удивительно интересно, и я снова иду в сенник за новой порцией сена. Как же так вышло, что я никогда в жизни скотине корму не задавал? Меня от этого берегли.

А сейчас меня кто-то от сна бережет. Хотя в хлеву я потрудился, я не ощущаю усталости, как и накануне, лежу и жую свою жвачку в ночной мгле, смотрю в потолок, на его темную и светлую сторону, а порой на нее – девочку, которая спит напротив меня, такая изящная. Она ему не дочь, Болотная хижина, Душа Живая, Стенли… уж все-то ей известно, этой фру!

– Только ты это дальше не разбалтывай. По-моему, она и сама этого не знает, – сказала она.

Стенли Овертон. Странное совпадение. Я ведь ужинал у супругов с такой фамилией в Лондоне, где застрял во время войны. Тот ужин сильно затянулся из-за немецкого воздушного налета. Между блюдами мы бегали прятаться в подвал. Англичане и немцы: два народа, которые в том, что касается стряпни, всегда умели лишь заваривать кашу и стремились испортить друг другу ужин. Пол Овертон был замечательным человеком. Малорослый чудаковатый сотрудник университета, сидящий под падающими с неба немецкими люфт-вафлями и переводящий Ницше на английский. «Как бесполезен весь этот град из бомб! В тех бомбах, которые бросал Ницше, хотя бы был смысл», – усмехался он в темном холодном подвале в Фулхэме. Но потом Заратустра как шпрахнул[36]. Я узнал об этом лишь позже. Он отложил свой перевод в тот день, когда его сына сбили над Берлином. После войны он сосредоточился на Гейне, чем и прославился. Поэзия в конце концов всегда побеждает.

Эйвис Овертон. Девчоночка. Вот она спит в исландской юдоли слез, в голове у нее знаменитое поместье, в крови – охота на лис, при каждом пальце – слуги. При каждом натруженном пальце. Судьба. Зачата на хейди – исключительно со скуки. У них на Хельской хейди была база – маленький каменный дот недалеко от Болотной хижины, и из него открывался обзор долины, они двое целое лето по очереди лежали там с биноклем, следили за птицами – но из них ни одна не носила опознавательных знаков немецкой армии. Заняться там было нечем. Газет не было, да и книги вряд ли были. Армия запрещала все, кроме рассказов о предыдущей войне. Молодые здоровые лондонские парни, которых извлекли из джаз-холлов современности и переместили на беспивную высокогорную пустошь, где за музыкальным сопровождением следил только бекас. И никакого «action». Никакой «war» среди гор. Единственным, что скрашивало будни этих мальчишек-солдат, был большой черный ящик радиоприемника. Целые дни они тратили на квест: поймать тоненькую волну радиопередачи, порой прорывавшуюся сквозь грохот войны и бури на океане.

Единственное, что вносило разнообразие в это высокогорное бытие, – румяные йоуфридские щеки, показывавшиеся из фермерского дома, – и как эти убогие могут жить в таких норах? Таких кочках с дымоходами? My oh my – примерно после полудня с бутылкою молока – и бутылка всегда одета в толстый шерстяной носок! В этих льдах даже молоку холодно! Но само оно было не холодное. Парной носочный сок. Фермерская дочка была как лучик в пасмурный день.

– Hello there Joffrey!

– Халлоу.

– Some good milk today?

– Йес.

– How old are you?

– Не понимаю… – смущенная улыбка. Он и она смеются. Он – как мировая держава. Она – как хутор с хижинами.

– You have many siblings? Sisters and brothers? You know, I see a lot of children down there, at the farm. Small children, – гладит по головке воображаемого ребенка. – How many?

– Двое, – отвечает она. Она родила двоих. Йоуфрид Тоурдардоттир. Тридцатилетняя женщина с девическим лицом. Он не старше двадцати. Такой блистательно темноволосый. Она подает ему молоко. Он его берет. Когда он достает его из носка, оно белое и чуть теплое. Белое, теплое, сулит утоление жажды. Его губы – чужой мир у горлышка бутылки. Бекас выписывает в воздухе несколько кругов, чертит судьбу на всю жизнь, а по осени улетает прочь из страны, проводит зиму на континенте, под градом бомб. Когда по весне он возвращается, то в доте уже другой юноша. А у девушки, носящей с хутора молоко, теперь молоком полны обе груди. Ребенка назвали Эйвис[37]. Нарочно?

Через четыре года с юга пришла посылка, и тут до Хроульва наконец дошло, отчего средняя дочь решила спать с лютиками в волосах – этих прямых темных волосах, которых отроду не водилось в этих краях. Это наконец дошло до него, когда он стоял и держал в руках деньги возле сарая под вечер, и он отвел взгляд от заплаканных глаз своей Йоуры, поднял взор от хутора Болотная хижина, посмотрел на горы в сторону Хельской долины, немного помечтал, но потом очнулся, отшвырнул конверт, загнал жену в хлев, как корову, и там вскочил на нее верхом, как на кобылу. Она разрыдалась, как женщина. А он пробурчал, полный праведным гневом, как мужчины всех времен: «Всего-то еще одно из сорока тысяч незарегистрированных изнасилований в истории Исландии». Старый Тоурд, когда она прихныкала в спальню, храпел, а ее мать Душа Живая на это:

– А где же Хроульв? Ушел куда-то?

– Да, на хейди поехал.

– А что это было за письмо?

– Письмо? Да? Я… Оно от… оно из Америки. От его дядюшки. Наверно, деньги.

– Деньги? Ох, не к добру это!

Глава 10

Ах, кажется, я начал выдумывать. Я забавляюсь этим, пока девочка спит. Пока весь дом спит. И где-то в его внутренностях лежит моя Хильд с моей книгой на груди. Интересно, какая это книга? Спрошу у нее с утра. На Болоте мне так интересно, что Гейрлёйг приходится напоминать мне о телефоне.

– Ты же позвонить хотел?

Она предлагает мне свою помощь в поиске телефонного номера. Такой уж она человек – ей нравится всем помогать. Она всех нас превращает в детей малых. Мы два часа прождали, пока станция не закрылась. Здесь, очевидно, старый добрый «сельский телефон»[38]: все сельчане подслушивают чужие разговоры. Две бабы болтают, а все остальные слушают – и я тоже. Тонкий голос:

– Сейчас же он вроде на Болото переехал. Хроульву же стало совсем невмоготу его у себя держать. Это же совсем не весело – когда к тебе на двор вдруг целый человек свалится!

Ach so.

– Можно подумать, ему только этого и не хватало: у него же хутор, хозяйство, а тут еще лишний рот прибавился, да ведь его еще и одевать надо! Он же, когда там появился, вообще без носков был, – отвечает другая; судя по всему, она на несколько лет старше, голос у нее толстый и хрипловатый.

– Да, но ел-то он мало. Почти ничего и не ест, только кофе пьет. И что самое удивительное – из него потом ничего не выходит.

– Да ну? А может, это вообще какой-нибудь альв?

– Вполне может быть.

– И что они там, на Болоте, будут с ним делать?

– По-моему, они его в столицу отправить хотели. А так про него вроде объявление дали в газете, но Бриньоульв говорит, из этого толку не вышло.

– Просто сплошные загадки! Нашелся вот так вот, в горах, ничего не знает, ничего не помнит – ни откуда он, ни как его звать.

– Да уж, надеюсь, у меня память настолько не отшибет, чтоб я забыла, как меня звать!

– Его зовут Эйнар, – встреваю я.

– Бенси! А ну, положи трубку! – приказывает тонкоголосая. А хрипловатая подхватывает:

– Бенси, это ты? Тебе что, заняться больше нечем, кроме как чужие разговоры подслушивать? А если уж слушаешь – то пусть у тебя ума хватает самому молчать!

– А это не я, – слышу я старческий мужской голос где-то далеко-далеко на линии.

– Да тебя даже издали узнать пара пустяков – прямо как навозную кучу на твоем хуторе, которую с середины хейди видно! – говорит тонкоголосая.

– А я слышала, что у него уровень навоза в хлеву поднялся до середины двери, так что он даже не смог войти туда коров подоить! – прибавляет толстоголосая.

– Брехня это все! – хнычет вышеупомянутый Бенси, жалкий старик. – Зато свой собственный навоз я выдаю без посторонней помощи – в отличие от некоторых!

– Слушай, милый мой. Мы тут, вообще-то, по телефону разговариваем, – говорит старуха.

И тут они вновь возобновили разговор и поддерживали до тех пор, пока телефонная станция не закрылась.

Она спит. Эйвис. Ей снится саранча. Нашествие саранчи в Исландии. Где она видела этих созданий? Может, дедушка Овертон в Кении служил? Подспудно мы знаем всё – только сами об этом не подозреваем. Внутри нас целый мир, и мы вынашиваем его, как беременная женщина: лишь немногим дано его родить. Я всю жизнь боролся с этим – и к чему это привело, кроме этой сибирской ссылки?

А сейчас меня, видимо, собираются в столицу отправить.

Я вышел из комнаты, покуда она, девочка, раздевалась и ложилась в постель. Из вежливости. Содомитских наклонностей у меня никогда не было. За что я благодарю Господа Бога. Лишь один раз я обвинил самого себя в извращенчестве. Это было в бассейне на Лёйгарватн. Я вышел из раздевалки – и группка верещащих пышненьких девочек в бассейне тотчас замолкла. Такова власть «крупнейшего писателя Исландии» в плавках. И они все обмочились: то ли от страха, то ли от восхищения, и вода вокруг них пожелтела; я обнаружил это, только когда залез в водоем, а они уже убежали. Я позволил себе немного почупахаться в тепловатой девчачьей моче – но, скорее, только ради хорошего сюжета… Эйвис уже легла, когда я прокрался в комнату и лег поверх одеяла на свою кровать. Так мы и лежали, словно усталые с дороги дедушка с внучкой и разговаривали, глядя в потолок.

– На Болоте хорошо, – начал я.

– Ага.

– А в Хельской долине вы, наверно, живете совсем замкнуто?

– Ну… бывает.

– А Постреленок? Ему, наверно, скучно, что сестра уехала, а он остался один с папой и бабушкой?

– Да; только, по-моему, ему скучно не бывает.

– Да, мальчонка горазд на всякие выдумки.

– Да.

– А ведь Хроульв с вами порой суров?

– Гммм, – доносится из-под одеяла, и я останавливаюсь и жду, пока откроются шлюзы, – но она просто молчит, и все. Я пробую зайти с другого бока:

– Но ему, наверно, хозяйство вести непросто? Он ведь один, и механизмов у него почти никаких нет?

– А ему хочется быть одному.

– Э… Да… Я-то его, конечно, настолько хорошо не знаю, – говорю я и тут мешкаю, не зная, что сказать дальше, но потом продолжаю: – Но, по-моему, он вас любит.

– Да, – равнодушно отвечает она, – он мне позволяет в школу ходить.

– Да.

– Но лучше бы я была овцой.

Она произносит это с неожиданной решительностью. Я быстро бросаю на нее взгляд, но различаю лишь лоб, сияющий в темноте, словно белый цветок в ночи. Крошечный нос над одеялом.

– Овца? А почему ты так говоришь?

– Потому что тогда бы у меня рук не было.

– Ach so. Вот оно как. Рук, значит… Э… Так ты его не любишь?

– Он мне папа.

Она поворачивается на подушке и теперь смотрит на меня. Кажется, я вижу, как сверкают ее темные глаза под светлым лбом, окаймленным темными волосами. Заинька.

– Спасибо, что сходил за мной, – говорит она.

– Сходил? Ах, во время бурана? Да не стоит.

– Все равно спасибо.

Через темный океан между кроватями я чувствую связь. Чувствую, что я как-то связан с этим маленьким женским персонажем; она могла бы быть моей дочерью во втором поколении. Она напоминает мне…

– Спокойной ночи, – говорит Эйвис и опускает занавес над глазами.

А я продолжаю лежать и смотреть этот великолепный фильм ужасов из голливудских запасников: «Саранча на Спренгисанде[39]». Он мне папа, сказала она. А она не его дочь. Он ее сын. Получил хутор от нее в наследство. Она напоминает мне какую-то девочку, которую у меня отобрало время. Боже мой! Это не обычная саранча. Гигантские насекомые. Вот уже ледник Ватнайёкютль стал черен от них. Помимо авангардизма я всегда презирал в этом мире три вещи: ужастики, детективы и научную фантастику. Я выхожу в коридор.

Дом спит.

В коридоре легкий запах горелого хлеба. Они, что ли, на завтрак тосты будут подавать! Болото – хутор культурный. Тут школа. Я прокрадываюсь мимо дверей. За какой же из них спит Хильд? Да, эта фрекен меня захватила. И на ночном столике у нее – какая-то моя книга. «Я вас каждый вечер кладу с собой в постель», – так они меня порой веселили, эти йенточки[40] с Лёйгарватн. А я только и отвечал: «Ach so». Писателям свойственно ревновать к собственным книгам. Йенточки. Такие юные, красивые и начитанные. Взрывоопасное сочетание. Но я в ту пору уже вырос из всякого женолюбия и радовался лишь тому, что хоть в моих книгах еще есть капля сексапильности… Я бреду в кухню и сажусь за стол. На улице ночь с мягкой метелицей.

На главном вокзале в Дрездене я, юный, стоял на перроне и смотрел на отправляющиеся поезда. И в каждом из них было полно народу, в освещенных вагонах каждое сиденье занято, и они прокатывались мимо. Поколения прокатывались до самого конца жизненного пути, и некоторые сидели с книжкой. Немцы, итальянцы, французы, большие народы, культурные, – люди. И некоторые – с книжкой. А я спрашивал: могут ли все эти люди стать мне близкими? Да, всем этим людям надо обязательно почитать меня. Мое честолюбие: покорить мир. А удалось ли мне это? Знаменитым на весь мир писателем я не стал. Только «широко известным». А это отнюдь не одно и то же. Ибсеном мне по этой причине никогда не бывать, да и Гамсуном тоже, правда, последний этого и не заслужил, его слишком переоценили, с его своеобразным пониманием людей и однотонностью повествования, ведь такая у него была натура. Меня, правда, тоже часто обвиняли в «поперечной натуре», зато я служанок не бил только за то, что они ставили стакан с молоком слишком близко к тарелке с кашей, как «великий поэт» с Нёрхольма[41]. Нет. «Пан» – кажется, единственная книга, которую я в жизни сжег. Полковник, который живет в лесу и день-деньской разговаривает с деревьями. И это называется – влюблен! А стоит появиться ей, как он скорее в лес, и ей же приходится за ним бежать! За этим дубоголовым! В деревья он влюблен и больше ни в кого! Нет, сейчас бы такое назвали мизогинией. Почему же никто этого не делает? А? И Кафка с этими своими схематичными человечками! Лучше бы они вняли его совету и все это сожгли. Он сам лучше всех знал, насколько у него плохо получилось. Ни малейшего проблеска жизни! Во всяком случае, той, которая известна мне. Одни сплошные аллегории! Превращение человека в жука – неплохой рассказ для семнадцатилетних подростков и всех, кто так себя чувствует, это отлично для мелкого сельского сочинителя, который предъявит это в городе, чтоб как-то выделиться среди всех этих овец, но человеку после тридцати лет эта повесть уже ничего не скажет. А все остальное – сплошные истории об «отчуждении». Так нет, поди же, ему досталась мировая слава! А благодарить за это надо, очевидно, тех приятелей – Гитлера со Сталиным. «Он предвидел тоталитарное государство». Но оно, слава богу, уже кануло в Лету, так почему же и он не исчезнет? А? Вот Ибсен, хотя и скучен – а все же настоящий поэт! Он такой по-деревенски несмешной, как и все эти норвежцы. В них есть эдакая «keisemd» – это довольно забавное новонорвежское слово, обозначающее скуку. Вот как человек, который собственную жену называл Орлом, мог развлекать других? Я спрашиваю.

Нет, моя мечта так мечтою и осталась. Видимо, мне придется признать: в какой-то мере моя жизнь была поражением. Поражением, «широко известным в ряде стран». А каких стран? Да не особенно великих. Норвегия, Швеция, Дания, кусок Германии, а потом кое-что из Восточного блока. Несколько замызганных подъездов в Варшаве и Вроцлаве. Я стал мировой знаменитостью во Вроцлаве! Подумать только! Впрочем, город этот довольно красивый и опрятный и единственный в мире, где выстроилась очередь в книжный магазин за Э. Й. Гримсоном, исландским автором, «одновременно забавным и трагичным», «одним из крупнейших писателей»… во Вроцлаве! В те годы там, на востоке, создать очередь было легче легкого. Там люди просто жаждали хороших очередей. Очереди были их единственным развлечением, единственными разрешенными сборищами! Нет, «никто не прославится на весь мир тем, что переправился через Одер, если только у него не будет танков штук эдак семисот», – сказал мне один добрый человек, когда я пожаловался, насколько малозначащей оказалась моя слава в Польше. «Из Варшавы новости хорошие, да?» – сказал я Тоумасу. «Да только Варшава не важна, а важен Лондон. Нам надо завоевать Лондон!» – «Да? И что ты хочешь? Может, нам воздушный налет устроить?»

Тоумас. Тоумас Сыродел. Он умел продать сыр с дырками. Мог продавать дыры. А в моих книгах дыр не было. Не знаю, читал ли он когда-нибудь мои книги. Но тем увереннее он был в том, что они нужны… да, во Вроцлаве. Может, Тоумас – мой порог? Я никогда не доверял волосатым. Мне всегда казалось, они все берут «из-под волос». Да, наверно, с агентом получше мне бы больше посчастливилось. И как он вообще умудрялся продавать то, чего не читал?! А может, это все из-за того, какой мы, исландцы, маленький народ? Да какому человеку в здравом уме, живущему на Авеню Клебер, захочется тратить вечера на книгу о Сиглюфьордском цирюльнике?[42] Да почти никому! Зато ему захочется узнать все-все о сумасшедшем генерале, который брел напролом сквозь лес, словно лось в любовной тоске где-то на дальних северах Норвегии! Да потому что ему так велела «Ле Монд»! А ведь хибарка, в которой родился Гамсун, была ничуть не лучше хутора на Гримснесе. А может, причина в другом? Может, я просто-напросто не слишком хорош? Нет, черта с два, я все же лучше, чем Гамсун!

Это все просто наша страна, Богом забытая! И народишко наш малочисленный! У нас людей так мало, что каждый человек идет за двоих. И никто высоко не взлетает, потому что за обе ноги привязан. У всех есть вторая работа. У моего издателя все руки перепачканы сыром! У музейного сторожа в свободное время нагрузка: быть президентом. Живописцы дома красят. Телеведущий – одновременно композитор, сочиняющий классическую музыку. Объездчик лошадей – руководитель оперы. А все наши поэты, болезные, которым платили за то, чтоб они по сорок лет в библиотеках храпели![43] Даже сам премьер-министр тайком пишет стихи! Каждый мало-мальски способный ум расщеплен надвое, натрое. Исландии следовало бы дать название «Шизофрения». Разумеется, у нас было много отличных людей, но вечно повторялась одна и та же история: каждый раз, как их посылали на состязание в большой мир, они терпели поражение. Наш лучший кандидат вечно занимал сотое место. Лучший каменщик Исландии проигрывал лучшим каменщикам девяноста девяти других стран, в каждой из которых было по девяносто девять каменщиков, которые превосходили его в искусстве шлифовки. И наш лучший кандидат оказывался № 9 802. Я сам был немногим лучше. Да… Полвека прокорпев, я каким-то образом попал в список «Двухсот лучших ныне здравствующих писателей мира», изданный в Лондоне в качестве какого-то юбилейного развлечения. Слава богу, Гамсун к тому времени уже отдал концы. «E. J. Grimson, Iceland» – восемьдесят второе место. Великолепно! Разумеется, на это никто не стал обращать внимания. Тогда мне только что отказало издательство «Penguin», ведь в ту пору в книгоиздательском деле началось поветрие сексапильности, и эти издательницы печатали лишь тех, с кем им хотелось лечь в постель, а старика никто из них не хотел ни в идеале, ни на одеяле. И все же это была моя величайшая победа – тот самый стебелек дягиля, на котором повисло мое тщеславие, словно скальд на горе Хортнабьярг[44]. Но, боже мой, чего мне это стоило! Один-два возможных брака, семнадцать тысяч газетных статей и полвека одиночества. Я нес эту страну на плечах, словно Геракл – а ведь я им не был. Я был не Геракл, а Овидий в изгнании на север в варварские края, где даже молоко холодное. Половина моего писательства была посвящена тому, чтоб не давать народу заснуть. Держать его в бодрствующем виде – может, он хоть так прочтет мои книги. Двойная нагрузка. В каждом исландце живут двое: он сам и тот, кто дает ему возможность быть им. Автор – и издатель. Композитор – и директор школы. Художник – и критик. Да, кстати о критиках. Все эти малообразованные пернатые падальщики, всю свою жизнь клевавшие, каждый на свой лад, лодыжки Геракла. Ох!

Бессмертие.

Конечно, я его жаждал. Я жаждал его на вокзале в Дрездене в 37-м. Уносился в мечтах за поездами в Лондон, Берлин, Рим. А сам потом залез в громыхалку, идущую до Вроцлава.

О, да…

Кому на пользу смеяться в собственной могиле, словно замерзшему пастору?

Подумать только, я тут, наверно, уже два-три часа просидел! Из хлева доносится первое утреннее мычание, хотя за окном кухни темнота все еще не спешит сдавать позиции. Я ковыляю в коридор, мимо телефона, висящего там высоко на стене, в комнату, наполненную водой – зеленое море с разноцветной фауной; я закрываю за собой дверь и чувствую, что море горячее, а потом медленно заплываю в постель, словно рыбки из снов девочки.

Глава 11

Звонить мы принимаемся рано. Гейрлёйг отвлекается от дома, кухни, коровника, овчарни, школы и комнат, где спят дети. И вот, начинается. Все бабы принимаются доить. Связь с телефонной станцией.

– Эйнар Й. Гримссон, улица Мелабрёйт, 21, город Сельтьяртнарнес, – кричит хозяйка в зияющую черную воронку, укрепленную на стене, и снова повторяет адрес. Когда я слышу свое имя, это придает мне чувство блаженной защищенности. Только бы моя Рагнхильд оказалась дома! Проходит долгое время, и Гейрлёйг подает мне трубку:

– Связь есть!

Я дрожащей рукой беру ее и слышу самого себя:

– Алло.

– Здравствуйте, – отвечает голос, знакомый мне так же хорошо, как свет солнца.

– Ранга, дорогая…

– Простите, а кто это?

– Это я.

– Да? И что же это за «я»?» – раздраженно-насмешливо отвечает она. Я замечаю, что двое малявок стоят в коридоре у дверного косяка и глазеют на меня. Я оборачиваюсь.

– Я просто хотел сказать, что я сейчас на хуторе Болото. Я на востоке… – выпученные глаза хозяйки таращатся на меня за увеличительными стеклами. Да ну вас! Уже нельзя старому человеку по телефону спокойно поговорить?! – …на востоке страны. Мне здесь хорошо, и… со мной все в порядке!

– Кто это?

– Это я, Эйнар.

Я слышу, как она тихонько говорит кому-то рядом:

– По-моему, это тебя.

– Алло? – говорю я.

– Да, здравствуйте, – отвечает мужской голос.

– Э… да, это Эйнар Гримссон.

– Ach so?

Я отнимаю трубку от уха и смотрю внутрь нее: в черную дыру на мироздании.

Глава 12

Где-то далеко-далеко на высокогорье моей души каркает ворон. Весна пришла! Ха-ха-ха! Перелистываю свои глаза на следующую страницу. Светлые ветви. Весна под крышей. На коньке каркает ворон. Исполненный черной, как сажа, насмешки. Ему это смешно. Оседлая птица смеется над появлением перелетных. Чернокожий ухмыляется белой ночи. Ха-ха-ха!

Я просыпаюсь. Значит, я спал. Я все еще здесь.

Спальный чердак безлюден, и я поднимаюсь, спускаюсь вниз. Кухня обезбабела, дом затих. Где же все люди? На улице ветерок, но не совсем холодный: он с юга – солнцем повит. Рваные облака. По-моему, это апрель. И почему-то на ум приходит Тарковский. Тун желт, весь в лужах, и в ложбинах грязные сугробы. Зима уходит, не прибрав за собой. Апрелическая весна: когда ржанка уже прилетела, а зиму не прогнала[45]. Когда земля уже проснулась, а трава еще лежит ниц. Когда в горах мороз, а все ручьи уже вскрылись: горные склоны взялись за работу. Был бы я молод – конечно же, сочинил бы стихи, но я стар, и мне уже не до таких выкрутасов. Я – старый гнилой телефонный столб желтой весной, по моим проводам уже не побегут слова. Так что – я целую зиму проспал?

Ворон пролетает надо мной и садится у навозной кучи, отрывисто хохочет над невежественным цветком, решившим, что настало лето, а потом улетает. По-моему, это лютик. Солнышко, только что вышедшее из темной земли. Я наклоняюсь к этому лютику и пытаюсь определить, какого он года выпуска. Да, сразу видно: пятьдесят пятого! Значит, я проспал три зимы. Это странствие во времени так весело. Месяц торри[46] пережидать не надо, можно его просто проскочить. А навозная куча не изменилась. Нечистоты всегда те же, – горячо бормочет она под холодной коркой. В хлеву жалуется корова: ей хочется на волю. А где же все? Я бреду в коровник.

Четыре пузатых одра пялят белки глаз на свет. Одна поднимается на ноги, но она здесь как корова на льду. Этот хлев – дрянной филиал центрального банка на Болоте. За мое внимание соперничают четыре хвостатки. Они напоминают мне пресс-конференцию: там все носятся, задрав хвосты, и каждое слово из моих уст им как сено. Журналисты – это коровы. Если им не задать свежего корма, они будут снова и снова пережевывать все ту же жвачку. А то, что выходит у них самих, – самый натуральный навоз. А мухи просто рот разевают. Невежды эти мухи. Книжек не читают.

И вдруг мне вспоминается произведение немецкого художника, жившего у нас когда-то. По-моему, его звали Дитер. Такой занятный пивнястый малый, женатый на исландке. Я видел одну его работу – и диву дался, как из такой толщи пробились цветы гениальности. Это был образчик концептуализма – а обычно мне это направление не по душе. В стеклянной витрине лежали две книги: «Майн кампф» и «Война и мир». А затем художник напустил за стекло целую колонию голодных муравьев-листорезов, и результат был до умопомрачения божественным: Толстой оказался весь изъеден и издырявлен этими мелкими тварями, в то время как гроза человечества по-прежнему лежала целой и нетронутой в своем переплете. На «Майн кампф» муравьи даже не взглянули. А я тогда едва снова не поверил в Бога.

Вот журналисты мычат мне, просят чего-нибудь «гениального». Ах, все эти интервью, числом тысяча, ах, вся эта пресса! Это они доили меня. Я прощаюсь с этим навозным сословием и ухожу по моховине в сторону озера. Кочки тверды от мороза, седовласы от мертвой травы – прямо как моя голова. Наверно, мне потребуется целое лето, чтоб изгнать из нее мороз, оттаять свою память и как-то разобраться во всем этом!

Озеро под названием Хель. В него впадает все, что есть в этой долине, а из него, судя по всему, ничего не вытекает. Долина – как ладонь с крошечной пригоршней воды, и там стою я – былинка в руке Господа. И двое лебедей пугаются этой былинки и выбрызгиваются в воздух у дальнего берега. Поверхность воды небрежно исчеркана кистью слабого ветерка: он рисует узор, но не дает этому минималистическому мотиву заполонить все: ближе к берегу линии затихают, и там видно дно. Кажется, до этой серо-зеленой слизи глубина – по колено. Медленно тянутся локоны водорослей, словно русалочьи волосы, а вот и рыба. Жирный голец, фунта на четыре[47].

Он в очках.

Голец – в очках, у него человеческий профиль. И черт меня возьми, если это не профиль нашего Фридтьоува! Ну-ну. Значит, он помер, родимый? Стало быть, помер и переродился. Осужден шевелить плавниками в хельской водице. Четыре фунта. Мой Фридтьоув тянет на четыре фунта. Наверно, ему это в радость, ведь на суше он был таким легковесным. А где же удочка?

Я наблюдаю, как он плавает по озеру взад-вперед. Выражение лица такое же серьезное, как когда он, плавникуя полами пальто, шел по улице Банкастрайти к себе в редакцию: каждый шаг – как историческое событие, очертания рта суровы, словно губы – чаши весов, на которых взвешивается правильное и неправильное в искусстве, а глубокие борозды на лбу – те, что он прочертил в литературной жизни страны. Весь его вид недвусмысленно говорил о том, что это идет человек, ответственный за исландскую литературу, факелоносец, несущий божью искру в своем историческом шествии по Банкастрайти. Длинный худой пальтоносец, носатый, впалощекий, и глаза у него птичьи в этих пластмассовых рамках, каковыми были и по сей день остаются его очки. Голова редковолоса, плоскозатылочна – всего лишь обтянутый кожей мозг. Как раз его и имел в виду Шекспир, когда его Юлий Цезарь пожелал видеть в своей свите только тучных – крепко спящих ночью. Да, я до сих пор помню строки: «А Кассий тощ, в глазах холодный блеск, / Он много думает, такой опасен <…> Такие люди вечно недовольны, / когда другой их в чем-то превосходит»[48]. Уильям Шекспир. Чертов гений! Откуда у него такие познания? Какой-то актеришка из провинции стал на земле уполномоченным Бога. Одно его имя будоражило меня, будило по ночам и влекло к окну. Там он смеялся в небесах: луна, управляющая приливами и отливами в наших соленых душах. Мое лицо в свете его лица: подсвеченная зависть.

Наверно, я сам не был тучным.

Фридтьоув Йоунссон. Обрат[49] сливочных школ этого мира. Учился в Париже. Бывал в Париже. Только ни фига он там не выучил, кроме глупости, которая там все заполоняет. Ходил на курсы в Сорбонне! Полтора года. И всю свою жизнь построил на этих полутора годах. Носил их в кармане, словно какое-нибудь служебное удостоверение, позволяющее ему казнить и миловать нас. Один из «парижских поэтов», которые «совершили переворот в исландском стихосложении». Фух! Которые его разрушили. А изменить им так ничего и не удалось – как не удалось превратить Квос[50] в Латинский квартал путем шатания по нему в беретах! Он от этого только приобрел еще более деревенский вид. Нет ничего более провинциального, чем «граждане мира», которые нигде в мире не бывали! И как вообще этот щеголь затесался в редакцию газеты и получил там всю власть? Ах, у Фридтьоува же был правый уклон. Он был «буржуазным поэтом».

«Буржуазному демократическому обществу и западной культуре свойствен постоянный поиск новых неожиданных путей пересоздания и новаторства, в то время как левые силы и их перья пребывают в стагнации в традиционных формах реализма и натурализма». Он умел все высказать за полтора раза. Он этому научился за те полтора года в Париже. Купил себе очки у какого-то тамошнего оптика в каком-то импассе[51] и с тех пор все видел в черно-белом свете: «moderne» и «pas moderne»[52]. Словно упряжная лошадь, тянул он свой бумажно-гладкий культурный груз по пути авангарда, добросовестно сворачивая по указателям: Surrealisme, Absurdisme и Le Nouveau Roman. Французы щедро производили нонсенс. И давать всякой ерунде названия тоже умели! «Абсурдизм»! Если верить словарю, это просто-напросто «бессмыслица». Более новое поветрие – деконструктивизм. Кажется, это означает «разбор». Высокообразованные специалисты по повесничанью развлекались тем, что разбирали на составные части западную культуру. В последний раз, когда я о них слышал, они уже полностью разобрали Ветхий Завет и взялись за Новый. Последним с юга нам прислали «минимализм» – чрезвычайно изысканное слово для бездуховности.

Сквозь все эти толстые очки я, конечно же, был всего лишь «рабом сюжета», который сидел, корпел и «тянул нить своего рассказа, словно какая-нибудь швея или рукодельница по датским журналам[53] прошлого века. Новая эра требует новых форм и нового мышления, а здесь пером словно бы водит призрак Диккенса». Ах, как это утомляет! И с таким легкообразованным деревенщиной мне пришлось бодаться всю жизнь! А все из-за того, что в отрочестве я затесался в ряды коммунистов – просто потому, что искренне верил в права человека. И за это я был осужден тиранами от авангардизма на вечное изгнание. А тут еще меня самим Диккенсом пытались побить! Наверно, он был не в духе. А для меня не было большей отрады, чем оказаться в одной камере со стариной Бозом, пока я отбывал пожизненный срок по приговору, произнесенному судом авангардистской инквизиции. У каждой эпохи свой бзик, и в двадцатом веке это было массовое производство: сотни тысяч экземпляров Гитлера и Сталина.

Фридтьоув. Это имя означает «вор мира». Он украл у меня покой и то уважение, которого я заслуживал. Он пытался отнять у меня мою родину – ту страну, которую я носил на своих хрупких плечах всю жизнь. Страну, которую я пробудил к жизни. Он пытался убаюкать ее своими длинными статьями в газете «Моргюнбладид» – «газете всех соотечественников». Потом редакция велела ему послать ко мне человека на мой восьмидесятилетний юбилей. Этого было не избежать! Тогда крупная британская газета только что подтвердила: восемьдесят второй из лучших писателей мира сидит на своем Мысу и уже просидел там двадцать лет, а у него всего и было-то что интервью на страничку в маленькой «крупной газете». И он послал ко мне человека. Засланца. Собственного племянника! Сизоносого образованца, исполненного какой-то историографической справедливости: «А сейчас, когда Стена пала, что Вы, оглядываясь назад, считаете главной причиной того, что так много культурных людей и писателей Вашего поколения угодили в сети такой тоталитарной системы, как коммунизм?» Приторный парниша, весь вид которого говорил о том, что всю жизнь он каждые выходные «высыпался как следует». С чего мне следовало начать? Может, для затравки рассказать ему о «законе о часах бодрствования»?[54] А? И что я должен был ответить за Коммунистическую партию в 1992 году? Я же с 1938 года на партсобрания не ходил! Ничего себе юбилейное интервью! Лучше бы я последовал примеру Эдварда Мунка, который на свой семидесятилетний юбилей отослал журналистов обратно в свою «Овценпостен»[55]. Но проклятое тщеславие удержало меня от этого. Оно желало свою фотографию в газете. И я решил ответить в том духе, что мы все еще живем при коммунизме в литературе и искусстве. Стена модернизма не пала. Но, конечно, мой славный «вор мира» это вырезал – и в ту ночь, разумеется, спал спокойно. Спал своим гомосексуальным сном, положив на подушку свою вечно нецелованную голову, в которой хранил все мои «секреты». Да где же ты теперь, родимый?

Фридтьоув подплывает к берегу – толстобрюхий голец – и смотрит вверх. Да, сейчас он, зараза такая, смотрит на меня снизу вверх. Мы заглядываем в глаза друг другу – и тут меня осеняет:

Я понимаю.

Теперь я понимаю все.

Теперь я наконец вспомнил. Фридтьоув растопил мою память. И в этой глыбе льда, словно замороженный мамонт, открывается: старый роман. Который я писал. Роман о Хроульве из Хельской долины. Как же он назывался-то? У меня кружится голова, мне нужно присесть, я снова прислоняюсь к кочке и смотрю на небо: боже мой, боже… Это у меня судьба такая? Сидеть на берегу этого озера, которое я полжизни назад сам напустил из своих чернильниц? Ей-же-ей! Я оказался в своем собственном романе! Насмешка небес. Выкрутас времени. Ощущаю холодную мокреть на заду и локтях, поднимаюсь. Руки у меня трясутся, голова снова идет кругом; я едва не полетел кувырком, пробираясь между кочками. Как может писатель промокнуть в своем собственном романе? И как может писатель жить в собственном романе? Да, он это может, но только одним-единственным образом: если он помер.

Я помер.

Приходится признать, что это известие несколько разочаровывает меня. Значит, это смерть. И все в курсе, кроме меня самого. Позади похороны, цветы, венки, поминки, некрологи. Интересно, сколько из них Фридтьоуву удалось зарезать? Сколько мне досталось страниц? Тоумасу Гвюдмюндссону[56] был посвящен целый добавочный номер газеты. Давиду Стефаунссону – три разворота. И даже этому шуту гороховому Тоурбергу посвятили целых семь страниц в консервативной газете, хотя сам-то он коммунист. Просто из-за того, что он «интересный». Да, по крайней мере, на этих похоронах мне скучать не довелось. Мне должен был быть посвящен отдельный номер газеты, сплетен на шесть разворотов. Вот зараза. Крупнейший писатель страны. А церковь была битком? Или там «остались места»? Вот чего я не мог терпеть, так это пустых сидений. А все мои пьесы? Где они сейчас? Почему я живу только в этом произведении? Я написал восемь больших романов и три повести! Семь пьес! Шесть сборников статей! Пять книг мемуаров! И две книги путевых очерков! И вот – сижу здесь, застряв в этом единственном романе, – и позволяю ему промочить меня. Он – единственное мое произведение, которое живет? Я буду жить только в нем? Если это жизнь. А Хроульв, Постреленок, Душа Живая, Эйвис – это все мое создание. «Так возникают горы». И фермер с Болота – точная копия Лауси Элек-трюка. Да, похоже, писатель собственного творения и не признал. Но откуда мне, черт побери, помнить весь этот люд? Я о нем полвека ничего не слышал.

А я-то собирался в загробной жизни как следует отдохнуть после всех этих трудов. Я жаждал покоя. «Здесь покоится Эйнар Й. Гримссон, 1912–2000». Да, да, на камне это выглядит изящно, и школьникам удобно запомнить эти числа.

Да, похоже, я мертв.

Фридтьоув стоит под берегом и смотрит на меня снизу вверх. Я для тебя ничего не смогу сделать, родимый, разве что съесть тебя или позволить кому-нибудь съесть. Ха-ха! Рыбка в моем озере. Так и только так будешь ты жить, и скажи еще спасибо, что тебе не придется прозябать в твоих собственных стихах, мерзнуть там «Среди камней» или во «Мхах». Меня-то мои мужики хоть выпивкой угощают. Дылда Фридтьоув. Значит, ты-то меня в конце концов и разоблачил. Да. Микроскопическая деталь в большой книге: единственный грех, который я совершил: пойдя на поводу у гнева, придал рыбе гольцу твое лицо. Я просто не удержался, это сравнение показалось мне таким удачным: «А в озере плавает рыба, глаза-очки, рот-подковка, глубокомысленная, как литературный критик, который судит о мире на суше со своей мокрой точки зрения сквозь ту взвесь, которую поднимает его злость…».

Я склоняюсь к воде, чтоб получше рассмотреть его, но тут критик метнулся и уплыл прочь от писателя под волнистую поверхность воды, а я так и остался стоять на коленях перед собственным спокойным отражением. Кажется, зимняя спячка пошла мне на пользу. Выгляжу я просто отлично. Не в последнюю очередь, если учесть, что я только что получил известие о собственной кончине.

Я возвращаюсь на хутор. Бреду в траве, покрывшей кочки, которую мне, кажется, удается выписать из мороза. Какое удивительное, удивительное чувство! И горы – славные горы, сочиненные мною, ей-же-ей! И хутор – так недурно построен. Мой отец гордился бы. Он умер, кажется, осенью того года, когда вышел мой первый роман. «Свет умиротворения». Как слащаво было детство наше![57] Написано в Москве зимой 37–38-го. Через год такое заглавие стало нелепым, и мне пришлось долго признавать, что это была шутка. Мама говорила, что отец прочитал первую главу. Очевидно, она сказала это, чтоб приободрить меня. Она же всегда хотела как лучше. «Он умер, держа твою книгу в руках». Вот именно! Со скуки помер! Я его убил. В девять лет я пожелал, чтоб он сдох прежде, чем прочтет, что я написал, – и вот это желание сбылось. Ах, папа, если б ты это видел: долину, солнце, весну. Ржанку, которая там поет. Сам-то я фермером не стал, но я создавал фермеров. И вспахивал эту землю пером: моим плугом. Гейрлёйг, Хильд, пышногрудие и оладьи; целая сельская телефонная линия из баб и одного мужика – все это иллюзия, вымысел, ложь: то, что в быту мы зовем литературой. Ей-богу! И да, мама, я не забыл надеть ему, то есть фермеру, шерстяные подштанники. Единственный литературный совет, которому я внял на своем веку: она просила меня всегда как следует одевать персонажей, «чтоб им было не холодно». Ей-богу же! И даже запах, сельский телефон, ржанка… с шестью тысячами налетанных километров в желудке… Докуда простирается творчество? К морю до Фьёрда? На юг до Рейкьявика? До самого Лондона? Нет, дух человеческий не ведает преград, он пять раз облетает вокруг Земли на заходе Солнца, долетает до Луны и обратно прежде, чем корова успеет моргнуть глазом. Я хватаюсь за голову – так вот почему я те сны видел – голова кружится – так вот почему я зверей понимаю – нет, больше не надо, я чувствую, как растет давление. Голова пухнет. О, Господи, избавь ее от мучений! Я – голова в голове. Автор всего этого: этой страны, этого неба. И меня переполняет головокружительная тоска, а печаль пригибает меня к земле: я склоняюсь к траве, своей траве.

Ах, как печально. Как печально оказаться запертым в собственном мире, собственном творении. И я становлюсь так печален, как может быть один только Бог. Ах, помоги же мне, жалкому человеку, – я лежу на спине на студено-мокром мху, и смотрю на небеса, и молюсь как никогда прежде. Снова молюсь. Господи! За пределами этого мира – твой мир, и в нем мой мир – всего лишь зернышко, одно-единственное зернышко в твоей ладони, и в этом зернышке я – малое зернышко, а в моей ладони это зернышко, которое… я давным-давно посеял. Как же это все сложно! Господи! Я всегда верил в твое существование, хотя и отпускал шутки, – а вот теперь начал сомневаться. Сейчас я сомневаюсь. Наконец сейчас, когда я понимаю тебя и твое положение как… да, как коллега, значит… Прости мне, отец. Но, значит, у нашей жизни не было высшего смысла? Значит, нашей высшей наградой стала лишь тщета и суета? Жизнь после смерти в собственных произведениях? Чтоб нас продолжали печатать, наши лица появлялись в справочниках, имена – на устах у народа? И это всё? Бессмертие души, привязанное к корешку да обложке? Святый Дух нанесен на страницу черной краской двенадцатым кеглем? Мир – языческий? Дух – сплошная материя?

Я посвятил жизнь тому, что сам считал высокой целью: создать жизнь в головах у других, – но я все же всегда верил, что существуют материи более высокие.

И вот я лежу здесь. А надо мной неистовствует облако: без устали меняет форму, то сгущаясь, то истончаясь: вот оно похоже на верблюда, вот – на кошку, а потом – на белого кита в небе. А кто его об этом просил? Кто несет за это ответственность? Каким законам подчиняется одно-единственное облако? «Законам художественного творчества»? Я спрашиваю. И от этого вопроса пролетает птица неизвестного мне вида. Какая-то «птица вообще», которой я забыл придать черты, нужные для того, чтоб у нее по – явилось название. И тем не менее она стремглав летит через озеро по направлению к горе и там гадит. У меня действительно есть такая сила пера: я сумел создать целую пищеварительную систему, которая работает в полете? Или я с ума схожу? Меня опять Фридтьоув дразнит? Явился тут мне в образе гольца, словно сам дьявол!

Нет. Четыре года в четырех странах я боролся с фермером Хроульвом из Хельской долины и наконец одолел его. Неудивительно, что он со мной так неприветлив. Ему, конечно же, кажется, что я с ним плохо обошелся, несправедливо. Да только в творчестве справедливости нет. Это требование – и поветрие – новейшей эпохи. О да, исчезнуть из того мира было, пожалуй, очень даже и неплохо, он стал для меня чересчур полоумным. Одно сплошное морализаторство. Черт бы его подрал! И против всех замечательных литературных злодеев возбудили дела прокуроры новейших учений. Ричарда Третьего день и ночь допрашивают, Фальстафа приговорили к смерти за аморальность и ложь, Гумберта Гумберта изгнали из всех кинопространств мира. А в какой темнице они собирались держать Эгиля Скаллагримссона? Боюсь, что тюремные камеры Университета Исландии придется как следует усовершенствовать, прежде чем такого человека туда посадят те, кто в жизни не ведал ничего печальнее развода. Для кого самый большой подвиг – бросить курить! Для кого риск – это опоздание на самолет! Который, конечно же, так и не разбился. В этой стране никогда ничего не происходит. Вертолеты положили конец бедствиям на море, и от всевозможных несчастных случаев все отгородили сетками, решетками и касками. А они просто остались дома у телевизора, пристегнутые ремнями безопасности, потому что «мы предупреждаем насчет этих кадров». И я жалею писателей, которые придут после меня. Нет, пожалуй, этот мир стал слишком хорош для литературы.

Ах, все это пустая болтовня! Вот что это такое: мертвец докапывается до жизни. Я мертв. Сколько можно повторять это! А ну-ка, прекрати об этом скулить! Радуйся, что у тебя произведение такое хорошее. Ты смог! Я позволяю себе какое-то время наслаждаться лежанием – и вот лежу среди своего творения, утопая в собственном кочковатом тексте. И тут солнце закрыло. То самое облако. Смотрите-ка: это я солнце закрыл. Надо мне следить за собой, чтоб не сильно заважничать. И снова я зад промочил! Поднимаюсь на ноги.

А как же тогда вычислить мое собственное положение? Я как-нибудь влияю на развитие моего собственного сюжета? Я мешаю? Персонажам, читателю? Да, конечно, я убил одного комара, севшего мне на одеяло прошлой… нет, позапрошлой осенью. И тем самым он оказался вычеркнут из всех переизданий, так что мне, пожалуй, стоит вести себя поосторожнее. Смотреть под ноги: ведь я могу наступить на гнездо, и сейчас я ступаю аккуратно. Я прошу читателя, если ему случится заглянуть сюда, притвориться, как будто он меня не видит.

Возле угла дома я чуть было не продолжил путь: через горный перевал и вниз… в следующую долину? В следующую книгу? Смотрю на небо: какая ожидается погода? Какие-то растрепанные слова на голубом. Горы у меня как удачно получились! А не опасно ли мне сейчас пуститься через хейди? Нет, на востоке ясно, но мне не мешало бы одеться получше. Писатель же не хочет погибнуть где-нибудь в горах в собственном произведении – а ведь такая участь постигла многих. Читатель найдет его на шестнадцатой странице, замерзшего насмерть. Но я смотрю, какая ожидается погода! Я еще явно не разобрался в правилах этой игреальности. На небо смотреть! Да я запросто мог бы посмотреть, какая будет погода, перелистнув на следующую страницу, да только книги у меня нет, так что мне теперь – полагаться на собственные метеорологические познания? Не напишу же я, что в такой весенний день разразился буран?

Эти мысли гнетут меня, я издаю вздох, я вынужден опереться о каменную стену дома. Я опираюсь на собственные слова – но они не служат мне опорой. Сейчас даже самый крошечный план содержит в себе все сомнения жизни. Каждая мысль вызывает две другие. Каждый миг здесь – лишь плод воображения, созданный одним и воспринятый многими, каждым на свой лад. Этот дом воздвигнут на всех подушках мира, и каждый читатель освещает его светом своей лампы для чтения. В польском переводе это дом в Щецине с соломенной крышей. У норвежцев он обшит сосной. Разве я недостаточно ясно описал: дом этот каменный, покрашен белой краской, с красной крышей из рифленого железа? Нет, кажется, сейчас все уже закончено и завершено. И каждый мой шаг проходит бесследно и зазря. Вот солнце снова выныривает из-за облаков и бросает мою тень на стену. Я отодвигаюсь от нее: не хочу бросать тень на собственное произведение. Ах, как все сложно, как это утомляет!

Я наклоняюсь и переворачиваю булыжник во дворе. На том месте, где он лежал, земля темнее: влажные мелкие камешки и половина червяка, тотчас скрывающаяся в почве. А я-то надеялся: вдруг там будет отверстие. Я-то надеялся: вдруг в моем произведении дыра? Но, может, в нее уже убрался червяк и теперь вылезет в другом мире? Я поднимаюсь, держа на ладони камень. Он весом с человеческую голову. Я некоторое время рассматриваю его и обдумываю свое положение. Этот вопрос пугает меня: значит, мне здесь целую вечность вековать? Меня немедленно посещает желание совершить самоубийство, но я сбрасываю эту возможность со счетов, вспомнив, что я мертв. Похоже, придется к этому привыкать. Я мертв – мертвее этого камня у меня на ладони. Он внутри не полый. Он цельный. Он – часть этого произведения. Он – точка в конце предложения в седьмой главе. Я кладу его на место.

Похоже, придется смириться с этим: я бессмертен. И сейчас занимаюсь той самой неизбежной жизнью после смерти.

Я бреду к пристройке, спотыкаюсь о канат, лежащий на земле, привязанный одним концом к углу дома, а другим к сараю, и вспоминаю, как долго я заставил девчонку сидеть в этом сарае. Целую неделю на верандах отелей и на жарких узких улицах я пробирался через этот двор при холодном буране на выручку к Эйвис. И наконец нашел ее в такси: она сидела под стеной дома, потянув себе руку. Но как я поместил ее в дом?

Я захожу в дом и поднимаюсь на чердак. Никого нет.

Я утыкаюсь лицом в край кровати на десять загробных минут, и их мне удается провести без существенных мыслей. Затем я поднимаю лицо и с дрожью смотрю на стропила, доски, мансарду под крышей, гвозди – ах, если бы это были простые саморжавеющие гвозди в крышке моего гроба! Слышу стук молотка. Здесь сколачивают литературное произведение. Каждый гвоздик здесь – миг моей жизни. Глоток пива в датском трактире, копошение в «Книжном магазине Рикки». Гудок поезда на перевале Бреннер и бессонная ночь в студеном отеле в Амальфи. Ей-же-ей! Все эти гвозди – один и тот же: тот, который предстал моим глазам на белой стене в номере 116 в «Hotel della Luna». Я писал что-то кощунственное и не мог работать под взором Христа и его матери, снял иконы. Это суеверие у меня от бабушки. «Не могу я, когда Он все время на меня глазеет». – Но это не помогло. В Его руках торчал этот гвоздь – в руках мастера. В конце концов я переехал в другой город. С Хроульвом в багаже. Служители десяти отелей носили этого человека из машины в холл, под пальмы, наверх в лифте и снова вниз, и он всегда все так же дрожал от холода. Хроульв. Ради тебя я приносил жертвы.

Я поворачиваюсь к одеялу, глажу его ладонью. Пододеяльник шершавый. Под ним спит моя дочь. Осень, когда я с Хроульвом уехал за границу. Ее мать звали Ловиса – сердечная женщина, но надоедливая. А та маленькая искорка – как ее звали? Я тогда пришел с ней попрощаться.

«Значит, мне не исполнится семь лет, когда ты вернешься?»

Когда я вернулся, ей исполнилось девять. Звали ее Свана. Она умерла.

Самая ужасная минута в моей жизни. Я на седьмом этаже отеля в Копенгагене – и мне звонит ее мать:

«Может, ты приедешь домой на похороны; не сочти за труд».

Ловиса была сильной выносливой женщиной, по материнской линии – из обширного шведского лесного рода, а ее отцом был исландец, Йоун из Телефонной компании, а я затесался в этот лес случайно в середине войны: мы с ней вместе снимали жилье у Торбьёрг из Прачечной: две комнаты на чердаке, такие холодные, а у нее постель теплее. Потом она вышла замуж за моряка, впоследствии ставшего шофером, – хорошего человека, родила ему четверых детей, и ни разу с ее уст не слетало в мой адрес ни одной колкости, кроме этого одного раза: «не сочти за труд» – в отчаянии матери, у которой ребенка отняло время – это безвременье, которое тогда уже пришло на землю со всей своей отравой. Кажется, это называлось «бунтом молодежи» – и стало ее смертью. Студенты отказывались учиться и требовали, чтоб им позволили засовывать электрические провода в уши и яд в вену. Прискорбное время. Они боролись против химического оружия во Вьетнаме, а одновременно с этим боролись за возможность угрохать самих себя той же самой химией. Моя Свана погибла в лесу близ Май Лай в объятиях американского солдата в номере гостиницы «Университетский двор». Пала от его руки или от собственной – этого мы так и не узнали. Ее маленькое тельце было полно передозировкой; а он скрылся из Исландии. Но через двадцать лет вернулся, преисполненный раскаяния, к тому времени ставший почтенным юристом, и долго сидел у нас. Я ни о чем не спрашивал. Бутч. Какие у американцев имена нелепые. Рагнхильд предложила ему кофе, а он пил чай. Собственный травяной сбор, который вынул из кармана. Какое глубокое поколение!

Свана. Со светлыми, почти белыми волосами своей матери и моим щуплым мерзлявым телосложением и тягой к искусству. Мечтала стать актрисой. Ее лицо было отмечено тем, что хотело сбыться. На нем лежала печать какой-то глубокой тайны. Изящная хрупкая фарфоровая куколка, которую мальчики находили красивой, а мужчины опасались. Они, видимо, ощущали какое-то несчастье в этом затаблеченном лице, этих кругах под глазами, волосах, которые редели с каждым годом, с каждой новой страной, новым мужчиной, новой работой. Какое-то время она изучала актерское мастерство в Гётеборге, но то учебное заведение, конечно же, никуда не годилось. Она сразу это заметила, не походив на занятия и несколько недель. Одному Богу ведомо, что она делала, куда ходила. Телефонные звонки из Берлина, мольбы о деньгах. Голос пропитой – или в нем сквозит какое-то иное опьянение, будь оно неладно! Затем «экспериментальный театр» в Копенгагене и эксперимент с попыткой самоубийства в Мальмё. Ее жизнь была одним сплошным экспериментом, опытом. И сама она – маленький подопытный зверек, позволявший эпохе – этому безвременью! – нашпиговывать ее всяческими веществами и баловствами. Моя Свана…

«Просто мне хочется попробовать так много всего. Мне хочется попробовать все…»

Она собиралась сказать: «попробовать все, папа» – и не смогла. Она никогда не называла меня папой. В последний раз, когда я ее видел, я наткнулся на нее в отеле «Борг», она была с парнем, каким-то богемным оборванцем, каким-то поэтом битником-не-добитником, которые в ту пору считали себя властелинами мира; они вышли из дверей, смеясь, и она не смогла сдержать укуренной усмешки:

– Привет.

– Здравствуй.

– Ты что здесь делаешь?

– Я здесь живу.

– Здесь? В отеле «Борг»? Ты в гостинице живешь?

– Да, остановился ненадолго.

– Ты за границу собираешься?

– Да, совсем скоро. Через неделю поеду в Польшу.

– В Польшу? Чтоб писать?

Это «писать» она произнесла с ухмылкой. Очевидно, это было уже немодно. Очевидно, театр мог обойтись без слов, а поэты просто выпрядали из себя строки, словно пьяные в лоск пауки. И где теперь все эти паутины? Все, что требовало усердия и труда, сейчас было объявлено буржуазным консерватизмом, частью устаревшего общественного устройства. А жизнь, по-видимому, следовало сделать легче. Все это бунтарство преследовало цель сделать жизнь легче! Никаких экзаменов, побольше кредитов на учебу и наркотики, чтоб подняться над трудностями повседневности. Изгнать всю дисциплину, труд и сложности и потом только принимать таблетки от жизненных разочарований. Как мы могли породить таких ненасытных наглецов? И ведь им всегда все давали.

– Нет, писать я поеду потом в Испанию. А в Польше у меня книга выходит.

– Да? – спросила она, как будто не в себе, рассматривая мое пальто и шляпу, но тут недобитник ляпнул, уронив слова на землю вслед за сигаретой:

– Значит, коммуняки тебя оценили?

Кажется, им это показалось странным. Это была несносная эпоха. В утренних газетах тебя клеймили как коммуниста, а вечером ты стоял перед собственной дочерью как какой-нибудь буржуа в пальто с фалдами: мне было суждено каждый день обращаться в камень.

Что стало с моей маленькой светленькой девочкой?

Она никогда не давала мне ни малейшего повода думать, что она читала мои книги, но позже, уже много времени после ее смерти, я узнал, что она афишировала свое родство со мной в Швеции, чтобы получить роль в фильме по моему рассказу. Бедняжечка. Неужели быть дочерью именитого писателя так сложно? Дочерью Гамсуна, дочерью Джойса – и моей дочерью… Она меня ненавидела? Ненавидела своего отца? Нет, не ненавидела. Да я и не был ей отцом. Она ненавидела меня за то, что не могла меня ненавидеть в качестве отца.

Как и все они. Пацифисты.

«Может, ты приедешь домой на похороны; не сочти за труд». Но я как раз счел за труд. Хотя странно: по-моему, эти слова я уже где-то слышал раньше. Я повесил трубку и подошел к окну. Отель «ДАнглетер», четвертый этаж. А внизу на площади стояли они – с третьим миром против пятизвездочного отеля, с красным транспарантом: «DØD TIL IMPERIALISMEN!»[58] Я принял это на свой счет; я был так напуган, что спрятался за шторой. Мне показалось, что они говорят: «DØD TIL IMPERIALISTEN!» – «DØD TIL HANS DATTER!»[59] – было бы точнее.

Я стою у окна. Площадь Конгенс Нюторв растворяется в Хельском озере.

Глава 13

Я в Хель. Я наказан. Господь прогнал меня от своих врат и приговорил к изгнанию в моей собственной Хельской долине. Не рой, как говорится, другому яму… Своей дочери. Я пожертвовал ею ради других. Ради этих людей. Бабы, Хроульва и Эйвис. Другие встречаются со своими близкими на небесах, а мне: милости просим в хижину – к тем, кто был мне милее всех, пока я был жив. Вот так. Я мог бы уйти. Сбежать. Если в этом моем сочиненном мире достаточно места для пути миграции ржанки[60], значит, я могу уйти во Фьёрд и оттуда уплыть на корабле в Рейкьявик. В худшем случае меня отвезут в другую книгу. Я отворачиваюсь от окна, собираю свои жидкие пожитки – ручку и блокнот – и бреду к выходу с чердака. В какую книгу лучше сбежать? «План»? Наверно, можно устроить так, чтоб меня отвезли в Сиглюфьёрд на лодке. Но этот гад Бёдди Стейнгримс так несносен! Тогда уж лучше Хроульв. «Неодушевленные предметы»? Ад для среднего класса в западном районе столицы – о, нет! «Смехландия»? Нет, там диктатура клоунов. Эта книга в моем творческом пути – исключение, но, как ни странно, она единственная пришлась по душе англичанам. «Mr. Grimson has created a totally brilliant totalitarian hell of forced laughter»[61], – вновь цитирует мое тщеславие строки из «Файнэншл таймс». Я останавливаюсь на ступеньке… Значит, все мое творчество – один сплошной кошмар? А как же «Свет умиротворения»? А, нет, там старухи зажигают свечки во время Первой мировой, а почтенный бургомистр встречает в порту «испанку». Нет, туда я не поеду. Еще заражусь. Мало того что я мертв, не хватало еще в постель слечь! Поеду-ка я просто в столицу, а там посмотрю; попробую «испытать возможности родного языка», как выразились столичные специалисты. Я спускаюсь с лестницы.

На кухне вдруг – баба на своем месте, а за столом сидят две другие, незнакомые, женщины, нарядно одетые: одна – монолитище с восемнадцатью грудями, а другая как обтесанная, а лицо – резная доска. Они встают и почтительно здороваются. Худая – Сигрид с Межи, и Берта с Подхолмья – в черной длинной юбке-занавеске, а выражение лица такое, как будто ей только что отдавили ногу. Я их не узнаю. Наверно, я попал в какую-то сильно исправленную версию этого романа. Хотя нет – может, это и есть те две бабы, которые разговаривали по телефону? Старуха проводит меня в гостиную. Аромат горячего шоколада и блинов.

В коридоре я замечаю симпатичную девушку в сером платье до колен, с красивой прической. Платье старое, оно слишком широко ей: словно мешок вокруг цветка. Она смотрит на меня снизу вверх и счастливо улыбается:

– Здравствуй!

– Ээ… да, здравствуй.

– Ты прилег?

– Ээ… а? Наверно.

– Ты куда-то собрался?

– Да вот, собрался на юг страны съездить.

– На юг? В Рейкьявик? Ты писать будешь?

Слово «писать» она произносит с улыбкой. И вдруг мне так захотелось писать! Я замечаю груди, которые прячутся под отвисшим платьем, загадочные, как поднятие почвы под ледником: двойной посул светлого будущего.

– Ээ… Да, возможно.

– Ты поправился?

– Поправился?.. Да, спасибо.

– Вот и хорошо, – снова улыбается она, и тут я узнаю голос: Эйвис! – Мы тебя пытались добудиться, но ты спал как медведь.

Как медведь. Наверно, я три зимы проспал. Ее не узнать. Рядом с ней стоит рыжеволосая девчушка, эдакий подросший жеребенок, и пожирает меня большими глазами из-под толстых очков. Ах, прости, подруга. Я тебя слепил кое-как, сделал тебя небрежной уменьшенной копией твоей матери – хозяйки с Болота. Но, милая моя, так уж оно бывает в романах. Мы, писатели, выписываем главных героев широкими крупными мазками, делаем их открытыми и непостижимыми, чтоб всякий читатель мог поставить себя на их место, а затем намечаем вас, второстепенных персонажей, с помощью черт вроде рыжеволосости, даем волю одномерным карикатурам.

Девочки бегут в кухню, а в коридоре появляется Гейрлёйг с пустой тарелкой из-под печенья, заталкивает меня в парадную гостиную, а сама выходит. Здесь собрались приглашенные на кофе. Персонажи здороваются со своим автором. Хроульв неудобно сидит на стуле в углу гостиной, положив локти на стол, и наблюдает, как я пожимаю гостям руки. Рядом с ним на стуле сидит новый человек: редковолосый брюнет со вздувшимся лбом над детским личиком. То ли он пастор, то ли носит воротник, потому что покалечился. На диване – уже знакомые мне сельчане. Трое волхвов с Межи, Подхолмья и Камней. Напротив них сидит Йоуи с Болота и одна миролюбивого вида старая вдова в национальном костюме[62]; когда я сажусь на пустой табурет под часами, мне становится виден ее профиль, она похожа на мать Уистлера на одноименной картине[63]. Нос овальный, четко очерченный, подбородок красивой формы, причем ее создатель немного повеселился и придал ей аж два таких же дополнительных подбородка. Ее профиль выделяется на фоне окна с весенним светом. Там воскресенье с воскресеньем сходится.

Календарь на стене: 1955.

Мужики до моего появления явно обсуждали что-то архиважное, потому что сейчас они как ни в чем не бывало продолжают. Из угла ко мне подбегает мальчик, словно собака: сейчас он вырос на целую голову. Кажется, они дали мне поспать на протяжении доброй сотни страниц. Или там была та глава, которую Тоумас велел мне вычеркнуть. «Конечно, у тебя отличный вкус, но она слишком длинная». Вечно с ним одна и та же история… которую он не читал. Он просто смотрел на рукописи и велел мне сокращать. «Отличный вкус!» Он о книгах высказывался словно о каком-нибудь сыре! И проделывал в них такие же дырки. В конце концов я раскусил его и заставил издавать каждую книгу в трех частях. И потом каждую осень в газетных интервью поправлял его анонсы: мол, «новый роман Эйнара Йоуханна Гримссона» – это на самом деле продолжение прошлогоднего. Но Тоумас и интервью моих тоже не читал – и от этого наше сотрудничество только выигрывало.

– А почему тебя в церкви не было? – спрашивает мальчик семилетним голосом.

– Ээ… в церкви? А там служба была?

Вдова, мать Уистлера, превращает профиль в портрет другого рода, поворачивается ко мне носом и таращит на меня глаза. Сейчас она напоминает французского нотариуса девятнадцатого века. Ее лицо – длинный подробный бухгалтерский отчет: во лбу каждая строчка заполнена, глаза подведены как баланс, нос – как итог, и все это подчеркнуто сжатыми губами.

– Да. Меня же крестили! А сестрицу Вису конфирмировали. Где ты был?

Итак, значит, моя девчушка конфирмовалась. «Конфирмировалась». Ну что за выпендрежный способ выражаться! Но в те годы это, очевидно, считалось шикарным: щеголять датскими и просто странными словечками. Блистать своими познаниями. Это считалось таким интересным «добавлением». Тщеславие проклятое! Вдова смотрит на меня, как бухгалтер – на человека, сорящего деньгами. И вдруг я вспомнил: краеведческий музей в Блуа. Фотографии уже покойных горожан. Возникшая и зафиксированная мысль. Записная книжка: «Четк. лицо бухгалтера как бух. Глаза баланс, нос итог».

– Ага, тебя окрестили? И какое же имя тебе дали?

– Грим! – с гордостью произносит мальчик. – Меня назвали в честь маминого брата и его сына. Они в Америку уехали.

Дружочек! Тебя так назвали в честь моего дяди, который и в самом деле уехал в Америку. Ты явился мне жарким летним днем в Париже, в кафе на бульваре Бомарше, болтающий ногами за соседним столиком, такой необычно светловолосый между твоими родителями – людьми, по которым ты никогда не будешь скучать. Тебя окрестили минералкой «Перье». Гейрлёйг вносит еще блинов и по-прежнему улыбается. «Лучшие блины в стране», – говорит она и угощает меня, а потом ставит их на журнальный столик и снова выходит. В коридоре смеются девочки. Блин вкусный. Как бы то ни было. Я-то даже кофе себе сварить не мог. Для меня зажечь свет на кухне было слишком сложным делом. «Выключатель возле двери в кладовку!» – кричала мне моя Ранга, когда я настаивал, что сам достану из холодильника свои таблетки. «Кладовка? А у нас кладовка есть?» – бормотал я, выкидывая таблетки в окно. Эта страна превратилась в какое-то чертово учреждение здравоохранения. Я целую зиму приманивал самую большую в нашем районе стаю птиц, высыпая таблетки в сугроб под кухонным окном. Эти клевалки от них были просто без ума. По весне из-за всего этого пенициллина они разучились летать и стали фиолетовыми. И этим они хотели напичкать меня, старика, – специалисты хреновы! Перья с меня ощипать!

Французский бухгалтер с отвращением на лице смотрит, как я пожираю блин. Наверно, она думает: «Вот он собственные слова обратно в себя запихивает!» А в этом провинциальном музее в Блюэ, насколько я помню, недавно разбили две картины. Кто-то прошелся молотком по стеклам над двумя портретами. «Famille colloborateurs»[64], – сказал мне старо-согбенный сторож, и в его голосе сквозило чувство мести. Конечно, он их сам разбил. А ведь это было шесть лет спустя после войны. И в Гримстад я приехал уже гораздо позже, чтоб увидеть аптеку Ибсена, посмотреть на его ботинки в шкафу. Смотрительница, женщина, блистающая отсутствием шарма, одетая в ту бесполую одежину, которой нас одарила эмансипация, рассказала мне о том, что местные категорически отказались ставить бюст Гамсуна на маленькой площади, где стоял дом семейства, больше всех пожертвовавшего собой при сопротивлении немцам. И теперь там стоит памятник семье Дюрхус: отца семейства расстреляли в лесу, троих сыновей замучили в концлагере, и один из них там покончил с собой. «А Гамсун все еще лежит на складе в подвале мэрии», – сказала женщина с усмешкой, никогда не знавшей войны. Исландской усмешкой.

У всех народов свои испытания, горести и войны. А у нас, исландцев, маленького народа, никогда ничего не происходило, вообще ничего не было, только тишь да гладь да божья благодать. Как прикажешь творить мировую литературу в стране, где нет пушек? Вот Камбан[65] попробовал – а ему за это отплатили той же монетой. В Исландии совершалось от силы одно нормальное убийство за год, и всегда по пьяному делу, как и почти все наши подвиги. И с этим застоем приходилось бороться писателю, жаждавшему страстей. Мне приходилось все выдумывать самому – столкновения! Столкновения! – и многим это наскучило. Я же не хотел быть одномерным писателем вроде Гамсуна, который до сих пор лежит нераспечатанным в подвалах Норвегии, которому еще многие поколения не простят некролога по Гитлеру. А я не прощу ему скуки.

– Да что ты говоришь, дружочек! А кто тебя крестил?

– Новый пастор. К нам новый приехал. А папа не захотел, чтоб меня крестил старый пастор.

– А почему?

– Потому что, когда крестили мою маленькую сестренку, она по дороге умерла.

Да, точно. Из детей супругов из Хельской долины троих крестил старый пастор – и все они умерли. Последняя – по дороге домой с крестин. Они не успели на хейди въехать – а она уже умерла. Господь зажал ей двухмесячный носишко. Это было воскресенье в феврале, небо высокое, снег твердый. Ветер весьма крепкий и чересчур свежий; казалось, у него нет ни малейшей связи с этим небом: синеоблачным воздушным залом с горизонтальными серо-затканными берегами. Хроульв двадцать минут играл в гляделки с колесом трактора, а мать стояла на замерзшей гальке с пустым тельцем на руках и голосила, зовя жизнь, которую ветер так внезапно выдул из него и унес на пустоши. Эйвис, тогда девятилетняя, застыла на сцепном устройстве. И все же ему удалось убедить жену повернуть назад и снова поехать на Болото.

– Чтоб два раза не ездить.

Гейрлёйг встала и обняла Йоуфрид в гостиной, и та сидела там, держа на руках маленькую Адальбьёрг, – и все три сотрясались от непрекращающихся рыданий матери: три женщины, одна из них – остывшая, – а Хроульв тем временем уговаривал Йоуи вылезти из-под старого грузовика «Випон» в гараже. Председатель сельской общины высунул голову из-под доски, покрытой ржавыми пятнами:

– А?

– Кажется, мне снова нужно попросить тебя съездить за пастором.

Но пастор, во время крещения слегка подвыпивший, сейчас был уже слишком пьян для похорон. Когда Йоуи на своем джипе въехал к нему на двор, без посторонней помощи он до машины не добрался. У Хроульва прямо руки чесались убить этого гада. В первой версии романа он так и сделал. Но двое редакторов из троих заявили, что это «слишком дерзко». Я внял их советам. Ну и сам дурак. Слишком мелко, слишком мягко. Чувства недостаточно сильные. Большой мир мне этого не простил. И вот – сейчас я, небось, лежу нераспакованным в подвале Шведской академии.

Вдова – французский бухгалтер, мать Уистлера – по-прежнему не сводит с меня осуждающего взгляда. Что я сделал этой женщине? Мужики разговаривают о политике. Хроульв:

– У Сталина ноги коротковаты. В нем от силы метр – сто двадцать. По-моему, это мало.

– Но зато он в теле и голова у него красиво сложена, – отвечает Эферт с Подхолмья мяукающим голосом; он сидит в своем углу дивана, словно кот с аппендицитом: тело свернуто калачиком, плечи у ушей, а выражение лица – словно он в чистом поле пережидает буран.

– Нет, в нем по крайней мере метр двадцать пять сантиметров росту, но факт остается фактом: это даже лучше, ведь коротконогие на дальних дистанциях сильнее, чем длинноногие, вот если взять, к примеру, Гитлера, который, по-моему, был метр тридцать два… – говорит Бальдюр с Межи, сидящий в середине дивана: седовласый, мудровзорый, бесподбородый, на голову выше своих двоих товарищей. Его лицо такое же длинное, как и его реплика.

– Тридцать семь! Гитлер был метр тридцать семь, вот это я называю: вымахать, – поправляет наш герой.

– Ах, Хроульв, вечно ты хочешь, чтоб они были длинноногими, – подает голос хозяин Подхолмья.

– Ага, а Бальдюр хочет, чтоб они брюхо по земле волочили, хух.

– Я бы не рискнул так утверждать, но факт остается фактом: согласно последним сведениям из столицы… – снова начинает Бальдюр. Его голос слишком похож на типичный голос исландского фермера в моих книгах – одновременно хриплый и глубокий; как будто он раздается из-под дивана и принадлежит актеру, который скорчился там и исполняет роль исландского фермера.

– Не надо нам твоих сведений. Гитлер – это тебе не Сталин, он лучше.

– …это так… – тихонько пищит Йоуи. Сейчас я вспомнил, что это должно было означать обрывки разных фраз, задумка о которых менялась: то «Разве это так?», то «Не могу это так прямо утверждать» или обрывок «Да, это так!».

– А у Гитлера сыновей было не слишком много? – вдруг спрашивает Сигмюнд с Камней, сидящий по левую руку от Бальдюра, младше него лет на десять.

О чем я вообще думал, когда писал этот разговор? Я смотрю на пасторишку: он совершенно дезориентирован и ищет подмоги в глазах соседей – в конце концов встречается с моими, вперяет в них свои огромные зрачки, преисполненные теологической чуши. Ах ты, болезный мой, если бы ты мог просто взять и похоронить меня!

– Да, кажется, от него ярок рождалось меньше, и все-таки я не признаю этой новейшей теории насчет того, что у баранов ноги должны быть непременно короткие. Это люди из сельхозакадемии просто вздор городят, хух.

Ach so. Теперь понятно! Пятьдесят лет назад это, наверно, было смешно. Гитлер и Сталин – это бараны[66]. Небось, над этим тогда смеялись. И все же я жалею этих мужиков, что им приходится говорить такую ерунду.

– У коротконогих приплод получается жирнее, – густым голосом говорит Сигмюнд из-под темных бровей. Мужик этот тюленеватый, неповоротливый, сидит со своим брюхом, как с кладом, сцепив под ним руки.

– Да-да, только я не хочу, чтоб у меня овцы жиром заплывали, а потом, по возвращении с гор, все брюхо себе расцарапывали. Как овцы с Холмовых гор, хух. Там, в горах, хвастаются тем, что по вечерам выезжают на пастбища, чтоб поднять овцу, которая от жира сама встать не может. Сквалыги они, вот как это называется, хух, – решительно произносит Хроульв. Эферт:

– А разве у него овцы не от легочного аденоматоза страдали?

– На семнадцати хуторах к югу всех овец уже забили, – говорит Сигмюнд.

– Да, это скверно.

Фермеры за беседой. А мне эта овечья тематика смертельно наскучила. Я сижу здесь, как призрак на собственных поминках. Тянусь мертвенно-холодными пальцами за теплыми блинами. Почему я не мог выдумать более интересных героев? И сейчас я несу кару за свою глупость. Мне нужно убраться отсюда. Я смотрю на календарь на стене. Новый год и новая гора. По-моему, там сфотографирован Хердюбрейд. Более-менее такой же, каким я видел его в последний раз, году в тысяча девятьсот семьдесят четвертом или пятом. Все-таки хорошо иметь в жизни какие-то ориентиры, неколебимые, как гора. Но если в этом романе есть радиовещание, следовательно, радиостанция стоит на своем месте – близ площади Эйстюрветль[67]. Значит, пространство этого романа вмещает и Рейкьявик и все пути сообщения, ведущие оттуда? Как же красиво действие художественного творчества! Стоит только сказать: «1955» – и в этом слове уже заключены все выпуски новостей этого года, уловы трески, снегопады в горах, автобусные рейсы по Квальфьёрду и ужины в каждом доме, пассажирские пароходы у берега, в которых на каждой подушке – целый мир, показы балета в Буэнос-Айресе, кегельбаны в Чили, – и да, все обороты земного шара вокруг Солнца… – В начале было слово.

Я поеду на юг страны. На юг, где я сам живу на Мысу и говорю «Ach so» по телефону? Наверно, нет.

Вот в гостиную входят женщины. Хозяйка Болота с новой порцией кофе и две телефонные бабы в своих огромных жилетках и юбках. Восемнадцатигрудой Берте трудно ходить, она раскачивается, словно подагрический буек на разволновавшемся море. Они останавливаются в дверном проеме, сцепив руки на юбках, и смотрят на собравшихся, молчаливые и бездуховные, словно критики на захватывающем спектакле. Потом они опубликуют свою критику этих посиделок – зателефонят ее. О да. И девочки тоже пришли: жеребенок с Болота с тарелкой печенья, а Эйвис – с одной улыбкой. Как же она похорошела. Что в начале романа было лишь беглым наброском, сейчас вы́рисовалось в ангельски-красивое, но деревенски-здоровое лицо. Да. Чтоб найти такое лицо, я проехал на юг до самого Палермо. Твой прототип я обрел на полотне Мессины. А потом дал Мунку тебя проветрить. Кажется, у этого норвежца была привычка оставлять картины на лугу на пару недель, если он был ими недоволен. Он называл это «конской терапией». Эйвис: лик Мадонны, который я оставил на улице в сильный буран.

Эйвис. Это необычное имя пришло ко мне в шведском лесу, приплыв с вереницы шхер под голубоватые вершины елей сумеречным октябрьским вечером. Это я хорошо помню. Я лежал в листьях. Я две недели вынашивал тебя в шведском лесу. По часу в день в течение полумесяца. И лежал в листве, держа тебя, словно умирающее дитя, и вот ты наконец появилась над вершинами сосен, вдали, где виднелись острова, и ты приплыла ко мне на золотистом облаке, полностью воплощенная в одном имени: Эйвис. А сейчас ты снова улыбаешься мне. Этой красивой, смущенной закрытой монализовской улыбкой, от которой из ямочек на щеках струится чистейшее волшебство.

– Здо́рово, что ты пришел, – счастливым голосом произносит она, и поминки снова превращаются в застолье по поводу конфирмации.

– А? Я… По-моему, я просто не мог не прийти.

– А ты не останешься еще на несколько дней? Раз уж ты здесь.

– Ну, как знать. Если он… твой папа разрешит.

– Да, да, конечно, разрешит. По крайней мере, если я попрошу, – с улыбкой отвечает она.

Французский бухгалтер глядит на меня так, словно она нашла в собственном лице ошибку в расчетах. Она видит меня насквозь. На диване все еще обсуждают легочный аденоматоз овец. Кажется, Эферту приснился сон, предвещающий его:

– А, это было во время сенокоса, при слабом южном ветре. Ветер с юга дул. А я стоял на туне, и ко мне прискакал рыжий конь, а на нем девчонка. А у девчонки-то заячья губа, хе!

Он обводит глазами всю гостиную, но не видит реакции на свой рассказ. Молчание становится неловким. Бальдюр с Межи дышит презрением через свой длинный нос. В конце концов пастор опускает свою чашку на блюдечко, а руки на колени и вежливо спрашивает:

– Скажите, Эферт, а вам часто снятся люди с изъянами?

Он, болезный, разговаривает как психолог позднейшей эпохи. Старик в ответ лишь разражается смехом – который звучит так, словно кошка кашляет на дне старого мешка из-под сена.

– Э-хе-хе! Да-да, но не при южном ветре, раньше при южном такого не случалось. Как раз это-то и странно.

Ну-ну. Я смотрю в окно. Обледенелые тучи. Кажется, я это слово из автомобильного лексикона позаимствовал. Шины обледенели. Кажется, я так толком и не знал, что означает это слово, зато использовал его щедро. Ну и глупцом же я был! Ко мне подбегает мальчик с моими очками.

– Я их пару дней назад нашел у сарая, где электричество!

Оправа заржавела. Они три года на дворе пролежали. Я надеваю их и вдруг вижу перед собой раскрытую книгу. Титульный лист:

Эйнар Йоуханн Гримссон

РУКИ МАСТЕРА

Роман

Издательство «Хердюбрейд»

1959

Да, точно! Я был так доволен этим заглавием. Сейчас я начинаю видеть цельную картину. Все сходится. А вот гости, наоборот, уже расходятся. Все встали и промекиваются к выходу, разглаживают складки на одежде. Я пожимаю руки сельчанам и замечаю, что мои собственные руки больше не старческие клешни. Я прощаюсь с французским бухгалтером, матерью Уистлера, вечной вдовой. Она прощается со мной раздраженно и безмолвно. Скупа на слова, как и раньше.

Сейчас я вспомнил. Я назвал ее Маульмфрид с Камней и заставил ее двадцать лет сидеть в отцовском доме в девках, пока она не стала вдовой после смерти собственного отца: седовласая дева. Я придал ей аккуратность и скупость, а чувства велел запрятать поглубже в душу, словно столовое серебро в ящик, – серебро, которое не приходилось чистить, потому что торжественных случаев никаких не было – до тех самых пор, пока однажды осенью я не подвел их с Сигмюндом к алтарю. Он был побродягой из фьордов, у которого была странная мечта о собственном хуторе и скотине и который при всем том так и продолжал брюхатить работниц в коровнике. У Маульмфрид и Сигмюнда родились четыре дочери, причем матери у них всех были разные. Вероятно, эта женщина до сих пор осталась девственницей: я разглядываю это лицо, так похожее на увядший морщинистый цветок, утыканный белыми волосками. Слезы поливают лицо. А эти глаза, серые, как тучи, тридцать лет были сухи, даже в ту весну, когда умерла ее мать. Благодаря гениальной смеси экономности, напористости и смекалки французскому бухгалтеру удалось извлечь доход и из этих похорон.

Она скупо протягивает мне для рукопожатия всего два пальчика и прощается со мной, надув губы и бросая злые взгляды. И тут я понимаю. Я придал французскому бухгалтеру, матери Уистлера, душу шведки Шарлотты, матери Ловисы. Той самой Шарлотты, которая так и не стала моей тещей. Маульмфрид смотрит на меня таким же взглядом, каким эта благовоспитанная женщина смотрела на меня на крестинах Сваны. Она меня презирала. Она излила на меня все свое недовольство по поводу того, что ее дочь оказалась носительницей исландского гена распутности: зачинала детей на невенчанном чердаке. Да еще с этим человеком, у которого за душой ничего не было, кроме ненаписанных романов. А еще больше она презирала меня за то, что меня нельзя как следует презирать в качестве зятя. И все же – ей бы радоваться, что это был я, а не Фридтьоув! Этот Фридтьоув со своими гнилыми генами.

Глава 14

Я умер в доме престарелых. Эту смерть героической не назовешь. В наши дни умирают не за идеалы, а под одеялом. А я, очевидно, умер под пледом. В уголке у телевизора.

В последние дни жизни я смотрел на свечи. Как ребенок. Очарованный чудом: как пламя обвивает фитиль, такое прекрасно-невинное, а потом – восемь часов спустя – исчезает в елочных украшениях. Это было под Рождество.

Как же это так вышло с пламенем свечи? Оно ничего не делало, просто горело – такое добросовестное, теплое и яркое, насаженное на ту свечку – которая вдруг истаяла вместе с ним. Фитиль остался лежать в застывшем белом воске, словно знак вопроса: что есть жизнь?

Жизнь – горькое горение.

Я отпылал, как свеча. Моя голова упала на грудь, словно фитиль – в воск. Я выключился на кресле перед телевизором.

Я провел в доме престарелых два года. Сутками болтался там в кресле-каталке. Они присматривали за мной, а я смотрел на них. Слух утратился, язык закоснел. В первый месяц мне выделили секретаршу: девушку, блещущую глупостью, которая глазела на меня по часу в день. Я собирался закончить последнюю книгу мемуаров. Но с каждым днем ее глаза округлялись все больше. Слова, которые я посылал из своего разума, постепенно становились неразборчивым бормотанием, растворялись в жужжащем тумане, словно радиопередачи из далеких восточных стран. И так, пока этот радиоприемник не выключили. Одиннадцать дней я лежал на белом туне в Хельской долине, пока пальцетычущий спасотряд не водворил меня вновь в систему здравоохранения. Я вернулся немым и глухим. Восьмидесятилетнее творение божие без цели и смысла. Осунувшийся, впалощекий. От меня остались одни глаза. А тело – просто ненужный довесок к ним. Мне попробовали давать читать, но, хотя я понимал слова, напряжение было слишком велико. Глаза прыгали по словам: для меня это было задачей столь же трудной, как прыгать по камешкам на мелководье в выходных туфлях. Пришлось с этим смириться. Я покинул мир книг – мир, который был моим. Больше всего я сетую, что мне так и не дали дочитать «Дон Кихота». Некоторые книги оказываются слишком большими для одной короткой жизни.

Но как же так получилось, что мне были даны эти два года, этот ненужный эпилог к моей биографии? Это врачи постарались. Словно маленькие мальчики перед отцом небесным, которые решили показать ему, на что способны. Им удалось пробудить меня из комы. Им удалось выцыганить для меня у смерти эти два года. Кома – это врачебная комедия. И ничего божественного в ней нет. Приборы мертвой хваткой удерживают жизнь. Но эта жизнь – не жизнь и уж тем более не смерть. Меня поддерживали на ходу, словно машину без водителя на стоянке перед аэропортом смерти.

А потом меня разбудили. Чтоб я отмотал еще два года сроку. В более солидных странах в былые времена людей приговаривали к смерти, а здесь – к жизни.

И все же я хочу воспользоваться случаем и сказать спасибо, что мне дали посмотреть шестнадцать немых сериалов о сердечных делах калифорнийских подростков и новейших солнцезащитных технологиях тамошних пляжных завсегдатаев. А некоторые закаты в уголке у телевизора явно подали мне идеи художественных произведений для подушки и полного баллона крови. А еще было приятно ощущать на себе руки Бриндис – руки няньки-сиделки, какие даже самому Хемингуэю не удалось бы создать силой воображения на своей широкой груди. И, без сомнения, еще были милые визиты моей Ранги – хотя они были труднее всего. Глазами всего не скажешь. И да, была эта великая роскошь – мочиться лежа. Однако я знал – и это сильнее всего угнетало меня: это время не было угодно Богу.

Я получил свой приговор, но меня помиловала наука.

По пятницам флаг на флагштоке был приспущен до половины. Нам следовало умирать до наступления выходных. Доктор Халльдоур хотел, чтоб во всем был порядок. Я его за это уважал. Он был здоровой противоположностью этой распоясавшейся эпохе: он носил галстук – единственный во всем доме престарелых, кроме нас со Стейнтоуром, который лежал со мной в последний год. Остальные сотрудники здоровались с тобой, одетые лишь в майку, причем даже по воскресеньям! В основном я смотрел на это сквозь пальцы – как в свое время на плевки: я вежливый культурный человек – и не подымал по этому поводу скандалов, пока в соседнюю кровать не определили тщедушного мужичка в детской одежде. Кажется, это называлось «спортивный костюм» – и эта суматоха донельзя раздражала мои глаза. Вместо него ко мне положили Стейнтоура – щеголя с Залива, страдающего ревматизмом. С сорочками дело явно обстояло как со строчками: что в одежде, что в поэзии господствовала одна бесформенность. Больше ни у кого не было времени проявлять усердие. Завязывать по утрам галстук – значит проявлять уважение к наступающему дню и к жизни, от которой я, по правде говоря, уже давно устал, но Бриндис делала это блестяще, и я не сержусь на нее за то, что в последний день она забыла надеть мне носки. Без нее я наверняка объявился бы в Хельской долине в спортивном костюме ультрафиолетового оттенка.

Доктор Халльдоур Торгильс был человеком респектабельным, и я вполне понимаю его строгие правила. Разумеется, вызов врачей и катафалков в воскресный день обернулся бы для нашего учреждения лишними расходами. Сам я ушел в четверг, и меня немного мучит совесть, потому что это случилось сразу после окончания вечернего дежурства. Я ушел перед самым выпуском новостей. Я собирался смотреть новости. Хотя я и лишен слуха, по старой привычке смотрю безвестия. Предоставляю слово картинкам. В основном это виды интерьеров министерств и залов суда и изображения нового роскошного стола в зале заседаний Центрального банка, красивой входной двери Банка Исландии и шикарной вывески на здании Верховного суда. Все это говорит о том, что в отечественном дизайне стало больше вкуса, а также явно и о том, что жизнь в нашей стране достигла той степени совершенства, что никаких информационных поводов в ней не осталось. Только детали интерьеров. Рекламные ролики, пожалуй, были поживее: машины свободно катились сами по себе, без водителей, по горам, по долам, по пескам, покуда их владельцы бегали, легко одетые, по пескам Испании, а бабушка с дедушкой дома выигрывали в лотерею, и у них было «денег что песку на дне морском».

Весь мир стал одним сплошным песком, и каждая песчинка в равной степени заслуживала внимания: школы для взрослых, миротворческие войска, откупоривание бутылок на вернисажах и голодовка страдающих ожирением – ведь время быстро пролистывало историю, даже бежало впереди истории и не терпело крупных камешков в своих песочных часах. Оттуда ничего не должно торчать! А хуже всего вот что: этот песок позабыл о том, что его создало. Он потерял из виду океан. Глубины прошлого.

А я – старик – сидел у моря и наблюдал информационные приливы и отливы.

Я ушел перед самыми новостями. Как комично! Последнее, что я видел в этом мире: три роскошные негритянки в розовых комбинезонах целуются с микрофоном. Они тряслись и подскакивали – и лоснились от пота от таких неимоверных усилий – но несмотря на это мне удалось удержать на них взгляд. И вдруг меня обуяло желание: как же хорошо было бы погладить эти черные розовые бедра! А потом все кончилось: на трех розовых бедрах.

Моя душа над парковкой, словно белая чайка во мраке, и ее первая мысль: какую машину взять? Но они все были как одинаковые куколки бабочек, я перестал различать марки, и я обернулся за пределы мира – рождественских гирлянд на земле и звезд на небе – и сказал Богу: Ну вот, мол, теперь отброшу я крылья мои и предам тебя в руки неба. Вверх, вверх, душа моя![68] – но нет ответа, а затем – падение, одно лишь падение, на землю, новую землю… и очнулся я на склоне, и мальчик засовывал свои пальцы мне в рот.

Вот как оно было.

Тебе показывают три пары розовых бедер – и вдруг ты оказываешься в голубой долине. Смерть очень проворна. Жизнь движется медленнее.

Мы возникаем как свечи: спокойно, не спеша, собираемся вокруг тонкой нити, а потом она вытягивает нас вон, ее обрезают и поджигают: мы горим. И умираем мы, как свечи: быстро и бесшумно. Смерть устает ждать и вздыхает – задувает пламя.

Остается только тело: остывший черный фитиль.

Глава 15

Там, где прекращается земная жизнь, начинается бумага. И сейчас я живу на той планете, которую мы всю жизнь носим на плечах, которую поворачиваем против солнца и прислоняем к темной подушке. Теперь я брожу в этой голове, словно гость на банкете, который он сам же и задал: бесполезный, как бог, и ответственный, как он же.

Писатель – вошь в читательской голове. А читатель почесывает макушку. А в эту макушку писатель вбил несколько столбов для забора, утыкал травинками тысяч шесть кочек, на одну из них поставил ржанку и расстелил сверху дивно тихий июньский вечер: Иванов день.

Толстая и красивая ржанка стоит на кочке и читает стихи. Это своего рода стихотворный репортаж о путешествии, исполняется он с кондовым испанским акцентом, и я понимаю лишь отдельные предложения. У Франко болят почки. Риохское вино в этом году удалось на славу. Но не буду же я настолько высокого мнения о себе, чтоб считать весь этот мир моим созданием? Я начинаю в этом сомневаться. Разве моему коллеге на небесах не знакомо чувство, что не все таково, каким кажется? А может, эти сведения из маленькой птичьей головки были необходимым подтекстом в этой истории? Здесь каждый червяк ползает с фразой в животе. Здесь все одно к одному. И этот маленький цветочек лесной герани между кочками – он возникает, стоит глазу взглянуть на него. Целый век мы искали происхождение Вселенной – но, по-моему, воображение больше. Потому что у всего, что мы только способны вообразить, есть свое собственное бесконечное воображение. Да, наверно. Я не скажу, что эта ржанка – какой-то великий поэт. В основном мне слышится, что это какие-то простые новости о климате в горах Страны басков и состоянии здоровья генералов. Обывательская она птица – эта ржанка!

Но есть и другие перелетные птицы, более образованные. Когда я утром вышел – юный стройный дрозд сидел на столбе для белья и твердил:

– Автор мертв, автор мертв…[69]

На вид он очень умный, похож на форель из озера, надевшую очки. Откуда он узнал эту фразу? Ведь эта теория поступила в продажу лишь намного позже, и я иногда слышал ее в поездах на континенте: тогда я просматривал мировую прессу исключительно на скорости сто километров в час. Это было новейшее научное открытие: автор мертв, а текст жив. Они говорили: «Все есть текст». Мне нравится в этом убеждаться.

Я иду на юг текста. Там пасутся три коня. Я подхожу к ним. Интересно, о чем они думают? Рыжий, гнедой и белый. Хроульву не по нраву пятнистые кони, со звездочками, пятнышками или в «носках». Не потерплю, мол, в моей долине таких коровьих расцветок! – и я добросовестно следую в своем тексте его вкусу. Рыжий поднимает голову и видит, как я подхожу.

Кони. Из всех непостижимых для нас вещей в этом мире лошади – самые роскошные. Какие величественно-сдержанные! Этому коню достаточно лишь посмотреть на меня одним глазом: черно-блестящим стеклянным шаром. И тут все пророчицы и гадалки Александрии признали б себя побежденными. Белый также смотрит наверх. Они приняли меня в свой коллектив. Гнедой продолжает пастись, переминается. Белый резко поднимает голову и смотрит в сторону от меня, за моховину и хейди, за горы, прямо в Вальгаллу или куда там еще. Жует. Горизонтальные лучи солнца пробиваются из-за похожих на рыб туч на востоке, отбрасывая длинные тени. Сейчас рыжий вперяет в меня оба глаза, приближается и обнюхивает меня: пиджак, жилет, пальцы. Текст нюхает текст. Ну и ноздри! «Здравствуй!» – говорю я.

Он поднимает гриву, и мы заглядываем друг другу в глаза, словно двое, которые не могут умереть. Он смотрит своими черными чернильницами в мои карандашно-серые глаза, попутно роняя несколько котяков навоза. Ну, что, родимый. И тут он навостряет уши – эти большие уши, которые слышали всю историю Исландии и над которыми я властен не более чем над дроздом на столбе или солнцем на небе. Конь слушает собаку. Собачка Мордочка лает в отдалении, а потом прискакивает ко мне через моховину и залегает в траве и подскуливает, бегая вокруг меня, а хвост так и метет по земле. Она, бедолага, ни к чему не пригодна. Ее душа разорвалась, как тряпка на ветру. Она скулит о своей бесполезности в этой хуторской жизни: она сидит на шее у людей, словно нахлебник – с тех пор, как у нее не осталось сил сгонять овец, от нее не стало никакого проку. Для пастушьей собаки нет ничего хуже, чем необходимость прятаться под брюхом у овцы в сугробе на горной пустоши несколько суток кряду.

Собачка ничем не лучше французского бухгалтера, матери Уистлера, шведки Шарлотты, Маульмфрид с Камней. Кажется, я с ними всеми весьма скверно обошелся. И, скорее всего, последняя об этом знала. Кажется, она прямо-таки видела меня насквозь своими глазами, полными ненависти, на том застолье по случаю конфирмации. Никто не знает господа своего, но каждый узнает своего дьявола, едва увидев его. Может, это из-за аппендицита, который я ей дал и тем самым обрек ее на страдания. Она не могла питаться на протяжении страниц эдак ста. Я решил, что это весьма интересно сочетается с таким экономным брюхом. Может, мне следовало бы попробовать успокоить ее тем, что я, мол, сам с осени 52-го года ничего не съел, кроме кусочка кровяной колбасы и нескольких оладий, – но на это она наверняка процитировала бы критиков в поддержку своей точки зрения: «Малоубедительный персонаж… для такого писателя это ни рыба ни мясо…». Правда, сейчас этот критик сам превратился в рыбу, но я не стал бы пытаться объяснить это моей старинной почти-свекрови. Автору никогда не следует обсуждать критику со своими персонажами.

«Ты пользуешься случаем отомстить старой женщине – той, которая буквально вырастила твою дочь, – по-моему, это подло», – как-то раз сказала мне супруга хирурга с твердым северным выговором на званом обеде вскоре после выхода «Рук мастера». В свое время Шарлотта славилась своей экономностью и однажды в сглазунаглазной темноте Ловиса рассказала мне, как ее матери удалось благодаря неподражаемому упорству и крючкотворству стребовать с церковной кассы в каком-то шведском захолустье взносы своей недавно умершей матери за сорок лет: тогда похороны принесли ей доход. Такая сюжетная линия мне понравилась, и я был вполне готов пожертвовать ради нее дальнейшим общением с бабушкой моего ребенка. Или ты писатель – или не писатель. И этот французский бухгалтер, родившийся в 1812 году в Блуа… Он тоже будет мстить за ущерб? Или несчастная матушка Уист-лера? Которая наверняка была хорошим человеком и достаточно прилежной матерью, коль скоро ее сын создал такое блестящее произведение. Да, я порой бывал дерзкоречив. Но за это я попал на восемьдесят второе место среди писателей всего мира.

В северной части неба у горизонта гора облаков: скоро эта глава закончится.

Мордочка обретает немного забытой было радости и уносится от меня навстречу девушке, приближающейся по моховине. Эйвис. Одетая в черно-синее полупальто с длинными рукавами, а в руке держит уздечку. Необъезженный подросток с уздечкой. Я сажусь на край вересковой поросли и смотрю, как она приближается; замечаю, что за ней следует конец главы: он быстро надвигается на небо. Кони зашли в угол загородки, и тут она подходит ко мне и останавливается. Конец главы уже прошел, закат погас, перебежал в румянец на щеках девушки, освещение стало ровным, нейтральным. Эйвис подсаживается ко мне, вздыхает. Собачка ложится на кочку рядом и притворяется, что не слушает.

– Здравствуй!

– Здравствуй.

– Вот ты где сидишь!

– Да, я тут, вроде как с лошадьми говорить пытался.

– Да? И что они сказали? Ха-ха.

– Они сказали, что поговорят со мной, когда закончат обедать.

Она улыбается-смеется себе в сапоги, запыхавшаяся и замученная работой в хлеву. Я помню, насколько величественнее становятся лица в сельской местности. Когда до следующей женщины сто километров, красавица становится еще красивее. А лахудра – любимой. После двух недель на строительстве трассы через пустошь Хольтювёрдюхейди наша буфетчица стала крайне миловидной. Спустя месяц она уже снилась парням каждую ночь. В горах наименее уродливая троллиха становится нимфой. А на безлюдье наименее безмозглый шут – королем. На этом поднялся Фридтьоув. Да… Если б он закрепился в Париже, ему не дали бы вести даже колонку с гороскопчиками в «Ле Монд», а здесь, в царстве вечной шизоты, ему позволили писать о литературе.

Эйвис молчит. Кажется, она думает, как ей быть. Или это я о том думаю? У нее красивые прямые зубы. Едва ли от отца, у англичан зубы обычно плохие. Они у нее от меня.

– Да, они тебя хорошо понимают. Просто с ними надо разговаривать, – произносит она и смотрит на лошадей, затем снова на свои сапоги. – Папа иногда овцам стихи рассказывает. Я однажды застала его за этим в овчарне. А нам он никогда стихи не рассказывает.

– Да… А ты лошадь седлать собралась?

– Да. Надо мне съездить на Болото. Или они там мне навстречу выйдут. Гвюдмюнд в гостях. Мы собираемся съездить на Дот и показать его ему. Ты знаешь, где это?

– Дот?

– Да. Там в войну англичане стояли. У них там был такой дозорный пункт.

– Ах, да, точно.

– Мама рассказывала, что она им туда молоко носила, продавала молоко.

– Да? Они… им, наверно, пить хотелось… летом на жаре.

– Мама говорила, они все время мерзли. Осталась фотография, где она – с одним из них. Я ее однажды у бабушки видела.

– Да, да. А когда твоя мама умерла – я забыл?

– Сразу после смерти Аллы, маленькой сестренки. Ей всего-то два месяца было.

– А как… Она болела?

– Нет, просто… – она обрывает фразу, поднимает брови, надувает щеки воздухом, а потом выпускает его.

Мы молчим. Пока она не произносит:

– Гвюдмюнд в Копенгаген ездил.

– Да-да, это… Постой-ка. Кто это у нас?

– Учитель. Он нас зимой учил.

– Ach so. И он… Он хороший учитель?

– Да, он совсем… Очень хороший.

Она произносит это так красиво и странно. Бог знает, что она на самом деле собиралась сказать. Смотрите, какой чудесный вечер я создал! Конец главы исчез на юге, небеса пусты, как чистый лист, а в верхнем правом углу два слога: «эй» и «вис». Два глаза. Которые смотрят в мои. Разглядывают меня. Эй – вис: ей – ввысь.

– Да, – говорит она.

– Да, – говорю я.

Потом она улыбается.

– Сейчас ты хорошо выглядишь.

– Э, да? Ты так считаешь?

– Да. Ты как будто помолодел. Сейчас ты гораздо здоровее, чем когда только появился.

Если после смерти люди краснеют, то именно это я сейчас бы и сделал. И тогда это было бы покраснением бумаги. Я собрался было сказать «ach so», но сейчас это как-то не к месту, слишком уж седовласо звучит.

– Да? Ты… ты тоже сильно выросла, – отвечаю я, и тут мой взгляд падает на ее ляжки, заполняющие вылинявшие нанковые штаны. В них появилось что-то неприличное. Она держит узду двумя пальцами, ближайшие костяшки высовываются из грязного рукава, словно демонстрационный образец того, что таится в глубине. Эти холодные упругие щеки, на которых выгравирован закат, словно вечерние облака на мраморе!

– Да уж, вон как меня разнесло, – говорит она, усмехаясь ямочками на щеках, а потом кличет собаку, которая прилетает сломя голову к самому ее лицу – обрадованная, что в ее жизни вдруг появился какой-то смысл, – и девушка шлепается на спину в вереск и смеется мокрой морде, которая с пыхтением проходится по ее лицу языком: пожалуй, для умершего писателя в таком зрелище слишком много сырости. Я даю бекасу унести мои глаза прочь с этой моховины. Он опускает их на кочку, и оттуда они смотрят на меня – восьмидесятилетнего, шестидесятилетнего, пятидесятилетнего? – на вереске возле девочки-подростка с собакой на животе.

– Ну вот, – говорит она, отталкивает собаку, хватает уздечку и встает. – Пора бы мне поторапливаться.

Деревенская девчонка. Я смотрю, как она взнуздывает рыжего и взлетает к нему на спину без седла с высокой кочки. Собака бежит за конем. Девочка машет мне, а я продолжаю сидеть. Она поднимает во мне что-то вроде угрызений совести. Не знаю, что это такое, но я ощущаю, что под этим веселым здоровым лицом залегла какая-то тяжесть, словно черная туча, выгравированная на белом мраморе. Эйвис. Какова ее история, я запамятовал?

Я вижу: Хроульв проходит по туну в сторону овчарни и даже взглянуть на меня не желает.

Теперь я у него хожу в работниках. Из тех, что работают за еду, – правда, я не ем. Я сижу в парадной гостиной и занимаюсь тем, что переписываю начисто биографии баранов, повествования об овцах-вожаках и неимоверно сухие сведения о лучших овцах хозяина. Это ужасно баранье занятие, но оно помогает мне скоротать время и улучшить самочувствие. На эту мысль его натолкнула та славная подпись на конверте. «Раз уж ты все равно у нас задержался, хух». Мы сошлись на том, что я останусь у них до лета. Правда, Гейрлёйг выхлопотала мне место в богадельне мертвых писателей во Фьёрде, но, к счастью, в сельской местности все происходит медленно, и я не уверен, что меня вообще впустят в сие увеселительное заведение, учитывая, что я молодею с каждой неделей, как и заметила девочка. Каждую неделю я хожу в туалет, чтоб смотреть на свою персону в зеркало. Она пожилая. А в этом переписывании самое худшее – невысказанное требование фермера, чтоб я писал совсем как компьютер. Я немного дрожал, показывая ему результат первых двух дней.

«Баран Кок, род. у Гвюдмюнда Гейрссона 1943 на хуторе Передний Обрыв, Ледниковая долина. Отец Кока – Смирный Оулава Аусгейрссона с Саумова хутора в Горах. Мать Кока – Ноздря Храпнкеля Фрейстейнссона со Скалы, ее родители: Юность Сигюрда Хьяульмарссона с Холма и Лут Гисли Хавстейнссона с Большой Срединной Горы…»

Стиль я трогать не стал. Я просто пытаюсь продраться сквозь грубый почерк фермера. Все это он в основном нацарапал широким плотницким карандашом на обороте старых счетов с мясокомбината. Интересно, кто этого человека писать учил?

– Его Плутом звали, дедушку Кока. Плутом, а не Лутом, – сказал он без улыбки, упер широко расставленные передние зубы в нижнюю губу, почесал свою рыжую бороду и стал читать дальше:

– Ну, прочесть можно.

Порой он напоминает мне меня самого. Работа для него значит все. Засыпая и просыпаясь, он всегда чем-то занят. Никогда не останавливается поболтать. Ему некогда. Этой долиной он руководит словно крупной фирмой. День-деньской у него хлопот невпроворот. Ни минуты покоя. Он не позволяет себе удовольствий. По вечерам он возится в коровнике, конюшне, сеннике. Делает что-то, чего никто не видит. Трудится над какими-то несущими конструкциями своего творения, которые никто никогда не заметит. И вот он стоит передо мной, с серьезным выражением, и исправляет забавную описку, совсем как я сам во время оно стоял перед наборщиками «Викингспрент». И злился на малейшие огрехи. Я все больше и больше начинаю подозревать, что Хроульв – замаскированный автопортрет.

Однажды я вызвал его на разговор. Я зашел в овчарню. Он задавал корм. Я нагнулся в эту огромную столовую, и сто пятьдесят человеческих овечек подняли глаза от стола, перестали жевать и посмотрели на меня. Я был сражен. Я уже совсем позабыл это. Честно признаться, мне редко доводилось видеть что-либо столь же красивое. Вот они стоят: широкопузые, облаченные в густую шерсть, идеально ровными прямыми рядами по обе стороны яслей, наполненных сеном, словно благовоспитанные и послушные школьники, и жуют траву. Но вот они увидели меня – и тишина, и триста сверкающих глаз смотрят на меня… Они ничего не сказали. Просто долго глазели на меня, а я – на них, ошеломленный красотою жизни – как приятно вновь обрести связь с землей! Трава, которую она дает своим тварям, а твари нам – все необходимое: пищу и кров. Овцы. Овцы. Они рождают агнцев божьих. Так подумал я и чуть не вознесся над этим видом длиной во всю овчарню. Я давным-давно позабыл, что такие хозяйственные постройки – наш лучший вклад в историю архитектуры. Все эти столбы, эти решетки, эти ясли. Каменная кладка боковых стен. И дух, душа – так глубоко проникает в каждый столбик, словно пропитка от плесени в этой большой деревянной конструкции. «Венеция» – вот какое слово пришло мне на ум. Дневной свет отвесно падал на желтовато-белые шерстяные спины сквозь пару истончившихся листов рифленого железа на крыше: это был божественный свет, в той же мере, что и приглушенный свет небес. И больше всего он напомнил мне дневной свет в славной студии у Гюннлёйга Скевинга[70].

Овчарня: мастерская художника. Я лучше понял Хроульва. От такой студии даже я бы не отказался. У фермера и творческого человека общее было вот что: они были единственными в стране, кто мог работать бесплатно.

Одна овца слабо заблеяла, и Хроульв вышел из сенника с полной охапкой, увидел меня, издал короткое «хух» – и весь честной народ снова принялся жевать. Такую красивую музыку мне редко доводилось слышать. Неужели после смерти становишься настолько чувствительным? Я вскарабкался на ясли и ходил за Хроульвом в сенник и обратно – как приятно ощущать разницу температур между многотолпной овчарней и бетонно-холодным сенником! Какие великолепные животные! И я начал расспрашивать его со странной заинтересованностью, словно юный журналист, который пишет свой первый репортаж. В ответ он односложно отхмыкивался, пока не закончил задавать корм. И тогда он вдруг заглянул мне в глаза, стоя в дверном проеме сенника, а затем окинул взором свое стадо, посмотрел на меня, как лидер нации на своего спичрайтера, подумал про себя: «А ведь он, болезный, не так уж глуп». И начал рассказывать. Двадцать лет он занимался своей скотиной, только ради нее и жил. Выращивал ее, улучшал породу. Двадцать лет ему по ночам снились эти овцы – и сейчас впервые он встретил человека, который проявил к этой его огромной работе какой-то интерес. В ближайшем к нам закутке стояли трое баранов и бросали на нас взгляды в промежутках между тем, как совали морды в сено, перебирали его зубами, пока не отыскивали лучшие травинки, отряхивали с себя нажеванное и потом поднимали голову, жевали. Закрученные массивные рога словно чудеса света. «Вон там, с краю, Носик, а потом Пятнаш, вот этот, с желтым пятнышком во лбу, а ближайший к нам – Малец, ему еще двух зим нет». Трое мужчин, заключенных в шерсть и рог, слегка комичного вида, такие бесполезные в своем отпуске длиной в 350 дней, а работы у них всего на 15 дней в году[71].

– Да, матки же их только раз в году к себе подпускают, а такой баран, как Носик, может за день оприходовать до тридцати маток, хотя я под него подвожу не больше пятнадцати. На дне часто семя бывает хилое, даже у самых лучших баранов.

Одна овца вышла из строя перед яслями. Встала в закутке, опершись головой на деревянную решетку. Она смотрела на нас с безнадегой во взгляде и иногда покашливала. Совсем как человек.

– А-а, это Черноголовка. У нее в легких какая-то хрень. А со вчерашнего дня у нее жар.

А потом он захотел показать мне Искорку. Я пошел за ним прямо по яслям – овцы расступались там, где мы проходили, – но вот он наклонился и начал разговаривать с одной из них, невероятно красивой белой безрогой овцой, которая стояла в загоне вместе со своими сестрами и жевала. Он ласково обратился к ней:

– Ну-ка, Искорка, подойди-ка, поздоровайся с гостем, вот так!

Овца приблизилась и, кажется, заглянула хозяину прямо в глаза, а он протянул ей клок сена, который она потом взяла десятью длинными передними зубами.

– Вообще-то я их ко всяким выкрутасам не приучаю, но моя Искорка – особенная, очень разумная скотинка, – сказал он ей, а я смотрел на бесцветное сено в его рыжей бороде. На голове у него была старая кепка, от которой понятие «кепка» было столь же далеко, как кооператив Фьёрда от нас.

Он уверял, что Искорка любит и ценит стихи. Во время окота Хроульв всегда ночевал в овчарне, сутками дежурил возле овцематок, лишь на час ложась в сеннике, и велел мальчику носить ему еду и выпивку. Во время этих долгих ночных бдений он боролся со сном, читая наизусть стихи. И тогда она всегда выделялась из общей массы, подходила к нему, навострив уши, и пристально смотрела на него из темноты – этими своими горящими глазами. Когда-то, когда овец гнали в горы, она упустила ягненка на переправе через реку: его унесло течением, и овца тотчас вскочила на берег и побежала по нему, блея своему ягненку, чтобы показать ему, где выбраться на сушу. А когда он вылез на траву, овечка стала отряхиваться, пока ягненок не начал повторять за ней. Она проделала это трижды, пока малютка почти полностью не обсох.

– Я это всю жизнь помнить буду.

Хроульв нежно погладил овцу по морде своими широкими рябыми пальцами и отблагодарил ее за верность коротким четверостишием:

Глазки словно искорки.

Вьюга склон завесила…

Умница ты, Искорка!

Нам с тобою весело!

Овца не стала критиковать его рифмовку. Она навострила уши. Правда-правда! Когда он читал стишок, она навострила уши. Вокруг нее стояло бессознательное стадо, пережевывающее свою старую жвачку.

А потом фермер как будто очнулся, повернулся к человеческой скотинке – мне – и произнес громкое ледяное «Ну-ну», а затем встал и исчез в дверях сенника. Время вышло. Директору фирмы «Акционерное общество “Хельская долина”» больше некогда разговаривать с журналистами. Я остался стоять и рассматривать их получше: этих сто пятьдесят его жен, которые все были на сносях.

Глава 16

В любви мне не везло. Не с теми женщинами в постель ложился. Впрочем, это было нормально. До тех пор, покуда я верно о них писал. Конечно, я был не Тайсон Пауэр, телосложение у меня было чересчур джойсоватое, я был мелкоголовый, девичьепалый, лоб по-детски выпуклый, а губы тонкие, да еще лыс не по годам. Меня дважды путали с Тоумасом Гвюдмюндссоном. Лишь потом я сподобился того шанса, которого заслуживал, и школьницы при одном виде меня обмачивались прямо в бассейн. Ничто так сильно не катализирует любовь, как слава, сказал мне англичанин из Шотландии, писавший биографию Ибсена. У этого норвежца после семидесяти от женщин отбою не было, от умненьких еврейских девочек из Вены, да только тогда ему, конечно же, стало слишком поздно снимать пальто. Зато я распростился со своим половым инстинктом, насытившись. Лишь счастливо расставшись с этой великой помехой работе, я смог как следует набрать скорость. Я скрепил долгожданную импотенцию вступлением в брак. Тогда мне было пятьдесят два года. Моя Ранга была как раз то, что нужно: телом холодная, а сердцем горячая. Правда, мы родили двоих мальчиков, но этого было и достаточно. Честно говоря, мне наскучил секс – тот удивительный вид спорта, которым нам повелел заниматься Господь. Одни сплошные повторы! Взад-вперед по тупику в бедняцком квартале. Прямо как пес! Желание – потный голодный бродячий пес, который приходит к тебе тем чаще, чем больше ты его кормишь. Я предоставлял ему выть на крыльце до тех пор, пока он не исчез и больше не появлялся. Мое самоуважение возрастало по мере того, как мне удавалось искоренить то, что ниже него: секс. То, что целые поколения мечтали превратить в дело своей жизни. По-моему, они так и не смогли наудовлетвориться досыта. А дети у них при этом не рождались! А мне их было вообще девать некуда. Самым странным во мне было вот что: стоило мне влезть на женщину, как у нее непременно появлялся ребенок. Подозреваю, что мало кто настолько успешно пользовался своим инструментом.

Лет в двадцать я влез на девчонку, у которой был учителем в Грюндарфьёрде, что на Западных фьордах. Это было мое первое попадание в цель – и единственное в тех славных краях. А вышла из него целая биография. Продавщица Йоунина подарила мне тринадцать внуков, которых я, правда, так и не повидал – мне было достаточно, что я улыбался им с газетных страниц. И лишь когда один из этих славных детей выпустил альбом – кажется, это называется «сольник», – до меня дошло, что в его зачатии я сыграл какую ни есть полезную роль. Сквозь гитарный звон проглядывали поэтические гены. Но, судя по всему, это прибавление в семействе подкосило меня, и в следующие годы по части приятных ночей с девушками у меня было негусто – серьезный юнец в заграничных городах, а его голова и руки обвязаны стеснительностью, как шерстяной материей, – и я оставался практически девственником, когда на горизонте появилась Ловиса. Тогда мне было 27.

Ловиса – «парень, ловися!». Она обладала шведским телом – удивительнейшим сооружением кризисных годов, знаменитым до самого Кьоуса. Но у этой шведской конструкции прошивка была исландская: она знала много мужчин. Работала она в «Трактире». Единственные женщины, с которыми я знакомился на своем веку, всегда работали в сфере обслуги: официантки в кафе и ресторанах, продавщицы в книжных магазинах, горничные в гостиницах. К счастью, женщины в этом сословии попадались разные. Рагнхильд работала в химчистке. Она меня очистила. Ловиса была настоящим даром небес в нашем безрадостном бытии: одна из тех редкостных шикарных женщин, питавших слабость к некрасивым труженикам духа. В те годы она обслуживала многих поэтов и писателей. Одним из них был мой дружище Фридтьоув Йоунссон. Он был лет на шесть моложе меня, родился в зиму великих морозов[72], и поэтому с ним обращались как с хрупкой фарфоровой вазой – каковой он впоследствии и стал. «С ним обращались как с яйцом. Мать его буквально всю зиму высиживала», – рассказала мне однажды женщина, сведущая в городских историях, – а зимой 1918 года исландские младенцы запросто могли отморозить пальцы, если их ручка на целую ночь высовывалась из-под одеяла.

В своей юной невинности Фридтьоув посчитал, что Ловиса – его нареченная. А потом уехал в Париж. Откуда весной ему пришлось отступить на родину под натиском немецких войск – за Вторую мировую войну это один из самых ужасных поступков немцев – и потом и он, и она оказались неспособны: он – к писательству, а она – к восприятию моего безмолвного ночного стиха. До того Фридтьоув был способным, и я сам побуждал его писать – а также и съездить в Париж. Этот город многих испортил – и одним из их числа был Фридтьоув. У него костяк некрепкий оказался. Домой он приехал, начиненный давно устаревшим дадаизмом, Тристаном Тцара и Аполлинером, и вел себя так, словно у нас в стране о них никто и слыхом не слыхивал. Сюрреализма он на дух не переносил – и тогда, и потом. Андре Бретон был коммунистом, а в Париже наш «вор мира» стакнулся с Андре Жидом: стал превеликим антикоммунистом до такой степени, что даже порвал со своим старшим братом Кристьяуном, одним из самых истовых приверженцев Советского Союза в нашей стране, постоянно ездившим в Москву, в которой я побывал одновременно с ним зимой 1937–1938 годов.

А потом он начал ненавидеть. Это было в начале войны. Та война через четыре года закончилась – а наша продолжалась еще полвека. Малютка Свана была дитятей ненависти. Ее со всех сторон ненавидели. Бывший любовник ее матери – за то, что она вообще родилась; бабушка, которая при всем том ее вырастила, – за то, что она родилась вне брака; мать – за то, что она выросла такой, какой выросла: слишком похожей на отца. Кажется, я был единственным ее родственником, который не питал к ней ненависти. Но я бы и не сказал, что любил ее. Она была мне безразлична. И, кажется, это было лучшим, что она получила в этой жизни.

Нет. Конечно, здесь ничего не попишешь – но самым ужасным было то, что Фридтьоув затесался на этот влиятельный пост в газете. Мне пришлось десятилетиями терпеть и не дергаться от того, что в самой крупной утренней газете страны меня постоянно продергивают. Но по мере того, как моя слава в Европе крепла, серьезных оскорблений стало меньше, а в конце концов они стали выблеивать от меня юбилейные интервью, но если мне хотелось что-нибудь сказать под этими большими фотографиями, наш друг всегда заботился о том, чтоб это было вырезано. Хороша свобода в консервативном городе! Фридтьоув был корректором «политической справедливости». И меня следовало подвергать вечной каре за то, что в юности потрудился на благо народа. Впрочем, мои редакторы были милейшими людьми: вежливо здоровались, раскланивались, потому что, как большая часть людей, обладали здоровой долей снобизма. Но Фридтьоув не простил. Однажды он вышел из Национального театра до начала спектакля, так как обнаружил, что мы с ним сидим в одном ряду. Десятилетиями я ходил по улице Лёйгавег с трясущимися руками. Его владениями был Квос. Я подолгу жил за границей, а потом переехал на Мыс. Но хуже всего мне казалась забавная история, ходившая по нашему маленькому городишке незадолго до войны, будто, мол, главный герой моего романа «Отель “Исландия”» – на самом деле слегка декорированный Фридтьоув Йоунссон. Уж все-то они знают! Будто я допрашивал мать своего ребенка о том, каков наш парижский поэт в постели, и использовал все эти милые и уморительные детали в описаниях сексуальных сцен, которые – да, разумеется, – в те годы казались слишком откровенными. Да-да, именно так гомосексуалист спит с женщиной! Он мажется тальком, а потом закрывает глаза. А потом они смеялись, вот так: «ха-ха-ха». Да откуда же мне было знать, что он «на линии», как тогда говорили? И какое это имело значение? Конечно, героя того романа звали Фридйоун, – но вот обязательно было искать в этом какое-то символическое значение?! Я вас умоляю! В такой мелкотравчатой стране невозможно писать ничего великого. В середине войны – Фридйоун! Невинный исландский гомосексуальный цветочек, не играющий никакой роли в судьбах мира. Который не мог ни защитить свою страну, ни завоевать чужую. Который не мог даже завоевать своих женщин, и уж тем более защитить их от чужеземной армии: постояльцев отеля «Исландия»! Черт побери! Неужели это надо было им разжевывать?! Или мне лучше было бы назвать этот том «Чужеземные солдаты заваливают Горянку[73], пока духи-хранители страны спят друг с другом»?!

Но какова же причина моего стремления отыграться на Фридтьоуве? Ведь прежде всего мне его жаль. Он заблудился: писать не мог, в политических симпатиях оказался не с теми, ему наставил рога писатель, более великий, чем он (кошмар всех творческих людей), да так, что от этого родился ребенок, – и в довершение всего – свою сексуальную ориентацию он прятал в ящик, свою сущность – в шкаф. Да какого черта он так злился на меня за то, что я увел у него женщину, ведь он сам гей! Нельзя одновременно удержать и отпустить. А может, он сменил сексуальную ориентацию как раз для того, чтобы похоронить все сплетни о том, что ему, мол, наставили рога, чтобы отомстить Ловисе, чтобы в еще большей степени сделаться парижским павлином? Да, кое-кто утверждал и это! Вот до чего упрямство доводит! Нет, Фридтьоув и был гомосексуалистом. И до и после войны. И это, судя по всему, не ускользнуло ни от кого, кто видел, как он застегивает пальто, и уж тем более – тех из нас, кто познакомился с ним близко. Гомосексуализм – это такая вещь, которую в Сорбонне за семестр не выучишь. Но почему он хотел приписать это свое влечение другим? Этого я никогда не пойму.

Глава 17

Эйвис слезает с коня перед дотом, поросшим мхом. Рыжий, двигая губами, освобождается от удил и ищет траву – что-нибудь пожевать среди горького высокогорного вереска. Вечер в горах нейтрален.

Дот – побитая непогодой и хорошо спрятанная бетонная коробка, наполовину утопшая в камешках и вереске, с узким горизонтальным оконным проемом для бинокля, а может, и для ружейных стволов. Оттуда открывается вид на Восточноречную долину, на Болото и два других хутора на возвышенности к югу от него, Ледниковую долину за ними и до самых гор близ фьорда в голубой дали. По-летнему белое вечернее небо пустынно, но возле горизонта медленно плавает несколько парообразных облачных китов. Очкастая дочка фермеров с Болота, имени которой я не помню, спускается в дот через узкий вход со стороны склона вместе со своим темноволосым младшим братом и кобелем по кличке Резвый. Эйвис спускается за ней, а Мордочка жалобно всхлипывает и провожает ее взглядом. Школьный учитель Гвюдмюнд задерживается и окидывает всю сислу взглядом, словно хорошо образованный сельчанин. Он – один из тех рафинированных людей, которые, кажется, слишком хорошо сделаны для этого мира. Путник из лучших краев, смиренно попросившийся на ночлег в бедной хижине, каковую представляет собой наш мир. В черной одежде, синем свитере, пиджак аккуратно застегнут. Он полноват – но скорее от доброты, чем от обжорства, лицо хорошо вылеплено, волосы темные, кожа удивительно гладкая, на щеках столь же удивительные пятна яркого румянца, получившиеся явно не от работы или от мороза, но как будто являющиеся внешним отражением некой глубокой тайны: влажная зыбь среди песков. Гвюдмюнд Сигюрдссон. Вседобрейший человек.

Его я нашел на острове Хрисей. В черной рамке на стене с цветочным узором. Он умер молодым: погиб при сходе снежной лавины в долине Фньоускдаль и в загробной жизни остался таким же скромным, каким был среди нас: память о нем жила в маленькой гостиной на острове Хрисей.

Ему лет примерно двадцать – и вот он последним входит в низкий дверной проем и стряхивает землю с одной штанины. В английской военной пещере темно; мирная ярко-белая исландская летняя ночь – словно длинная картина на передней стене. Эйвис проводит пальцем по светлым буквам, выцарапанным на стене: «Joffrey IIIII IIIII IIII».

– А что значит «Joffrey»?

– Наверно, это на секретном языке, – отвечает Гвюдмюнд.

– Секретном?

– Да. У английских солдат был свой секретный язык, на котором они общались. Чтобы немцы не поняли. А это, наверно, название военной операции, которую проводили четырнадцать раз.

– Смотрите, что Резвый нашел! – говорит темноволосый мальчик; теперь я вижу, что это не брат девочки с Болота, а мальчик из городка, приехавший на хутор на лето. Он держит чайную ложку.

– Англичане часто пьют чай, – говорит учитель. – Это их национальный напиток.

Кобель продолжает рыться в одном углу дота, и они находят еще четырнадцать ложек. А также два наперстка, открывалку, маленькую отвертку и две серебристо блестящие гайки.

– Да. По-моему, тут еще и помет во́рона, – говорит Гвюдмюнд. – Вороны любят все блестящее. Я ошибся. Это принадлежало не солдатам.

– А во́роны тоже пьют чай? – спрашивает мальчик из городка.

Девочки смеются, а Гвюдмюнд честно рассказывает ему о повадках воронов. Снаружи слышится дурашливый лай Мордочки, и Резвый все-таки вылезает из дота, а мальчуган за ним. Девочки продолжают искать сокровища в засыпанном землей углу, а учитель смотрит сквозь бойницу на свой обширный, но малолюдный учебный округ, этот непросвещенный край.

– Эйвис, смотри… кольцо!

– Дай-ка глянуть.

Эйвис подносит простое кольцо к свету и рассматривает.

– На нем внутри что-то написано.

Девочка с Болота поднимается, и они обе, вытаращив глаза, смотрят на учителя, который читает им написанное внутри кольца имя: «Хрольв».

– Это вороны у твоего папы его утащили, – говорит девочка, а мальчик из городка в это время кричит с улицы: «Герда!» Да, точно. Вот как ее зовут. «Надо его отнести ему», – объясняет она подруге, а потом выходит из дота. Там остаются Гвюдмюнд и Эйвис, словно двое детей в затихшей военной норе. Две души с одним обручальным кольцом. Она вертит его перед глазами, а потом смотрит на окрестности. Учитель стоит над ней, облокотившись на подоконник бойницы, с серьезным видом подперев подбородок рукой.

– Немецкие самолеты прилетали из Норвегии. А у них были очень мощные бинокли, у англичан-то.

Эйвис приставляет кольцо к глазу и смотрит на окрестности сквозь давний брачный союз, давнюю войну. Затем убирает его от глаза и глядит на Гвюдмюнда в профиль. Эти щеки – какими они кажутся дивно мягкими! И эти пятна румянца. Она вспоминает, как он покраснел зимой в Большой гостиной, когда Хоульмфрид с Камней сказала, что он влюблен в нее, в Эйвис. Тогда эти пятна у него пропали. Ох уж эта корова глупая с Камней! Она позволяла, чтоб парни разглядывали ее на кладбище за фотографии актеров. В конце концов у нее собрались все фотографии актеров, какие только имели хождение на Болоте. А потом она сказала, что ее мама продала их во Фьёрде. Правда, Гейрлёйг сказала, что Маульмфрид просто обменяла их на овсяную муку. Герда сказала, что красные пятна на щеках Гюмми[74] – это засосы. Эйвис пристально следила за ними всю зиму. Она более-менее убедилась, что они не увеличиваются. Что бы там ни говорила эта корова. Иногда она сосала собственную руку: под стеной, в кровати, сама себе оставляла засосы. И они всегда через пару дней пропадали. «Если влюблен, то это по-другому, – говорила Хоульмфрид. – У него же во Фьёрде девушка есть». Неужели это правда? Нет, она врала столько же, сколько жрала, эта жирная задница коровья, которая на Болоте разъедалась, а в школу осенью приходила недокормленная.

– Один самолет они подбили во Фьёрде. Но он от них ушел. Это из-за него то судно с нефтью пошло на дно.

Школьный учитель. Он им все-все рассказал. Про сирену воздушной тревоги в школе, и как занятия продолжались в подвале, и как его брат потерял правую ногу на взморье при последнем воздушном налете. Единственное завоевание немцев в нашей стране: двенадцатилетняя нога… Она снова посмотрела на его щеки. Нет, пятна все такие же. В Копенгагене они не увеличились. Они не изменились с тех пор, как она ходила с ним в Болотную хижину весной. Герда по пути свернула, и они только вдвоем осмотрели старый хутор. Дом ее детства. Он осматривал хижину слишком тщательно. А она рассматривала его. Каждое его движение отдавалась у нее сердцебиением. Она мало помнила из тех четырех лет, что провела в Болотной хижине. Помнила только, как мама родила Сиггу, вон там, в углу. А в этой кровати спали дедушка с бабушкой. «Смотри, какая короткая!» Она попробовала прилечь на кровати, но ей пришлось подобрать колени. Он не смел взглянуть на нее, а смотрел на улицу в старое окно, на долину, разделенную на четыре части, которая невнятно бугрилась в плохо отшлифованном грязном стекле. Она подождала, пока он взглянет, как она лежит на кровати, затем сдалась и произнесла: «Для меня слишком уж короткая, хе-хе». Он обернулся, и их взгляды встретились. Он: «Да, жизнь была… – пятна на его щеках растворились в сплошной зардевшейся красноте, глаза скользнули вниз по ее телу: – …короче в старину». Они не смеялись, ведь никто из них не услышал, что он сказал. Затем он отвернулся и снова стал смотреть на вымершую долину.

Эйвис еще внимательнее разглядывает обручальное кольцо. «Хрольв». «У» пропущено. Почему? Гвюдмюнд все еще обозревает окрестности сквозь бойницу. Она:

– Спасибо за открытку.

Он вздрагивает от неожиданности, смотрит на нее.

– Ты ее получила? – и он снова зарделся.

– Да, она вчера пришла, – она улыбнулась.

– Я не знал, что почтальон так быстро обернется, – он смотрит на кольцо в ее руках.

– Да, – она смотрит на улицу.

– Я думал, она не дойдет.

– Да. На улице было очень жарко?

– Да, первые два дня было двадцать пять градусов, потом однажды температура поднялась до двадцати шести. А затем три дня подряд было двадцать градусов. А в последний день – целых тридцать два.

Им стало слишком жарко в этом доте. Гвюдмюнд снова покраснел. Зачем он снова все это ей говорил? Ведь в той открытке и так все написано! И он еще больше вогнал себя в краску, сказав:

– У вас окот хорошо прошел?

– Да, да.

Ему хотелось говорить о чем угодно, только не об этой открытке. Он уже пожалел о том, что послал ее, едва успев выйти из здания почты. Не спал ночами. Да как ему такое в голову пришло? А сейчас ее папаша наверняка все прочитал. После скрупулезного перечисления температурных показателей недели и краткого обсуждения летней светлоты на этой широте он закончил свое послание дерзкими словами:

«Однако я уверен, что Иванова ночь у тебя будет еще светлее. – Гвюдмюнд».

Как ему такое вообще в голову пришло! А это пришло ему в голову, когда он сидел за маленьким письменным столом у раскрытого окна гостиницы в полночь и смотрел на медно-зеленые крыши Копенгагена. Он знал, что в прежние века купцы покрывали крыши своих домов медью на те средства, которые нажили на торговле с Исландией, – а сейчас эти крыши напоминали ему холмы родины. У них был тот же холодный бледно-зеленый цвет, как и у исландских горных склонов, когда ночное небо до половины заполняет фьорды и долины и приглушает каждый цвет и каждый звук, до тех пор, пока все не обращается в тишину и штиль. На копенгагенские крыши пала исландская летняя ночь. И он был в ней. С ней. Один миг. А потом увидел, что он облек это в слова, в одно предложение в конце открытки с изображением Круглой башни. Неиспорченный молодой юноша. Он был слишком хорош для этого мира, слишком хорош для собственного тела. Его разум стыдился того, что творила его рука. Его лицо краснело перед быстро высыхающими синими чернилами. Но рассудочность одолела его. Покупать вторую открытку – расточительство, а не посылать ту, что он уже написал, – мучение. Почему он не мог написать «у вас» вместо «у тебя»? Тогда бы все было безупречно: нейтральная весточка ученику от учителя. И почему он сдуру не переправил это?

– А открытка у тебя была очень красивая, – сказала она.

Он вновь вспыхнул. Этот юноша – просто маяк какой-то. На самых дальних мысах любви стоял Гвюдмюнд, словно маяк, вспыхивающий через равномерные промежутки близ моря, бушевавшего в ней. Он указывал для Эйвис путь.

– Да, Круглая башня очень красива. Она насчитывает в высоту тридцать четыре метра восемьдесят сантиметров. И на нее можно въехать в повозке.

Он только и мог разговаривать что об одних фактах. Школьный учитель. Сплошные факты. Все остальное накапливалось у него на щеках: все те кровокипящие чувства, которые он так и не выразил в словах, устремлялись на его щеки, словно лавовые потоки под ледником. Эти вечные красные пятна – засосы.

– Ты влюблен? – спросила она.

И пятна тотчас исчезли.

– Влюблен?

– Да.

– Я…

Она не посмела дольше смотреть на него, на этот пожар у него на лице. Они оба стали смотреть из дота в светлую мирную Иванову ночь, и на небесах перед ними сейчас разыгрывались новые битвы. Немецкие и английские самолеты.

– Не знаю… Наверно… наверно…

Как ему удалось это сказать? Если посмотреть на глаз Эйвис в тысячекратном увеличении, становилось заметно, что в блестящем зрачке отражалась падающая бомба.

– А как ее зовут?

Что? Если посмотреть на глаз Гвюдмюнда в тысячекратном увеличении, становилось заметно, что в блестящем зрачке отражалась падающая бомба.

Он повернулся к ней. Она повернулась к нему. Их взгляды встретились, и они увидели в глазах друг друга столбы дыма, поднимающиеся в тех местах, где упали бомбы. Эти совершенно неправильные бомбы. Он не ответил: не знал, что сказать. Она смотрела на кольцо, которое держала в пальцах. Смотрела на битвы минувшего, которые, как и эта, зиждились на чистейшем недоразумении. «Хрольв». «О», – подумала она. И откуда-то из недр времени прилетела недостающая «у» и вонзилась ей в спину как стрела.

– Виса! Поди глянь! – кричит мальчик вниз из входного отверстия. – Глянь, что Резвый нашел!

– Данни! Прекрати! Мне отдай! – слышится голос Герды.

Эйвис сует кольцо в карман штанов, и они выкарабкиваются из дота. Городской мальчик Данни с гордостью показывает им старый перепачканный журнал, шаловливо улыбаясь, и кладет его на землю. Страшилище с Болота сидит в вереске, чешет лошадь и бросает в их сторону:

– Придурок.

Они склоняются над похабным журналом пятнадцатилетней давности, страницы которого склеились от сырости. Кобель резв, возбужден, он вывалил язык, он доволен всеми своими открытиями, он коротко тявкает Мордочке, которая не смеет взглянуть на картинки в журнале; она отбивается от группы, словно подросток, павший жертвой травли, бредет на каменистый холм и смотрит в сторону Хельской долины, а затем возвращается и ложится недалеко от Герды и лошадей. Учитель снова и снова краснеет – на этот раз над раскрашенными черно-белыми фотографиями грудастых сорокалетних англичанок. Они поднимают руки и щупают собственные груди. На одной фотографии мужчина в белом халате. Он вкладывает грудь в какую-то новомодную завинчивающуюся штуковину.

– Они иностранки! – раздается голос мальчишки. – За границей женщины голышом ходят!

Эйвис с каменным лицом рассматривает все эти груди – все эти страницы, пробудившие страсть, которая дала ей жизнь, – и наблюдает, как на щеках Гвюдмюнда снова проступают засосы. Он листает журнал и читает на обложке: «The British Cancer Society»[75].

– Они болеют, – говорит он.

Молодежь уже ушла – когда я наконец добираюсь до дота, утомленный трехчасовым напрягом. Журнал лежит на мху, раскрытый. Я сажусь возле него. Какие Марточки симпатичненькие! Я листаю журнал. Раньше женщины были симпатичнее. Они не одевались в мужскую одежду и были во всех отношениях более плотскими. Из этих линий можно было вычитать детей! А в доме престарелых все эти ночнорубашечные нянечки были либо жирными форельками из рыбного садка, либо сушеными-пересушеными тресковыми кожами-чешуйками. И у некоторых из этих последних на руках были мужские мускулы. Что может быть некрасивее мускулов у слабого пола! Вот моя Бриндис была в самый раз. Она – единственный тип женщин, к которому я в жизни испытал слабость, хотя мне так и не удалось выяснить, слаба ли она на передок. Милые-приземленные-деревенские – вот мои женщины. Честные женщины. Да! Которые приехали в столицу работать в ресторане, в гостинице, в книжной лавке. И, чтобы мне удалось заловить их, они к тому же должны были быть еще и распущенными. Я никогда не владел искусством «заводить» женщин. Они сами должны были мне отдаваться. Разумеется, в силу этих причин мой выбор оказывался довольно-таки ограниченным. Но все же кое-кто мне попадался: какая-нибудь девица из обслуживающего персонала родом из сельской местности, которая была не прочь по-городскому перепихнуться с аккуратным, лысым, близоруким литератором, у которого времени в обрез.

Порой ко мне под крыло залезали и умные женщины. Часто – журналистки. И многие из них были очень даже миленькими. Но я им не доверял. Они могли быть шпионками. Подосланными Фридтьоувом. А поэтессы для меня были вообще табу: они же могли начать писать обо мне! И даже слагать свои оголенные стихи целыми сборниками. Сводить счеты с любовью, которая так и не состоялась. У-лю-лю! «Ты не можешь и не умеешь любить…» – пели неразбуженные подушечные горлицы о своих мужьях: ко мне эта строчка особенно хорошо подходила. Ни один человек в здравом уме не отважился бы броситься в это постельное болото, – чтоб проснуться с книжкой стихов на лице, – а те женщины уже перепорхнули на следующую подушку. Поэтому все поэтессы в конечном итоге оставались с пропойцами-неудачниками. Нет, они, родимые, мало что могли написать. Им не хватало натиска и силы. Женская литература – последняя буря, промчавшаяся надо мной. Женщины, пишущие про и для женщин. А я-то старался адресовать свои вещи обоим полам. Актрис я вообще не трогал. Они меняли личность, как одежду. А уж ее-то они меняют очень часто. Всем известно: актриса никогда не носит одно и то же два дня подряд. А некоторые даже в полдень переодеваются. Я слыхал, будто у них есть привычка в постели смеяться. А уж это самое последнее, чего можно хотеть.

Я сижу, вытянув ноги, на ровной моховине, на каменно-холод-ной хейди, и ощупываю глазами груди военных лет – такие английские и такие мягкие. Они напоминают мне Ловису. Она была очень даже ничего себе! Затем я переворачиваю журнал и валяю их в мелких росинках во мху: как-никак сейчас ведь Иванова ночь! Девушка с обложки повернулась к объективу голой спиной: черноволосая, стриженая, шея толстая, и на затылке изящно встречается с волосами: это место за ушами всегда такое красивое! Сквозь меня проходит теплый ток – когда я ощущаю, что мой дружочек дает о себе знать. Мы с ним столько лет не виделись!

Глава 18

Той ночью я вышел из дому. Пока герои и читатели спят, я брожу по ночным столикам страны. Мое творение на удивление обширно. И, по-моему, безупречно. Как и всякое божье творение. Я позволю себе похвалить самого себя: автор на собственной хейди. Который осознает, что его творение больше него. Даже литературное произведение в человеческую голову не вмещается, не говоря уж о целом мире.

Куда бы я ни шел, везде взлетали птицы: в основном ржанки и песочники, одна куропатка, – и садились на близлежащие валуны, словно скорбящие магометанки, призывающие Аллаха: исполненные страха, матери четырех яиц, которые они перед этим высиживали целых шесть недель. Я все обшарил глазами – и вот наконец увидел гнездышко возле холодного пятнистого камня. Из яиц недавно вылупились птенцы: в гнезде все еще лежали скорлупки от последнего яйца. По-моему, это песочник: навстречу миру раскрывались четыре маленьких рта, готовых на все, – и в силу какого-то древнего коммунистического инстинкта любви я начал волноваться, что они голодны. Как будто кормить их – моя забота. Но потом я очнулся от пронзительного тревожного крика матери птенцов, доносящегося с близлежащего каменистого участка, и пошел дальше своей дорогой.

На самой верхней точке Хельярдальсхейди я набрел на старую каменную веху и сделал возле нее привал. Заморосил дождик. Я заметил, что между камнями, из которых была сложена веха, заткнута старая пожелтевшая овечья кость, пустая внутри. В ней оказалась свернутая трубочкой бумажка, на которой были нацарапаны строчки, заметки и напоминания: «Почитать “Divina Comedia”»; «Хроульв называет И. Христ.: “Младенчик”»; «Веснушчатый, как воробьиное яйцо»… Под конец работы над каждым романом у меня всегда оказывался целый такой длинный список идей, и нередко, из-за чистейшего стресса, что срок сдачи рукописи уже на подходе, я так и втыкал их «сырыми» между словами, строками, камнями, в надежде, что когда-нибудь кто-нибудь обнаружит их. Кто-нибудь, но не я.

К утру распогодилось. Когда я вернулся в долину, там уже настал июль. Я посмотрел: не иначе как Хроульв принялся за сенокос. К югу от озера слышалось тарахтение древнего трактора. Очевидно, я рановато начал. Я вижу, что овцы еще не на летнем пастбище. Во дворе стоит «русский джип». Гость приехал.

– Ты их еще не купал, – сказал он.

– Эх, что верно то верно: не купал, – отвечает Хроульв.

Я сижу с моим маленьким семейством за обеденным столом. На тарелках остатки старой вареной овчушки. Эйвис тайком поглядывает на гостя. В окне летнее солнце. Скир сияюще бел[76].

– Сейчас фермеров обязали их купать по меньшей мере раз в год.

– Ах, люди и сами-то чистоту соблюдают по-разному: один купается чаще, другой реже, – говорит фермер, делая внушительный глоток скира. Семилетний Грим таращит на него глаза, готовясь встать на защиту чистоплотности своего отца; кажется, ему хочется сказать то, что думает читатель: «Папе купаться не нужно». Но он этого не говорит. Видимо, я это вычеркнул из последней корректуры. К счастью. У меня и без этого тупого юмора хватает.

– А сейчас закон такой вышел. По правилам, всем фермерам восточной Исландии полагается каждую весну купать овец.

– Ага, пусть сначала сами вымоются, хух, всю свою мучицу грязную с себя смоют, а потом уж нас под душ загоняют. По-моему, покойный Гитлер такую идею бы непременно учел.

– Хроульв, давайте не будем все переворачивать с ног на голову…

Агроном так же недавно выпустился из учебного заведения, как и пастор: у него еще не обсохло молоко на его пухлых губах – но он полон новых «акцентов», как это раньше называлось, делового подхода. Они были «современными людьми», не привыкшими иметь дело с вечным исландцем, жившим вне социума, его телефонов, электричества, законов и правил, ставившим с ног на голову все, что они ему говорили в те редкие разы, когда появлялись у него в долине. Для Хроульва важнее был не закон, а загон.

Баурд Магнуссон был новоиспеченным советником-консультантом этого округа. Родился в Акюрейри, образование получил в Хоуларе и в Норвегии. Он носит мои собственные круглые очки на своей ребяческой рожице, по которой рассыпаны кратеры от прыщей. Рот у него маленький, стиснутый, нос вообще не в счет, а брови над стеклами очков заострены от учености и правды. Он сидел на стуле напряженно. Амбициозность у него – словно нож в спине: сидеть с ним за одним столом – немножечко как заседать в парламенте.

Я этого типа узнал. Он – один из тех суперодаренных людей, которые составляют пять процентов в каждой стране. На девяносто девять процентов умен. Не хватает только одного-единствен-ного процента – понимания жизни. «Материалом» для этого героя мне послужили в основном красноречивые ораторы Коммунистической партии, куда я одно время был вхож. Они внушали страх, потому что знали все. Мы никогда до конца не понимали их, но все же следовали за ними и верили в них. Их устами гласила правда. Под конец с ними происходило одно из двух: или они сворачивали с пути и, подчиняясь своим женам, вступали в какую-нибудь влиятельную партию и жирели в вертящихся креслах контор по импорту, становились комиссарами системы, – или крепко держались за свое кредо, но постепенно все дальше и дальше отодвигались к границам общества и в конце концов становились смотрителями маяков где-нибудь на самых северных мысах Исландии, где зажигали алое пламя среди полярной ночи.

– Закон есть закон, и ему нужно подчиняться – если только не хочешь отколоться от общества и жить один, но и в этом случае тебе придется считаться с последствиями, – а иначе как ты отстоишь эту свою точку зрения перед фермерами, уже искупавшими своих овец, когда их овцы пойдут на летние пастбища в горах вместе с твоими немытыми?

Эйвис смотрит на этого энергичного идеалиста мечтательными глазами. Какой умный! Какой красноречивый! Но, милая Эйвис, этот человек – не для тебя. Он все знает об овцах, а о женщинах – нет. Как и твой отец. Разве ты совсем позабыла славного Гвюдмюнда? А я-то целых две недели старался, выдумывал его для тебя! По-видимому, придется признать: он у меня получился простоватый. И поэтому запорол те шансы, которые я ему предоставил.

– Законы – такие законы. Хух… Овцы исландской породы и без этого прекрасно жили тысячу лет. Стояли себе в своем загоне, свободные, и никто их не мыл, не купал, кроме дождя и солнца. И лишь когда вы, спецы ученые, начали завозить в них болезни, которых никогда не было, мураша этого чертова, то их начала мучить хворь.

У него случился приступ красноречия – как и всегда, стоило ему рассердиться. И на самом деле Хроульв был во всем прав. Болезни овец попали в Исландию вместе с каракульскими овцами, которых завезли из Германии после 1930 года. Это была лишь первая из неудачных попыток исландцев в этом веке ввести в сельское хозяйство новшества.

– Нам, исландцам, не нужно изводить то, что нас кормит, какой-то зарубежной фигней. Мы и сами с этим справимся. Мы и норки[77] – хух!

Я как будто слышу самого себя на той самой конференции с литературоведами. Да, кто-то должен был вдолбить им парижскую чушь.

– Зарубежной фигней? А кто уберег нас от войны? – Англичане! В нашем мире в одиночку не прожить. Det er…[78] Это прошлый век.

– Англичане! Ишь ты! Да ведь это они у нас мир отняли, – отвечает Хроульв, но быстро умолкает, и выражение его лица говорит о том, что он сболтнул лишнее, – и он вдруг косится на Эйвис. Она это замечает. А понимает ли? Ее волосы говорят «да», а глаза – «нет»; они вновь глядят на сосредоточенного агронома, который лишь качает головой и ненадолго замолкает, чтоб эта дурацкая тема сама угасла, а потом продолжает:

– Ты должен понимать… ты тогда должен отвечать за последствия своих действий.

– Хух, последствия?

Он это слово вообще понял?

– Да, – говорит Баурд, и лицо у него делается серьезным. Это явно была всего лишь преамбула, – пусть речь и идет о серьезном нарушении правил. Пробудив в фермере угрызения совести, агроном хотел облегчить ему восприятие плохой новости. – Хроульв, нам прислали результаты тех анализов, которые недавно забирали.

– Ну, и?

– Вот да… Мне очень жаль такое говорить, но… да, это оказался легочный аденоматоз.

– Аденоматоз?!

– Да.

– Я думал, на востоке страны его не бывает, только на юге.

– Да… да, в основном он бывает там, но за пределами ареала заражения встречаются отдельные случаи, и да… по-моему, это неизбежно, и вот… тебе придется… забить овец.

– Забить, хух?

– Да… Jeg er…[79] Я приехал, чтоб сказать тебе… довести до сведения… Всех твоих овец придется забить.

– А кто… Кто это решил?

– Комитет по болезням мелкого рогатого скота.

– Комитет? Хух! А с каких пор эти обормоты заседать стали?

– Ну, комитет по болезням мелкого рогатого скота… и я как уполномоченный им консультант… Нам… на нас возложено исполнение законов, и приоритетом для нас является интерес целого, всей животноводческой отрасли. С аденомотозом не шутят – как и с чесоткой. Это серьезно… это болезнь, которая может нанести урон всей отрасли.

Мальчишка слегка дрожит – на лбу жемчужинками капли пота, но держится на удивление хорошо. Ему помогает неопытность новичка. Разумеется, это одно из его первых поручений по работе, а сообщать людям такие вести всегда нелегко. Эйвис очарована им. Она хочет своего отца без скотины оставить? А маленький Грим устал следить за разговором и принялся гонять ложкой каплю молока по тарелке со скиром: круг за кругом. Старуха… а она-то где? Она стоит на своем месте: одна рука на бедре, другая – на кофейнике (я и забыл, что последние семнадцать строк сопровождались ароматом кофе) и глядит на свои горы. Вот они стоят, словно ее ровесники, при солнце и южном ветре: синий Отшельник и далекая Одиночка.

– Хух. Ну, я не знаю, – только мы, фермеры, до сих пор как-то справлялись без вас – ученых, точно так же, как овцы прекрасно поправлялись от всей этой кори-укори, которую вы им приписываете, целую тысячу лет. А где тогда были вы – жители Тингэйарсислы? Небось, в Норвегии? Ну и сидели бы дальше в своей Норвегии, коз сосали!

– Коз? Что… Но все равно: тебе придется забить всех овец.

– Ну, давайте, несите ножик, и я первый под него пойду! – желчно отвечает Хроульв и встает. – Недосуг мне с тобой бодаться. Я сено кошу.

Он выходит из кухни. Баурд встает.

– Но Хроульв… Хроульв…

Фермер поворачивается в дверях и с ухмылкой произносит, поглядывая на меня: «Лучше вон с этим поговори!»

Агроном некоторое время стоит растерянный и смотрит то на меня, то на опустевший дверной проем, а затем усаживается и задает вопрос:

– А вы… его отец? Вы Аусмюнд?

Честно признаться, мне стало обидно. Я-то думал, что я молодею. Я замечаю, что Эйвис трудно сдержать улыбку.

– Э… нет.

– А кто вы?

– Я… в общем, я тот, кто написал… все… – путаюсь я.

– Он для папы все записывает, – пытается помочь Эйвис.

– Записывает на его счет? Доверенное лицо, значит?

– Э-э… Наверно, можно и так. Наверно, так можно…

– Понимаю, – серьезно произносит Баурд и очень ответственно молчит. Входит старуха, берет тазик с мясом, все еще стоящий посреди стола, и смиренно говорит агроному:

– А вы уверены, что не хотите поесть? Из него вся чесотка уже выварилась.

Хроульв был не в духе с тех пор, как сел за стол. Очевидно, они уже не в первый раз встречались. Но дело было не только в этом. Его огорчило то, что произошло с утра. Эйвис, его славная дочь, с гордостью вручила ему в хлеву кольцо. Простое женское кольцо, в котором было выгравировано его имя. Обручальное кольцо своей матери, которое Эйвис, по своей невинности, считала принадлежащим отцу. Она хотела его порадовать – ведь это ей нечасто удавалось. Он взял кольцо и рассмотрел его, держа между пальцами. Оно сияло в лучах утреннего солнца, бьющих сквозь окно молочной, словно детская игрушка в руках тролля. Хроульв поднес его к глазам и прочитал внутри свое имя.

– Хух. Ты где его нашла?

– Гвюдмюнд сказал: его наверняка во́роны утащили. Мы его вчера нашли.

– Где? Где вы нашли его?

– В доте.

Фермер покраснел второй раз за свою жизнь. И оба раза – от гнева.

– В доте. Хух! А на кой вы туда шлялись?

– Гвюдмюнду захотелось посмотреть. Он же никогда не видел… Оно ведь твое? Там твое имя написано.

И вот он на мгновение перенесся в церковь на Болоте – крошечную дерновую халупу. Позади него семнадцать человек гостей, женщин и мужчин, каждый пол в своем ряду: таковы были первые меры, принятые исландцами против «лапанья на мессах» или, как это сейчас называется, «сексуальных домогательств». Пастор – старый пастор – эдакий верзила в рясе, возвышался над ними на краю алтаря, многощекий и хорошо поддавший: он только что благословил новобрачных. Стоило ли воспринимать такое венчание всерьез? Союз, благословленный пьяным. Разве не понятно было, чем дело кончится?

«Желаешь ли ты, Йоуфрид Тоурдардоттир, взять меня в му… пардон, взять в мужья человека, стоящего перед тобой… передо мной, Хроульва Аусмюндссона?»

У Йоуфрид рдеют щеки – восемнадцатилетняя высокогорная роза; в платье она смахивает на кобылу; она еще неука[80], а ее уже в первый раз взнуздали, хотя до того на ней уже успели поскакать верхом: в ее чреве уже три месяца обретается некий Тоурд Хроульвссон – их старший сын, который потом всю жизнь был гостем незваным и в любой компании самым странным. Тоурд в молодости сбежал из дому и болтался по фьордам: по разным кораблям, по разным женщинам; ему не было еще и двадцати, как он утонул, избавив родню от своего присутствия, – подобно своему младшему брату Хейдару, который погиб в Хель. Тот год был их первым годом в той долине. Первым годом – первым горем. Но отнюдь не последним. А Тоурд? Да, Тоурд, где же он? – думал Хроульв, смотря на слегка брюхатую невесту, а затем на свои руки, которые тогда были на четверть века моложе, чем сейчас, когда он стоит в собственной молочне с тем же самым кольцом, которое Йоуханн с Болота сделал из красивой гайки, происходившей из мотора первой машины-кочкоразровнятеля, привезенной в эту часть страны в начале века.

– Нет, – сказал он и вышел в хлев.

Девчушка побежала за отцом и увидела, что он выкинул кольцо в сток для навоза, под первую попавшуюся коровью задницу, а затем скрылся в дверях сенника. Она в растерянности переминалась с ноги на ногу на помосте. Ее маленькая отрада красиво поблескивала, наполовину погруженная в теплую мягкую коровью лепешку, – но вот корова завалила ее последним блином. Эйвис была совсем сбита с толку, – правда, она подумывала о том, чтоб достать кольцо из навоза, – но тут отец вышел из сенника с полной охапкой сена, но почему-то вывалил его все только одной корове, подошел к концу стойл с яростью в глазах, схватил навозную лопату, зачерпнул на нее ту коровью лепешку и выкинул из дверей на навозную кучу. Это было необычно. Он никогда не сгребал навоз до дойки.

– Но кольцо было красивым… – удивилась она.

– Зачем кольцо, если под него пальца нет! – изрек он и снова ушел в сенник.

Что он хотел этим сказать? Она его не понимала. Собственное кольцо выкинуть! Она перестала узнавать его. Кто он?

– Ты из Широкой долины будешь? Ты сын Аусмюнда с Каменного мыса, да? – спросил меня агроном Баурд еще в начале обеда. Вежливый малый: дал себе труд выучить имена всех фермеров в своем округе.

Хроульв тотчас перестал жевать. Он уже давно не слыхал ничего настолько унизительного. Хроульв своего отца не любил; он рано отринул его, а также своих братьев «покорюшек» и своих предков – «дохлых скотоводишек» и быстро исчез из их дома. Его родом был род из Ледниковой долины, его предком – Здоровей с Обвала, самый знаменитый баран за всю историю Восточной Исландии. Овцы были его родней, его племенем: das Volk. Благодаря многолетнему терпению и долгим трудным походам на высокогорные пустоши в предрождественскую пору ему удалось вывести чистокровную Хельярдальскую высоконогую породу, так что о ней заговорили. Никогда он не бывал так горд, как тогда, когда сидел в своем тракторе на хейди и вез в прицепе своего барана-производителя: а за спиной у них была шестичасовая поездка из Долины, и он показывал свои владения ему – наследному принцу. Тогда они становились единым целым. Он и сам становился бараном. Великий Овен. А дома ждала Йоуфрид со страхом в сердце. Для нее Рождество было худшим временем в году. Хроульв требовал своего каждую ночь до самого Нового года. Так уж на него действовало спаривание овец: коль скоро он не мог осеменить в день по пятнадцать самок, то должен был показать этой одной, на что способен. Когда «Баранова неделя» заканчивалась, все женщины на хуторе вздыхали с облегчением.

Хроульв Аусмюндссон был сам творец своей судьбы. Человек, сам себя сделавший. Бесподобный. Он осваивал новые земли. Сначала в Болотной хижине, где он более десятка лет ютился во всей этой галерее родителей и братьев-сестер, окружавшей Йоуфрид. Потом – здесь, в Хельской долине, на земле, которая вот-вот должна была прийти в запустение: Хельская хижина. Последний хутор в долине. Наперекор логике событий (в хижинах Ледниковой долины в одной за другой гасли огни, словно души погибших на войне, и самостоятельные люди отправлялись в кабалу в рыбачьи поселки) Хроульв употребил средства, нажитые за войну, для освоения земель и купил этот участок у банковского служащего из Рейкьявика, сына фермера из Хельской хижины, умершего незадолго до войны. Хутор семь лет простоял пустым.

Хроульв был ходячим анахронизмом.

Он был отпрыском поколения рубежа веков, родился в первом феврале, примерзшем к новому веку, и был человеком удивительной сложности. Настойчивый обживатель новой земли. Упрям как черт – и терпелив как бог. Консервативный любитель прогресса. Всегда смотрел, что впереди на дороге – хотя прокладка дорог ему не нравилась. Он прочно укоренился в прошлом – а вот с собственным прошлым порвал. Был обвенчан со страной и ненавидел свою сислу. Навоз обожал, а мыла боялся. Бреннивин пил охотно, а денатурат – еще охотнее. С людьми молчал, а со скотиной болтал. Поэзию презирал, а для овец стихи слагал. Не понимал, что такое «горячая вода из крана». Радио называл «камнем альвов», а выпуски новостей – «альвовским трепом». Никогда не разговаривал по телефону. Однажды Гейрлёйг приехала за ним через всю хейди на старом «Форде», чтоб вызвать его к телефону. «Банкир тебя спрашивает». – «Ну, пусть подождет». И тот ждал. Уже четыре года прождал.

В первые годы своего хозяйствования он любил прогресс, купил трактор и долгими ночами спал и видел, как поставит под своей дерновой крышей бетонные стены, – а сейчас он был выходцем из девятнадцатого века в новой техногенной эпохе. Динамо-машинка оказалась последним куском новой эры, который он смог заставить себя проглотить. И хотя грех Йоуфрид на хейди подарил ему земельные угодья, – угодья внутри него замерзли из-за того же английского выстрела. Говорят: кто не похоронит своего отца, всю жизнь потом будет его откапывать, – а у Хроульва в душе копать было невозможно: лопата застревала. Разумеется, Йоуи навязал ему и сенокосилку, и сеноворошилку, и прицеп – и тут он решил, что с него довольно. «А сейчас-то он себе еще и дерномолотилку завел, и получилась у него каша, от которой прямо понос пробирает: у меня от этого винегрета из машин сенокосных на Болоте аж кишки вспучило!»

Те времена были перекрестком старой и новой эпохи. В Исландии на протяжении тысячи лет пропитание возили лошади; тракторы пришли на каждый хутор только в послевоенные годы, и автомобили были еще не у всех фермеров. На улицах поселков и горных дорогах каждый день встречались две эпохи: молочный фургон замедлял ход, встретившись с гужевой повозкой. В голове шофера звучали американские шлягеры, а фермер пел римы о Серли Рейдссоне. Бородатые старцы до своей конфирмации ходили в море на открытых лодках, а нынешние конфирманты ходили в туалет на высоте 10 тысяч метров. Хроульв хранил верность старой сенокосилке, в которую запрягал своего Белого. Как он может бросить такое сооружение, которое послужило ему всего каких-то двадцать три года? Ему была противна вся эта механизация, наползающая со всех сторон: все эти карданные валы, все эти веялки, затягивающие в себя все на свете: собак, котов и даже человеческие руки.

И вся эта дичь, словно болезнетворный туман, наползала из узких фьордов вглубь страны. Он видел ее из своего трактора на высокогорной пустоши над фьордом: порой торговый городок весь заволакивало сизым дымом, который он выпускал из своих заводов. Городское поселение. Он этого термина не понимал. Там все сидят друг у друга на головах; туны – величиной с почтовую марку, а из скотины – разве что какой-нибудь глупый куренок. Если человек не владеет хотя бы одной высокогорной пустошью – то он пустой человек! А сейчас они себе еще и стиральные машины завели! Он их видел в кооперативе, но никогда с ними не разговаривал – с этими тщательно вымытыми людьми, носившими фабричную одежду. Рыбаков и раздельщиков рыбы он еще понимал, а вот «банковских служащих», которым платили жалованье за то, что они на деньгах спят!.. Чем все эти люди занимаются? Средь белого рабочего дня он натыкался посреди Поселковой улицы на взрослых мужиков. По дороге домой застывал перед старым автомобилишкой, остановившимся посреди узкой дороги, ведущей в горку, с рокочущим двигателем и дверью нараспашку: за рулем почтенная дама-свитерница. «Что здесь стряслось?» – «Я на тормозе стою. А они на электростанцию пошли». И все это нам, фермерам, тащить на своих плечах! Всех этих людей. Всю эту рабочую силу, требующуюся только для того, чтоб удерживать машину на месте! Куда катится эта страна?! Это были, пожалуй, самые нелегкие полчаса в жизни Хроульва, удивительнейшее зрелище: он увидел, как машина просто так остановилась на горке! Мы – я и Бог – вместе решили устроить так, чтоб он никогда в жизни не узнал слова «летний отпуск».

И все же Фьёрд был просто праздником по сравнению с Рейкьявиком. Чем там люди вообще занимались-то? Продавали и покупали друг у друга! В то время как мы по воскресеньям в поте лица возились с рыбой и овцами, они делали променад в выходных костюмах в одно длиннющее воскресенье целый год напролет. Хроульв никогда не бывал в столице, но видел фотографии в газетах, открытки: все, кто не стоял на углу улицы в шляпе, стояли на постаментах в белых халатах, а некоторые вообще нагишом. Это все зарубежное влияние. Они хотели как за границей. С точки зрения Хельской долины, все другие страны были всего лишь разными названиями одной и той же глупости: Заграница. Хроульв был патриотом. На его душе был вытатуирован лозунг молодежных организаций времен его зеленой юности: «Все для Исландии!» Его вполне устроило бы, если б внешний мир состоял только из океана вокруг Исландии. «А это всяко лучше, чем море народа, соленое от пота! А еще им приходится иногда истреблять самих себя, чтоб совсем с ума не сойти». Если б можно было сказать, что этот человек с лавовым сердцем когда-нибудь любил, – то любил он свою страну и все, что в ней живет. Самые счастливые часы своей жизни он проводил в овчарне, где мог произносить перед своим племенем целые речи, словно самый настоящий вождь. Адольф в хлеву. Каждую черную овцу забивал. Поддерживал чистоту расы. Да… Овцы были лучше людей, потому что они молчали и следовали за ним. Хроульв – вечный исландец: холодный, молчаливый, а в жилах течет лава. И в сердце такого человека вторглась сухопутная армия Британской империи и вверила ему воспитывать свою дочь – дитя войны, лишившее его мира, – а затем пожинать все эти английские фунты, которые были присланы ему на ее имя в сам день победы: тогда началась его личная война. И она продолжалась до сих пор. Эта дурная бесконечность, пожиравшая его душу и до сих пор стоящая у него перед глазами каждый день: эти совершенно английские глаза в хлеву, за обеденным столом, на чердаке. Эта война отняла у него жену и троих других детей: Йоуфрид, эта слабая нестойкая душа, измученная молчанием мужа, целыми годами без слов и регулярными изнасилованиями в сарае, наконец покинула свое изможденное тело после нескольких попыток возместить появление этого «дитяти войны» новыми детьми: это были Хейдар, оставшийся в Хель, некая калека Сигга, умершая на третьем году жизни, некий красавец Грим, а затем девочка, окрещенная посмертно. А через два месяца после нее умерла и сама мать. «Это все из-за того, что ему на тракторе поехать приспичило, – говорили по сельскому телефону, потому что «это ж додуматься надо: везти грудного ребенка на тракторе через хейди, вот она языком и поперхнулась». Смерть троих детей да еще два тайных выкидыша – это было чересчур для одной женщины. Она слегла. Пришла смерть и забрала ее – а перед этим Йоуфрид слегла на полмесяца. Она умерла утром на Пасху 1950 года. Причина смерти: Жизнь. Тридцатидевятилетняя женщина, измученная до крайности, измочаленная игрушка в руках судьбы. Все заметили, как эта великая радость жизни быстро подлетела на катафалке. Хроульв обнаружил Душу Живую сидящей над дочерью и держащей ее за руку – пока рукопожатие не остыло. Фермер только что вернулся из хлева, он тяжело сопел, а старуха обернулась, посмотрела на него, а потом отступила. Мужик занял ее место, напустил на глаза парадно-выходные слезы, взглянул на спящих детей, затем поцеловал жену в недавно остывший лоб, снял с нее кольцо, положил в карман. Вот зараза, опять хоронить – а сегодня ночью первая овца окотилась!

Хроульв – это я.

И все же она была красавица – девочка Эйвис, дитя зарубежных влияний, с румянощеким, но глуповатым лицом матери, подшлифованное и облагороженное английскими аристократическими генами, которые в ином случае породили бы очередную некрасивую костлявку, и она бы потом так и бродила, посинев от холода, по студеным комнатам своего деревенского поместья, если бы не исландское молоко. Эйвис взяла от обоих самое лучшее. Лицо девушки из хижины на высокогорной пустоши, светлогрудой нимфы, было очерчено четкими прямоносыми чертами, и на нем были темные глаза – такие глаза сами по себе могли бы обеспечить ей и учебу в Оксфорде, и каникулы в Брайтоне, и место в первом ряду в Королевском Альберт-Холле, но сейчас каждое утро смотрели на четыре вымени, а каждый вечер – на бескнижную долину за окном. Эйвис Хроульвсдоттир. Айвис Овертон. Лондонская девушка, заточенная в молчании и мраке. А он должен был показать ей, научить, что такое жизнь, как она тяжела, как ничего нельзя добиться, не поработав, не натрудив руки. Он вступил в собственную запоздалую войну с британской армией. А она была военнопленной.

Эйвис встает из-за стола. Непонимание и неуважение, которое Баурд проявил к личному секретарю ее отца, на время лишило его блеска. Она идет за отцом. Сгребать сено. Свежескошенное. Мальчик за ней. А старуха скрывается в курятнике. Остаюсь я с Баурдом. И тут наш «советник» заухал по-совиному:

– Как с ним сложно! – говорит он.

– Это точно.

– А вы с Хроульвом родственники?

– Ну… не совсем.

– Как вас зовут?

– Эйнар Йоуханн Гримссон.

– Ага. Эйнар Йоуханн Гримссон. И вы здесь живете.

– Нет, я живу в Рейкьявике, на Сельтьяртнарнесе.

– А ведь точно, вы же писатель, который… которого он…

– Да. Совершенно верно.

– Да-да. Простите. Я думал, вы гораздо старше.

– Да?

– Ну… вот я… Значит, писатель? А какие книжки вы написали? Вы уж извините меня, я же шесть лет в Норвегии был. За отечественной литературой не следил.

– Да. Я не уверен, что вы о них слышали. Самая известная – пожалуй, «Отель “Исландия”», потом «План», «Свет умиротворения» – это моя первая книга, ее сейчас немногие знают.

– Нет, я… В общем, я только недавно оттуда, я там учился, в Сельскохозяйственном училище в Осе.

– Да? И каких писателей сейчас читают в Норвегии?

– Ну, Гамсуна. Практически ни о ком больше не говорят, только о Гамсуне. Люди с ним не во всем согласны. Конечно, он landsforrædder[81], и читать его приходится только украдкой. Чтобы никто не узнал, хе-хе…

– Да? Значит, вы его читали?

– Да. И я скажу вам – Гамсун как писатель великолепен. Этого у него не отнять. Хотя в политике он и принял не ту сторону. Но такое случалось и с другими. Например, с некоторыми нашими писателями. Их угораздило встать на защиту Сталина или даже Гитлера, даже когда те стали дружить. Полезные идиоты. Но как говорится: Poetical wit, political twit[82].

Откуда это у него? Кем он, черт возьми, себя возомнил?

– А что за… А какие книги Гамсуна вы читали?

– Во-первых, «Markens grøde» – «Плоды земли». Это одна из самых великолепных книг, какие я читал. А еще «Пан». «Пан – вообще бесподобная книга!

Ach so. Этот человек – явный придурок.

– Вы так считаете, да?

– Да. По крайней мере, она заставляет полностью забыть, что ее автор был квислингом, и ты почти готов простить ему все, что он насовершал. Значит, это, наверно, хорошая книга. Хорошая книга выше всего. По-моему, ни один писатель не умеет так тонко чувствовать природу, как Гамсун.

– Да?

– Да. У нас, у исландцев, никогда не будет такого великолепного писателя, каким был Гамсун. А вы сейчас пишете?

– Сейчас?

– Ну, никакую книгу не сочиняете? Девочка сказала, вы что-то записываете для ее отца, для Хроульва. Какие-то рассказы о баранах… Это правда?

Я издаю покашливание.

– Это, наверно, такая второстепенная работа! – продолжает он.

– Ну, это… Да, наверно, можно так сказать.

– Да. Но лучше бы вы написали книгу о Хроульве. Он ведь так и просится, чтоб его в роман вставили: человек с бараньими рогами!

– С бараньими?

– Да. Мне порой становится тоскливо, что исландские писатели больше не пишут про жизнь нашей страны – жизнь как она есть, во всем великолепии. Сейчас в основном все какие-то короткие городские рассказы. Не писательство, а одно баловство. По-моему, им надо мыслить масштабнее. Как Гамсун. Например, можно было бы написать великолепную книгу о жизни вот здесь, в Хельской долине. Вы о таком не задумывались?

Я чуть было не сказал ему правду – этому напористому дурню, который считал, будто знает все лучше тебя, и обожает этого норвежского чурбана. Я чуть не сказал ему, где его место, – но мне удалось смирить гнев, и я удалился, оставив его одного в кухне. И он какое-то время посидел там, пока старуха не вернулась из курятника. А через короткое время я услышал, как его «русский джип» угромыхал прочь.

Норвежец Баурд. Значит, он и впрямь в Норвегии побывал. Его сознание – это отдельная вселенная. Он прочитал книги, которые я сам не осилил до конца. Важнейшая способность писателя – заставить невероятные вещи звучать правдоподобно. Баурд уехал в Норвегию после войны, и те годы сформировали его мировоззрение. А войну кто написал? Где кончается писательское творчество? И где начинается та война?

Глава 19

Писательское творчество – это война, которую выигрывают в мирной обстановке.

Я впал в какую-то депрессию и снова залег в постель на несколько дней. Этот специалист по сельскохозяйственным наукам меня доконал. Самоуверенность, амбициозность и эта слегка фашистская манера. Очки умника и начитанные глаза. Власть. Я таких людей всегда боялся. Людей, которые считали себя выше других в силу этих 99 % своих умственных способностей – а вот последнего процента, отвечавшего за скромность, у них не хватало. Такие люди существовали всегда. Когда-то они были коммунистами, затем стали экзистенциалистами, после этого – апостолами хиппизма, потом марксистами, а затем – адептами рынка. Им было необходимо, чтоб их окружало целое движение: они двигались, только если чувствовали, что за ними движутся тысячи людей. Баурд меня напугал: мне показалось, что его заслали из другого романа с целью испортить этот. У меня вдруг исчезла уверенность в том, что он – порождение моего собственного ума. Я в течение часа сомневался, что я – автор этого произведения. Или я себя переоценил? У меня галлюцинации начались? Рыба голец в очках! Это просто смешно! Смешно считать, будто ты сам создал целую долину, целую сислу, Исландию, страны за ее пределами, мировую войну и судьбы сотен людей! Кто написал войну? Где начинаются войны? У человека в голове! Вторая мировая война была грезой одного и кошмаром миллионов. Одного – который писать не умел. Его страницами были страны. Он заполнял их кровью. Моими странами были страницы. Я заполнял их… кровью! Да уж. Я сам не лучше! Я даже мыслил, как он, – странами. «А не применить ли нам тактику воздушного налета?» – ухмыляясь, спрашивал Тоумас. Польша, Венгрия, Чехословакия… Я требовал все больше и больше стран. Мечта о мировом господстве. Мысль та же – воплощение другое. И мне, как и ему, ничего не удалось. Конечно, перевели меня на тридцать языков, но читали – читали! – всего на пяти.

Я погружаюсь все глубже под одеяло. Где сейчас обретается Великий Поэт? Сейчас он разъезжает в повозке между всеми своими дворцами – придворный поэт четырнадцати дворов, так сильно жаждавший покоя, что повелел зарыть себя в землю на 17 футов и сам сочинил надпись для своего надгробия: «Нетронувший блажен в веках, И проклят – тронувший мой прах»[83]. Его последние строки будут жить еще долго, хотя, разумеется, черви уже давно завершили свои парады по его пищеварительной системе – или как там было? У Шекспира в голове вечно были тление и черви. И они в ней присутствуют по сей день. Сейчас они разыгрывают в его черепе «Гамлета» – эти черви болезные, предки тех, кто предпочел Толстого Гитлеру. А мои черви где? Все книжные черви мира, ползите сюда! Для вас готов обед, он разогрет под одеялом.

Лето серое: самые светлые в романе дни знаменуются беспардонным ветром с севера, шестью градусами тепла и тучами, такими низкими, что дымовую трубу съедает туман: как будто создатель хочет прикрыть свое неудачное творение.

Рано поутру они уже тут как тут: Баурд на «русском джипе» вместе с представителем сислюманна, двумя подростками и одним юношей постарше, который смирно сидит в черной парусиновой кабине джипа. Кроме них здесь и пастушья собака, и двое очень плечистых-рукастых людей нового типа: шоферы. Аусбьертн и Скегги. Они из округа. Кобель шотландской породы тотчас вскакивает на Мордочку, ему неважно, что дама на голову слабовата: дырка есть – и ура. Он быстро обнюхивает ее, а потом пристраивается к ней сзади, не успевает она и глазом моргнуть; она наутек, а он за ней, умудряясь при этом не слезать. Баурд останавливается и заправляет рубашку в штаны, провожая спаривающуюся парочку за угол коровника. Машины вереницей стоят во дворе: джип, новенькая фура гробоподобной формы с надписью «Исландская пароходная компания», а за ней старый грузовик с открытой платформой с высокими бортами. В сером свете утра они стоят, словно безмолвные черные катафалки. Эмблема пароходной компании – невинно-голубая свастика – обретает свое исконное значение.

Я струсил выходить на улицу: смотрю на это все из чердачного окна в фасаде.

Баурд идет в коровник вместе с представителем сислюманна: человеком, наряженным в потертый костюм с невидимым галстуком; он напоминает безвкусный магазинный сыр в бесцветной упаковке. Аугуст Харальдссон. В первых двух черновых вариантах он был Сыр Харальдссон. Многолетними тренировками, долгим административным молчанием, ярким присутствием на принудительных торгах и при выселениях он достиг способности одним лишь выражением лица показывать, что он имеет высшее образование: юрист. Может, он и не камамбер, но во всяком случае, не простой молочный сыр. Они становятся на помост, и Баурд приветствует Эйвис улыбкой:

– Доброе утро.

Она поднимает глаза от ведра.

– А, здрасьте.

– А где твой папа?

– Корм задает. Наверняка в сеннике.

У конца стойл появляется Хроульв: широкоплечий, пузатый, в свитере, утыканном травинками после кормления скотины. Он не здоровается, а берет лопату и начинает выгребать навоз.

– Ну, вот что, Хроульв… Наверно, придется…

Хроульв не обращает на него внимания и продолжает собирать навоз в кучу поближе к дверям. Он сгребает рьяно; навозные брызги летят на чиновников. Сыр отходит в безопасное место за открытой дверью. Баурд стоит в дверном проеме, широко расставив ноги. Он одет в коричневую куртку до талии и широкие брюки.

– Я приехал сюда вместе с уполномоченным сислюманна…

Сыр дает о себе знать, робко высунувшись из-за двери. Хроульв не поднимает на него глаз; он только что сгреб свой пропитанный мочой груз на лопату и собирается вынести его за двери. Баурд стоит у него на пути:

– Хроульв…

Хроульв плашмя кладет полную лопату на помост левой рукой, а правой хватает агронома за плечо и отшвыривает с такой силой, что тот летит в своих городских туфлях прямо в скользкий сток для навоза и теряет равновесие, падает туда и выставляет вперед левую руку: кисть полностью погружается в кучу навоза. Правой рукой он хватается за хвост первой попавшейся коровы и пытается подняться, но снова поскальзывается и выпускает хвост. Корова ревет и выгибает спину, извергая весь свой страх на агронома. Эйвис, стоящая за ревущей коровой, пунцовеет от смеха, но пытается прикрыть лицо ладонями. Хроульв ни на что не обращает внимания и продолжает сгребать навоз. Баурд кое-как поднимается на ноги, весь побагровевший, трясет мокрыми грязными руками, ругается: «вот зара…» – и скрывается в молочной; оттуда слышно, как открывают кран и пускают воду. Сыр стоит за дверью: он заложник и не может сдвинуться с места. Хроульв сапогом захлопывает дверь у него под носом и продолжает сгребать. Шоферы спокойно стоят во дворе и наблюдают, как нечистоты летят на навозную кучу.

– Ты видел? Там грузовик приехал! Два грузовика!

Грим запыхавшись вбегает по лестнице и вместе со мной выглядывает в окно.

– Что они собираются делать?

– Резать.

Я произношу это с той же тяжестью и грустью, которые переполняли меня каждый раз, когда я спускался по лестнице в издательстве с незаконченной рукописью в руках, после того как Эйнар Аусгейрссон, мой терпеливый и всегда наблюдательный редактор, вычеркивал два месяца моей жизни. «Разгон очень хороший, но надо резать». Два месяца в трехзвездочном отеле! Это же большие деньги. И слов так много! Все мои словечки-овечки.

– Резать? Овец?

– Да. Для твоего отца это такой удар.

– А почему?

– Они больны аденоматозом. Это опасная болезнь, которая может перекинуться и на другие хутора. Поэтому их придется забить.

– А что за болезнь?

Что-то типа овечьей простуды, а точнее – болезнь легких.

– Они простудились? Оттого, что их недавно остригли?

Я смотрю на него. Восьмилетний светлоголовик с новехонькими кроличьими зубами. Через год он опубликует свой первый рассказ.

Мы видим, как Баурд, вне себя от злости, выходит из молочной в светло-коричневой рубашке с закатанными рукавами, держа мокрую куртку в руках, загоняет мальчишек в машину, сам садится за руль и едет вниз, в болото. Кобелю наконец удается окончательно подмять Мордочку под себя, он быстро насилует ее, а затем как молния устремляется вдогонку за джипом по колее. Мордочка одно мгновение колеблется и смотрит ему вслед: не побежать ли и ей? – а затем замечает, что хозяин вышел из коровника, и, поскуливая, устремляет взгляд на него. Хроульв провожает глазами автомобиль, а затем смотрит на шоферов, которые стоят во дворе, скрестив руки. Они ему знакомы.

– И это, по-вашему, работа?

Затем он входит в дом, а собачка за ним. Из коровника появляется Сыр, и выражение лица у него весьма плесневое.

Что делать вождю, если его народу грозит уничтожение?

Хроульв заперся в овчарне и почти весь день сидел там. Кроме трех баранов-производителей у него там кормились две годовалые ярки, последняя овца, которая уже несколько дней грипповала, и двое ее ягнят. Это была Харпа. Овчарня располагалась чуть к югу от дома: красивое строение, и все же недостаточно просторное, чтоб вместить человеческую злость. Вокруг нее тун был красным.

Овцы разбрелись по всей территории вокруг хутора, за озером и высоко на горных склонах, и на то, чтоб собрать их, ушел весь день. К вечеру они все уже были на платформе грузовика и отчаянно блеяли. Недавно остриженные, тощие на вид. Более двухсот человек, предназначенных к отправке в газовые камеры, под дружелюбной исландской версией немецкой свастики. Эйвис слегла на чердаке с какими-то коликами в животе, что бы это ни было, а мы с Гримом все лежали у окна и наблюдали, как уставшие от беготни пастухи перекрикиваются, а потом садятся по машинам. Шотландский кобель описал последний круг вокруг грузовиков и для верности помочился на десять колес.

Старуха из кухни зовет внука, и он упрыгивает вниз по лестнице. На верхний этаж доносится запах выпечки. Я поворачиваюсь к Эйвис, которая смотрит на меня из-под одеяла сквозь полуприкрытые веки.

– Ты себя плохо чувствуешь? – спрашиваю я.

– Да.

– Да! – отвечаю я, лишь бы не молчать, и присаживаюсь на кровать Хроульва. Честно признаться, ума не приложу, как мне быть. Снизу, сквозь открытый лестничный проем, я слышу Баурда со товарищи: все они вдруг зашли на кухню. Проголодались, болезные.

– Не желают ли любезные гости немного оладий и кофе? – слышу я старухин голос. Эта добрая душа добра со всеми, она выше всего. Они благодарят и совершенно явно занимают места.

– А где Тоурд? Он не будет, что ли? – спрашивает один из них.

– Нет, – жестко и решительно отвечает Баурд.

– Хорошие у тебя оладьи, – раздается чей-то голос.

– Да, и кончаются быстро. Когда их такие работяги, как вы, глотают.

– Бабушка, а можно мне одну? – спрашивает мальчик.

– Э, нет, ступай-ка ты пока наверх, пусть люди поедят, они же устали, овец нам загоняли.

Хроульв вышел из овчарни. Он слышал, как они заводили машины и отъезжали. Весь караван стоял в ложбине у дома; он остановился там, когда мальчик подбежал ему наперерез и пригласил всех на оладьи.

Фермер прошел к дому через тун, тяжело ступая. Тут он услышал блеяние и заметил машины. Они стояли там, словно фыркающие кони под низким серым небом за домом, и из них шел черный выхлопной дым. Фермер остановился и бросил быстрый взгляд на озеро. Оно было серым и неспокойным. Там на дне лежали кости его сына. И вдруг он задумался: а не достать ли их оттуда? Раньше такое не приходило ему в голову. Похоронили они пустой гроб – истеричная глупость! – а пастору ничего не рассказали. Пустой ритуал, и охота была на него время тратить! Причем в самый погожий день лета, хух! «Сам решай, что тебе делать. Придешь на похороны, если не сочтешь за труд», – сказала тогда Йоуфрид с редкой решимостью. Он был против этих похорон, но все равно на них пошел. Сидел там над пустым гробом. Это была просто намешка над таким выдающимся мальчиком. Маленький рыжеволосый Хейдар с лицом отца с неподдельным интересом ухаживал вместе с ним за овцами уже на четвертом году жизни. В десять лет он был уже состоявшимся фермером и собирался к озеру посмотреть, что случилось с овцой: там над дальним заливом он видел трех воронов. Он никому ничего не сказал, просто хотел показать отцу, какой он понимающий: надо спасти овцу. Старуха, Душа Живая, последняя видела, как он с Мордочкой пошел по моховине при мороси, когда выносила кашу в курятник, – а больше его и не видели. Рыжие волосы были стерты с географической карты жизни. Его поглотило озеро. Собака пришла во двор с мокрой шерстью и мокрой галошей в зубах. Они вдвоем несли ее на кладбище: его отец и Эферт, сделавший гроб, который они опустили в могилу – пустой гроб в землю.

Хейдар Хроульвссон. 1935–1946.

Хозяин Хельской долины пошел дальше к дому, нерешительно. Ну что за черт! Как будто он в собственных владениях гость! Боится – а чего? Увидеть их в последний раз. Он пересек двор. Он услышал из-за окна кухни человеческие голоса. Вот зараза; о чем эта старуха вообще думает! Этих разбойников в моем доме угощать?!

Грузовик с платформой стоял последним в веренице, решетки на нем были задвинуты. Они узнали его. Они столпились в задней части платформы, призывно просовывая морды сквозь прутья. Они узнали голос. Да, он услышал это. Они увидели надежду. В этом блеянии буквально слышался плач. Он подошел к ним и сам себе не поверил: когда он погладил свою Искорку по морде и она замолчала и взглянула на него своими блестящими глазами. Он ощутил сырость: у него увлажнились глаза. Точнее, один глаз. Тридцать лет назад он обморозил левый глаз, собирая овец на Широкодолинской хейди, и временно ослеп на него; а правый глаз сейчас ронял редкие слезы. Они возникали как будто из ниоткуда горячим потоком: словно старый пересохший источник, который снова начал увлажнять мхи. Честно говоря, он сейчас толком не знал, как ему держать себя. Кажется, за все свои горно-холодные дни он до сих пор никогда не плакал.

Он пошел вдоль борта грузовика, гладя их одной рукой по мордам, а другой рукой вытирая глаз, – а потом вдоль фуры. И в ней блеяние стало громче, словно они почувствовали сквозь стенку машины, кто к ним пришел. Раздался топот и стук, когда они в отчаянии стали биться в стенку головой и рогами. Он прошел вперед фуры. «Русский джип» стоял там с включенным двигателем. Хроульв слегка нагнулся к бензиновому теплу, вылетавшему из выхлопной трубы, заглянул в заднее окошко, но крыша была из парусины, а окошко из пластика, и к тому же грязное, и он не увидел, сидит ли кто-нибудь внутри. Но он заметил, что дверца с другой стороны открыта и из нее в серое небо летит белый дымок. Он снова зашел за джип, немного постоял, словно его одолело внезапное сомнение, а потом вновь прошел вперед, к открытой дверце. Юноша на вид лет двадцати пяти, с несчастным лицом, худощавый, со спутанной копной волос, довольно-таки убогого облика, сидел почти что за рулем, с одной ногой в дверном проеме, и курил сквозь открытую дверцу сигарету. Он поднял глаза, и их взгляды встретились.

– Ну что, Тоурд, на тормозе стоишь? – сказал Хроульв, напирая на имя.

– Я… мне ничего тут не изменить.

– Не изменить, хух. Да уж, от тебя изменений не дождешься.

– Я… мне за это платят. Тут без разницы: я или… или кто-нибудь другой.

– Эх, да, пожалуй, без разницы: ты или вообще никого. Я уж думал, ты там подох.

– Ээ… Нет…

Хроульв молча смотрит на юношу, и на мгновение воздух как будто нагревается на один градус: (было шесть, стало семь) – воздух между ними возле распахнутой дверцы «русского джипа», мотор которого хрипит и временами постукивает сквозь блеяние у них за спиной. И все это на краю туна под вечер; и кулики-сороки тихонько обступили их и смотрят.

Тоурд высасывает из сигареты последние искры и слегка хулиганским жестом выкидывает окурок в траву. Хроульв провожает его полет взглядом и долго смотрит на него: слабая искорка в зеленой траве. Затем подходит к нему и гасит, наступив ногой. От него веет каким-то уму непостижимым покоем – когда он возвращается, не глядя на Тоурда, и идет назад вдоль каравана машин. Овцы возобновляют свое отчаянное блеяние. Фермер подходит к фуре сзади и пытается отпереть дверь, но не может: он с такими замками обращаться не умеет. В его спокойствии появляется намек на замешательство, – но он снова обретает полное равновесие, когда подходит сзади к грузовику и отвязывает заднюю решетку. Овцы – громко блеющие и удивленные – стоят на задней части платформы, но не решаются спрыгнуть. Хроульв берет одну из них за голову – это была Шапочка – и стаскивает ее с машины. Остальные устремляются за ней. Он смотрит, как прыгает стадо: одна приземлилась плохо, и он помогает ей встать, – и в растерянности разбегаются по туну, все так же блея. Его лицо подрагивает от потрясения чувств. Мол, какого черта я творю – и все же я это сделаю!

За его спиной появляется фигурка, переминающаяся с ноги на ногу, – но фермер ее не видит, – это юноша: он весь вывернулся, руки в карманах, он не знает, как ему еще повернуться, и наконец произносит:

– Папа… Папа, ты…

У этих слов какое-то особенное старинное звучание. Хроульв разворачивается и врезает ему, опрокидывает на землю:

– Не зови меня папой, Тоурдишка – хух!

Паренек лежит в траве, а фермер подходит к нему большими шагами, поднимает за шкирку и отвешивает правым кулаком тумака, разбивает губу в кровь. Тот опускается на четвереньки и уползает от своего отца на тун, словно косматая овца, плюющаяся кровью. Рыжебородый – за ним и дает ему мощного пинка под зад.

– Ребята, хватай его! Он взбесился! – орет Баурд.

Они увидели, как стадо потоком хлынуло мимо окна кухни, сразу повскакали с мест и разделились: кобель и мальчишки побежали загонять овец, а шоферы набросились на фермера. Тоурд сел в траве, держась за губу и испуганно озираясь. Он заметил свою бабушку в окне парадной гостиной. Седовласая голова виднелась за стеклом, отражавшим серое небо.

Глава 20

Йоуфрид была знаменита на четыре сислы: на юге у Лагуны и на севере на Равнине. Если бы Высокогорье имело свою представительницу на всеисландском конкурсе красоты, то этот титул достался бы ей: мисс Исландское Высокогорье. Наша Йоура из Болотной хижины.

Она была человеком приземленным, хотя ее прическа и парила в облаках, на ее лице бушевали буйные исландские ветра, а в глазах направление ветра было переменчиво. Некрасивой ее нельзя было назвать. Ее даже можно было назвать весьма симпатичной, если тот самый ветер дул в соответствующем направлении. По натуре она была легкой и жизнерадостной, но не наделена такой терпеливостью, как ее мать – Душа Живая. Ее лицо также не было похоже на ту выразительную железную маску, которую носила старуха: оно было невыразительным, обыкновенным, по-девчачьи чистым, со светлым лбом, румяными щеками: есть где разгуляться ветру.

Она была светло-русая, и волосы у нее могли быть разными: по праздникам они считались волнистыми, в другие дни были просто-напросто спутанными: каждый день – словно безалаберно составленный отчет о событиях минувшей ночи. Иногда – затылок плоский, в волосах запутались травинки. Она была привлекательна и бесконечно податлива: игрушка судьбы и мягкая глина для каждого мужчины, – когда она стоит передо мной у светлого окна бадстовы в старом доме в Болотной хижине, мне легко слепить ее и перелепить для чего угодно.

Я поправляю ее: беру одной рукой за плечо – это мягкое плечо, – а другую упираю в бедро:

– Вот так. Спину прямо держи.

Она смеется.

– И носки приспусти. Ниже. Вот так, совсем до пятки.

Я – Ив Сен-Лоран в землянке. Она все еще смеется. Я придал ей радостный заразительный смех, очень простой и чистый: ха-ха-ха! – с запрокидыванием головы, пока она стоит, расставив ноги и выпрямив спину, засунув руки в карманы платья, юбки, фартука: словно она среди дневных забот специально останавливается посмеяться. Да… Так смеяться я позволил ей в первые годы. Так она смеялась Хроульву над кастрюлями в очаге в земляной кухне, когда впервые приехала в Хижину: симпатичный, но неловкий сезонный рабочий, едва тридцати лет от роду, не знает, куда ему пристроить копченый бараний окорок: единственный багаж, привезенный с хутора, где он жил и работал до того.

– А давай я его просто сварю! Ха! Ха! Ха!

Она ему не понравилась. Больно уж много легкости. Много смеху. Как вообще можно смеяться в такой халупе?

В те времена его сердце еще не превратилось в эдакий дробовик, как потом. У таких бывает только один заряд, а Хроульв в молодости уже истратил свой на Тоурунн с Межи, молодую сестру правдоруба Бальдюра, да промахнулся. Он печалился об этом ровно две минуты, даром что был злопамятным. Она дала окончательный ответ под стеной овечьего загона после танцев: сказала, что станет швеей. Швеей! Как его вообще угораздило целиться в такое игольное ушко – да еще через полдолины! Он не стал больше тратить слова на эту девушку с Межи, встал и пошел к белым палаткам, откуда ему удалось вытащить какую-то деревенскую потаскушку; он выволок ее на моховину и излечился от своего удара посредством совокуплений.

Любви в его жизни пришел конец. Он положил свое сердце-дробовик в любовной палатке и окончательно ушел из этого парка сердечных развлечений заниматься более полезными делами. Но фермер без детей – не фермер, а значит, какая-никакая бабенка ему была все-таки нужна. Не успели они съесть тот окорок – как он очнулся в сеннике между теми «окороками», которые он перед этим три месяца жарил-парил в своих мечтах и днем и ночью в свою первую осень у фермера Тоурда в Болотной хижине. Это было под Рождество. В двадцать девятый Сочельник века. Что за Рождество! Он такого раньше не знал, ему была еще мало знакома жизнь во всей ее наготе. Конечно, он и видел, и пробовал всякое, но не это: семнадцать обнаженных лет в душисто-холодном сене, а затем снова и снова этот смех: «ха! ха! ха!» – когда он после близости начал обсуждать плохой урожай сена.

– Ах, лето-то было дождливым, ветреным, самое плохое лето с двадцать второго года, – сказал он девушке, поднял травинку и начал ругаться: какое, мол, сенцо скверное!

– Ха-ха-ха! Ты только о сене и думаешь! Ха-ха-ха!

Она поудобнее устроилась в сене, повернулась к нему. Свет свечи высоко на потолочной балке падал на эти округлые чресла дугообразной полоской от плеч до колен, так что ее нагота скрывалась в тени. Как она могла быть такой голой? Хроульв никогда не слышал о том, что женщины раздеваются для мужчин. Они просто задирали юбки и расстегивали свои шерстяные панталоны. Ей не холодно? Она взяла его за подбородок, эту рыжую бороду, повернула его лицо к себе, рассмотрела:

– Странно. У тебя один глаз как будто какой-то не такой, как другой. Серее, что ли. И все же… При дневном свете его лучше видно.

– Да-а. Это в нем буран проклятый засел.

– Буран? Ха-ха-ха! Буран!

Она откинулась на спину и еще немного посмеялась. Нет, эта светлая нагота – не для белого человека; и он отвернулся, взял еще несколько травинок и стал разглядывать:

– Эх, надо мне будет для твоего папаши лучше постараться на следующее лето. А то сено никакущее.

На следующее лето они были обвенчаны, а невеста – беременна.

Такой уж она была – Йоуфрид. Хотя волосы у нее были грязными и спутанными, а смех – ледяным, она совершенно лишала людей душевного покоя. Ее плоть была словно пухово-мягкий магнит. Белая магия. У мужчин перед ней все вставало навытяжку. Куда бы она ни приходила, где бы ни бывала – во всех ширинках пробуждались голодные псы. Абсолютная чемпионка по поднятию членов к северу от ледников! Ночлежники на маленьком хуторе, многочисленные путешественники, держащие путь на Высокогорье или к озеру Миватн, почтальоны, заплутавшие на северах, охотники, согнанные с хейди непогодой, специалисты, застрявшие в горах из-за буранов, плешивые бродячие шуты и почтенные депутаты с семнадцатью сортами выпечки в желудке, а также один длинноподбородый писатель, приехавший на зиму за материалом для книги, – все они ложились в постель в сильном возбуждении и не могли сомкнуть глаз. Йоура – каждый мужчина становился в душе ерником. И вот она замужем за этим чурбаном неотесанным, который все время молчит! Который просто сидит на кровати у своего сгорбленного скрюченного тестя и нюхает с ним табак! И что она только в нем нашла?

Если бы у старика Тоурда хватило мозгов, он бы прекратил свою бесконечную возню с покосом угоров, сделал ставку на дьявольскую сексапильность дочери и переделал хутор в гостиницу. И люди готовы были бы выкладывать за эти бессонные ночи кругленькие суммы.

Вот на этой-то женщине и женился Хроульв. Он взял ее в жены. Без слов. Однажды летним вечером после дойки Душа Живая пришла к нему с просьбой: попросила съездить на Болото еще за молоком, – «а еще тебе, видимо, придется жениться на нашей Йоуре, пока у нее еще не очень заметно, раз уж с ней такое приключилось».

Он без сопротивления принял молочный бидон. Он повез то молоко. Он ликовал? Просто не паниковал! Что ж, взять в жены эту Йоуру-радость – тоже неплохо: она пухленькая, чистоплотная, да еще и с ребенком в брюхе. И приданое: половина хижины. Да… И все же его что-то грызло. Какая-то в ней была чрезмерная радость, чрезмерная доброта ко всем, этот глупый смех при всякой погоде, этот ее огромный аппетит к жизни. Хроульв был по натуре одиночкой, а ей было веселее всего с гостями. А еще у него в кармане лежало приглашение от Гисли с хутора Верхнее Капище: его звали туда батрачить. На хутор Верхнее Капище в Лисьереченской долине. Жалованье там было в два раза больше, а дочери в два раза представительнее.

– Нечего такому богатырю, как ты, в Хижине куковать, – сказал ему Гисли весной, когда они выгоняли овец в горы. Хроульв для любого фермера был ценным приобретением. Он сам знал это хорошо, но сейчас удостоверился полностью. Но девка-то была беременна. И сама по себе неплоха.

Тридцати лет от роду, он поехал вниз по Восточноречной долине с этим пустым молочным бидоном, через реку, которая текла там, словно предстоящие годы, а она так и стояла у него перед глазами в своей летней юбке до колен и спущенных на пятки носках: ах, эти носки! – подумал он лишь много лет спустя, в этих носках – все! Голоногая, всегда чистая зимой и летом, и носки, как и все остальное, вечно стремятся сползти прочь с этого тела. Такова уж была Йоуфрид: одежда вообще была ей не к лицу. Ей лучше всего было ходить голой. Она была просто чудом жизни. Трижды в год с ней как будто начинал заигрывать сам дьявол: трижды в год она становилась красивейшей женщиной в мире и богиней эпохи; это находило на нее внезапно, словно ее освещало солнце с небес: на этом лице становилось ясно и светло – в коровнике, на чердаке бадстовы, в доте на хейди, на кладбище, забубенных танцульках и еще бог знает где, – и это лишало ее воли, ее прибивало к земле, пронзало крепким гвоздем, это была не собственно распущенность – это, скорее, какая-то небесная дьявольщина благословляла дитя господне и дарило миру мимолетную радость, а счастливцу – божественную похоть и страсть.

Она владела своими мужчинами. Ее руки и ноги были озябшими, румяные щеки холодны – и все же внутри она была всех горячее, а груди – эти белые выпуклые груди, дрожащие, словно молозиво на тарелке, – ими можно было целый дом согреть. На самом деле отцом Тоурда был не Хроульв. Этот животик под подвенечным платьем был не от него. Знал ли он об этом? Нет. Подозревал ли? Честно, не знаю. Лучше бы расспросить его самого. Но Хроульв никаких интервью не давал. Тем более откровенных. Наверно, можно с долей уверенности сказать, что какие-то подозрения к нему закрадывались. Это был слишком большой вопрос, а правильный ответ был еще огромнее. Ради самого себя – ему нельзя было даже помыслить об этом. Младший Тоурд был причиной его брака – судьбоносным камнем, вызвавшим ту лавину, в которую превратилась его жизнь. Каплей, переполнившей бидон. Хроульв вернулся за полночь, влез под крышу, как под юбку, прошел в кладовую, поставил там бидон и сказал «да», как невеста, и «отчего бы и нет», как муж.

Настоящим отцом Тоурда был Лаурус. Х. Лауруссон, странноватый тип, – хотя тогда еще не такой странноватый, как потом, – про которого никто толком не знал, кто он и откуда. Он просто появился на том хуторе перед самой Пасхой, и не успели люди и вилами тряхнуть, начал выгребать из овчарни. Он был какой-то кочующий батрак, работал за еду. Через две недели он удалился в долину пешком. Самым бросающимся в глаза у Лауруса (как его назвали позже) была студенческая шапочка, которую он носил в любую погоду, а кое-кто утверждал, что и спит он в ней. Она была с черным верхом, старая, потертая, пятнистая от потеков пота.

– Милейший – студент? – спросил старый Тоурд однажды вечером, и все подняли глаза, кроме Хроульва, бросившего на него косой взгляд.

– Студент милейший, – ответил пришелец и улыбнулся весьма уродливой улыбкой: у него не хватало одного глазного зуба, а передние зубы торчали вперед. Странный ответ. В этом костлявом лице крылась какая-то очень умная глупость, понять которую было невозможно. Но самым странным был тот неоспоримый факт, что от Лауруса постоянно пахло кашей из саго с корицей. Даже проведя целый день в хлеву (где этот худощавый парень проявлял недюжинную силу при чистке навоза), он все равно благоухал этим восхитительным десертом, который в нашей стране обрел настоящую популярность только после войны. И это был не просто запах корицы – а именно аромат каши из саго с корицей. В маленькой хижине на высокогорье такой запах был экзотикой.

– Студент милейший? Ха-ха-ха! – засмеялась Йоуфрид. Хроульв взглянул на нее.

Женолюбия в нем заметно не было: все вечера в Болотной хижине Студент лежал и читал одну и ту же книгу, пока не выключали свет, – книгу, насчитывавшую не более пятнадцати страничек. Это было крошечное научное издание в мягкой обложке: «О теории относительности д-ра Альберта Эйнштейна». Автор – д-р Нильс Эпсё, в странном, но все же, наверно, очень точном переводе преподобного Халльдоура Бьёртнссона с хутора Камни.

Через пятнадцать с лишним лет Лаурус вновь выплыл в их жизни – на этот раз в Хельской долине: нищий бродяга, один из тех немногочисленных гостей, которые приходили с севера – всего-да пешком, – изранивший пятки, помороженный при предсказуемом, но всегда неожиданном пасхальном снегопаде. Согбенный, но мускулистый пятидесятилетний человек. Щеки впалые, а зубы кроличьи. Из заледеневшей шерстяной шапки он достал другую, с жестким козырьком. Женщины отогревали его, пока он не перестал дрожать, а он тем временем рассказывал им о своем странствии. Пятилетняя Эйвис смущенно наблюдала. От Шахтенного ущелья по горам на юг был целый день пути, но обычно этот путь не вел сюда: путник сбился с дороги, не понял, куда попал, а Йоуру узнал только после четвертой чашки кофе. А она узнала его по запаху корицы. Трое суток сильного бурана не выдули из него аромат саго. Наверно, запахи исходят из души.

– Господи боже мой, и ты не замерз?

– Ну, все относительно.

Эйнштейн был другом маленького человека. Хроульв узнал этого типа, хотя студенческую шапочку и положили сушиться на печку. Сейчас он лучше, чем раньше, знал, что́ перед ним за птица. Он слыхал всякие рассказы. Один из них был про то, что однажды в Хортнафьорде, на юге, Лаурус напился-нагулялся и заснул на моховине. Когда утром он проснулся, то увидел в небе кита: возле берега парил Граф Цепеллин, летящий в Рейкьявик, а оттуда через океан на запад. Если верить тому рассказу, этот молодой человек так перепугался, что убежал в сарай и пришел в себя только после того, как жители хутора какое-то время подразнили его. Это событие так запало Лаурусу в душу, что после этого он поклялся положить конец собственной простоте. Он стал читать все о науке и технике, что только подворачивалось под руку, восхищался ученостью и учеными, на какое-то время стал вхож в Гимназию Акюрейри, мыл там полы и чистил картошку, но его выгнали, узнав, что он тайком пробирался на уроки латыни. Затем он странствовал по всей Исландии, украл студенческую шапочку на хуторе в Главной долине, а потом по пути на Озёрный мыс познакомился с норвежцем физиком и уверовал в теорию относительности. После этого он ходил-бродил по разным селениям и проповедовал фермерам учение Эйнштейна – без особого успеха. Такие теории могли работать на континенте, а в Исландии вещи были не относительными: мороз всегда оставался морозом, ураган – ураганом, и путь через хейди – длиной в шесть часов, неважно, относительно ли скорости ветра или земли.

– А не трудно было пройти весь этот путь, да еще при такой погоде?

– Ну, мне помогло то, что я все время шел против вращения земли, по-моему, почти все время.

И все же Лаурус был вовсе не докучным гостем: он был многоопытным бродягой и владел искусством испытывать терпение окружающих всякими затеями и объяснениями, заставлявшими собеседника потом целыми неделями ломать голову. «Земля обращается вокруг Солнца со скоростью тридцать километров в секунду, то есть 108 000 км/ч. А вот Гейри ездит на своем молоковозе не быстрее 50 км/ч. И все же нам не кажется, будто она, то есть Земля, куда-то спешит. Нам кажется, что Гейри едет быстрее. Вот видите, как все относительно!» Но самым причудливым, пожалуй, была его «всеобщая теория», – своего рода доморощенное толкование и продолжение теории Эйнштейна. «Сейчас ничто уже не такое, как раньше. Мы все куда-то движемся». И сельский люд молча глазел на этого странника у себя на кухне – люд, который в последний раз выезжал со своего хутора летом 38-го года, чтоб посмотреть на приезд короля в торговый городок[84]. Он наверняка был ужасно проницательным, этот Студент! «Я – не я, я всегда движусь от себя к себе. Смотрите: я иду от Лауруса и становлюсь перед Лаурусом. Сейчас я Лаурус, а через несколько минут стану Лаурусом, а тот Лаурус, которым я являюсь сейчас, тогда будет Лауруса. И это Лауруса – мое старое “я”, Лаурусом – новое, а Лау-рус – всего лишь транспортное средство, которое транспортирует меня из пункта А в пункт Б. На самом деле нас не существует, мы находимся в вечном становлении. Жизнь – одно большое движение. Движение множества», – завершал он и щурил глаза, оскла-бясь желтой кроличьей улыбкой. Йоуфрид поймала себя на том, что до сих пор неровно дышит к этому человеку, – через столько лет. Пусть он потрепан и сгорблен, но пахнет от него все еще приятно, и он такой умный. Может, ум пахнет, как крупа саго?

Постепенно Лаурус стал известен в окрестных поселениях под именем Лаурусом. Когда все постепенно сошлись на том, что он не нахлебник, а редкая птица, все стали больше радоваться визитам этого Лаурусома: «Ух ты, к нам наш относительщик пожаловал!» Хроульв, как и во многом другом, был здесь исключением. Он не выносил всякой бредовой чуши.

Они стояли втроем у нефтяного бака: приемный отец, отец и сын; они только что сообща перекачали в него все содержимое двухсотлитровой бочки, – когда этот Эйнштейн высокогорных пустошей принялся растолковывать им относительность силы тяжести:

– Если мы, например, возьмем этот камень, Хроульв… Смотри-ка. Если я его отпущу, что будет? Вот! Он упадет на землю. Тебе кажется, будто он падает.

– Кажется? – фыркнул фермер, а подросток быстро посмотрел на него из-под насупленных бровей.

– Да, тебе кажется, будто он упадет на землю. Только это не так, ну, смотри, на самом деле это Земля движется навстречу ему. Потому что Земля летит в космосе и вокруг Солнца со скоростью ста тысяч километров – и сама подлетает к нему. А камень никуда не движется.

– Да, нам крупно повезло, что она летит не в другую сторону, – сказал фермер, взял пустую бочку и унес в коровник.

Вот в чем состояло неудобство жизни в дальней долине: трудно прогнать гостя со двора. И не было заведено, чтоб путники платили за ночлег. Неписаный закон в Исландии на протяжении тысячи лет: всем, кого занесло на хутор, полагались пища и кров. Никто не хотел наживаться на непогоде. Все держались вместе и спали вместе. Но за горой уже поджидали асфальтоукладчики, которым предстояло освободить исландцев от необходимости несколько раз в год демонстрировать подобную любовь к ближнему. Но в Хельской долине гости были, конечно, не таким стихийным бедствием, как в Болотной хижине, стоявшей на своего рода перекрестке: последний хутор в Восточноречной долине, а по самой этой долине проходил путь с Косы на север страны. При этом там постоянно кто-нибудь проходил или проезжал. Каждую вторую осень охотники на куропаток и оленей отступали в эту долину под внезапной атакой небес и своим пением, сопровождавшимся возлияниями, навевали на хуторян бессонницу. Инспекторы сельской жизни регулярно макали здесь свой кусок сахара в кофе, вероятно, даже чаще, чем где-либо, из йоурнических побуждений. Однажды к ним на целых две недели свалился охотник на лис с пулей в ноге, а однажды на хутор занесло из черной пурги раскрасневшегося, вконец одичавшего человека, который целые выходные лаял у них по-собачьи. Но самыми неудобными гостями для фермера были иностранные ученые, геологи да физики со своими дурацкими рюкзаками, которые ничего не брали, кроме кипятка. Ну что за невоспитанность – расставаться с хозяевами голодным! – бормотала старуха, унося куски рулета обратно в кладовку. «Хух! Они смахивают на крыс, едят вроде мышей и по стране ползают наподобие вшей».

А вот теперь – Лаурусом, старый черношапочник, у которого тело уже стало таким относительным. Хроульву вообще не хотелось разговаривать с ним и даже слушать, но в эту Страстную неделю плюс еще четыре дня, пока Студент жил у них, фермер старался по возможности задействовать этого обормота на работах, которые надо было выполнять вдвоем или втроем. Хроульву неожиданно предоставился случай сравнить эти два лица: бродягу – и пятнадцатилетнего мальчугана с прыщавым лбом, который сидел в конце стола и ел за пятерых, а при этом оставался худым как щепка. Фермеру удалось найти, чем заморочиться в сарае до позднего вечера, а братья – Хейдар и прыщавый Тоурд – сидели с серьезными минами и впитывали премудрости этого чудака. Он показал им две коробочки. Две нарядные жестяные коробочки, которые он выставил на стол перед ними и их сестрой, матерью и бабушкой. Одна была из-под чайных пакетиков «British Blend», он торжественно открыл ее: пусто. Тоурд увидел на ее дне тусклое отражение своего прыщавого лба.

– Это прошлое, – сказал Лаурусом, – а вот это – это будущее.

Он выставил рядом с коробочкой из-под чая жестянку такой же величины: обшарпанную, но нарядную, из-под печенья, но открывать не стал.

– А почему ее открывать нельзя? – спросил Хейдар, десятилетний, рыжий, хрипловатым голосом.

– Потому что, если мы ее откроем, будущее станет прошлым.

Тоурд смотрел своими юными глазами на этого бродягу философа, и глубоко в его нутре начали перешептываться какие-то гены. Братья ничего толком не поняли, но Хейдар задал естественный вопрос:

– А что в той коробочке? – спросил он – десятилетний, рыжий, с хрипловатым голосом – и указал на будущее.

– Э-хе-хе-хе… – Лаурусом разразился редкостным смехом. – Да, дружочек, это вопрос, хе-хе.

– А вот в этой коробочке ничего нет, – сказал Хейдар слегка обиженно.

– Нет-нет, в ней прошлое. Мы можем его увидеть, а все же оно невидимое. И будущее невидимое, только его мы увидеть не можем. Мы видим только настоящее: вот оно.

Лаурусом достал третью коробочку. В этой коробочке лежала еда, которую он взял в дорогу: четыре печенья родом из Топей, не вполне оттаявших.

– Хотите кусочек?

Вот сейчас Тоурд все понял – и стал есть печенье. Это был самый лучший урок для детей о сущности времени! Да еще в самый разгар пасхальных каникул. А Хейдар стал воротить нос от печенья. Зачем этот мужичонка над ним так надсмехается? Ночью он прокрался на цыпочках по чердаку и вытащил будущее из котомки Лаурусома, который спал как убитый на передней постели. Хейдар спустился с этой коробкой из-под печенья вниз, поставил ее на стол на кухне, под косые лучи луны, и открыл. В ней ничего не было. Будущее было просто полно темноты. «Вот ведь придурок!» Маленький рыжеголовик унаследовал характер отца: он сходил в пристройку, принес оттуда мышь, которую убил три дня назад, положил ее в коробочку, закрыл и засунул обратно в пожитки физика. Следующие три месяца будущее Лаурусома пахло гниющей мыша-тиной. Затем мальчик неслышно лег в свою постель и начал думать о собственном будущем. В постели напротив него лежал его брат Тоурд и во сне плыл вперед по реке времени и наконец стал живой копией своего настоящего отца: чудаковатый парень с лохматым чубчиком, худощавый кошель каши, пахнущий корицей, который стоит на причале во Фьёрде и спрашивает, где его место в жизни.

Мальчишка Тоурд не был дома у Хроульва – который в конце концов оттолкнул его от себя. Бродяжий дух бежал от суровости и дисциплины в Хельской долине – и однажды он убежал пешком через хейди в долину с другой стороны, как и его отец восемнадцать лет тому назад: прошел все края в поисках своей студенческой шапочки. С тех пор его не видели. Годом позже они услышали о нем на Косе. Он там полпутины пробыл на какой-то посудине. Кто-то слышал, что он подался на юг, в Гриндавик. Когда Хроульв неожиданно вновь столкнулся с ним в тот день, когда у него отобрали овец, – он до того видел Тоурда всего единожды с тех самых пор, как тот семь лет назад сбежал из долины. В поездке во Фьёрд за покупками фермер угодил на попойку к двоим коллегам из Речной долины и моряку, знавшему много рим. Веселье закончилось в кривобоком сарае для наживки: там Рыжебородый заснул на рваных сетях и очнулся ранним безветренным утром от раскатистого смеха с гулкой улицы. В переднем фасаде у сарая были открытые ворота, оттуда виднелась гладкая, как бумажка, поверхность фьорда с парой чаек. Он услышал, как вдоль сарая идут несколько парней – очевидно, экипаж, возвращающийся на судно. Двое парнишек с замашками бывалых моряков завернули за угол и стали мочиться у открытых ворот сарая перед самым носом у Хроульва. А он смотрел на них из темноты сетей, словно на кадры на экране утра. Судя по всему, они его не замечали.

– Ну, Вилли и дает – вот умора!

– Да, а Роуси-то… Они уже все сделали… Обручальные кольца купили…

– Да брехня это все.

– Как? Они обручальные кольца не стали покупать?

– Да нет. У Вилли этого добра полным-полно, он это в каком-то рейсе добыл – барахло полное!

– Да? А по-моему, он шикарный.

– Да, на девок это производит впечатление. Он же вообще с половиной страны обручен.

– Да уж, многолюдная будет свадьба! А-ах… как же классно было поссать!

– Да. А мужик этот, зараза, всегда…

Хроульв посмотрел на изливающую мочу письку в руках одного из них – длинную и узкую, как у барана, – а потом на его лицо. Это был Тоурд. Затем они встряхнулись, застегнули ширинки и побежали догонять товарищей.

Это произошло три года назад.

А сейчас Тоурд Хроульвссон, двадцати пяти лет от роду, сидел на заднем сиденье перепачканного «русского джипа» посреди Хельярдальской хейди с расквашенной губой, а позади у него стояло два блеющих грузовика. Караван машин встал. Тучи низкие. Видимость – 200 метров. Температура воздуха плюс пять градусов. Баурд резко затормозил и выругался, рванул ручник и отбежал за ближайшую веху. В его очках одно стекло было разбито. Сыр Харальдссон сидел на пассажирском месте перед Тоурдом, и ему тоже захотелось выйти, но у него не получилось открыть дверцу со своей стороны – Тоурд вытянулся вперед и помог ему. А мальчишки-подростки тем временем выбежали из машины, стащили штаны, едва им предоставилась такая возможность, и изможденно скрючились прямо у обочины. Так они и сидели там на корточках рядком. Тоурд не понял, отчего всем коллективно приспичило по нужде, и спокойно сидел в машине, смотрел на дорогу, закусывал разбитую губу. Наконец он подвинул сиденье вперед, перелез через него и ступил на грубый щебень дороги. К его неожиданости, у заднего колеса сидел Сыр на корточках, спустив брюки до колен, и, побледнев лицом, смотрел на него и тихонько постанывал. С него совсем слетел юристский вид. Из-под него доносилось громкое пуканье. Тоурду стало противно стоять так долго возле человека, справляющего большую нужду, и он побрел на каменистую пустошь и там закурил сигарету. Недалеко от него хельскисерая хейди сливалась с туманом, и семь ржанок истерично голосили на окрестных валунах. Он выпустил табачный дым и оглянулся в сторону машин. Возле джипа все еще был Сыр, а между грузовиками, выпускающими сизый дым, он увидел обоих шоферов, которые тоже присели на корточки по обеим сторонам дороги. Пятеро взрослых мужчин – которых ни с того ни с сего пробрал понос. Овцы на платформе успокоились, а из закрытой фуры с голубой свастикой все еще доносилось громкое кишечное блеяние, и вокруг всего этого слепился из тумана круглый септик четыреста метров в поперечнике.

Тоурд стоял на каменистой почве и морщил лоб и лохматый чубчик над ним, словно худосочная американская кинозвезда, и ухмылялся, показывая желтые от табака зубы, сделал последнюю затяжку, и отшвырнул сигарету, и снова пошел к дороге, держа руки в карманах. Он остановился на обочине и стал звать между машин сквозь блеяние:

– Вас укачало?

– Оладьи проклятые! – только и успел прокричать в ответ один из шоферов, а потом схватился за живот и стал ловить воздух ртом. Тоурд отвернулся и стал смотреть в голову каравана: в глаза ему бросился широкий зад Сыра. Белоснежные ягодицы красиво сияли среди холодной серой пустоши, и на дорогу из-под них извергался понос, жидкий, как моча.

Тоурд отвел глаза, отвернулся и стал смотреть в сторону грузовика с платформой. Постояв так некоторое время, он пошел, держа руки в карманах, пешком: домой, в Хельскую долину.

Глава 21

Фридтьоув обличал меня в гомосексуализме. Он полагал, будто в половой жизни я с ним по одну сторону баррикад. Что и говорить, блистательная карьера. И странное влечение. Может, он за что-то мне и мстил, – но надо же додуматься такое ляпнуть! Разумеется, я никогда не слышал, как он сам об этом говорил: мы не общались с тех пор, как расстались в «Трактире» в тридцать девятом – но до меня доходили об этом слухи. До меня трижды доходили слухи. Сплетни любителей лезть не в свое дело. Клевета кляузников. В третий раз она сопровождалась кошмарной историей о том, будто у повесы Фридтьоува лежит в ящике стола неизданная рукопись – своего рода автобиография покойного Гардара Хольмстейнссона, открывающая голую «правду». Наверняка это какие-нибудь «откровенные описания» нашего с Гардаром сожительства в рейкьявикском пансионате в начале Великого кризиса. Какой кошмар!

Гардар Хольмстейнссон был моим хорошим другом, одним из самых интересных людей, которых породил наш век. Он, как и я, был родом с востока страны, из Эльфуса, и мы тотчас подружились в те две зимы, которые я проболтался в Рейкьявикской гимназии. Двое одиноких деревенских парней, каждый в своей чердачной каморке на Скоулавёрдюхольте[85]. Гардар ушел из гимназии вскоре после меня, но причиной у него была не потребность в писательстве. Просто он был слишком большим жизнелюбом для того, чтоб учиться, и в следующие годы он работал то там, то здесь и сделался своего рода «городской душой»: был центром всей светской жизни столицы в годы около 1930-го. Дольше всего он проработал в сигарной лавке Хефнера на улице Эйстюрстрайти, а после войны уехал из страны и долго жил в Копенгагене, затем в Германии и, наконец, возле озера Лугано в Швейцарии, где я навестил его незадолго до его кончины году, помнится, в 1974-м.

Именно благодаря ему я узнал ту истину, что те, кто интереснее всех рассказывает истории на званых приемах и в барах, обладают наименьшими способностями излагать их в печати. Им нелегко доставать слова из рукава. Ведь Гардар превосходил нас всех своим талантом рассказчика, умением создать образы и стиль, когда в кругу друзей давал волю красноречию. Я предлагал ему начать писать, был уверен, что у него есть задатки литератора. В конце концов он согласился и показал мне рассказ. «Бессонный пруд». Это был самый причудливый и манерный текст, который мне довелось прочитать в те дни. Больше у нас о нем речь не заходила.

Гардар был первым в нашей стране гомосексуалистом, как это тогда называлось, и в этом плане опередил свое время: это было за много лет до того, как такая сексуальная ориентация распространилась. Честно говоря, мы все восхищались его мужеством. Нам казалось – он одной лишь своей походкой придает нашей дождливой деревне налет великосветскости. Конечно же, быть единственным заявленным геем в Исландии – это так одиноко, и тем не менее я знал, что многие, кто был в курсе дела, заворачивали к Гардару в сигарную лавку, так что он не все ночи проводил в одиночестве. Однажды он рассказал мне об этом и показал свою обширную секс-бухгалтерию: «Гюсси – 47 раз, Нолли – 3-жды, Ханс Женатик – 125 раз (70 спереди, 23 сзади, 32 сос.)». Я никогда не мог понять, откуда у геев такая большая потребность протоколировать свои постельные похождения, и, честно признаться, заохал, услышав, какое невероятное количество людей они способны пропустить через себя. Известные американские писатели хвастались, что за несколько лет до войны лишили невинности 5000 юношей. Они погубили такое же количество людей, что и атака на Пёрл-Харбор.

Они звали его Прожигардар: он одевался и выглядел как настоящий прожигатель жизни. Они подразумевали это в уничижительном смысле, но он это принял. Таков был Гардар. Непобедимая душа. Жизнерадостный милый юноша. Он не присягал исландской повествовательной традиции рассказывать о чудаках и чуда́чках, а больше тяготел к тому, что потом назвали импровизацией. Он быстро подмечал комическое в любых обстоятельствах и всегда реагировал на них с юмором. Я с тех пор не встречал никого, кто бы так веселился от всего, что подкидывала ему жизнь. Я застал его в лавке весело болтающим с замызганным великаном-табачником с севера, а в следующий заход он пел рекламные куплеты для трех серьезных и весьма чеховских сестер с Болот, которые хотели порадовать старика-отца ящиком «Преподобного Бьяртни с Вога»[86].

Коль штуки в ширинке бездарны

И ночи с каргой не угарны, —

Тогда престарелые парни

Все тешатся с пастором Бьяртни.

Сестры слабо улыбались.

Он был бесподобен. Слишком качественно сделан для наших убогих лачуг. Он тянулся к «kultur», словно цветок к свету. Смеялся над бескультурьем наших соотечественников и над тем, какие деревенщины наши так называемые образованцы, путающие, как он уверял, сепаратор и симфонию. А еще у Гардара была такая особенность: он на дух не переносил рифленого железа, считал его самым кошмарным барахлом, которое изобрело человечество. Ведь в нашей стране благородным гостям предлагают ночлег под крышами из этого материала, который другие народы применяют разве что для ограждения угольных шахт! Бывало, юмор полностью уходил из его речей и говорили горечь и злость. Тогда он был один против всех. Тогда я становился «деревенщиной нечитающим», а величайший поэт нашего народа – «бабкой-псаломщицей», а все девушки – или «клячами», или «овцами двуногими». И тогда он в темных выражениях упоминал об этих своих вечерних приятелях, которым недоставало мужества «выйти на линию» и которые поэтому были обречены «елозить на бабенках». Да, видимо быть единственным геем во всей Северной Атлантике непросто. Его следовало бы наградить орденом. Но я не мог оценить по достоинству его – а также и других гомогеносексистов – стремление записывать в свои ряды всех, кого только можно. Они призывали туда всех неженатых мужчин истории, от самого Христа до Йоунаса Хатльгримссона[87]. И «Сага о Ньяле» для них была «явно гомосексуальным романом». Это, кстати, лучше всего демонстрирует, насколько это великая книга. Любимыми писателями Гардара были, конечно же, Пруст и Уайльд, и он трижды говорил мне, чтоб я не смел читать «В поисках утраченного времени»: он хотел быть единственным человеком в Северной Атлантике, который ее прочитал, – и я с радостью исполнил это его желание.

Мы с Гардаром были хорошими друзьями. И да, мы совершенно точно ночевали в одной комнате отеля «Борг» или «Исландия» одну ночь или что-то около того: бездомный я, собирающийся отчалить в большой мир, и он – тысячекратный шармер, способный уговорить кого угодно впустить его в какой угодно дворец, а потом выйти из него, не заплатив ни гроша. Исключительный языковой талант – он мог принимать абсолютно любые обличья. То он был датским принцем, то французским бароном, то норвежским сельдепромышленником, оценщиком, которого прислал Банк Исландии, сыном поэта Эйнара Бенедиктссона или внуком Йоуна Сигюрдссона[88] (бездетного, как известно), – «…а дедушка не имел привычки платить за ночлег в старой доброй Исландии». Летом тридцать третьего он переспал с летчиком итальянской военной авиации и получил при расставании его китель, шарф, шапку и очки. Целые выходные мы питались в отеле «Борг» за счет «Чарльза Линдберга». «And be pleased to meet my assistant, Mr. Rasskinnson»[89]. В шутке Гардара я всегда был всего лишь ассистентом. А главным был он сам. Он был богемным человеком и любил пастельные тона. К деньгам относился как к бижутерии: украшал себя ими, если они у него были, и занимал их у своих «подруг», если не было. А как же постельные тона? Да кто я такой, чтоб об этом судить?! Наверно, это все записано его красивым почерком в его великой автобиографии, которую, конечно же, никто не хочет издавать. Потому что писать книги этот человек вообще не умел. Конечно, какие-нибудь вшивики могут вычитать из этой писанины и такого рода глупости! Сложить все его петлистые строки, помножить на зависть и получить в результате ГОМОСЕКСУАЛЬНЫЕ НАКЛОННОСТИ ЭЙНАРА ЙОУХАННА ГРИМССОНА! Но это уже просто ни в какие ворота! Докуда вообще может дойти ненависть?! У меня же семья! Я отец многих детей! Да, чересчур многих! Человек, написавший «Руки мастера» и «План»! Как кому-то вообще в голову взбрело, что такой человек – гей?

К Гардару у меня претензий не было. Он был великий импровизатор, выдумщик, рассказчик до мозга костей, при необходимости мог и преувеличить, и ответы у него были двусмысленными и озорными: их можно было истолковывать как угодно. Как угодно! Таков уж был его стиль. Но каким-то образом эта рукопись (она называлась, кажется, «Пошлина любви», и я о ней раньше не слышал) попала в руки Фридтьоува. И он всю жизнь с ней не расставался, удерживал ее как террорист заложника (а может, и наложника) и время от времени распускал лживые слухи – как будто для того, чтоб я продолжал сидеть на иголках – чтоб дать мне знать, что он может сокрушить меня.

Конечно же, это все была полная чушь и ложь.

Мы сидели под липами на больничной веранде в Швейцарии и смотрели на озеро. Двое семидесятилетних. На альпийском солнышке. Он уже полысел. За ушами волосы серебристые и густые, как шерсть, широкое лицо болезненно-бледное, покрытое большими бурыми пятнами. И лишь огромные солнечные очки напоминали старого доброго Гардара-Прожигардара. А в остальном он был одет по-спортивному (на мой вкус чересчур уж спортивно), в ту простую майку, которые европейцы тогда начали напяливать на себя, эту склизкую теннисную форму, которая не хотела прикрывать ничего. Одежду, которая говорила: моя жизнь кончена, и мне все равно, как я одет, – эдакий наряд для зала ожидания смерти. Гардар был невелик ростом, а в последнее время как будто уменьшился еще и потолстел: широкое пузо показывало, как далеки мы были друг от друга в последние годы: оно встряло между нами. Голос был осипшим, ослабшим, с акцентом трех стран. «Я больше не мальчик», – сказал он вскоре после того, как мы поприветствовали друг друга довольно-таки неуклюжими объятиями, и произнес это с тоской: я понял, что это означает.

– А что нового сейчас есть на мой родина?

– Да так, ничего особенного, цены скакнули.

– Bitte, «цены скакнули»? Что… Что это значит? Я забыл.

– Inflation…

– Ja, genau[90]. Цены скакнули. Это есть выразительные слова… исландские слова.

Я хотел рассказать ему, что исландские территориальные воды недавно расширили до 50 миль, но почувствовал, что это понятие слишком далеко отстоит от центра Рейкьявика для человека, который даже до Квальфьорда[91] никогда не доезжал.

– А много ли сейчас… людей в той отрасли? – спросил Гардар.

– Что?

– Nein, ich… Поэты, да, поэты. Какие-нибудь… – он откашлялся. – Какие-нибудь книги, новые книги?

– Да, их бесконечно много, как, впрочем, и всегда. Множество… Вот Фридтьоув книгу издал. Книгу стихов.

Это, конечно, было не совсем верно: законодатель мод издал свою книгу лет десять – двенадцать назад.

– А? Фридтьоув?

– Ты ведь его помнишь? Дылда Фридтьоув. Фридтьоув в пальто. Он сейчас в газете работает.

– Ах, Фридтьоув, да?

– Ты ведь его знаешь? Вы с ним были знакомы?

– Да? – сказал он и посмотрел на озеро сквозь лиловое дымчатое стекло. В его больной голове явно происходила большая работа: мозговые клетки, несущие сообщения, с трудом продирались сквозь раковую опухоль. Он все еще молчал. Я напряженно ждал. Вокруг озера с четырех сторон стояли альпийские вершины, словно перегородки. Да, разговаривать здесь для нас было безопасно.

– Да, – сказал он, прибавив к этому слову многоточие.

Официант принес второй стакан зеленоватого фруктового сока и третью чашку кофе для меня. Гардар смотрел не на него, а на свою дрожащую пятнистую руку, на которой красовались два кольца и позолоченный тонкоцепочный браслет, крепко запутавшийся в его длинных густых волосках на руке. Он притворился, что стряхивает с ляжки какую-то невидимую пылинку. Светло-голубые брюки и ноги, удивительно тонкие, воробьиные под толстым пузом.

– Да, Фридтьоув… он был… он был такой зануда, nicht?

– Да уж… кое-кто так считал…

– Der Friedhof! – сказал он вдруг весьма бодро и разразился хриплым смехом, вскоре потонувшим в мощном кашле. Это было хорошо заметно: он был при смерти. Он взял со стола салфетку и вытер свои слабые вислые губы, дважды пробурчал: «шайзе-майзе», а потом продолжил:

– Его брат… он ведь был совсем другим, да? Так? Он был… вот таким чертовски lebens… таким живым, да? Как… как его звали, я забыл?

– Кристьяун. Кристьяун Йоунссон.

Когда я произнес это имя, на меня обрушился запах стали. Запах стали, тяжкие мысли и старая солнечная жестокая весна. Это до сих пор не ушло. Это простое имя по-прежнему так действовало на меня. Наверно, я так и буду с этим жить. Наверно, это мой рак.

– Что? Ах, да… Кристьяун, Стьяуни Красный, – он разом приободрился, но так же быстро сник и просто сказал: – Да, я помню… я… я его хорошо помню.

Каждое воспоминание для него было серьезным напряжением. Он становился совсем разбитым, словно после многочасового перелета на самолете. Для сознания трудно слетать в прошлое и обратно. Мы молчали. Пили. Смотрели на озеро. Он кашлял. Скоро нас обоих не станет. Чуть поодаль, у каменной набережной стояли и разговаривали двое: один в белом халате, другой в костюме – явно врач кому-то сообщал о смерти. Я посмотрел на часы: у меня через два часа был поезд на Цюрих. Я упускал цель своей поездки. Чувствовал, что у меня не хватит воли расспросить его об «автобиографии». Да и зачем? – спрашивал я двухтысячеметровую гору перед собой. Когда мы начинаем вычитывать корректуру собственной жизни – она оказывается слишком длинной. Я вспомнил о Шекспире. Если судить по сонетам, так он должен был вообще быть геем, бисексуалом и онанистом, и слава богу, если еще не наркоманом! Он велел похоронить себя на глубине семнадцати футов. Все же находились такие, кто хотел исхлопотать разрешение посмотреть его кости и взять образцы для анализа. Мы исчезнем, как облака с неба: какая разница, что одно из них было похоже на верблюда, другое на горностая, третье на кита? Назавтра небо будет безоблачным.

– Я читал твою книгу… «Die Hände des Meisters», да?

– Да. «Руки мастера».

– War ich Thordur? Я… я был Тоурд? – спросил мой славный Гардар и вдруг улыбнулся такой веселой улыбкой, что я перенесся на сорок лет назад. Он вдруг возник передо мной – старый добрый Прожигардар со своей улыбкой, которая никого из нас не оставляла равнодушным и побеждала любую девушку, сидящую в лобби, – улыбкой, насчет всемирной известности которой не сомневался никто, она способна была позвать нас всех за собой в отель «Борг» и на Поля Тинга среди ночи, в порт и на борт парохода «Годафосс», на ночное застолье у кока после танцев в «Волне»[92]. Я на миг забылся.

– А?

– Ужасно интересный… интересный персонаж у тебя, gut ja, – сказал он и засмеялся сам себе слабосильным хриплым смехом.

Мы сидели там на больничной веранде – старые усталые друзья. Это было что-то вроде кафе для пациентов, и там все такое опрятное и дорогобогатое, как всегда бывает в Швейцарии. Он нажил неплохое состояние, работал в бюро путешествий и ресторанах, в конце концов основал свой собственный «Гардархольм»[93] в Лугано – геи это умеют, они же наступают так открыто и так всем нравятся, – и он явно носил в сердце какого-то покойного Хельмута, и тот был для него кардиостимулятором, а я о нем никогда не расспрашивал.

Прежде чем санитар помог ему встать и мы распрощались, он спросил меня о горах на родине:

– А моя Эсья[94], а? Она… она себя хорошо чувствует? Immerhin… всегда… всегда все такая же моложавая, nicht?

– Да, только сединой покрываться начала, – ответил я, и мы рассмеялись. Мы смеялись вместе в последний раз. Юморок этот был весьма усталый – но от этого милый. Я поцеловал его на прощание и удивился, что его пятнистая морщинистая щека такая мягкая. Гардар.

Но как же, смерть побери, ему могло прийти в голову, будто он – Тоурд! Я вспомнил об этом, когда увидел его – мальчишку – спускающегося с хейди, из тумана: слабосильный, плетется нога за ногу, руки глубоко в карманах в поисках тепла – в поисках тепла в долине мамы, на землях папы, с опущенной головой, свешивающейся шевелюрой: заблудившийся единорог.

Он потащился по туну, все же нерешительно, в сторону хутора, где громко тявкала динамо-машинка, словно сошедшая с ума овчарка, потерявшая всех своих овец. Над озером царила пусто-долинная грусть, и трава поникла: зачем здесь расти?

Следующие дни Хроульв провел в овчарне. Спал там в сеннике, сидел на яслях, сочинял висы: наполнял помещение четвероногими строфами. Выхаживал свою последнюю овцу и вскармливал ее ягнят своим горем, своей бесскотинностью.

Это были темные туманные дни в начале июля.

Мальчика посылали носить ему еду. Его отец все еще осторожничал: дважды спрашивал, кто идет, прежде чем впустить сына к себе, ведь до того Баурд со товарищи пытались открыть овчарню, колотили по стенам постройки, заполненной блеянием двоих ягнят и двоих маток, нападали на него многие на одного, как на Гуннара из Хлидаренди[95] в древности, но им не удалось сорвать ни кровлю, ни ставень, через который в сенник заносили сено: за каждой дверцей их поджидала алебарда.

– Папа, а почему Харпу не забрали? Она же больна?

Хроульв вынул изо рта недоеденный кусок мяса и сказал вису:

На крючок поддел бойцов я,

словно карпа.

Прядью шерсти пособила

наша Харпа.

Малыш Грим посмотрел на своего отца, так и не поняв висы, а затем на овцу, которая стояла в загородке и непонятливо кашляла (у нее не было поэтического слуха, как у Искорки), но в глазах у нее все же был тусклый блеск: последняя надежда хозяина Хельской долины на то, чтоб удержаться по эту сторону могилы и безумия.

– А остальные? Они не вернутся? – спросил мальчик.

Хроульв сказал еще одну вису:

Вот Искорки не стало

лебяжьешеей.

Пролил я слез немало,

расставшись с нею.

Он сочинял поминальные стихи по всем своим овцам – по каждой в отдельности. Получилась длинная рима. Горе отца сыну докучно. Грим засуетился и стал прощаться:

– Бабушка велела спросить: ты сегодня на ужин какао-суп хочешь?

Холод душу мне объял

и землю нашу.

Лучше б горе я хлебал,

чем с миски кашу.

Мальчик немного помолчал и посмотрел большими, почти оставившими надежду глазами на отца, который продолжал есть обеденное мясо руками. Он уже покинул мир людей? И стал тем бараном-рифмачом, каким, наверно, в сущности, и был?

– А еще бабушка велела мне спросить: ты косить собираешься?

Тут фермера взяла злость; он поднял глаза и посмотрел на сына помешанным взглядом:

– Косить?

– Да. На туне.

– А зачем?

– Она сказала… бабушка сказала: тебе надо косить, чтоб тебе было что есть. Если хочешь остаться здесь на зиму. Вот она что сказала.

Хроульв ненадолго замолчал и посмотрел на сенник, затем снова на мальчика. Безумный блеск вроде бы исчез из его взгляда и сменился искренним горем:

Когда-то девка на сеновале

пленила пленом,

теперь старуха (вот уж не ждали!)

кормит сеном.

– Что? – не понял Грим.

– Передай ей: пусть поставит этот суп на оленьи рога, и посмотрим – вдруг они тогда сами ко мне в овчарню прибегут, хух!

Глава 22

Я пытаюсь вспомнить, что же я сделал с Тоурдом. До хутора он не дошел, однако я видел, как он направился туда в тот памятный диаррейный вечер. Разумеется, я отослал его обратно, сделал так, что он не посмел постучаться в двери к собственному отцу, – а может, он сам сбежал в горы и теперь сидит там в пещере и жарит жирного барана, как Греттир[96].

Хроульва извлекли из хельской овчарни, а значит, мальчик был освобожден от обязанности задавать ему корм. Эйвис с самого дня забоя овец хворала, насилу могла выходить на утреннюю и вечернюю дойку, и в конце концов почтарь Йоуханн отвез ее на Болото, а оттуда она отправилась на машине, груженной шерстью, во Фьёрд к врачу: за хейди жизнь шла своим чередом. Для Йоуи оказалось тяжело вручить два письма, имевших весьма административный вид, и ему пришлось целых двадцать минут выжидать во дворе хутора в тарахтящем джипе, пока мальчик в сопровождении собаки не вернулся из конюшни, где выгребал навоз, и не взял их.

Самому мне тоже нехорошо. С тех пор как фермер вернулся из своей ссылки в овчарне, мне удавалось проявлять осторожность и избегать его. Я больше не обедаю со всеми за одним столом, а когда все уходят доить, незаметно пробираюсь вон из дома; я целыми днями гуляю, в том числе хожу на поиски Тоурда, ломая голову, что же мой Гардар увидел в нем такого похожего на себя: в типе личности, выросшем отнюдь не в тепличности. Но однажды вечером я плохо рассчитал время и вернулся домой не во время дойки. Я на прогулке слишком далеко углубился в Хельярдальские горы, и когда я просунул голову в лестничный проем на чердаке, фермер сидел на своей постели и точил карманный нож. Взгляд у него был колючий.

– Доброго вам вечера, – поздоровался я и направился в глубину помещения.

– Да, отличное пожелание. Вот уж благодарствуйте.

Я целых четыре года потратил на то, чтоб поднять этого человека над низменностью жизни. Я выстроил образ этого персонажа – а потом он сам стал «строить» меня. Наша борьба была танцем на страницах, искусством балансировать, стоя на середине книги – но вот он подмял меня под себя и с тех пор творил, что хотел. Начал бороться с теми противниками, которых я написал для него. Мне оставалось только слушать его предложения и записывать их. Сейчас с той поры много воды утекло. Сорок лет он жил своей жизнью, без поддержки, без меня. И чего-то этот герой набрался от своих читателей. Франкенштейн стал посмеиваться над своим создателем.

– Вот уж благодарствуйте!

Он повторил это семь раз, чем вывел меня из терпения. А еще и тем, что под конец трижды произнес: «Да, баба доброго вечера желает». Куда же подевался ворон, который скребся по крыше?

От прогулок у меня укрепилась мускулатура, и одежда уже не болталась на мне. Наверно, это один из немногих плюсов бессмертия: ты с каждым днем молодеешь; вероятно, не успею я оглянуться, как в один прекрасный день снова стану подростком, затем ребенком, а под конец буду готов повторно родиться в старом мире в новехонькие времена. Я на весь день уходил на прогулку по Хельярдальской хейди, мне хотелось получше осмотреть Болотную хижину; в ней я обнаружил все более-менее нетронутым, словно декорации для сцены в фильме, готовые для флешбэка – кажется, это так называется. Всего лишь чуть-чуть отскоблить мох и затопить печурку – и можно поставить нашу Йоуру посреди комнаты, а вокруг напустить депутатов, и чтоб у них в штанах все встало.

И вот я иду по дороге, уже почти спустился в долину – как слышу за спиной громыхание. Начало по-летнему моросить. И сквозь эту морось – свет при свете. Это был черный «русский джип» Баурда, а сам он за рулем; остановил машину возле меня и открыл дверцу: на пассажирском месте сидела Эйвис; щеки у нее были более румяными, чем перед отъездом, но она стеснялась и робела со мной здороваться. Баурд предложил подвезти меня, от чего я отказался. Потом он спросил:

– Все пишете?

– Нет-нет, совсем бросил, – ответил я.

– А что так?

Я заметил, что очки у него новые, хотя и того же фасона, что раньше. Я заглянул ему в глаза и сказал:

– А ты не трус, я смотрю.

– Не трус – почему?

– Потому что снова появился в этих местах… после всего, что произошло.

А она смотрела на круглый счетчик бензина на вертикальной приборной панели, вперив глаза в две надписи на русском.

– Да? – удивился я.

– Да. Я останавливаться не собираюсь! – завершил он, кивнул мне головой на прощание и захлопнул дверь. Я проводил взглядом черный грязный «русский джип», который прогромыхал сквозь мелкий дождь по колее, ведущей на хутор. Изначально было задумано, что Баурд будет самым умным в этом романе. Но что-то мне это не удалось. Раненому врагу станет угрожать только глупец.

И все-таки надолго он не задерживается. Я вижу, как Эйвис выходит из машины, бросает в нее слова прощания, захлопывает за собой дверцу и идет в дом. Джип разворачивается и снова устремляется по направлению ко мне. Что-то есть бешеное в этом человеке, который так прямо и неподвижно сидит за рулем, сосредоточенно следя за дорогой, и не смотрит на меня, когда проезжает мимо. Я поворачиваюсь и наблюдаю, как он скрывается за моросью, в бледном свете задних фар, словно альв, исчезающий в своем холме.

Мне осталось совсем немного дойти до хутора, как я увидел, что Хроульв выходит из коровника, а за ним Грим, и отец посылает его с Мордочкой в овчарню, а сам проходит через двор в пристройку. Честно признаться, мне не хотелось идти в дом сразу за ним по пятам, и раз уж так вышло, я направился в коровник.

Коровы стояли в своих стойлах и жевали жвачку – только что подоенные и смирные – хотя некоторые вели себя нетерпеливо: их надо было выпустить. Они провожали меня глазами, словно я именно для этого и пришел, – а я направился по яслям в сенник. Я бросился на небольшую кучу свежескошенного сена. Ну вот, стало быть, он как-то начал косить. В сеннике было темно, а я снова стал думать о Гардаре под взревывание коров за стеной. Где-то под гардами гор он сейчас лежит под камнем, на котором, по его указанию, высечено: «Unser lieber schwuli, Gardar Holmstein[97], 1911–1974», – и он снова похудел. Открыто улыбающийся череп избавился от своей раковой опухоли.

– Мы, извращенцы, конечно же, велим опускать нас в могилу ниц, ха-ха-ха! – как-то раз сказал он.

Ей-богу, он до сих пор продолжал меня смешить. Сейчас не помешало бы, чтоб он был рядом в этой долине вечности. Где-то позади я слышу шорох сена. Я приподнимаюсь на локте и оглядываюсь, но никого не вижу: наверно, это птица. Зато я замечаю просвет в грубой каменной кладке стены, отделяющей сенник от самого коровника, – рядом с дверью. Это какое-то отверстие, вроде крошечного иллюминатора, и, конечно, сквозь него проникает падающий из окна коровника свет – но он удивительно яркий. Я поднимаюсь и подхожу к этой дыре в моем произведении. Она величиной примерно с ладонь – и я заглядываю в нее.

Сквозь дыру я вижу уютный номер в отеле: красные стены, жирно-бурые картины, желтое покрывало на кровати. На нем лежит иностранный журнал, как будто с фотографией Эйзенхауэра на обложке, а на столе стоит старая черная пишущая машинка в окружении листов бумаги. Вдруг дверь распахивается, в комнату входит человек и закрывает за собой. На нем круглые очки, светло-серый костюм-тройка, на вид ему лет сорок. Этот человек мне знаком. Я его неоднократно видел. В зеркале.

Он подходит к низенькому письменному столу, но не садится, а закуривает остаток сигариллы и начинает вышагивать с ней взад-вперед по комнате, выпуская дым в потолок. На заднем плане тихонько жужжит музыка. Он тушит окурок, бросается на кровать и долго лежит в задумчивости. Я кричу ему сквозь дырку:

– Ау!

Он вздрагивает, поднимает глаза, переспрашивает:

– Ау?

– Я здесь! – говорю я.

– А? – спрашивает он, поднимается, подходит к стене и замечает меня в дыре. – Кто это?

– Это я, – отвечаю я.

– Да? Это я? А ты на каком месте? – спрашивает он.

– Я в коровнике. В сеннике коровника в Хельской долине. А ты где?

– Э… В общем, в Болонье. Отель «Данте»…

– А в романе ты на каком месте?

– Ach so! Так вот ты о чем! Я тоже там же, в Хельской долине. Только что Эйвис от врача выписал. Я решил: пусть ее Баурд домой отвезет, немножко фривольно вышло, да?

– Нет-нет, с этим человеком каши не сваришь. А какое будет продолжение?

– Ну, я как раз его обдумывал, но мне помешали: к телефону вызвали.

– Да? А кто звонил? – спросил я меня.

– Ловиса.

– Что-нибудь срочное?

– Нет-нет. Просто маленькая Свана – она сотрясение мозга схлопотала, играла с ребятами на Скоулавёрдюхольте, упала затылком с высокой стенки.

– Ну, ну?

– Да, но. В общем, сейчас она уже вернулась от врача, а потом я думаю послать ее в коровник.

– Что? В коровник? Кого? – не понял я.

– Ну, ее, Эйвис…

– Да, конечно, – ответил я, и вдруг шум сделался громким, послышались взрывы смеха и аплодисменты.

– Что там за гвалт? – спросил ваш покорный слуга.

– А? Это? Это вентиляция. Ниже этажом в столовой танцы, и звук доходит сюда через вентиляцонную систему, – безразлично ответил он.

– Танцы? А работать в такой обстановке не сложно?

– Да, это, конечно, в какой-то степени моральное насилие, но приходится с этим мириться.

– Ну, как знаешь.

– А скажи-ка мне… какая там в сеннике обстановка?

– Во-первых, тут темно, а во-вторых, небольшая охапка свежескошенного сена…

Мои слова утонули в следующем шквале аплодисментов из столовой. Он быстро бросает взгляд на потолок, кажется, берет идею из вентиляции, а потом снова заглядывает в дырку.

– Знаешь, лаксик, а я вот что придумал! – говорит он и бросается к письменному столу в заметном возбуждении. Он усаживается, поворачивается, воздевает вверх указательный палец и говорит: «Смотри, что будет!» – а потом начинает быстро стучать по клавишам машинки двумя пальцами. Я слышу первое слово:

«Нет!»

Я слышу, как это слово кто-то кричит. Я поворачиваюсь и шарю глазами по сеннику, глаза не сразу различают очертания предметов после яркого света из дыры.

«Ай! Ты что делаешь!»

Это девочка. Крик доносится из хлева. Он сопровождается грохотом ведра и тяжелым бумканьем. Не успеваю я и глазом моргнуть – дверь сенника распахивается в лицо мне – приклеившемуся к стене у двери в коровник.

– Нет! Не надо! – кричит Эйвис, а Хроульв закидывает ее в сенник.

Моя первая реакция – дотянуться до двери, пока она снова не захлопнулась, и таким образом загородиться. Я хватаюсь за поперечную доску: пусть дверь прикроет меня.

– Я с ним не была! – слышу я ее.

– А то нет, хух!

– Да нет, я же у врача была! А Баурд как раз на Болото ехал, и…

– А к врачу ты зачем таскалась?

– Ты… сам знаешь.

– А? Откуда мне знать? А ну! Отвечай, девка!

Я слышу удар: по звуку пощечина. Сквозь подгнившие доски двери я различаю их фигуры в сумраке. Мне кажется, он зажал ее в сене. Снова удар. Она вопит.

– А ну, девка, говори, хух!

Третий удар. Она плачет.

– Ты что, засранка, не слышишь, что я сказал?

– Ты сам знаешь, – слабым голосом произносит она сквозь плач.

– Значит, ты мне не будешь говорить, а?

Два удара. Она плачет: длинный слитный тон.

– Значит, ты мне это не будешь говорить?! Чертовка! Не будешь мне это говорить, хух?! Ну, милмоя, тогда… тогда ты это ощутишь на своей шкуре!

И вот девочка громко голосит. Кричит, как будто от этого зависит ее жизнь. Она голосит, как будто он ее убивает. Коровы в хлеву подхватывают, словно из глубокого сестринского чувства. Мне нужно ее спасти! Мне ее спасать?

Я отодвигаю дверь и… и вижу, что он стащил с нее штаны. О, нет! Она вырывается, отбивается как дикий зверь, но ему все же удается… да, ему это удается. И тут раздается:

– Папа!!!

От крика, вырвавшегося из ее горла, перехватывает дыхание в моем. Кровь у меня застывает, превращаясь в красный воск. Я – человек-свечка. Скованный страхом, я вжимаюсь в грубую кладку каменной стены, желая совсем влезть в нее.

Он взгромоздился на нее. Белые ягодицы в темноте. Травмирующее зрелище. Она снова и снова кричит, но он зажимает ее рот рукой. Вдруг я замечаю человеческую фигуру за копной, тень, наполовину зарывшуюся в сено: под всклокоченной шевелюрой блестят испуганные глаза. Кто это? Он смотрит на них, смотрит на меня. Я смотрю на него, на них. Человек-тень перемещается, становится перед копной и переминается с ноги на ногу: вроде, хочет начать действовать, но колеблется, и сейчас, к несчастью, его вид стал больно уж комичным. Затем он бежит через все помещение прямо ко мне. Вот сейчас он меня убьет. Он распахивает дверь, выбегает прочь.

Фермер постанывает. Она оставила свои попытки закричать. Всхлипывает под его пыхтение. Лицо обезображено мучением, которое заставляет ее глаза зажмуриться. Помоги мне я сам! Затем она открывает их и полным ужаса взглядом смотрит на потолок, а руки у нее раскинуты, распяты на сене его руками, пальцами, ногтями. Распятие в сене. Созданное руками мастера. О отец… Потом она в последний раз пытается отбиться от своего отца, своего господина, своего мастера, своего автора, своего бога, и стискивает зубы в страшном, но бессильном крике, запрокидывает голову – и тут замечает меня:

– Спаси!

Я больше никогда не смогу взглянуть в эти глаза. Я хотел бы утонуть в ее глазах.

Я слышу, как он тяжко стонет. И в этот момент стена распахивается. В этот самый момент фасад сенника буквально падает на двор. Ворота для телег лежат при въезде. Весь сенник озаряется белым светом летнего вечера. Из-за рухнувшей стены открывается вид на тун при мороси и накренившуюся телегу для сена на одной оси. Хроульв застывает, словно ночной тролль, обратившийся в камень.

Я снова отворачиваюсь к стене и смотрю в дыру. Мой приятель быстро вскакивает из-за стола и улыбается мне:

– Ну как, хорошо получилось?

Я не отвечаю ему, просто тихо выхожу через дверь в хлев.

Глава 23

Это был Тоурд. Я видел, как он убегал. Это он оторвал дверь от стены. Выходя из коровника, я видел, как он бежит к туну. Он петлял то вправо, то влево, взволнованный, заполошенный, и наконец остановился и кинулся в канаву.

Значит, он целую неделю отсиживался в сеннике, словно герой саги, приговоренный к изгнанию. А кормился у бабушки. Она приносила ему еду, когда ходила кормить кур. Душа Живая замечательна. Несмотря ни на что, она всегда любила Тоурда: он носил имя ее мужа, Тоурда Тоурдарсона из Болотной хижины, испустившего дух в начале сенокоса сорок шестого года: лег как подкошенный на покосе, словно павший солдат, будто смерть положила рядом с ним свое орудие в знак почтения к человеку, который стал ее знакомым после ее частых визитов в Хижину. У Души Живой и Тоурда родилось тринадцать детей – выжили десятеро. И вот – он сам лежит на свежескошенной траве, как мертворожденный ребенок: маленький, скрюченный, похожий на козленка, с покоем в очах.

Старуха велела отнести его в дом и положить на свою кровать. Она еще одну ночь спала рядом с ним. Последнюю ночь после почти шестидесяти лет брака – оказавшегося, однако, вовсе не бракованным. Он явился ей во сне и сказал вису:

Ты юна была одна —

меня избрав у берега —

и красива, и стройна.

Я же был – Америка.

Виса у него получилась отличная – не чета тем, которые он слагал при жизни. Его душа отлетела – вот и стихи у нее стали более летучими. Многие, умерев, становятся лучше.

Адальбьёрг Кетильсдоттир во всех своих одеждах. На взморье у Косы осенью 1889 года. Суббота, слабоветренная погода. Душа Живая молода и румяна. Юбки длинные, тройные. Родители умерли, а трое братьев и сестра готовятся отплывать в океан. Лодка ждет у крайней шхеры. На борту – ее трое братьев и она сама. В глазах испуг. И на воде во фьорде – черный-пречерный корабль. Четыре паруса. Четыре белых паруса, словно огромные чистые листы ненаписанной биографии. А над ними, в далеком далеке, в глубине высокогорных пустынь – столько же пепельно-серых туч, подобных сигнальным дымам, знаку, который подают вулканы Исландии. Прощай? Не уезжай? На взморье – пятьдесят человек со всеми пожитками. Красно-коричневые лица над черными шалями, жакетами. «АМЕРИКА» – написано у каждого на лбу. Большая страна, большое слово, большое обещание. И за всем этим следит недоразвитый на вид суконноштанный парнишка. Деревенский долдон с голодными глазами. Тоурд с Холма. Он в город с отцом приехал. А пришел сюда из любопытства.

– Я самогонку свою забыла, – ни с того ни с сего говорит девушка и плюхается с борта в воду, промачивает ноги. Тяжелая в заплетающемся тройном слое полной одежды, она ковыляет сквозь толпу – людей, направляющихся на судно. Братья удивлены, один хватает одежину – своеобразную шаль, большую и широкую, а в другой руке держит бутылку: «Алла! Она здесь!» Она оборачивается, стоя на валуне, и задумывается на один миг длиной в целую жизнь. Затем снова отворачивается и продолжает свой путь на взморье. «Алла! Алла!» – затем они снова сели и пропустили по глотку.

– Возьмешь меня замуж?

Он едва не поперхнулся куском леденцового сахара. Она стояла перед ним, словно копна одежды с большим носом и двумя круглыми глазами. А он ведь собирался только уздечку покупать, а не жениться. Он знал, кто она. Она знала, кто он. Она была из семьи Длинномысских фермеров. Самая младшая из Кетилевых детей. Ночевала у них одну ночь, когда ехала в город. Тогда ей было четырнадцать. А сейчас ей семнадцать. А ему двадцать. Второй младший сын с Холма. У него способности к работе по дереву. Он когда-то знаменитый сундук вырезал. Она его раньше видела в магазине. Он узду примерял. Он ей показался каким-то придурковатым, но, наверно, хитрым, она сама толком не знала: когда другие хохотали, он улыбался. Она его до того в магазине видела. Она туда с братьями зашла. Они покупали бреннивин и сушеную рыбу. Исландцы за границу собрались. Он заметил, что она не спускает с него глаз, и напялил уздечку себе на голову: ему казалось, что это остроумно, а чувствовал он себя при этом как дурак. «Стало быть, жеребчики с Холма теперь сами себе уздечки покупают?» – сказал тогда один из ее братьев. А потом они захохотали. Его отец: «Да, нам этого парня объездить надо. А вы в Америку уезжаете?» – «Да; эта страна катится к чертям. Тут даже баб не осталось. У нас на Длинном мысу два года не с кем было побаловаться». Мужики снова засмеялись. Он и она заглянули друг другу в глаза. «Тяжело будет нашей стране провожать таких людей, как вы», – сказал Тоурд-старший. «А нам-то как тяжело с этим островом портошным расставаться! Ха-ха! У нас тут зимой в хлеву все скважины позамерзали. Пришлось нам барана переназвать, теперь его у нас зовут Ледокол! Ха-ха-ха!» – Они все снова захохотали. «Нет, Америка! Там, небось, и дров нельзя по-нормальному нарубить: деревья мешают. А трава там вообще до подбородка. И, чтоб ее скосить, сперва надо скосить глаза! Ха-ха-ха!» – произнес один из них. «И не нужно на бабе долго скакать, чтоб согреться!» – добавил другой. Ха-ха-ха. Братья-акробатья напились в стельку в этом дьюти-фри на Косе за три часа до отплытия. «Америка, да, – проговорил фермер с Холма, медленно и раздумчиво. – Я вот всегда считал, что Лейву Эйрикссону просто повезло, но вам всем я желаю удачи, и берегитесь скрэлингов[98]. Да пребудет с вами Исландия, ребята». «Йес сэр!» – бодро ответили они, и это было в первый раз, когда эти слова прозвучали в нашей стране. Когда отец с сыном вышли из магазина, она проводила их глазами. А ее братья так и продолжали сыпать: «Я от вседда считал, шо Лейву Эйрикссону прост подвезло, ха-ха-ха! Ну, этот мужик и дает! Да пьебует с вами Исландия – это ж ваще! Да хоть бы эта морозландия в ад провалилась и вся растаяла в котле у нечистого! Выпьем!» Она, скованная страхом, смотрела на скованного страхом продавца. Хоть кто-то был рад, что они покидают страну.

И вот – она стояла перед ним на взморье. Замерев. Смотрела на него в упор.

– Давай, решай скорее. Лодка отчаливает.

– В Америку?

– Да. Они в Америку уезжают. А я не хочу в Америку.

– Да? А почему? Почему ты в Америку не хочешь?

– Не знаю. Наверно, из-за братьев. Они болваны.

– А? Болваны? Да просто пьяные.

– Они вечно пьяные. А когда они пьяны, то они… Возьми меня замуж! Ну пожалуйста!

– Я… э… а как… Ты прясть умеешь?

– Да. Я все умею. Сшивать кишки для колбас, ткани красить, рыбу разделывать, шерсть валять и… Я даже косить умею!

– Косить?

– Да. Умею косить.

– Никогда не видел, чтоб девушка косила. Девушки же не косят.

– А я тебе покажу. Если ты… возьмешь…

Она услышала, как на взморье за спиной ее зовет брат. Ее имя слышалось все ближе и ближе: он пришел за ней.

– Думай поскорее, ты должен…

Решиться. В голове у паренька бушевало море – целый Атлантический океан. С одной стороны Исландия, с другой – Америка. Он был влюблен в дочь торговца. В Сигрид Сёбек. Почему ее в тот раз в магазине не было? Она же всегда там отпускала товары. Он для нее целый спектакль придумал. Надеть на себя уздечку и сказать вису. Конь читает конские стихи. Это бы ее сразило. А она вот взяла и не пришла на работу. А почему она не была на работе? Он целых два часа в магазине проторчал, пока отец разговаривал с Гестом с Мирного. И вот он встретил ее по дороге к морю: она была с Йоуном. Йоуном Гримсеном! Который и нож-то держать не умел! Этим небокоптильщиком из Домика Гюнны! Они теперь вместе? Когда они встретились, она на него даже не взглянула.

Он увидел, как приближается брат девушки, повернул голову туда, где он зигзагами брел сквозь толпу отъезжающих за океан. Люди начали смотреть. Может, это будет их последнее воспоминание с родины: парень и девушка. Парень и девушка и целый океан между этими двумя словами: да и нет. Исландия и Америка. Он держал ее жизнь в своей руке. Его отец снаряжал караван в Низине. Они уже вот-вот тронутся в путь. Дамского седла у них с собой не было. Лошадей у них, конечно же, четыре – но что скажет его отец, если он притащит с собой со взморья целую женщину?

– Я тебе десять детей рожу.

Тоурд смотрел на нее – на это лицо. Аккуратное лицо – хотя нос чересчур близко. Он мечтал о другом носе. Она не сводила с него глаз.

– Одиннадцать.

Он отвел взгляд от нее и перевел его на толпу, которая сейчас обступила их полукругом. Сигрид нигде было не видать. Брат девушки сейчас подошел вплотную к ним, раскрасневшийся, утомленный пьянством:

– Алла, душа ты живая, ты о чем ваще думаешь! – сказал он и рванул ее за локоть, но она твердо устояла на ногах и сделала последнюю попытку:

– Двенадцать детей!

Паренек попятился. Ему такой расклад не понравился.

– Да плевать ему на это, ну, давай, пошли, я тебе говорю, – сказал брат. На Длинном мысу братьев и сестер было двенадцать.

– Тринадцать! Тринадцать детей! – сказала Душа Живая с такой решимостью, что суконноштанному пареньку с Холма это показалось чересчур. И все эти глаза, в упор смотрящие на него! Ему необходимо было положить этому конец, и он взглянул на ее пьяного в лоск брата, посмотрел вниз, на гальку, затем на нее, сосредоточился на ее носе – этом большом решительном носе, – и произнес:

– Тогда идет!

Девушка улыбнулась про себя, но не показала виду. Брат продолжал бурчать, что, мол, лодка уже отходит. И тут паренек вдруг увидел Сигрид Сёбек. Она стояла, вытаращив глаза, и не спускала их с него – такая блистательно смазливая. О, нет! Дочь торговца! Лучшая невеста в городке!

– Подо… подожди-ка немножко, – сказал он своей новоиспеченной нареченной и побежал от нее к дочери торговца, посмотрел на ее юбку и попросил пойти за него замуж. Тут ее разобрало. И она начала смеяться. И люди все засмеялись. Он оставил ее и с поникшей головой прошел по камням обратно к брату и сест ре, которые так и стояли на том же месте. Люди внимательно следили за ними – и смеялись еще пуще. Раньше до этих мест не доходило никаких спектаклей, а сейчас – пожалуйста: целый приморский театр. Тоурд посмотрел на Адальбьёрг, как треска в объектив фотоаппарата, и сказал:

– Я… ну, я… пойду отца спрошу!

И он со всех ног убежал с приливной полосы, прочь от этого фарса, этого хохота, этого унижения, этой ДУРИ СО СВАТОВСТВОМ! По толпе прошел ропот, и какой-то шутник крикнул ему вслед:

– Ну и езжай в Америку! А Сиггу ты не получишь! Ха-ха-ха!

Люди хохотали. Кажется, они неправильно поняли этот спектакль. А Адальбьёрг поняла: она заметила, что он удирает – сбегает от нее. И она потеряла свою решимость и последнюю надежду; она дала этому своему толстошеему пропитому братцу увести себя обратно в лодку. Ее приветствовали песней: «Я голубым горам скажу прощай – / и в путь-дорогу. / Я не увижу больше наш убогий край – / и слава богу!» Значит, на большее у него духу не хватает, думала она. А мне нужен мужчина, у которого духу хватает. Стало быть – Америка!

«А какая она – эта Америка?» – думала она про себя в третий раз в жизни, стоя перед коровником в Хельской долине шестьдесят шесть лет спустя все с тем же носом, что и на взморье в далеком прошлом, только теперь этот нос еще больше заорлился, и от него по лицу пролегли глубокие морщины, словно перья: как будто она на огромной скорости пролетела сквозь свою жизнь: от сватовства до сегодняшнего дня.

– Амм, вот так все и было.

Юный Тоурд сидел в сене и жадно поглощал ее слова с куском хлеба, который она тайком пронесла ему в сенник.

– А дальше? Ты тогда в Америку уехала?

Она не привыкла рассказывать истории. И в сеннике стоять не привыкла. Она замолчала. Зачем она вспомнила это сейчас? Наверно, из-за выражения лица юного Тоурда: мальчишка глазел на нее с тем же удивлением, что и Тоурд – его дедушка, паренек с Холма, который прибежал запыхавшийся, равнодушный ко всему: и к тому, что говорят, и к тому, кто смотрит, – проскакал по камушкам до большого валуна, и протянул руку (лодка, полная народу, уже отчаливала, а девушка – само удивление), и сказал возбужденно и по-ребячески:

– Папка говорит – можно. Я ему сказал, что ты косить умеешь.

Братья уже перестали петь. Один из них был из-за пьянства не в состоянии двигаться и не мог воспрепятствовать тому, что они называли «похищением ребенка», а двое других крепко удерживали ее. Она кричала им: «Отпустите!», вырывалась, лодка раскачивалась; разыгрывался скандал. Лодочник – громила в жилете, вмешался в этот межгосударственный конфликт и спросил, в чем дело. Братья, галдя, отвечали: «Она у нас поедет в Америку! Девка несносная!» Она снова попыталась встать, но они удерживали ее, пьяные, один из них упал на молодого человека в шляпе, а тот сказал:

– Она хочет замуж за вон того паренька.

– Не лезь не в свое дело, Грим Козловый башмак! – сказал упавший брат, сорвал с него шляпу и выкинул за борт. – Ха-ха!

В перегруженной лодке вспыхнула драка. Суденышко начало крениться у валуна. Женщины завизжали. Лодочник велел им «прекратить немедленно!» громовым голосом – но все впустую: в середине лодки пятеро мужчин сцепились друг с другом, и лодка опрокинулась в воду. Наша Душа Живая высвободилась из плена, поднялась на борт, улучила момент, когда посудину подогнало к земле, и схватила Тоурда за руку. Он вытянул ее на землю: ту землю, которая так тянула ее назад.

Она повернулась к валуну и в последний раз взглянула на братьев. Они рьяно избивали своих попутчиков, стоя по щиколотку в соленой воде. Самый пьяный из них вывалился за борт. Тут посудина встала набок и в мгновение ока накрыла собой людей. Пятнадцать человек, уезжавших в Америку, снова поплыли к Исландии. А он и она вместе побежали со взморья – навстречу своим пятидесяти семи годам, навстречу новой почетной хижине, которая быстро стала старой, навстречу тринадцати детям, которых в итоге стало всего десятеро. Остальные, о которых она просила его, умерли в колыбели.

– А они? Твои братья? Они в Америку не поехали? – спросил изгнанник в сеннике.

– А я почем знаю, где они, – фыркнула она, отряхивая фартук, – но, надеюсь, они там просохли. Хочешь стакан из-под молока себе оставить? Ну так оставь. – Она повернула свой орлиный нос в сторону дверей коровника и пошла прочь по неровному полу. Парень сказал ей вслед:

– Бабушка! А другая девушка? Эта Сигрид?

Она остановилась и посмотрела в дырку в стене сенника. В ней было темно. То ли я вышел на вечернюю прогулку, то ли лег спать.

– Сигрид? Какая еще Сигрид? А дырка-то так и осталась.

– Сигрид, которая в магазине работала. С ней что стало?

– Стакан оставь себе, – сказала старуха и закрыла за собой дверь коровника.

Сигрид Сёбек вышла за Йоуна Гримсена и прожила век на Косе, стояла за прилавком магазина, затем – кооператива, но детьми ее судьба не благословила. Что бы там с этой дыркой ни было. Адальбьёрг – Душа Живая редко ездила в город, но уж тогда брала с собой самых «свежих» детей. Они с мужем никогда это не обсуждали. Она никогда не расспрашивала своего Тоурда о Сигрид и никому не говорила о ее роли во всех этих давних событиях, кроме Тоурда в сеннике. До этого момента вся история была похожа на романтическую сказку. И все же брак, начавшийся спешкой на взморье, многолюдным фарсом, оказался счастливым и безоблачным. Сложности стерли все сомнения. Бедность и хлопоты не допускали конфликта чувств – его сконструировали в более позднюю эпоху. И хотя счастье на старых хуторах с землянками было, может, и невелико – его нельзя было назвать несчастьем. Счастье было – возможность спать на таком хуторе, обладать таким хутором, не быть обреченным пробираться сквозь буран к какому-то другому хутору в вечных скитаниях по миру. Счастье – быть сопричастным хейди, пяди Исландии, а не быть вынужденным днем обрабатывать клочок Америки, а долгими ночами – строки на исландском языке.

Я же был Америка.

Она проснулась счастливая подле остывшего фермера и в последний раз взглянула на него: на свой континент.

Глава 24

Я некоторое время стоял во дворе в полной растерянности. Я увидел то, что никому не хочется видеть. Я отписался от этого. Я чувствовал себя как человек, утопивший свой прекраснейший цветок. Во второй раз за время своей посмертной жизни как писателя я решил оставить эту долину. Я поднялся на чердак за своими славными лондонскими туфлями. Я уже давно присвоил старые сапоги из пристройки, которую я явно сочинил на всякий пожарный случай – если книга переживет меня и я буду жить в ней, – а это как раз то, что писатели склонны забывать.

На чердаке сидели двадцать две женщины. Они разместились на кроватях по обе стороны под скатами крыши. Серьезные и молчаливые. Это все были женщины, близкие мне.

Первыми в ряду сидели бабушка и мать в вязаной деревенской одежде, затем бабушка по отцу – Фридлейв, одетая в упрощенный вариант исландского национального костюма, потом моя сестра Сигрид, умершая от испанки в 1918 году, – бледненькая шестилетняя девчушка в белом платьице, которая молча глазела на меня. За ней сидели моя престарелая дочь Йоунина и ее мать – глупышка из Грюндафьорда, имя которой я забыл, сейчас девяностолетняя старушенция с сумочкой на коленях, потом Шарлотта – моя как-бы-теща в шведском траурном одеянии и ее дочь Ловиса со своим бюстом, а у моего изголовья – Свана. Она была в черном берете и сером мужском пиджаке, курила сигарету с мундштуком и вовсе не была похожа на Марлен Дитрих. Напротив нее сидела Йоуфрид с заполошенным выражением на лице, волосами как растрепанная с одной стороны копна сена и мягкостью в щеках. На коленях у нее спала новорожденная, пока еще некрещеная дочь, а рядом на постели лежала маленькая девочка-калека и хватала ручонками воздух. Потом: Гейрлёйг, ее дочь Герда, две домоводихи – Сигрид и Берта, а затем две старухи древнего вида, которых я не узнал, обе в длинных черных шерстяных юбках, и, наконец, моя Душа Живая впереди всех, в своем неизменном фартуке возле лестничного проема, напротив моей бабушки Сигрид, которая смотрела на меня умершими глазами. Слева от нее сидела миловидная женщина, которую я сперва не заметил: моя супруга Рагнхильд в красивом платье с узором из фиалок. Со взбитыми волосами и своими ласковыми морщинками на квадратном, но выпуклом лице – этом лице, которое даровало мне покой.

В дальнем конце, между Йоуфрид и Сваной, на полу лежала девочка-подросток, вытянувшись, неподвижно, словно мертвая, головой под окном. Это была Эйвис.

То было своего рода священнодействие. И меня проняло, я склонился, преисполнившись смирения, и присел на свободную табуретку под окном недалеко от лестничного проема: ту, на которую Хроульв складывал одежду. Тут я заметил женщину крепкого сложения, сидевшую, раскинув ноги, на полу возле лестничного проема, одетую в простое серое платье. Она повернулась и подняла на меня глаза, ее лицо под густыми темными волосами было очень выразительно: глаза наполнены осуждением. Внешность у нее была совсем не исландская: нос прямой и массивный, брови черные. На верхней губе волоски. Худенькая, и при этом смахивающая на мужчину. И тут мне показалось, что это лицо мне знакомо. Кто же это? Рагнхильд положила ладонь мне на колено, и я улыбнулся ей как можно более ласково, при этом не улыбаясь по-настоящему. Она тихонько попросила меня поздороваться с ними.

Я поднялся и стал по очереди подходить ко всем. Бабушка и мама похожи на себя. Одна холодна, а у другой лицо такое доброе. Моя сестренка была симпатичной пухленькой девушкой. Ее биография определенно была чистым листом. Она умерла, чтоб я мог писать? Это жертва за листы, исписанные моим убористым почерком? Йоунина, здравствуй! Она, судя по всему, – из тех людей, о которых мы вспоминаем, только когда Статбюро обнародует данные о численности населения. Она была прежде всего членом общества. Ее мать я не видел с тех пор, как снял перед ней штаны весной тридцать второго. Как же мало человеку надо! И стокгольмская бабка Шарлотта – это часом не ты мне помешала Нобеля получить? Я легонько целую Ловису в щеку – старый обычай. Свана тушит сигарету об одну из моих туфель, которые стоят на полу у моей кровати. Какого лысого! Здравствуй! Йоуфрид у окна кормит ребенка грудью. И я уже почти сражен этим зрелищем – но тут мне приходится перешагивать через Эйвис, которая лежит на полу и безмятежно спит. А вот и героини романа – с ними я здоровался уже не раз, а потом две старухи, на вид весьма хроульвоподобные, – они сюда притащились с самого юга, из Широкой долины? Душе Живой я просто киваю, а иностранка мне руки не подает. Я вновь сажусь на табурет и наклоняюсь к ней, спрашиваю, как ее зовут. Она отвечает: «Нина». И сейчас, когда я снова смотрю на ее лицо, она напоминает мне Фридтьоува. Его дочь? У него были дети?

Это похороны? Свана поднимается и извлекает из кармана пиджака бумажку. Она читает:

– Сегодня мы все собрались здесь. – Пауза. Руки слегка дрожат. – Сегодня мы собрались здесь. Чтобы побыть вместе с юной девушкой. Юной девушкой, у которой вся жизнь была впереди и которая сегодня – последняя в нашем ряду. – Я заглядываю в глаза маме. Она поджимает губы и потом смотрит себе в колени. – Последняя в нашем ряду, и она – жертва.

Ее голос – этот голос, который всегда звучал как будто у нее небо надтреснуто, тотчас начал дрожать от текста с таким тяжелым содержанием. Актриса быстро подняла глаза от своей бумажки, словно набираясь мужества, а потом снова посмотрела на нее и продолжила:

– Жертва того, кто зачинал нас походя, но обожал нас хоронить. Слишком увлекся погребением в печати тех женщин, из которых он нас составил. Он воспринимал нас так, как смерть воспринимает жизнь: как сырье.

Это она удачно выразилась. У дочери поэта какая-никакая поэтическая жилка. Я заметил, что на лестнице стоит еще одна женщина, просовывая свой профиль в проем: старая вдова, французский бухгалтер, мать Уистлера, шведка – моя теща номер два – Маульмфрид с Камней. Она опоздала. На такси денег не хватило. А дочь наша продолжила, повысив голос:

– Для него мы были всего лишь… Как выразился немецкий поэт Бертольд Брехт… Пушечное мясо.

Ну-ну, маленькая актриса! Куколка дитриховская! Не надо мне тут Брехта цитировать: он сам женщин насиловал!

– Потому что мы были – сама жизнь. Жизнь, которой он никогда не жил. Сам выбрал не жить. А мы жили. Мы смеялись. Мы плакали. Мы тосковали. Мы теряли. Мы. Мы чувствовали. Он улавливал это и записывал. Мы жили ради жизни. Он жил ради смерти. А сейчас он живет, будучи мертвым. Его желание сбылось. Пусть же так и будет.

Рагнхильд перевела на меня взгляд и легонько похлопала по коленке. Ранга, милая, не надо мне твоей жалости. Ведь это все правда. Пусть она говорит.

– Писателей все ценят. В каждой стране они – герои. Но они – как вулканы. Издалека величественны, а для тех, кто живет с ними рядом, – сущий ад. Его древо полито нашими слезами. Слава дает финансовое убежище, но тень ее холодна. Тщеславие распевает, сидя на высокой ветке, а про корни во тьме и помнить не хочет. Мы бледнели, как цветы, пока он купался в лучах солнца. Сияние вокруг его головы было повито светлыми волосами. Нашими волосами. Волосами умерших женщин.

Что за бред! Я попал в какую-то чертову аллегорию в кафкианском духе! Какую-то упрощенческую фабулу, в которой вечно глупые теологи от литературы будут запутываться еще лет сто! Кто же такое написал! Я спрашиваю! Здесь наверняка побывал какой-нибудь писатель, у которого на уме не повесть, а зависть. Долго она еще языком молоть будет? Она явно сама себя редактировать не умеет.

– Отче наш – нам не отец. И он был не на небеси. Он был за границей. Он работал. Всю нашу жизнь – он работал. Работал над тем, чтоб стяжать славу.

Тут ее голос чуть не сорвался, она откашлялась проклятым сигаретным кашлем и продолжила:

– Мы породили его. Мы его воспитали. Мы родили ему детей. Мы на него готовили. Мы за ним ухаживали. Мы. Мы пытались его любить. Он же приезжал домой только на Рождество.

Ну что за недоразумение! Я посмотрел на Душу Живую: она только часто моргала. Словно бестолковая курица.

– И он исподтишка глумился над нами. Над нашей красотой издевался. Над нашим жребием ржал, как жеребчик. На каждой странице смешивал нас с грязью. Свою сестру, умершую во младенчестве, он превратил в калеку. Свою бабушку – в порочную пародию. Собственную мать – в неродиху. А мать своего ребенка – в потаскуху. А ее мать – в моль. А этот ребенок, которого он мог спасти… Он забыл про него.

Забыл? Кого? Про какого это ребенка я забыл? Что тут вообще за суд? Советский? Иностранка Нина снова посмотрела на меня. Я посмотрел на своих героинь. Они и впрямь намерены сидеть и выслушивать, как их унижают? Йоуфрид – потаскуха?! Они все смотрели на меня.

– А свою дочь… свою единственную дочь… На которую у него вечно не было времени… Из нее он выдумал ребенка-безотцовщину. Ребенка, на которого он пожертвовал четыре года… Чтоб под конец изнасиловать ее в сеннике.

Нет, это уже слишком! Что тут за бредовое судилище творится?! Это уже переходит все границы! Да кто она вообще такая, чтоб сравнивать себя с Эйвис! Эта наглая девка – в своем репертуаре: везде одну себя видит! Эгоистка!

– Ибо этот человек. Он не мог любить женщин. Он любил только свое имя. Благодарю за внимание.

– Так и есть, – отозвалась моя бабушка.

Во мне закипела ярость. Кровь забурлила, как гейзер среди голого поля. Каковы обвинения! Когда она складывала свою бумажку и садилась на место, лицо у нее было пунцовое, а руки тряслись. Я встал. Я встал под косой крышей, слегка пригнувшись, и стал искать в своей разгоряченной голове холодные слова. Было необходимо, чтоб всем казалось, будто я спокоен. Я начал речь в свою защиту:

– Досточтимое собрание. Уважаемые женщины…

Тут Эйвис поднялась с пола. Она прошла по всему чердаку между двадцатью двумя женщинами, с нейтральным выражением лица, по направлению ко мне. Дивно красивая. Она взяла меня за руку и отвела назад, мимо двадцати двух взглядов господних в самый конец помещения, и этот конец вдруг оказался открытым: стена расступилась, и половицы чердака обрели следующую жизнь: три соседние доски протянулись с чердака в светлую летнюю ночь, полную белого тумана. Эйвис остановилась там, где чердак заканчивался, а доски отправлялись в полет, дала понять, что мне надо шагнуть на них, отпустила мою руку. Я пошел дальше. Я расстался с моими женщинами и пошел дальше по тонким половицам, проложенным в пустом воздухе, белом от тумана настолько, что земли видно не было, и они слегка покачивались подо мной, словно трамплин в бассейне. Я шагнул в белую пустоту.

Глава 25

Те две старухи были матерями Хроульва. Очевидно, об этом судилище оповестили всех, кого только можно. И они прибрели сюда аж с самого юга страны, из Широкой долины. Через три хейди, одну ледниковую реку и полвека.

Хроульв был обладателем двух матерей.

Они были совсем одинаковыми. Одна и та же женская версия сына. Их облик сформировала страна. Серо-белесые глаза – грязные сугробы на шероховатом склоне горы, под крутым лбом, холодные пятнистые щеки, прорезанные руслами давно пересохших слезопадов, нос, как горный пик, а под ним рот, как выбитая овечья тропа на сером склоне, а подбородок – как валун. Между плечами-отрогами широкая шея, а сами эти отроги окутаны мглой: черной шалью, плотной, как ковер, скрывающей все очертания этого ландшафта, этого тела, даже двух тел. Вокруг их талии были пояса гор, а под ними простирались юбки: широкие каменистые равнины. В душах у них стоял вечный восточнофьордский туман. Обеих звали Раннвейг.

Их мужа звали Аусмюнд. Они подарили ему четверых сыновей и одну дочь. Аусмюнд Аусмюндарсон с хутора Аусмюндарстадир. В этом имени целых три Аусмюнда были лишними. Отец Хроульва был един в трех лицах: тот, кто сидел дома, тот, кто уходил, и тот, кто приходил. Один гнал его дальше, один вонял, один спал.

Аусмюнд не пылал особой любовью к фермерским работам, а вот лошадей любил. Их у него было много, он без конца говорил о лошадях, часто менял их. И все же он явно был слишком велик для лошадей. Нескладный, колченогий от сидения в седле, длинные ноги запинались за кочки там, где он проезжал. Где бы он ни сидел – на камне, на кровати, на пиру – все время казалось, будто между ног у него чего-то не хватает. А именно лошади. Под ним они шли как по маслу. Он давал им уносить себя: на соседний хутор, в Северную долину, в Берюфьорд, – вечно в разъездах. Вечно приезжал обратно не на том же коне, на котором уезжал. В Аусмюндарстадире лошади всегда были новые. И чем это он постоянно занимался? А кормил этих лошадей Хроульв.

У Аусмюнда черты лица были крупные, кожа толстая; морщины – глубокие борозды на лбу и вниз от ноздрей. От левого виска тянулось густо-красное родимое пятно, спускавшееся до самого левого глаза, что делало его лицо мрачным. Это пятно преследовало весь его род и время от времени появлялось у мужчин в семье. У двоих старших братьев Хроульва были маленькие пятнышки на подбородке и на щеке, а сам он рассредоточил эту красноту по волосам, а потом и по бороде.

Когда Хроульву было десять лет, он невзначай застал отца в сарае с батрачкой Каминой. Она стояла там согнувшись, словно корова в стойле. По крайней мере, ему так показалось. Он понял все только потом. А тогда видел это лишь миг. Какой-то внутренний рупор велел ему немедленно закрыть дверь. Он видел зад своего отца. Белый в сумраке сарая. Он понял все только потом. Нехорошо увидеть ягодицы собственного отца. Через месяц он обнаружил Камину на том же месте с двумя своими старшими братьями. А ведь он решил больше не открывать дверь этого сарая. Но его туда послал отец: «Иди, посмотри, не в сарае ли мальчики». Он пришел обратно: «Их там нет». – «Сходи, скажи Камине, чтоб пришла, а ну, поживее, я тебе сказал!» Маленький Хроульв ушел в овчарню, где и отыскался вечером. Озябший до дрожи и голодный. Он подумывал о том, чтобы все рассказать маме, но мам было две, так что он не знал, которой рассказывать. Сам хутор состоял из двух вплотную прилепившихся друг к другу землянок. Собаки на хуторе как две капли воды были похожи друг на друга, а звали их Глаум и Скраум.

Лучшего жеребца Аусмюндастадира звали Слепец. Самый знаменитый конь в Широкой долине, самая мощная сила природы, которую когда-либо встречали тамошние лошадники. Блестяще-черный. Его почти невозможно было удержать в помещении, он был сам себе опасен: похоть на время ослепляла его, он сбивал засовы и обрушивал целые фасады на землю. Однажды он выбежал во двор, а на шее у него болталась целая калитка, словно арестантская колодка. Хроульв умел усмирять его, говорил: «Писька-писька-пись». Каким-то невероятным образом это явно оказывало на того сексуального маньяка успокаивающее действие, он переставал бить копытом в стойле и, призадумавшись, смотрел на этого малолетнего похабника, который шептал, как молитву, что-то такое успокоительно-удовлетворяющее: «Ну, ну, Слепец, тихо… Писька-писька-пись…» В конце концов между этими несхожими приятелями установилась особая дружба, и Слепец всегда успокаивался, завидев издалека рыжую шевелюру.

Аусмюндарстадир был крайним населенным хутором в Широкой долине, и проезжая дорога в Округ пролегала мимо двора. И на ней витал запах разных кобыл. Однажды Слепец вскочил на кобылу, на которой путник въезжал во двор, и сломал всаднику тазовые кости. По этой причине Слепец прославился больше других жеребцов Исландии. Про него напечатали в газете «Исафольд»: «Вскочил на кобылу с всадником». Аусмюнд начал зарабатывать на нем. А такое в те времена было редкостью.

Перед слетом лошадников в Стадарборге фермер договорился поставить хозяину одной кобылы ящик французского корабельного вина за то, что жеребец выпустит в нее свой «патрон». Сие действо было разрекламировано как одно из главных событий слета и было назначено на вечер субботы на полянке перед вновь отстроенным домом собраний. Все напились. Жеребца держали в загородке неподалеку, и он отлично знал, что ему предстоит, стал совсем неуправляемым от вожделения. Чтобы удерживать его в загородке, потребовалось семеро человек. С удил капала пена. Из глаз слезы. У него отключились все органы чувств, кроме двух: того, что в ноздрях, и того, что в паху. Его «инструмент» буквально задевал ему передние ноги, когда его вывели из загородки к дому собраний. Слепца приветствовали словно чемпиона мира – когда его завели за угол, вывели на поляну, к толпе, окружившей полукольцом помост для танцев и пространство вокруг него. «Ну, сейчас нам будет такой скуеспиль![99] Прямо hel kærlighedsakt![100]» – раздался голос малорослого остряка из Дьюпавога, который подал своей молчаливой матери зеленую бутылку бреннивина, попутно улыбнувшись своему приятелю, французоволосому рыбаку-мелкосуденышнику. «Erotic show», – басом сказал долговязый, стоявший на помосте, судя по его лицу, в жизни хорошо поплававший и, по всем признакам, явно носящий имя Харальд. «А копье-то где?» – орала толстая визгливая баба в дрянной кофте. Хроульв посмотрел на нее.

Слепец обрел зрение. «Копье» взметнулось вверх.

Посреди поля держали гнедую кобылу. Еще двое человек держали жеребца, подводили его к ней. Толстая визгливая баба все смеялась. Слепец понюхал зад кобыле и наморщил нос, запрокинув голову в сторону людей и оттопырив губы от зубов в порыве бурной радости. «Красивый!» – «Неужели от нее вонь такая противная?» – «Не лучше, чем от твоей Ребекки, Бьяртни!» – «А я не знаю, она давненько хвост не задирала!» – «Ха-ха-ха!» – «Ха-ха-ха!» – «А сейчас он, родимый, вовсе и не слепой!»

Но копья было не видать. Жеребец просто стоял и разинув рот смотрел на людей: он раньше в такие ситуации не попадал. Выражение морды у него было как у человека, который вдруг обнаружил, что потерял все, что имел: целый участок земли, тринадцать работников, жену и шестнадцать детей – все втянулось ему в двенадцатиперстную кишку. Кобыла топнула задней ногой с гулко-глухим земляным звуком, нетерпеливая, недовольная самым знаменитым жеребцом к востоку от Песков.

Его довел пьяный галдеж. Как только нашего богатыря вывели на поле и публика начала его приветствовать, его «трал» автоматически втянулся внутрь. И вот он стоял среди поля самому себе на позор и посмеяние. Словно психологический эксперимент, который провалился. Из его глаз светилось глубочайшее унижение. Рыжеволосый мальчик зашептал в его сторону: «Писька-пись…» Но это не помогло. Толстая визгливая баба косо посмотрела на него, услышав, как он выражается. Наконец Слепец для виду попытался вскарабкаться кобыле на спину, положил свисающую мошонку на истекающий соками зад. Жалкое зрелище! Она вышла из-под него, явно потеряв терпение. Со ржанием. «Ну, она им недовольна, что неудивительно», – сказал деловитый мужчина в красиво поношенном пиджаке, с длинным подбородком и при трости. Маленький Хроульв внимательно следил за всем, и его взгляд снова и снова останавливался на том человеке, который по виду был типичный Харальд. «No show». Что он говорит? Это, наверно, по-иностранному? Его отец Аусмюнд стоял, помеченный своим родимым пятном, по другую сторону поля вместе с хозяином кобылы и несколькими фермерами, такой молчаливый, хмурый, колченогий, как никогда прежде. Вдали, на заливе, полная луна всходила над этой по-летнему светлой сценой, и Хроульв вдруг вспомнил, что говорил домашний учитель Хаукон: отсюда можно провести прямую линию до Англии.

Аусмюндарстадирские братья и их отец фермер, двое работников и юная сестра – всю дорогу домой молчали.

А на следующий день Слепец лежал мертвый на дворе хутора. Темно-красная кровь сочилась на черный лоб, из-за чего тот приобрел почти синеватый цвет, и производила на всех странное впечатление. Большинство раньше не видело таких красочных оттенков. Его застрелил Аусмюнд рано поутру. И сейчас этот лавовый поток жизненной силы лежал, застывший, в луже собственной крови.

«Почему у него не встало?»

«Жеребец, который насмешек боится, – быть такого не должно!»

Следующие две недели они ели его. Хроульв выблевывал это мясо за домом. И видел, как Слепец бегает на туне за хутором: он стал белым, а над головой у него – золотые ворота.

От этого события в глубине души у Хроульва что-то произошло. Внутри него что-то умерло. В его глазах Слепец был богом. В глазах его отца Слепец был как бы сыном. И лишь один психологически неверный шаг, одна минутная слабость – такая на удивление человеческая у этого непобедимого существа – обрекла его на смерть. Хроульв стоял, оцепенев, у этой огромной черной туши. Это было – как будто его отец сбил выстрелом ночное небо над ним и из звезд потекла кровь. С тех пор Хроульв плохо спал, его жизнь превратилась в непрерывный рабочий день. Его братья почуяли, что в нем что-то сломалось, и принялись потешаться над Рыжеголовым. Они выносили его спящего на тун, а однажды в новогодний вечер по время Первой мировой подожгли Хроульву-Тихоходу волосы. Это был тот самый адский огонь, который закалил его. Но и это было еще не все: Хроульв не понял, сон это или явь, когда его разбудило нечто совсем уж дьявольское: на той же постели у стены его братья начиняли семенем младшую сестру: один держал ее, пока второй орудовал. Хуже всего было притворяться при этом спящим… Летом он, шестнадцати лет от роду, проснулся и обнаружил у себя в постели восемь мертвых новорожденных щенят. Он спустился с чердака под хихиканье троих братьев, взглянул на своих двух матерей, потом вышел из дома с двумя остроконечными крышами и увидел на небе два солнца, пошел прочь с хутора и шагал, пока его тени не слились в одну. Тогда обе хуторские собаки повернули домой.

Он исчез из дому, сам себя выписал из своего тяжелого детства и больше его не вспоминал. Детство – это просто гора в тумане. Мы ее не видим, но знаем, что она есть. И одни лишь дураки желают взойти на нее, чтоб покопошиться в старых камнях. И потом сидят, окончательно заблудившиеся, на каком-нибудь склоне среди валунов, а на коленях у них старые раны. А мы слушаем их вой из тумана.

Он пустился в путь по Широкой долине. В самый счастливый день лета. Шестнадцатилетний паренек с рыжим пушком на губе. Через четыре хутора и десять стаканов молока он уснул под камнем на Гребнемысских оползнях. Там он спрятался от отца, который гнался за ним на белой лошади. Потом, направляясь по горе вглубь Стёдварфьёрда, он увидел, как его отец едет домой на рыжем коне. К вечеру он добрался до хутора Байарстадир. «Меня зовут Хрут. Мне нужно забрать две посылки. В Фаускрудсфьёрде».

А его матери остались. Раннвейг Хруольвсдоттир. Ведь их было две. Одна терпела. Другая страдала. Одна лежала в постели, а другая хлопотала у очага. Одна лежала, повернувшись ко всем спиной, другая с руганью вставала с кровати. Одна была жена своего мужа. Другая была его мать.

Подросток Хроульв жил как престарелый бродяга: ходил по хуторам. Потихоньку, перебиваясь разовой работой, продвигался по побережью и к Округу. И везде его с ухмылкой спрашивали, не заходил ли он в Аусмюндарстадир, и везде ему снилось, будто во двор въезжает на коне верзила. И он убегал на следующий хутор. К счастью, он был больше похож на своих матерей, чем на отца. Постепенно его стали больше уважать; он работал как лошадь. И постепенно работа завела его с побережья в горы, в долину и на хейди. В конце концов он облюбовал долину, которая, если смотреть на нее с луны, относилась к пустыням Центрального Высокогорья, а если смотреть из столицы – лежала за пределами ведения Статбюро Исландии. Единственный недостаток Хельской долины заключался в том, что, если верить давно замумифицировавшимся, а при жизни не просыхавшим датчанам землемерам, эта долина относилась к Северной Тингэйярсисле. Хроульв этого не учел и зарегистрировался и голосовал в Восточнофьордской сисле. Все это время его голос не учитывался.

Хроульв Аусмюндссон (он изменил написание своего отчества; у его братьев оно писалось «Аусмюндарсон») был жителем Восточных фьордов, проживающим на высокогорье, но согласно данным статбюро – жителем Тингэйярсислы. А сам он как раз тингэйцев ненавидел. Тоурунн с Межи вышла замуж в Тингэйярсислу. На окружном турнире по стихосложению его победил парень с Миватна[101]. В Болотную хижину однажды пришел работник, который лучше всех знал, как правильно вести хозяйство, и отзывался свысока о Восточных фьордах и их жителях. И горы-то там как бугорки. И овцы-то безрогие. И в каждом озере сидит по змею. И девушки-то уродины. И мужики черномазые: сплошь потомки картавых везунчиков, французов да испанцев, у них в крови «иноземная шхуна засела», все они «шхунники». Рыжий Хроульв засунул работнику в рот черенок вил и сказал: «А вот теперь поговори на своем козляндском!» – а то ведь этот работник прямо не знает, куда себя девать от этого проклятого адальдальского высокомерия. А то ведь его земляки все время так разговаривают, словно Исландия обязана всем только им одним. У них прямо написано: «Колыбель борьбы за независимость». Хух! А ведь это люди, которые разговаривают даже не на исландском, а на какой-то одатчанившейся версии козонорвежского! А еще эти козляндцы возомнили, будто у них яйца такие огромные, что на каждое надо по отдельной сисле[102], – а все равно у них в обоих один воздух, хух!

Лучше всего Хроульв чувствовал себя в одиночестве. Даже односельчане надоедали ему, если задерживались у него надолго. Больше всего он любил уходить в горы доискивать овец, которые по осени не вернулись с пастбищ вместе со всеми. Один на хейди с собакой. Лошадь – это уже чересчур большое общество, да и в снегу она тяжела. И даже когда мороз так и норовил откусить ему нос, фермер из Хельской долины возвращался с гор в жилье неохотно. Иногда он лелеял мечту и вовсе переселиться в пещеру на высокогорье. Забрать с собой овцематок, увести в Орлиную долину под ледником Ватнайёкютль и жить там, как живет человек на земле. Хроульв и женился потому, что у семьи невесты были овцы. Брак был той ценой, что он заплатил за независимость, за свою долину – но, к счастью, та женщина быстро умерла, а с нею и большинство ее детей, так что нищебродское нытье в лачуге смолкло. Отныне ему требовалось прокормить три рта. Правда, сейчас еще и четвертый – но тот ел не больше пожилой курицы. Худо, что их всех надо прокармливать, но слушать их болтовню – еще хуже. Ну да. Конечно, спускаться по утрам и завтракать горячей кашей – хорошо, и мальчонка – который собирается стать кем угодно, только не фермером, – такой славный, и улыбка Эйвис, конечно же, красива – в те редкие разы, когда ему удавалось ее вызвать. О да. В общем, жизнь в долине была неплоха – покуда ему удалось защищать ее от глупости и безумия за хейди.

Хроульв Аусмюндссон был сложным человеком, трехцветным: рыжебородый фермер, борющийся против смертно-белого бурана, а в душе у него черный конь.

Глава 26

Первый безовечный день. Утро после обесстадивания. Дождь хлопьями и рвущий в клочья ветер. Тучи стесняются своего вида и спешат перелететь через долину. Каменные склоны все в какой-то харкотине. В каждой душе дрожь. Поганая погода!

Хроульв наткнулся на своего сына Тоурда, спящего в сене: он перебрался из сенника в овчарню. Он опешил, вновь обнаружив этого никчемного малого у себя в долине.

– Красиво ты спишь, Тоурд. Ведь кроме этого ты больше ни чего не умеешь, хух!

Нечасто он разговаривал так ласково. Тоурд проснулся, вскочил в испуге. Они какое-то время стояли лицом к лицу. Отец и сын. Неродные друг другу. Стояли, замерев, пока паренек раскочегаривал свою злость, пока вчерашние кадры медленно всплывали в его голове, словно дым пожарища, – а он тушил их, стоило им проявиться: его отец в сене, его сестра в сене, его отец с сестрой в сене… В голове у Хроульва вдруг возникла испускающая мочу писька перед сараем для сетей поутру – неловкое зрелище. Они стояли, замерев, и молчали. Фермер и «овцекрад», «скоторез», «посланец дьявола», «раб-пастух у тиранов-спецов». Голову паренька заполняли другие слова – и вот его губы начали дрожать, – но он не мог выбрать из всего этого множества то слово, которое уняло бы эту дрожь. Что вообще можно сказать такому человеку? Человеку, который… Хроульв подошел к нему и толкнул в плечо, отпихнув на два шага назад.

– Побитая собака сама удара ищет, – произнес фермер, обнажив широко расставленные зубы. Гнев придал ему красноречия. Он снова толкнул сына. Тоурд отступил в сенник. В его глазах горело промоченное слезами пламя.

– Ты… ты…

– Труса разум предает.

Он приблизился к нему еще.

– Ты же…

– А слова первыми дезертируют. Хух. И тебе не мешало бы последовать их примеру, Тоурдишкамелкаш!

– Я… я не… я не такое ничтожество, как ты!

Отец ударил его по зубам. Тот упал, опустился на колени в тощую копну сена, держась за щеку.

– Отречься от своего отца – это одно, а вот забрать у него жизнь – это уже совсем другое. Хух!

– Жизнь… Ты… А как, по-твоему, каково сейчас сестрице Висе, а? Как, по-твоему, она сейчас себя чувствует? А?

Хроульв спокойно стоял. И молчал.

– Я вас видел… тебя видел! Я видел вас вчера в сеннике! И то, что ты… – дрожащим голосом, – делал.

Никогда в жизни Хроульв не бывал виновным. Он бывал жертвой. В детстве над ним измывались. Его выжили из дому. Он гнул спину на других. Его принудили жениться. Его сердце разбомбила британская армия. Он стоял на страже своей долины, обороняя ее от безумств этого века. Он был честным.

Он не дал себе времени додумать все это. Обычно такой нерасторопный, он молниеносно схватил Тоурда за горло. Это горло, изрыгавшее обвинения. Зажал его, как хороший хозяин зажимает дырку в прохудившейся трубе. Естественная реакция. Он не хотел больше слышать никаких слов из этого горла. Он не сжимал сильно – просто держал руку. Но все-таки лицо сына почему-то начало синеть. Глаза вылезли из орбит. Он обхватил жилистыми руками тяжелое предплечье фермера, но напрасно. Он задыхался.

– Папа! По-моему, Харпа кашлять переста…

Грим вбежал в сенник, но остановился как вкопанный, увидев, как его отец стоит в сене в противоположном углу, держа одной рукой долговязого человека.

Хроульв отпустил руку. Тоурд вновь вкашлял в себя жизнь и, согнувшись, пустился наутек мимо отца, но выпрямился перед мальчиком, своим братом (он его раньше не встречал), на миг уставился на него, а потом побежал дальше: в овчарню и на улицу.

– Папа, а кто это был?

– Хух. Да так, овцекрад поганый. Ну, пошли корм задавать.

На следующее утро они лежали, холодные, на заляпанном навозом решетчатом полу овчарни с перерезанной глоткой: овца Харпа, ее двое ягнят, две ярки и три барана. Трое баранов! Хроульв не отрываясь смотрел на шесть бараньих рогов в углу, на троих своих лучших людей, которым перерезали горло. Мухи были уже тут как тут и начали оплакивать убитых тихим жужжанием. Фермер так крепко молчал, что у него даже начала подрагивать голова. Трое баранов! Убить барана – это же все равно что убить человека! Носик, Пятнаш и Малец. Какая потеря. Хроульв такого никогда не видел. Убить человека – это он еще, наверно, мог понять, но убийство барана-производителя – преступление, которое было за пределами его понимания.

– Ты не видела, кто-нибудь здесь ходил? – потрясенно спросил он Душу Живую, ввалившись в кухню в сапогах.

– Да разве я еще что-нибудь вижу, – сказала старуха, и не было никакой возможности понять, вопрос это или ответ.

– Зараза, хух… – бросил Рыжебородый, не уверенный в продолжении, зашагал по кухне, ворча: «Он… да, он у меня получит, хух!» – а затем бросился вон и стал ходить взад-вперед, словно впавший в отчаяние бык. Мальчик стоял в дверях пристройки, наблюдая за отцом: он увидел, как из его следов во дворе сложился вопросительный знак – твердый и сухой, несмотря на капли с небес. В конце концов он сел в трактор и так и сидел там.

Фермер не знал, что предпринять. Долина окружала его, изливая в его глаза горы. Носик… Как… Некошеные туны тянули его за руки. Озеро выпивало последние крохи разума. И этот баран – но как… А вот и собака: повесила голову, всхлипывая, уши и хвост повисли. И два пустых сенника… И баран Носик… Как вообще возможно… По его сознанию брел преступник, овцекрад, головорез, словно лисица по свежему камнепаду. За спиной у него стоял дом, словно отлитый в бетоне памятник его зряшной жизни, а в нем лежала его дочь, подобно мумии в глубине пирамиды, повитая непрожитыми годами, которые навсегда сохранят ее в этом образе: четырнадцатилетняя жертва под одеялом. Рядом с ней лежал мертвый черный конь и трое зарезанных баранов.

Баран Носик. Как вообще человек мог так низко пасть? Зарезать барана? Тварь бессловесную? Самого родоначальника высоконогой Хельярдальской породы!

Король пал.

Фермер сидел в тракторе целый час. Сидел, вперив глаза в приборную панель, руль, ручку газа. Сидел, пытаясь переварить этот факт. Сидел – считал дождевые капли, привносившие цвет в тусклую кабину. В конце концов она стала ярко-красной. Тогда он достал лопату и пошел в южный угол туна, стал копать.

Эйвис не вставала с постели целую неделю. Для нее это было как одна ночь. Мрачная темная ночь в самый разгар лета. Ночь, которая начинается, когда кончается жизнь. Ее солнце померкло средь бела дня. Ее сознание рухнуло куда-то в живот. Все спасительные веревки, за которые она держалась, превратились в давящие петли. Все перевернулось. Долина встала с ног на голову и наполнилась водой, дом свисал, как паук с потолка этой подвод ной пещеры, горы – промокшие темные берега, а озеро Хель – единственный источник света – теперь оно было небом; она жаждала доплыть до верха, чтобы дышать.

Она была как будто под водой. Тело – как тяжелое бревно, гонимое течением: сплошное и нечувствительное. Мысли – как гнездовье червей в мертвой древесине.

В первые дни я сидел над ней. Сидел с ней – истекая потом, мучаясь совестью – и писал. Я пытался снова вписать в нее жизнь. Я снял со своих счетов все пережитые страдания: сумма оказалась невелика, но все же – это помогло: меня порол отец; меня унижали Фридтьоув и тот дурак, который перевел меня на французский язык. Я использовал это в качестве материала. Я умножил эти страдания на тысячу. Словно врач, сидел я возле нее в первые три дня и выписывал ей рецепт. Она меня не видела. Меня никто не видел. Я был невидим, затаился: все мои женщины приговорили меня к изгнанию, я писал ей из ссылки. И вот.

Постепенно для нее самой ее состояние прояснилось и обрело определенный, хотя и нечеткий, образ. Это был странный образ. Над ней в постели кружилось какое-то огромное брюхо или желудок, шар – что-то непонятное, но явно круглое и тяжелое. Черное и почти лохматое. Постепенно оно опустилось на нее и стало давить, в основном на живот. Она пролежала под ним целую неделю. Постепенно оно все больше съеживалось и наконец проскользнуло в ее тело и обосновалось у нее в голове: маленький сжатый черный комок, клубок, шарик, дробинка. Она всю жизнь носила у себя в голове ружейную дробь.

Грим носил ей стаканы молока, хлеб, кровяную колбасу и горячие супы. Читал ей стихи, которые сам сочинил:

Ах, сестрица моя Виса!

Про тебя же моя виса.

Про свою сестрицу Вису

сам сложил я эту вису.

Ее бабушка дважды пристаканивалась на чердак, ей было сложно подниматься по лестнице. Она ни о чем не спрашивала, а молчала вместе с ней, как женщина молчит с женщиной. Она понимала, каково ей, но не понимала, что произошло. Что-то изменилось с тех пор, как она рассталась с невинностью на длинном мысу. Там был такой обычай, что новую хозяйку «посвящал» кто-нибудь из домочадцев – но это было давно и далеко. Между бабушкой и внучкой пролегла целая жизнь – какая-то проклятая жизнь, которой она не понимала – Душа Живая, которая вообще-то знала все. Иногда человек слишком стар для жизни и слишком юн для смерти. Она ни о чем не спрашивала.

А девочка ничего не говорила. Просто лежала, завернутая в одеяло и черный день, и глазела в потолок, слушала стихи, слабо улыбалась и отворачивалась к стене. Вечерами она не слышала, чтоб он поднимался на чердак. Она не слышала, что он поднимался. Она слышала, что он не поднимался. Тяжелый скрип шерстяной материи по половицам и дыхание через нос, отягощенное нюханьем табака. Морж в вязаном свитере.

Больше всего она боялась вновь увидеть его собственными глазами. Она стыдилась, она стыдила его, ей было стыдно за него, она ненавидела его, любила его, жалела его, презирала его, убивала его, никогда не видела его, знать не знала его, была готова для него на все, умоляла его, пинала его, плевала в него, гладила его легонько по щеке, говорила ему: «Ничего не случилось», перекусывала ему глотку, говорила ему: «Ты меня убил». Она думала обо всем том, о чем человек думает, когда собственный отец ему больше не отец. Когда тот, кто всегда знал все и всегда все делал правильно, погнул то, что больше не выпрямишь.

Она жила с ним пятнадцать лет. С тех пор, как умерла мама, – шесть лет. Он был как Земля: за сутки совершал полный оборот, крутясь вокруг своих овец. Как Земля: всю зиму молчал, а если лето выдавалось хорошее, порой что-то и говорил, осенью краснел от выпивки, весной пах навозом, добрел, если улыбалась она – солнышко. А сейчас земля исчезла, провалилась, рухнула, испарилась. Где же теперь ей найти почву под ногами? И она продолжала лежать.

Уже через долгое-долгое время она подумала: а ведь до этого он к ней не притрагивался. Даже не прикасался к ней до тех пор, пока не уложил ее в эту постель. И не положил этот шар ей в голову.

Он стоял там, словно самый негодный человек на свете, затем сделал шаг по направлению к ее постели, заметил, как виднеется темная макушка, замялся, вытянул руку, но увидел, что у него не рука, а какая-то лапища, сказал «Хух!», всплеснул ею, словно морж в воде – ластой, и заковылял обратно, плюхнулся на кровать и просидел там целый час, глазея в лестничный проем, словно в горящую сердцевину своего бытия, и видел там образы трех пылающих женщин: Йоуфрид, Йоуфрид и Йоуфрид. Затем он, не раздеваясь, залез под одеяло. Он больше и не раздевался.

И приснились ему его братья. Один резал щенков, другой баранов.

Глава 27

Ее глаза преследуют меня. Мне никогда не забыть этих глаз, которые смотрели на меня из его железных объятий, пока я стоял, словно обнаженный, приросший к стене сенника… Все это я думаю, пробираясь вперед по трем половицам, покачивающимся в воздухе среди белого тумана. Куда они меня послали?

Я иду медленно, осторожно, ведь я всю жизнь боялся высоты. Постепенно доски под ногами стали мягче: вот я уже иду по красной ковровой дорожке, а из тумана впереди встает длинная комната – столовая с громким гомоном, пальмами в кадках, едоками, разговаривающими по-итальянски. Подошел официант в белой куртке, сказал: «Синьор Гримсон, вам письмо», – и подал мне конверт. В нем был аванс за «Руки мастера» и короткий привет от Тоумаса: «Надеюсь, ты напишешь что-нибудь толковое, только не чересчур много». Я вышел в лобби. А потом – из дверей, по трем половицам над улицей с оживленным движением. У меня кружилась голова: подо мной «Фиаты» сигналили противотуманными сиренами: туман снова сгустился. Я не видел ни зги, просто пытался удержаться на трех половицах с чердака в Хельской долине, пробирался вперед. В тумане я услышал самолет. Его звук был все ближе и ближе, и вот я обнаружил, что иду уже между рядами кресел в старом «Дугласе ДС». Пассажиры были неотесанные исландцы в нелепых пиджаках, читавшие газету «Утро». Я прошел в хвост самолета, и мой взгляд упал на страницу газеты в руках редковолосого человека. «Слишком напоминает Гамсуна, – отзывается редактор “Берлингске Тидене”[103] о романе Эйнара…» Редковолосый поднял глаза от газеты на меня и насмешливо ухмыльнулся. Я бросил чтение и продолжил свой путь. Старый знакомый подшофе панибратски поприветствовал меня: «Ух ты, Эйнар Йоуханн!» – но я побежал прятаться от него в туалет в хвосте самолета. Но там было занято, и мне пришлось чуть-чуть подождать. Из туалета вышел мой отец. Он был в сапогах и надел кепку с козырьком. Я кивнул ему, протискиваясь в узкие двери туалета. Они вели в коридор старой землянки на хуторе в Гримснесе. Меня сопровождал шведский журналист в тяжелых чернооправных очках, в обтягивающей светлой одежде. Он зашел за мной, с блокнотом и ручкой, в темный сырой коридор с земляными стенами и спросил, удастся ли шведским читателям когда-нибудь понять исландскую литературу, в которой действие происходит в таких жилищах, какие шведы в последний раз видели во времена Кальмарской унии? Я обдумываю свой ответ, входя в бадстову. Там на кровати сидит и прядет на прялке моя бабушка, одетая в деревенскую шерстяную одежду, и напевает сама себе: «Nobel Prize, Nobel Prize…» на мотив «Эдельвейса» из фильма «Звуки музыки». Мне хочется стукнуть ее, но ноги сами несут меня дальше к дверям, из которых я выхожу в ризницу Рейкьявикского собора. Я иду по собору, мимо белого гроба, покрытого цветами. Все скамьи заполнены людьми в черной выходной одежде. Многие из них мне знакомы, и я пытаюсь здороваться с ними: с Рагнхильд, с Ловисой, – но они притворяются, что не замечают меня. Я оборачиваюсь, чтоб посмотреть, куда подевался журналист, и вижу на кафедре соборного священника – того самого, который весьма сурово высказывался против «Неодушевленных предметов». Выходя, я слышу его слова: «Можно с уверенностью сказать, что с его кончиной наша страна осталась беспомощной. Он был автором Исландии», – и тут я замечаю, что на задней скамье одно место свободно. Я прошу сидящих пропустить меня, но вспыльчивая дама, сидящая ближе всех к проходу, взглядом велит мне проваливать. Я подчиняюсь ее приказу: нарядный церковный сторож открывает мне – прямо в длинный коридор в вагоне поезда, стоящего на станции. Передо мной тащатся люди, нагруженные сумками, медленно продвигаясь к выходу. Наконец я выбираюсь на улицу и вижу, что на перроне меня ждет она: Эйвис. Она радуется мне, обнимает как отца, я собираюсь поцеловать ее – но она открывает рот, а в нем небольшой зал амфитеатром, и на сцене длинный стол, на котором спереди укреплена длинная лента: «Э. Й. ГРИМСОН 1912–2000». На трибуне стоит молодой человек в очках и на неуклюжем английском говорит: «Можно сказать, что в “Руках мастера” Гримсон воздвиг для Исландии тот Рим, в который ведут все дороги, завязал на столетии тот узел, к которому тянутся все нити». Я спускаюсь по лестнице между рядами и выхожу на сцену. Гремят аплодисменты, и моя первая реакция – поклониться: я поворачиваюсь, но вдруг сталкиваюсь с оратором, возвращающимся на место, – и он отступает, а я иду дальше: через двери в конце сцены. Я попадаю в длинный коридор с низким потолком. Там у стены поджидает Тоурд Хроульвссон и ухмыляется, показывая зубы. Рядом с ним – оператор телевидения в американской бейсболке, и Тоурд протягивает мне микрофон, спрашивает: «Вы были геем?» Я не отвечаю, но и не сержусь, а иду дальше по этому коридору, пока не подхожу к низкой дверце. Я нагибаюсь, открываю и выхожу на серо-холодную хейди. И только тут я замечаю, что я без обуви, в одних носках. Жесткая щебенка под пяткой. Жить на свете ох как несладко.

Я осмотрелся по сторонам. Все двери исчезли, да и половиц больше не было. Я стоял на исландской высокогорной пустоши, и тучи плыли низко, и горы было видно плохо: погода холодная. Я был с непокрытой головой и почти бос. Я с трудом шел по камням. Вдали слышался голос ржанки или кроншнепа. В их глазах я, наверно, выглядел мучеником. Я всегда любил обувь. Обувь и автомобили. Это была единственная роскошь, которую я позволял себе, – если не считать единичные случаи покупки интимных услуг в тайном месте. Ветер дул как какой-то студеный чертов дух. Я мерз. Честно признаться, это была совсем негодная хейди. Мне было за нее стыдно. Я увидел впереди веху, сложенную из камней, на расстоянии метров эдак четырехсот от меня. Я направился туда. И ветер тоже. Носки сопровождали меня лишь первую половину пути. На последних метрах я оставлял кровавый след на холодных и необыкновенно острых камешках. Веха оказалась выше, чем я предполагал, и за ней было хорошее укрытие. Там я встретился с самим собой. Я прятался там от ветра, озябший. На вид мне едва минуло сорок лет. Я обрадовался, увидев у себя такое гладкое лицо. Конечно, этот молодой я был лыс, лишь с воротничком реденькой растительности от уха до уха, но не то чтобы совсем некрасив. У меня самооценка всегда была в порядке. Я был не из числа несчастливцев, тративших всю жизнь на проклятия тому человеку, который написал их в этом мире, на нытье по поводу собственного образа. И хотя из-за холода нашу встречу сложно было назвать теплой, она была радостной. Он поднял на меня глаза и слабо улыбнулся, я подсел к нему. Мы вместе сидели под каменной вехой.

– Ты обувь потерял?

– Да… это что-то вроде наказания.

Мы молчали. Он дрожал от холода, одетый примерно так же, как и я. Но на нем были новые туфли, похожие на то, что носили после войны.

– Красивые туфли, – сказал босой окровавленный я.

– Да, – ответил он, явно не желая это больше обсуждать.

Я отвел разговор от обуви:

– А ты? Ты откуда идешь?

– Я выдохся. Описывал-описывал пейзаж да и потерял нить. Заблудился, – сказал молодой я.

– Ах, да, описания природы. С ними надо поосторожнее, – ответил старый я.

– Да, – сказал он довольно-таки обиженным тоном, достал истрепанную пачку сигарет, вынул одну и закурил. И вдруг мне тоже захотелось покурить.

– У тебя сигареты не найдется?

– Нет, это была последняя. А ты куришь?

– Нет, я бросил.

– Вот, на, возьми все-таки.

– Нет-нет, не стоит.

– Почему же? Мы ее можем вместе выкурить.

И мы выкурили ее вместе. Я уже полтора десятка лет не пробовал сигарет. Я долго пытался отвыкнуть от этой гадости, но удалось это мне только тогда, когда боли в спине завели меня в подвал близ улицы Лёйгавег. Китаец-иглотерапевт воткнул мне в мочку уха пару булавок, и сосудистая система от этого перестала воспринимать табак. Через много лет я встретил его, тогда его звали Тейтюр Ли, и его взяли в систему здравоохранения, у него был свой кабинет иглоукалывания в подвале дома престарелых. Я не уставал благодарить его за десять лет без табака и сказал, что сейчас мне хочется бросить писать. Он ответил, что это «занять десять минут», он воткнет четыре булавки в мизинец правой ноги, ха-ха-ха! Мизинец. Я всегда это подозревал.

Мы курили вместе: я и молодой я. Молчали. Сигарета дала мне ненадолго забыть, что у меня изранены ноги. Ветер выхватывал у нас дым и сметал его прочь, как настырная домохозяйка. Вдали голосила ржанка.

– А про птиц ты не забыл? – спросил старый я.

– Да, ты разве не помнишь, что бабушка говорила: не забывать про мелких птах, – сказал он так обиженно что я не решился ничего добавить, а просто подождал, пока он не выпалил: – Я на этой проклятой хейди уже четырнадцать часов торчу!

В его ярости было что-то красивое. Молодой и сердитый. Потом он спросил, чуть более спокойно:

– Как… ты там побывал?

– В Хельской долине? Да.

– И как… Как оно? Там все совсем?..

– Ну, это все… да ты бы сам посмотрел.

– Да… А как… В какой это стороне?

– Иди туда, откуда пришел я.

– А сторона света-то какая? – спросил он, снова раздражаясь.

Я высунулся из укрытия под вехой (снова ощутив боль в ногах) и указал на простор:

– Иди против ветра. Пока не упрешься в дверь. Небольшую такую дверцу. Войди в нее, там будет длинный коридор, а в нем другая дверь. Через нее ты попадешь в конференц-зал. Иди в его верхний ряд, оттуда попадешь на станцию, там сядь в поезд, иди по вагону, пока не окажешься в Соборе, пройди через него, потом в ризницу, оттуда в бадстову, из нее по коридору, оттуда в туалет, из него в самолет, потом перейдешь улицу, только поосторожнее: там машины; за улицей будет гостиница – отель «Данте», войди в лобби, потом в столовую, пройдешь ее до конца – будет дверь в кухню, оттуда ты попадешь на чердак в доме на хуторе в Хельской долине. Только не шуми: Эйвис болеет. Передай ей от меня привет. И вручи вот это письмо, – сказал старый я и достал из внутреннего кармана листок, исписанный убористым почерком.

Он стоял надо мной, словно внук помешанного старика, навещающий его в доме престарелых, а время посещения уже истекло. Он улыбнулся про себя, помотал головой, фыркнул и пошел в противоположную сторону: не против ветра, а по ветру. Но не успел он отойти от меня на десять метров, как ветер переменился. И стал против него.

Глава 28

Против меня. Я стал еще моложе. Лет примерно тридцати. В высокогорную долину я вернулся, удвоив силы. Мимо пролетели два лебедя; я увидел, что на тунах сено до сих пор не скошено, и это рассердило меня. Стоит тебе отлучиться с хутора – и там уже воцаряются лень и никчемность! Я спустился вниз по тому же склону, на котором проснулся осенью четыре года назад: старый, усталый, недавно умерший. Как много всего с тех пор произошло! Как быстро течет время здесь, на том свете! На той стороне хейди. Я вторично обрел молодость, но при этом перестал есть и мочиться. Я уже дошел до двора, когда заметил в озере какое-то существо. Фридтьоув перевоплотился? Я спустился на моховину и увидел, что это Эйвис. Она стояла спиной к хутору и уже довольно глубоко вошла в озеро, вода достигала ей пупка; она продолжала идти.

– Виса! Виса!

На берегу стоял мальчик вместе с Мордочкой и звал сестру. Собака бегала взад-вперед по кочкарнику. Я поспешил вниз по склону. Эйвис вошла в воду метров на пятьдесят и вдруг погрузилась туда. Исчезла. Мне оставалось до берега каких-то пятьдесят метров, и я позвал мальчика, но он меня не услышал. Я заметил, что собака уже поплыла по озеру: ее голова быстро двигалась по слегка взволнованной поверхности воды. У середины озера было видно, как девочка отчаянно барахталась: ее голова на миг показывалась и снова исчезала, но тогда барахтанье в волнах становилось еще заметнее. Собака подплыла к ней с невероятной быстротой. Я подбежал к мальчику и на миг остановился перевести дух – «Мордочка ведь ее спасет, правда? Она ее не спасет?» – а потом сам полез в озеро. Вода ледяная. Я прошел несколько шагов и заметил, что собака тоже скрылась из виду. Озеро Хель поглотило обеих. Некоторое время на воде не было заметно никаких признаков жизни – ни бултыхания, ничего. Но все же я продолжил идти, чувствуя, как холод сковывает мне ноги. И вдруг собака снова выплыла: показалась голова Мордочки, а за ней – брызги от головы девочки. Вдруг она восстала из волн, словно видение из глубин; сначала она стояла, согнувшись, выкашливая воду. Но затем распрямилась и стояла в воде, доходящей ей до пупа, неподвижно, как статуя, молчаливо, как сверхъестественное существо. Озерная нимфа. Мордочка поплыла по-собачьи прямо от нее на юг, перпендикулярно тому направлению, в котором плыла раньше, в сторону небольшой косы, вдающейся в озеро на противоположном берегу. Я замер и вдруг вспомнил мои роскошные туфли, на миг задумался, не вернуться ли мне обратно, но потом медленно побрел в воде навстречу девочке.

– Виса!

Мне оставалось до нее метров десять. Вода достигала мне паха. Наверно, пиджак тоже промок. Она стояла передо мной и глазела на меня, словно дрожащая Венера. Я остановился. Что-то подсказывало мне не приближаться. Это были ее глаза. Глаза, которые еще не плакали с тех пор, как она оказалась распята в сеннике, потому что под водой глаза не могут плакать. Десять дней она пребывала под подводным одеялом и думала только о том, как бы выплыть на свет, вверх, чтоб дышать, к поверхности озера Хель, которое одно лишь несло в себе свет с небес, лучик надежды, когда вся долина опрокинулась и заполнилась водой. Она не пыталась покончить с собой. Она пыталась спастись. Выплыть к поверхности. Чтоб дышать. Чтоб жить.

Я увидел, что собака выбралась на берег, на эту косу слева от меня, и услышал, как мальчик кричит через заводь в ее сторону, радостно выкликает ее имя.

– Эйвис, – сказал я, уже более спокойно.

Она не ответила, а продолжила смотреть мне пристально в глаза этими своими глазищами, которые сейчас поплакали, наплакали целое озеро. И она сейчас стояла посреди него в мокром от слез свитере, тонко обвившемся вокруг ее тела, словно тряпки вокруг гипсовой статуи, которую еще отливают: виднелась ее наливающаяся грудь, и было лучше, чем когда-либо, видно, как эта девочка красива. Эти упругие мягкие щеки, эти темные заячьи глаза.

– Эйвис.

Она не отвечала. Я протянул вторую руку, а девочка все стояла как окаменевшая. Я поскользнулся на камне, но успел вновь найти точку опоры среди густых донных водорослей – и тут заметил в воде гольца, плавающего взад-вперед передо мною, постоянно качая головой. Это был Фридтьоув. Я сдвинулся на два шага, но критик по-прежнему путался у меня под ногами. Я попытался не думать о нем, а сосредоточиться на девочке. Она отвернулась. Повернулась ко мне спиной. Решила, что лучше заглянуть в глаза смерти: она стояла на каком-то дьявольском обрыве на дне, а под ним озеро было практически бездонным. Шаг вперед – и оно поглотит ее, как некогда ее братца – маленького мальчика, и двоих братьев триста лет назад. Заколдованное озеро Хель.

Волны катились мимо, словно веселые вдовы, не соприкасающиеся ни в чем с горестями жизни; повернувшись к ветру задом, они давали ему нести их к следующему берегу. Я осторожно приблизился и не избежал того, чтоб посмотреть в глаза фридтьоувишке, который явно считал, что спасти свою любимую героиню – это для автора чересчур мелко. Она услышала плеск с моей стороны и отвернулась от ветерка, явила мне профиль: дрожащие губы, капля на носу, волосы слишком тяжелые, чтоб развеваться на ветру, – и вдруг развернулась и пошла мне навстречу. Я вытянул навстречу ей руку, но она ее не взяла и не взглянула на меня, когда брела мимо меня к берегу.

– Мордочка бегать не может! – закричал мальчик с косы. Я посмотрел туда и увидел, как он хлопочет над ней, пытается поднять ее. Девочка медленно, но верно продвигалась к берегу и к хутору, а я направился на оконечность косы. Дотуда было ближе, чем до берега, хотя путь был незнакомым. Но я же умею плавать, сказал я сам себе в тот миг, когда дно ушло у меня из-под ног и я погрузился в воду с головой. Какое это озеро хельское! И какое адски холодное! Я ощупью искал старые приемы плавания, хватался за очки (они были на месте), пытался гнать самого себя в сторону косы. Я очутился в холодном и сыром мире моего критика. До самого берега (крутого) в озере было глубоко. Я с трудом выбрался на траву. Конечно, для старой собаки, только что осуществившей героическое спасение на воде, такая задача была тем более сложной. Она лежала возле мальчика как подстреленная, адски промокшая. Ее тело дрожало, как мотор экскаватора на медленном ходу. У нее даже не было сил отряхнуться. Я посмотрел в сторону хутора. Эйвис выбралась на сушу и сидела на берегу. Я выплюнул попавшую в рот воду, велел Гриму идти к сестре, а сам взял собаку в охапку. Мы с ней оба вымокли одинаково. Я услышал, как он крикнул сестре перед тем, как подойти к ней:

– Что ты вообще делала?!

А где же был Хроульв? Все еще в городке. Утолял свою жажду мести бреннивином. Мордочку мы устроили в кухне перед топящейся печкой, завернули в плед, и мальчик разговаривал с ней, снова и снова задавал десять вопросов – десять вопросов, на все из которых ответ был «да». Даже на последний: «Ты собираешься умереть?»

Я тотчас побежал в пристройку и там снял одежду. Там стоял человек в белом халате с фонендоскопом на шее – мой старый знакомый Снорри, врач Центральной больницы. Я посоветовался с ним, как и много раз до того, и спросил, могу ли я с чистой совестью дать собаке умереть. Он в ответ спросил, сколько ей лет, и я вспомнил, что она почти ровесница девочки. «Лет четырнадцать-пятнадцать». Снорри задумался – он такой основательный, а потом сказал: «Да, да». И добавил: «По-моему, вполне можешь, но, с другой стороны, мне кажется маловероятным, чтоб собака спасла утопающего». «Неправдоподобным?» – спросил я. «Да, мне так кажется». – «Но собаки могут плавать под водой. Правда?» – «Да, forresten[104], могут. Во всяком случае, мне так казалось, но это неточно. Честно говоря, я не очень это знаю». Снорри – человек осторожный, и я всегда со страхом вспоминал его, когда читал свои книги, в которых можно было отыскать до безобразия много неправдоподобных вещей и всякой шелухи. «Отличная у тебя книга получилась», – обычно говорил он, но я ему не верил. Мы с ним были непохожи. Настолько непохожи, как убийца и врач. Я применял против своих героев стилистические эффекты в надежде убить их, а он всегда находил способ поддержать в них жизнь. «Нет, взрослого мужчину ударом косовища не убьешь. Тогда тебе надо ему глотку перерезать». Но в этот раз он одобрил мое предложение.

Так что я дал собаке умереть к вечеру. Мы сидели в кухне, все под пледами: я, Грим, Эйвис и Мордочка – правда, последняя лежала на полу, вытянув лапы, и дважды поднимала голову, чтоб посмотреть на нас, на меня, как будто спрашивая взглядом, сразу ли ей умирать. Какие же это были грустные старые собачьи глаза! Я ответил ей взглядом: «Погоди немножко», – и она снова положила голову на передние лапы. Как печально видеть, как умирают звери! Довольно и того, что их жизнь для нас непонятна. Старуха каждую четверть часа (как часы) произносила: «Малютка родимая», варила в молоке исландский мох и давала нам. Эйвис, равнодушная и печальная, как обычно бывают неудавшиеся самоубийцы, сидела, поджав ноги, на стуле, прихлебывала из своей чашки, поглядывала в сторону собаки – своей ровесницы, и думала, во сколько сотен раз тяжелее ей приходится. Малютка родимая! Девочка не позволяла себе смотреть на меня. Она не собиралась прощать мне, что я стоял просто так, пока отец насиловал ее в сеннике, – и пусть кто угодно осуждает ее за это. Я время от времени исподтишка бросал на нее взгляды и думал, во сколько сотен раз тяжелее ей приходится, чем мне. Я – который на своем веку никогда по-настоящему не чувствовал боль, у которого не было в душе ни единого настоящего чувства, связанного с другим человеком, – кроме простого раздражения, – который всю жизнь баловался тем, что создавал имитацию чувств и скармливал ее другим, только по дурости завел себе девочку, такую, как она, с женщиной, которую не любил, хотя и пылал к ней страстью в отдельные редкие разы в этой жизни – только жизнь эта выходила исключительно половая. Может, это все и было то дерьмо, те отбросы, которыми питались мои личные тараканы? Между моей абсолютной неспособностью любить других людей и волей насиловать их лежала глубокая широкая пропасть. Я заполнял ее изнасилованиями и любовью. Вдруг я представил себе Ловису и Свану, спящих в овчарне. Четырехлетняя девочка спросила: «А папа когда придет?» Мать ответила: «Он придет утром. И задаст нам сена».

Нет, Эйвис не хочет на меня смотреть. А я-то так хотел показать ей, как я помолодел! Может, она меня и не узнала? Последний отрезок пути до нашей долины я пробежал в моих туфлях обезьяньей кожи, а наутро они будут стоять в пристройке, побелевшие от плесени. Чем только не пожертвуешь ради творчества!

– Ты ведь сегодня хорошо постаралась? – спрашивает Грим, друг своей Мордочки, в четырнадцатый раз и гладит ее лоб. Она чуть-чуть поднимает на него глаза в знак благодарности.

На девочку находит приступ кашля. Довольно-таки долгий, и собака во второй раз поднимает голову. Она с тревогой смотрит на Эйвис, но едва девочка перестает кашлять, неописуемый мир снисходит на эти глаза, которые весь век моргали в этой долине, жили своей жизнью, как все существа, люди и звери, жили свой век на земле, видели то, что происходило сейчас, но не то, что было раньше или ожидало в будущем. Скоро какая-то неведомая сила в последний раз закроет эти глаза, застелет ве́ками. Это сила притяжения земли, жажда почвы вобрать все, что живет на ее поверхности? Или горняя сила небес, где рука мастера расчистила место для новой идеи? Какая-то неведомая сила. Которая покрывала жизнь своим покровом и сама скрывалась в нем. Определенность смерти таит в себе величайшую неопределенность.

Мы ничего не знали.

Мордочка высказала это все двумя глазами и одним морганием. И еще это: все-таки я жила не зря! Жизнь, спасающая другую жизнь, все-таки небесполезна. Четыре года я сомневалась, четыре года с тех пор, как буран на хейди выдул из меня весь смысл жизни, а сейчас я ухожу счастливая. И повесила голову, закрыла глаза, отошла.

Мальчик решил, что она просто заснула. И он был прав.

Когда на следующий день он спустился с чердака, ее уже не было. Я решил: пусть Эйвис поможет бабушке отнести ее в сарай. Он целый день рыл землю и только после этого поверил, что Мордочка отошла, оставив свое тело. Ох уж эти собаки…

На краю могилы он поднял ее на руках – в первый и последний раз в жизни. А потом прибил на крест табличку со стихотворением:

Здесь лежит собака:

Мордочка-старушка.

Мне сестру спасла, однако,

вот такая душка.

Глава 29

Следующие дни были солнечными. Насмешка небес. Жаркие, ленивые дни, словно загрустившие телята, которым не хочется вставать, и они просто лежат под солнцем, жуют свою жвачку, лишь изредка моргая при приближении мухи. Вокруг хутора трепетали под тепловатым ветерком цветы, ярко-желтые на тонких стебельках: лютики, одуванчики, псевдорхис, – и надо всем этим посвистывал кроншнеп – редкая птица в этой долине.

Эйвис стояла в ванной и смотрелась в зеркало, покрытое веснушками ржавчины. Она изменилась? За какой срок новый жизненный опыт просачивается из души вовне и проступает на лице? Эти белые выпуклые щеки, эти темные глаза, это мягкое девическое лицо были все те же, но выражение этого лица говорило другое – что-то новое. В темных глазах светилось чуть больше мрака, в мягкости щек появился намек на суровость, нос носил невидимый знак того, что им пытались прекратить пользоваться. В первые дни после ее спасения и кончины собаки жизнь стала чуточку красивее, чем прежде. Она ощущала каждую ступеньку, когда рано по утрам спускалась вниз на цыпочках, чтоб пустить из крана в туалете тоненькую струйку и напиться; все было как будто наэлектризованным, и само бытие – таким мощным: она ощущала свою связь с самыми невероятными вещами: бетонным углом дома, потертым дверным косяком, лопатой в коровнике. Каждый предмет на хуторе приветствовал ее по утрам: был рад, что она жива. А может, она тоже – была рада, что жива. Во всяком случае, жизнь стала чуть более сносной после попытки с нею покончить. Солнце светило безыскусно – и она чувствовала запах солнечного света, ощущала тепло от коровьего навоза, чувствовала силу притяжения, которая тянула ее вниз при каждом шаге, – и пьянела, стоило ей только сделать вдох. Жизнь была живительным снадобьем. Но со временем это ощущение померкло и снова пришло онемение. Она стала задумываться, не попробовать ли ей вновь утопиться, чтоб снова поймать это диковинное наслаждение жизнью, но, видимо, почувствовала, что это чересчур надуманно: попробовать покончить с собой, при этом не собираясь умирать.

Она по-прежнему была исполнена самообвинения. Может, такова реакция доброй души: винить только себя. Конечно же, ей не следовало садиться в машину к Баурду. Конечно же, ей не следовало так смотреть на Баурда тогда, за столом. Конечно же, отец заметил, что она смотрит на Баурда за кухонным столом. Конечно же, ей должно было быть стыдно за все мысли, пробудившиеся у нее. Конечно же, она заслуживала только наказания от отца. Злость на него канула в этом буране мыслей, который бушевал у нее в голове целый день. По отношению к нему она потеряла всякую чувствительность. Он воткнул в нее свой шприц и ввел дозу нечувствительности к себе; она держала себя с ним как прежде, как будто ничего не произошло, ходила с ним в коровник, сидела за одним столом. Может, они мало разговаривали друг с другом, но не было видно, чтоб они не ладили. Все было как прежде. Дни понемногу становились все светлее, а ворон – все чернее, подобно тяжкому происшествию, кружащему над ними, порой он каркал ей, иной раз скрывался из виду, но к вечеру прилетал и присаживался на конек крыши, царапая кровлю.

Я слышал это, лежа в своей кровати, как прежде – только теперь я стал моложе, и кровь в жилах стала струиться с повышенной скоростью; много ночей я выходил (из-за снов девочки, в которых ее мать стояла и мыла посуду, а вокруг парили белые чайки с синим пятном на голове), и светлый холод ткал для меня приятную гусиную кожу. Я стоял на туне и разговаривал с бельем, забытым старухой на веревке – теперь оно висело там, отсыревшее от росы, при штиле, тяжелое и влажное, напоминая только что сброшенную кожу какой-нибудь знаменитости. Маленькие желтые луговые цветочки сейчас тихо спали: из каждого цветка поднимались сновидения о жизни на других планетах. Небо было ясное, белесое, а земля серо-зеленая. Горы стояли непоколебимо как всегда. Гора Отшельник от стояния на одном месте посинела, а Одиночка за ее спиной была в дымке, словно хотела испариться. Сугробы Хельской долины не собирались сдавать своих позиций. Здесь во всем – холодное голое упрямство.

Я вспомнил, какое блаженство охватило меня в разгар работы над романом: когда мне удалось наполнить своих героев страданием, мне самому стало очень хорошо. А сейчас их страдание было моей собственной мукой: мое пребывание здесь становилось с каждым днем невыносимее. Больше всего на свете я жаждал раствориться в этом романе, сделаться рядовым персонажем на его окраине и, если возможно, жить под тенью горы и возделывать небольшой огородик с репой до тех пор, пока сюжет не закончится и я не обрету могилу в саду забвения, подобно другим людям. Порой у меня появлялась такая мечта о своем огородике: о том, чтоб жить жизнью без треволнений. Всю жизнь я находился под прессой как под прессом или сидел в боковой комнате и ждал интервью, а добрые люди доверительно сообщали мне, что тысячи читателей ожидают каждого слова, которое я поверю бумаге. А я-то прекрасно знал, что половина из них – стервятники, поджидающие мертворожденную добычу, или ученые-литературоведы, уже занесшие свой скальпель: вскрытию поддаются только мертвые книги. Иногда. Когда я ходил по улице Квервисгата в Рейкьявике или по узкой тропинке в Сиенне, и случайно заглядывал в низенькие окна, и видел там, может быть, чью-то ногу, кухонный стол, недопитую чашку кофе, то завидовал всем этим людям, которым по утрам не нужно никуда выходить в двух тысячах экземпляров. Но лишь иногда… Обычно я был счастлив и позволял своему тщеславию радостно ожидать каждый новый миг, и мне не в тягость была необходимость всегда быть наготове, всегда при параде, всегда быть как бы фотографией самого себя, все дни, все вечера, – ведь именно эта фотография (снимок, сделанный по окончании чтения в Доме независимости) претендовала на то, чтоб попасть на страницы истории. Всегда наготове! А сейчас я наготове для отъезда. Я решил при первой же оказии выяснить, каковы границы этого произведения.

Хроульв косил в тихую погоду, а нам велел сгребать за собой сено и увязывать его. На дальних лугах сено до сих пор навьючивали на лошадей, которых потом отводили под уздцы к сеновалу. После одного-единственного дня на этих тонкорунных лугах мои ладони превратились в сплошные волдыри, а редковолосая плешь покрылась краснотой: на следующий день я пришел сгребать сено в шапке и варежках, которые наверняка дали бы фермеру повод для обидных шуток, но сейчас у его юмора выросли оленьи рога, и он в основном вообще не разговаривал. Этот непоколебимый человек, который все на свете воспринимал, как гора – войну, поколебался, как гора при землетрясении: может, в одиночестве он и плакал, ронял слезы, как склон – камни: шумное происшествие, о котором никто не слыхал. Наиболее чуткие могли уловить нотку неуверенности и в этом его сенокосе: мужик занимался этим не из жизненной необходимости, а от отчаяния. Когда у человека отнимают борьбу за жизнь, он оказывается в шаге от того, чтоб сорваться в бездну. И Хроульв ходил по краю этой бездны, таща за собой целую сеносгребалку, – зачем он этим занимался? Ну да, для коров – но насчет них тоже ничего не было ясно, ведь сейчас бывший владелец этой земли принялся одолевать фермера за то, что он недоплатил за нее. Этот слабак городской улучил момент. Фермер обнищал. Однажды утром приехал юрист на автомобиле, слегка напоминающем черного жука. Он «вручил» Хроульву бумаги и поговорил с ним на том языке, который в ходу только в помещении. Как его понять тому, кто проводит все время под открытым небом?

Мальчик Грим пытался заполнить пустоту, оставленную Мордочкой, слушанием радио и подолгу засиживался у бабушки в кухне перед этим чудо-прибором, который он в полной мере открыл для себя лишь сейчас, сидел и как завороженный слушал перечисления умерших людей[105] и улова сейнеров, пока отец не возвращался из коровника и не прочитывал ему лекцию о вреде радиовещания. Было довольно-таки скучно слышать из его уст те же самые аргументы, что я сам раньше (точнее, позже) приводил своим сыновьям, которые без конца пялились в телевизор. Тогда светлоголовик уходил к озеру или на склон горы – подальше от хутора светлым вечером – и собирал для бабушки букет цветов. Где-то внутри мальчика звучало радио, принимавшее те мрачные волны, те замученные голоса, которыми здесь были пронизаны все слои воздуха; в этих походах он задерживался слишком долго и по приходу домой стойко терпел ругань – он успевал к тому времени собрать шестнадцать видов цветов для букета бабушке. Она наклонялась к ящику и вынимала оттуда слово «дружочек мой» для него в награду, ставила букет в старую грязную бутылку из-под молока, которая простояла на окне уже на протяжении ста страниц или около того, – вот интересно было бы узнать, откуда она взялась. Затем мальчик просил старуху рассказывать подробно о каждом растении. Хельская долина лежала высоко в горах, и здесь было много трав со странными названиями – потому что нормальные названия закончились еще внизу. Здесь росли чертополох, и сушеница, и мелколепестник. Старушка все их знала, а про некоторые могла и рассказать историю. «О, этот цветок, по-моему, просто приблудный какой-то, а это ясколка, а это подорожник, а вот смолевка… ишь, какая мелкая уродилась». Мальчик слушал все это глазами. Я иногда прибивался к нему и позволял себе выдумывать фальшивые названия для этих седовласых трав, которые здесь попадались на каждом шагу. «А это печальница, она цветет только при ночных заморозках».

От работы на лугах я обветрился, лицо покрылось краснотой. Каким бы ни было то солнце, что светило на меня, оно придало мне тот цвет, какого мое лицо не знало, пока я был жив. Я бродил среди людей словно заблудившаяся огненная планета, отшатывался от Хроульва и Эйвис – которая больше не разговаривала со мной и никогда больше не собиралась смотреть в эти глаза, в которые она заглянула до самого дна в один мрачный миг в сеннике, – и все вращался вокруг старухи, выйдя на одну орбиту с Гримом. Положение стало невыносимым, мне пора было уносить ноги из этой долины. Я попытался вспомнить приморский городок Фьёрд. Где я мог бы жить?

Глава 30

Мы выехали в шесть часов утра: я и Эйвис на машине Йоуи. Она ехала к врачу, я – к жизни. Когда я спускался с чердака, Хроульв притворился спящим, но я все понял при виде его подрагивающих век. Было удивительно: такой человек, как он, – и притворяется, но, может, он делал это для того, чтоб не видеть нас еще один день. Мне показалось, что его кожа стала толще.

Я попрощался с ними вечером накануне: с Душой Живой, которая за свою долгую жизнь явно научилась прощаться, она сказала только: «Всего хорошего», – и больше ни словечечка, – и мастером Гримом, который пригласил меня в гости на следующее лето. Меня это тронуло, но я тотчас понял, что к тому времени помолодею настолько, что они меня не узнают. Я в последний раз видел их, будучи собой, – потом они, может, будут видеть меня другим человеком.

Долина была полна туманом, словно хотела поскорее распроститься со мной, – а за хейди было ясно. Утренний кофе мы пили на Болоте. Гейрлёйг доила. Я вошел в кухню и наткнулся на Хильд. Мы мгновение стояли друг напротив друга и смотрели друг другу в глаза; она держала хлеб. Мне показалось, она понимает, что я создал ее по моему нраву. По крайней мере, я понимал, что в ее лице создал свою женщину. Женщину, которую я теоретически мог бы полюбить. Этот ласковый взгляд, интеллигентный нос, эти абсолютно честные руки, которые я приставил к телу, сложенному по-южному мягко, и окружил темными волосами и добродушным смехом. Она не удивилась, увидев, каким я стал тридцатилетним. Зато я позабыл, каково это – быть молодым, с фаллосом наперевес. Ничего не говоря, я подошел к ней и взял за руку – эту мягкую желтую руку, и, слегка наклонившись, прижался к ней щекой, и так неподвижно стоял довольно долгое время. Целых десять долгих секунд мне было абсолютно хорошо. А затем она прошептала мне на ухо:

– Ну же, ну, все будет хорошо.

Именно этого мне не хотелось услышать. И все же слышать это было приятно. Потом я почувствовал затылком, что в кухню вошла Эйвис. Мое сердце было чашкой, а любовь – кофе. Едва я все выпил, пришла другая и предложила мне добавки. Даже здесь – даже с Хильд, которую я выдумал сам, даже в эту выдумку входила другая женщина – входила Эйвис. Наверно, это было неизбежно. Эйвис уже вошла во все мои мысли. Я оторвал щеку от Хильд и обнаружил, что в штанах у меня все поднялось. Я попытался сделать так, чтоб это было незаметно, засунул в карманы кулаки, а потом сел возле Эйвис, словно старый раб возле четырнадцатилетней королевы, исполненный неуверенности и внутреннего немирья. Она не смотрела на меня – как и в первый день.

– Ну что, – сказала Хильд невероятно ласковым тоном, отложила хлеб, наклонилась и достала из печи следующий. В окне туча набежала на горный склон по ту сторону долины, и вдруг экономка моей жизни начала тихонько напевать, совершая путешествия от печки к скамье, от скамьи к раковине, открывая кран, споласкивая нож, нарезая хлеб, а также яйца и сыр, которые собиралась положить на бутерброды:

Щека к щеке, мы медленно кружи́мся.

Но слышу я: играют вальс иной.

Это была песенка раздельщицы сельди. Я ее вспомнил. Песня, которую раздельщица сельди поет рыбаку. И все это явно была чистейшая правда: каждый раз, стоило мне начать танцевать щека к щеке, в моей голове раздавался иной вальс. Моя жизнь была одной большой изменой: говорю с одним, а думаю о другом. Чего мне не хватало, так это безыскусности, простоты, и уж подавно – того, что женщины, старые и молодые, зовут «безыскусной искренней любовью».

Искренность, безыскусность, простота.

Всю жизнь меня стегали этим кнутом. «Безыскусности не хватает», «Пишешь неискренне». Искренность, безыскусность… Самое древнее заблуждение человечества насчет искусств. Самое главное прибежище слабаков. «Конечно же, единственное, что по-настоящему важно, – это действовать искренне». А мне не хотелось, чтоб у меня что-то искрило. Мне хотелось не безыскусности, не простоты – а трехмерности. У каждого героя романа точка зрения должна была быть тройственной: от автора, от зрителей/читателей и, самое главное, от других героев того же произведения. Только так можно было создать героя, способного стоять на сцене сюжета самостоятельно, без поддержки. По этой причине разговор о безыскусной простоте сбивал с толку. Может быть, безыскусно убить человека еще можно, а вот безыскусно позволить себя убить – уже нет. А мне надо было думать и о том и о другом. Как же я в таком случае мог быть безыскусным и простым?

Один человек, обладавший большим весом в обществе, которого я считал начитанным, разговорился со мной, когда моя первая книга только вышла в свет, и захотел дать мне полезный совет: роман не считается изысканным, если читателю дают заглянуть в голову бо́льшему количеству героев, чем одному лишь главному. Вот с такими деревенскими мифами мне приходилось бороться. «Разумеется, нам, исландцам, не светит появление столь великого писателя…» – говорил этот баурд, будь он неладен. Вот именно. Как можно быть великим, если вокруг идеи такие мелкие?! Не заглядывать в голову больше, чем одному герою… Они что, Шекспира никогда не видели? Все эти монологи, открывающие для зрителя сотню голов, вся эта сотня душ, впряженных как кони в твою собственную душу и летящих с нею на самые высокие подмостки мира. Лишь когда на сцене сталкивались две или более точки зрения, можно было говорить о напряжении, о драматизме. А принять сторону кого-то одного против других – последнее, что вообще могло прийти в голову писателю. Безыскусность была для мелких душонок, для мелких авторов – авторов с «повесткой дня», поэтов с убеждениями. Простота, то есть простодушие, – для простой одномерной поэзии. Сложнодушие дается не столь многим. А драматизм дается лишь трехизмеренным. Шекспир был всеизмеренным. Всеобъемлющий всеширокий дух, прозревающий сердцевинку души каждого ребенка, – этот дух мог возникнуть из лютика с божественно печальной песней и упасть с небес дождевыми строками, мог сочинить стихи с точки зрения коня и перечислить все, о чем хотел сказать ворон. Он был юноша, ни на кого не похожий, угнетаемый чернокожий, боец умирающий, генерал побеждающий, пьяный привратник, озорной могильщик, разжиревший лжец, юный принц и старый король, самая непорочная дева в истории, величайший дьявол человечества, красивейшая в мире королева и первый человек на луне, где бы тот сейчас ни жил. Шекспир был луной. Может, она не так ярка, как солнце, но она единственная способна осветить ночь, и даже те тени, которые мы пытаемся бросать на землю, созданы ею. Его тень – это солнечное затмение. Он был всем. Не Богом, вероятно, но луной. Он был луной. Вечное напоминание у нас над головой: эта круглая лысая светящаяся голова, которая смеялась на небе в полнолуние, а в пустолуние, когда вдохновение иссякало, скрывалась: порой он давал себе спрятаться в тень земли. В нашу тень. Из теней жизни он ткал тот самый свет, который не могли бросать на нашу жизнь ни Бог, ни солнце.

И вот он объявился.

Уильям Шекспир высунулся из-за кромки гор вдали и стал наблюдать, как мы проехали вниз по долине, через косу, через возвышенность, в округ, на хейди. Вид у него, родимого, был весьма бледный и непроснувшийся. В такое ясное и теплое летнее утро. Красный джип «Виллис», покрытый самодельной деревянной хибаркой, проехал по одноколейной грунтовке, поднимая шум и пыль. Однако я услышал, как Йоуи говорил «Ну вот» каждый раз, когда за возвышенностью не видно дороги впереди, и это уже давно перестало нас смешить. Я сидел на переднем сиденье. Эйвис – на заднем и пересчитывала камни. Своими оттопыренными ушами я уловил, что она считала любой валун, попадавшийся нам на пути. У нее в голове накопился целый каменистый ландшафт. А у меня – только пыль на туфлях. Проклятая дорожная пыль, терпеть ее не могу.

Всю дорогу девочка молчала, пока почтарь не переехал болотистую низину и маленький тун: на нем лежал странный белый туман. «Чем тут пахнет?» – спросила она, а я обернулся к ней и пожал плечами. Йоуи ответил: «Я не знаю» и «Ну вот», – и запах газа исчез так же быстро, как возник. Когда мы миновали следующую возвышенность, я вспомнил старую опечатку – крошечную буковку, которая выпала, превратив «глаз» в «газ».

Глава 31

Городок Фьёрд располагался на берегу длинного фьорда. Горные вершины, окружавшие его оконечность, достигали 1200 метров. Церковная колокольня была 12 метров в высоту. А мой рост – 1,78 м. Я вышел из джипа, который Йоуи припарковал возле кооператива, вдохнул запах внутренностей 160 тысяч селедок, потянулся. Меня приветствовали две мухи. Меня ошеломило, как здесь жарко. Это был один из тех удивительных дней в Исландии, когда можно стоять на тротуаре в одной рубашке. Девятнадцать градусов тепла и радостное солнце. Я немного подзагорел и стал сам себе нравиться. Перед белым домом с зеленой крышей стояла буро-пятнистая корова, а на туне красочный петух вышел с четырьмя курами на утреннюю прогулку. На горе сидела куча народу – наверно, человек триста расположились на склоне и смотрели на город, словно зрители на футбольном матче. Что это были за люди? Йоуи вбежал с двумя коробками покупок, а я проводил взглядом Эйвис, уходящую по улице к врачу. Пришли двое парней в шортах и галошах. Я поздоровался с ними, а они удивленно уставились на меня.

Городок состоял из ленты домов, полукольцом окружившей оконечность длинного узкого фьорда, в конце слегка изогнувшегося: вид на море загораживала гора. Кажется, это место мало изменилось по сравнению с тем, каким я запомнил его. На первый взгляд все было таким, как раньше, кроме шрифта на придорожной табличке у последней горки: «Добро пожаловать во Фьёрд». Спасибо и на этом. Чуть поодаль от дороги бежала речка, мелкая, как и раньше, и делила городок надвое; она протекала под красивым старым мостом и впадала в Пруд, отделенный от самого фьорда узкой косой, на которой стояли лучшие дома. Там возвышалась Синяя церковь, а справа за мостом – большая просторная Школа и маленькая трехэтажная Гостиница. Чуть поближе к устью фьорда, к югу: дымовая труба, площадка для выгрузки рыбы и причал. В порту – ни лодочки, а из трубы – этот восхитительный аромат – и теплому южному ветерку выпадала задача перенести его прямо через фьорд.

Первый депутат Южной Фьярдасислы, Тоураринн Йоунссон, вышел из магазина на тротуар (это заняло у него некоторое время) и собрался было поздороваться со мной, сказать мне: «Добро пожаловать в наш округ»; казалось, он узнал меня, он обратился ко мне на «вы». Так вежливо ко мне обращались в последний раз лет сто назад. Я спросил его, не сдается ли у них жилье, комната. Конечно, он ничегошеньки не знал. Сам он жил в Гостинице, а столовался каждый вечер у женщины по имени Рикка, у которой были самые толстые в стране ляжки и ноги настолько больные, что стряпала она сидя. По крайней мере, насколько мне было известно. Однако старый депутат посоветовал мне местную газету, которая до сих пор выходила во Фьёрде по пятницам и называлась «Восточнофьордовец». Потом он решил пригласить меня в Гостиницу на обед, познакомить с интересным человеком – агрономом Баурдом Магнуссоном. «К нам ведь нечасто писатели заглядывают». Он говорил как местный – хотя на самом деле проводил здесь полмесяца в году. Я снова взглянул на склон горы над городом. Казалось, все эти люди пристально следили за нами. Одеты они были броско. «Что это за люди?» – спросил я депутата, указывая на гору. «Что? Какие люди?» – не понял старец и вытер мертвенно-прозрачный пот с белоснежного лба белым платком с голубой вышивкой. Худощавая женщина в полинявшей вуали вышла из кооператива с авоськой в руках: там лежал треугольный пакет молока и два пожилых яблока. «Здравствуй, Роуса, дорогая», – сказал старик дружелюбным, но весьма покровительственным тоном. Я задал ей тот же вопрос, что и ему, но она тоже не видела на горе людей, так что я как можно скорее сменил тему и спросил ее, не сдается ли где-нибудь комната. Она посоветовала мне поговорить с Маггой Морской из большого белого дома у Площадки.

Я поблагодарил обоих и скрылся в магазине. У меня екнуло сердце при виде всех этих консервных банок, расставленных пирамидами вдоль всех стен, подобно новомодным произведениям искусства. Я уже и забыл эту консервную эпоху. Местная газета лежала стопкой на прилавке, довольно-таки красиво отпечатанная в черно-белой гамме. Я попросил экземпляр – но денег у меня, конечно же, не было. Продавщица была молодая, толстая, гнилозубая и абсолютно непоколебимая. «Нет, тем, кто не из города, мы в кредит не отпускаем». Единственное, что мне пришло в голову, – записать эту газетенку на счет Хроульва из Хельской долины. Она недоверчиво посмотрела на меня: «Ты у него живешь?» – Ей это, судя по всему, показалось маловероятным. Но все-таки мне удалось уговорить ее отыскать его в книге счетов. «Я вот смотрю, ему счет уже закрыли». Меня выручил Йоуи: пришел вразвалочку в своей американской одежде на манер Мао и чешской обуви на манер Дао: денимовой куртке, застегнутой до горла, широких джинсах и галошах, которые истончились настолько, что его шаги были неслышны. Я спросил его, можно ли записать на его счет покупку газеты. «А почему бы и нет?»

От этого скучного четырехлистника не было никакого проку. Видимо, депутат вообще ничегошеньки не знал. Одни сплошные новости о лове селедки. «Самое скверное лето с 44-го года». Частных объявлений там было всего два. Первое можно было с натяжкой отнести к рубрике «Недвижимость»: «Уже свободно: комната на борту судна “Йоун Кристьянссон ФЙ-213”». А второе принадлежало парикмахеру Херманну: «Отросли волосы?»

Кстати, они у меня и впрямь отросли.

Старый депутат направился в Гостиницу. Передвигался он с трудом. Я тихонько выругал его и обогнал у моста. Он хотел пригласить меня на ужин. У этой Рикки. «Она живет в “Хаммерсхой”. Это красный дом вон там, и под окнами красивая рябина», – сказал он, указывая назад за речку. И вот я вспомнил, что в этом городке каждый дом носил какое-нибудь имя, – а еще вспомнил, что денег у меня нет, и принял приглашение. Но потом вспомнил, что питаться мне не нужно, и хотел было отказаться, но не стал.

Магга Морская оказалась старой засохшей махоркой с хриплым голосом: одной рукой она держала в охапке саму себя и свой халат, а в другой у нее была сигарета: пока я был у нее, она выкурила три «Честерфильдины» без фильтра. Свое прозвище она получила по «Морскому дому». Это было что-то вроде рыбацкого общежития. Мне оно не понравилось. Она показала мне две каюты; в одной из них лежал единорог Тоурд, словно корабль на приколе, вокруг него было целое море мусора, а во рту дымилась пароходная труба. Он поднялся и попытался найти на мелководье пола пустое место, где встать. Наши взгляды встретились, и я задумался, узнал ли он того человека, которого видел стоящим у стены сенника в Хельской долине полмесяца назад, а сейчас помолодевшего лет на пятнадцать.

– Ты сейчас надолго, Додди? – безучастным тоном спросила Магга.

– Я завтра ухожу на Бочке.

Он был одним из таких молодых людей, какие будут всегда: им уже двадцать пять, а они так и не обрели твердую почву под ногами; он раскачивался взад-вперед, ни разу не уперев в пол сразу обе ноги, сдувал ото лба вихор вместе с дымом, глаза бегали – нерешительный и неразрешимый. Я вновь подумал о Гардаре. Мой взгляд упал на огромную резную конскую голову в углу. Она была вырезана достаточно искусно, чтоб я поинтересовался, кто автор. Магга представила мне Додди-художника с той гордостью, которая наполняет простой народ, когда ему приходится соприкасаться с какими-либо талантами, но сам автор смотрел на свою работу с презрением: «А, это? Да это так, старое».

Морской дом стоял над Береговым шоссе, и с крыльца открывался вид на две площадки для выгрузки сельди, большую и малую, раскинувшиеся внизу от дороги. Рыборазделочные столы до самого причала – словно столы заседаний, но сельди на них в этот день не было. Распорядители работ прогуливались, бондарь был занят делом. А две девушки-рыбораздельщицы курили за штабелем бочек. Зато вытопка рыбьего жира шла полным ходом. При соответствующих дыме и вони. Перед нами пролетела крачка с рыбешкой в клюве. Магга выкинула окурок с крыльца, скрестила руки на своей гагарьей груди и сильно закашлялась, так что я повторил свой вопрос, не сдается ли где комната. Она посоветовала зайти к Йоуханне в Доме-с-трубой. В этом городке одни женщины живут, что ли?

Я снова пошел в город, встретил по дороге агронома Баурда и сухо поздоровался с ним, но он меня не узнал, и час спустя лег в собственную кровать. Наконец-то. Под скатом крыши, с видом на фьорд. Когда я подходил к окну, старые половицы скрипели. На подоконнике пятьдесят дохлых мух. Пятнистая корова все еще стояла на том же туне. А количество зрителей на склоне горы так и не уменьшилось. Знать, что они там, было как-то неприятно. Над ними, на каменистом участке высоко на горе, я увидел двоих человек в анораках ярких цветов. Мне показалось, они что-то выискивали среди камней какими-то приборами. Наверняка замерщики или археологи. Высоко над ними, над городком и фьордом, на высоте тысячи метров парила чайка.

Дом-с-трубой стоял на склоне чуть повыше Школы, недалеко от Больницы: старый двухэтажный дом, обитый рифленым железом, покрашенный в желтую краску, на зеленом каменном цоколе, с длинной трубой и огородиком под высоким крыльцом. Старая Йоуханна ползала в нем в резиновых перчатках, словно странная черепаха: миниатюрная старушенция с горбом на спине и серо-снежными волосами. Она не подняла глаз даже после трех моих вопросов, а продолжила ковыряться в грядке.

– Ты надолго?

– Я-то? Ну… да, наверно, до осени.

– Наверху желтая комната. На лестнице поосторожнее: она крутая.

Наверно, пока я стоял над ней, не сходя с травы, она украдкой взглянула на мои туфли. Но она не подняла на меня глаз и ничего не сказала об оплате. Ни тогда, ни сейчас, когда я сообщил ей, что собираюсь выйти. Вот она сидит у окна гостиной в грубой синей шерстяной кофте, не застегнутой над платьем в мелкий цветочек, и вяжет крючком разноцветную прихватку – близорукая, большеносая, из-за этого напоминающая гнома; под ногами у нее маленькая потертая скамеечка. На подоконнике стоит «Радио Рейкьявик», и диктор перечисляет имена всех умерших за сегодняшний день исландцев. Судя по всему, некоторые из них ей знакомы, она порой часто моргает, но перестает вязать, услышав, как скрипит порог: это я вхожу к ней из кухни. И все же она не смотрит в мою сторону и держит голову неподвижно, спрашивая:

– Поесть хочешь?

– Нет, спасибо. Меня пригласили… меня ваш депутат на ужин пригласить собирается.

– Да, уж за приглашениями у него дело не станет. Как и за принятиями приглашений.

Она могла бы быть сестрой Души Живой, подумал я и попрощался и вышел навстречу времени ужина, которое раскинулось над городком как красивый туман. Туман, поднимающийся из кипящих кастрюль с картошкой. Он заволок гору до половины. Верхний ряд зрителей на склоне скрылся в серой дымке. Градус тепла немного снизился, а поверхность пруда была гладкой и такого безупречно правильного оттенка. В садах листья на деревьях свисали неподвижно, устав от дневного ветра, и слушали шум водопадов на склонах гор. Белье послушно висело на веревках, и где-то в глубине курятника кукарекал петух. По улице ехал на велосипеде колченогий старик, а вверх по твердой земляной тропке плелись две маленькие девочки в грязных колготках, таща между собой бидон с молоком. Из открытого окна часы по радио пробили семь. Я обожал это время суток. В саду у Деревенской улицы, недалеко от пятнистой коровы, молодой парень только что выкопал яму. Он стоял, уперев руки в бедра, в зеленом нейлоновом анораке, любуясь результатом дневных трудов. А я любовался им, идя вдоль забора. У него была легкая щетина, модные очки, интеллигентный нос, и он заметил меня, кажется, даже хотел ко мне обратиться, но я не дал ему такой возможности, а пошел своей дорогой, стараясь выглядеть как голодный, идущий ужинать.

А может, я им и был. По крайней мере, я научился делать вид, что я ем как нормальный человек, что бы там ни происходило с походами в туалет.

Депутат стоял у окна «Хаммерсхоя»; он помахал мне рукой, пока я шел по туну к дому. Дверь была открыта. В гостиной сидели двое шоферов – я узнал одного из них, Скегги – и коварный черноволосый сотрудник городской конторы: улыбающийся одуванчик на кромке луга жизни, если вспомнить старое сравнение. Я поздоровался с ними, а потом Тоураринн провел меня в кухню, чтоб я познакомился с Риккой. Ей было лет шестьдесят: большая женщина с лицом, широким, как фарфоровая тарелка, несокрушимыми скулами и крошечным ртом. Короткие седые волосы. Она потеряла способность двигаться и стряпала, сидя на самодельном стуле, высоком, для лучшего обзора всей кухонной плиты. И про ее ноги мне точно не соврали: они были толщиной с телеграфные столбы. Тело сидело на них, словно широкая птица. При ней находилась девушка, на вид студентка, с выражением лица более поздней эпохи, держащая папку и ручку. На плите булькало в трех кастрюлях. Запах сарделек…

– Рикка, дорогая, он сегодня у нас будет ужинать, – добродушно произнес депутат.

Стряпуха подняла на меня глаза и довольно холодно проговорила:

– С вас шестьдесят крон.

В этих словах проявилась суровая хозяйка, напрочь лишенная шарма или какой-либо веселости. Старушечка болезная. Я посмотрел на депутата. Он ласково прищурился, и его глаза сказали: «Я это после улажу». Мы снова вышли в гостиную, и я услышал, как за моей спиной Студентка спрашивает старушку:

– А как по-вашему, вам когда-нибудь удавалось в полной мере выразить себя как женщина?

Баурд уже пришел. Судя по всему, он не узнал меня, ведь я так помолодел. Скоро мы с ним сравняемся по возрасту.

Мы, шестеро мужчин, сидели за столом на восемь персон в гостиной. Столовники. Мы сами носили себе порции из кухни. Студентка мерила нас взглядом, пока Рикка накладывала нам на тарелки. Сардельки, белый соус, картошку, горошек. У меня чуть не появился аппетит. В окне гостиной было видно, как туман мало-помалу сгустился над городом и небо потемнело. Улыбающийся Одуванчик на кромке луга жизни зажег над столом свет. Они тотчас принялись обсуждать Хроульва. Я уже заметил в этот свой первый день во Фьёрде, что фермер из Хельской долины стал знаменитостью. Честно признаться, от этого я даже немного задрал нос, как ни нелепо это звучит. А Скегги на это:

– Если у этого мужика есть хотя бы крупица мозгов, ему надо бы продать свой хутор – сейчас, когда у него овец не осталось.

– Да, этот человек просто страшно невезучий: и все эти дети, которые у него умерли, и жена… покойная Йоуфрид… – Старик-депутат не мог продолжать. Он произнес это имя – и теперь ему было нужно подумать о ней, вспомнить ее, эти мягкие бедра, изгибавшиеся над полом бадстовы на старом хуторе в Болотной хижине.

– Ну да, за эту его долину можно будет дать гораздо бо́льшую цену, если залить ее водой, чем сейчас, когда она отсырела от всех этих слез, – сказал Улыбающийся Одуванчик. Лиричный, зараза такая!

Баурд резко поправил его:

– Хельская долина не в той зоне, где запланирована гидроэлектростанция. Все ты путаешь.

– Да?

– Да. Но и для сельского хозяйства эта земля не годится. Ей грош цена. И к тому же у Хроульва ведь долгов куча, его принудительно выселят…

Старик депутат очнулся:

– Сейчас даже воде больше не дают течь в море, не заставив ее сперва поработать на людей…

– А пока депутаты спят, в море утекает золото, – отвечал Баурд.

– У нас в стране электричества предостаточно и, если честно, даже чересчур много. И люди транжирят его почем зря, например… жгут свет до поздней ночи и даже забывают выключать, ложась спать. Лучше бы повысить цену на электроэнергию, чем разводить еще более масштабное строительство и брать кредиты со всеми их последствиями… – сказал депутат.

– Ах, если бы все были такими, как я, жизнь была бы прекрасна! – быстро проговорил агроном.

– Что?

– Стоит ли сооружать электростанции, если нам все равно предстоит всем умереть, мы все отправимся на кладбище, – продолжал Баурд с невидимой ухмылкой. Старик недолго посмотрел на него, а потом:

– Мне говорили, здесь у ворот кладбища всю зиму свет горел. По-моему, это попросту транжирство.

Баурду стало неохота продолжать дискуссию. Мы молчали и ели. Сардельки были отменные. Мне было хорошо. Я чувствовал себя так, словно я – один из них. У второго шофера были закатанные рукава и вот такие мускулистые ручищи. Да, это, скорее всего, был Аусбьёртн. По радио читали прогноз погоды. Улыбающийся Одуванчик на лугу жизни:

– А ты живешь у старушки Ханны? В Доме-с-трубой?

– Да.

Старик депутат поднялся, медленно и с трудом, – и побрел в кухню. Одуванчик продолжал:

– И долго ты у нее пробыл?

– Я… просто… Да я только сегодня приехал.

– А-а, вот оно что.

Одуванчик продемонстрировал свою кислую усмешку и скосил глаза на обладателя мускулистых ручищ, который пытался скрыть улыбку, искал глазами салфетку. Баурд прислушался, слегка шевельнув головой, и мы все последовали его примеру: сквозь тонкую переборку и открытую дверь мы слышали депутата на пороге кухни:

– Рикка, дорогая, ты покуда все закончила? Можно, я выключу у тебя свет, пока ты ждешь, что тебе принесут посуду? Нам всем следует позаботиться о целом.

Баурд сдерживал смех.

– Тоураринн, ты мне должен, – звучал голос стряпухи. – Ты мне еще за прошлое лето не заплатил.

Тут шофер с ручищами побагровел от сдерживаемого смеха, а Одуванчик заулыбался пуще прежнего. Скегги расслабленно сидел на стуле и вертел ложку на толстой скатерти. У Баурда вырвалось хихиканье.

– Да-да, будет тебе все, Рикка, дорогая, они, наверно, с этим уже разбираются. Я в последний раз разговаривал с начальником конторы весной, до того, как приехал на восток, – услышали мы подчеркнуто ласковый голос депутата, а затем последовал громкий и ясный «чик» выключателя.

– Мне здесь в середине лета в потемках сидеть?

– Нам всем следует подумать о целом, а потемок не будет, пока душа горит, Рикка, дорогая.

– Ты сам знаешь: ты мне задолжал. И не можешь приглашать сюда своих избирателей, пока ты мне еще за прошлое лето должен.

Ну вот мне и попало! Депутат появился в дверях и снова просеменил к нам. Люди пытались подавить смех. Баурд:

– Тоути[106], ты бы предложил Управлению электроэнергией, чтоб отключали в городе свет в полвосьмого вечера…

Мы доели сардельки, а потом нам дали кашу саго с корицей. Мне тотчас вспомнился старый добрый Лаурусом. Сейчас он шел где-то от Лауруса и становился перед Лаурусом, – где-то странствовал в одиночестве или щупал в холодной кладовке жену фермера, пустившего его на ночлег. Теория относительности – удобная теория! После еды мы отнесли тарелки на кухню, и силачи шоферы перенесли Рикку к раковине, чтоб она помыла посуду. Этот ее стул был таким мощным сооружением! Баурд зажег для нее свет. Студентка давно исчезла. Затем мы вышли в гостиную и стали пить жиденький деревенский кофе, покуда старушка мыла посуду. Из резного радиоприемника на угловом столике раздавалась передача о том о сем. Я услышал знакомый тембр. Весьма возбужденный голос сравнивал «сельскохозяйственную продукцию Советского Союза с одной стороны и западных стран – с другой». Глупая тенденциозная речь, воскресившая в моей памяти все неприятное, что было в годы холодной войны, когда мир был разделен на две футбольные команды и людям приходилось болеть или за одну, или за другую. А нейтралитета не существовало.

– «В четвертое десятилетие текущего века, когда мировой им периалистический кризис с небывалой силой ударил по простому народу на Западе, Советский Союз увеличил урожайность зерно вых на тринадцать процентов. В одной лишь Укрании[107]…»

Ну ничего себе! Разве в той же Укрании десять миллионов человек не погибли от голода в тридцать втором году, когда Сталин истребил российское крестьянство? Мы сидели в парадной гостиной на парадных стульях, и мужики обсуждали прокладку дорог через Фьярдархейди, когда Рикка позвала с кухни:

– Я все!

Старик-депутат жестом велел мне сидеть на месте. Баурд и Одуванчик сидели с нами, а шоферы зашли в кухню и показались оттуда, неся между собой громадину. Хотя они и были сильными, им это явно давалось с трудом. Они пронесли ее через всю гостиную, словно пианино (лица у них при этом раскраснелись), а она в это время говорила, обращаясь к нам в угол, громко и четко:

– Шестьдесят крон! Шестьдесят крон, я сказала. Я тут не занимаюсь благотворительностью, Тоураринн, для депутатов и их друзей. Гони шестьдесят крон – или завтра выйдешь отсюда голодным!

Свою речь она закончила, когда ее донесли до комнаты в противоположном конце дома. Сквозь два дверных проема я увидел, что они положили ее на кровать, выпрямились и как следует выдохнули. Я перевел взгляд на депутата, он ласково улыбнулся и добродушно кивнул мне:

– Как вы думаете, может, вы ей сейчас заплатите, в этот раз?

Я не знал, что и ответить. Было ясно, что мне нужно попытаться раздобыть в этом городке хоть какую-то работу. Но развить эту мысль я не успел, потому что диктор радио объявил:

– В передаче «О том о сем» сегодня выступал писатель Эйнар Йоуханн Гримссон.

Баурд посмотрел на радиоприемник, покачал головой и фыркнул.

Глава 32

Грим стоял во дворе Хельской долины и морщился, подставив лицо ветру. Он стоял один против этого холодного ветра, который уже два дня подряд дул не переставая. Мальчик так морщился, что в приоткрытом рту поблескивали два передних зуба, как у кролика. Проклятый северный ветер! Тучи быстро и низко плыли над долиной; они не позволяли температуре воздуха подняться выше шести градусов тепла, а озеро интерпретировало состояние окружающих, покрываясь хронической гусиной кожей. Таково лето в горах: или так, или эдак. Или ветер с севера, или с юга. Или шесть градусов тепла, или двадцать шесть.

Грим стоял во дворе, держа в охапке большой черный радиоприемник, достигавший ему от пупа до подбородка. Он ждал, когда бабушка уйдет в курятник. Она не должна была его видеть. Ни его, ни радиоприемник, который сейчас остался его единственным другом в этой долине. Сестрица Виса все еще была во Фьёрде, а Мордочка – все еще под землей, а папа все еще не вышел из своего молчания, а бабушка стала просто какой-то курицей с этим своим большим носом-клювом и поносно-жел-той повязкой на голове, и она вечно разговаривала сама с собой, бормоча что-то непонятное; смотрите, вот она нагнулась, входя в курятник с тарелкой какой-то съедобной трухи, и он незамеченным прошмыгнул в сенник при коровнике, неся в охапке старую английскую громадину марки «Ферранти» с четырьмя черными ручками спереди и окошком, на котором белым были написаны названия знаменитых европейских городов: Лондон, Люксембург, Ленинград…

Он сменил батарейки. Данни с Болота раздобыл ему батарейки у своего отца, работавшего телеграфистом во Фьёрде, а заодно научил подсоединять их так, чтоб приемник питался от них, а не через шнур. В те времена о радиоприемниках на батарейках и слыхом не слыхали, и только Грим знал, что радио может звучать не только в часы работы динамо-машинки. Это были странные батарейки. По форме они напоминали фляжки, наполненные электричеством.

Этот приемник оставил в Болотной хижине Стенли, когда они с товарищем уехали. Своего рода подарок в благодарность Йоуфрид. В первые годы Хроульв ругался на «эту вопилку британскую» или посмеивался над теми, кто слушал глупости из этого «камня альвов», но постепенно все-таки начал считаться с прогнозом погоды, и радио стало включаться на полчаса в день. Мальчик завороженно слушал. Новости и прогноз погоды. Он выучил все метеостанции страны. «Квальлаутюр», «Бергсстадир», «Фагюрхоульсмири»… Их названия звучали как названия больших городов в далеких странах. И температура воздуха там всегда была гораздо выше, чем на градуснике за окном кухни в Хельской долине.

– Папа, а почему на других хуторах всегда так тепло?

– Ах, не забивай себе голову этими цифрами; они просто градусники у себя в кухне держат.

В глубокой тайне и с большими трудностями Грим проделал эксперимент: открутил ртутный градусник от кухонного окна и внес в помещение. Температура подскочила с 7 до 13 градусов по Цельсию. Значит, отец был прав.

Однажды вечером он обнаружил, что эфир Госрадио не ограничивается новостями и прогнозом погоды. Он трогал радиоприемник руками и случайно включил: тот разразился звуком: старик читал одну из исландских саг. Грим стал слушать. Это была «Сага о Греттире». Он никогда не слышал ничего подобного. Читать он уже умел, да только книг в доме не было. Единственные рассказы, которые он слышал, – те, что рассказывала ему бабушка, пока ждала, когда кастрюля закипит; в основном они были о мертвых пасторах, чудаковатых бродягах и каких-то повитухах, которые беременные брели по хейди, заходили в горные хижины, быстренько рожали там и продолжали путь, а отправляясь на вызов, несли ребенка на груди. Все эти рассказы оканчивались одинаково: Он или она уехали в Америку. Но эти рассказы все были короткие – а тут целый роман! Да еще и остросюжетный!

Тысячу лет назад Греттир плыл в Норвегию, лежал на открытой палубе в ящике и не хотел помогать корабельщикам, только ругался, такой рыжий, двадцатилетний. Как он мог быть таким чудаком? По пути в корабле образовалась течь, и норвежцы принялись вычерпывать воду, весь день черпали, и один из них спросил Греттира: мол, что за дела, он что – не будет им помогать? Грет-тир даже не пошевелился, а ответил им хулительными стихами: они, мол, такие слабаки, что и вычерпывать как следует не умеют. Как он мог быть таким? И наконец, когда корабль совсем залило, он кое-как поднялся и начал вычерпывать. Целых двадцать минут черпал. Работал за четверых. Спас корабль. Он – самый сильный. Самый лучший. Но как он вообще мог так себя вести? Ему же было на все плевать. Было все равно. И не почему-то, а просто так. Грим о таком человеке никогда раньше не слышал.

Он застыл перед приемником и не сводил с него глаз, пока шла передача, словно боялся пропустить какой-нибудь хитроумный ответ героя, если посмотрит в сторону. Его отец пришел в самый разгар чтения и тотчас захухал, но после нескольких фраз и он был заворожен. Даже бабушка прекратила молоть языком и попросила сделать погромче. Грим стал радиоведущим. Он гордо осмотрелся вокруг. Обвел глазами зал – это были его слушатели. Эту сагу сочинил он. Но вот пришла Эйвис – с таким видом, как будто ей вовсе не хотелось слушать какие-то замшелые древние саги, и на лице у нее было выражение бренности, которое время придает подросткам всех эпох, даже в этой богом забытой долине. Новоиспеченный радиоведущий попытался убедить сестру, завоевать еще одного слушателя:

– Его же все убить хотели… А он убьет их.

– А почему это они хотели убить его? – буркнула она.

– Потому что он такой сильный.

– Стальным людям порой надо с себя ржавчину оббивать, – добавил отец.

Всю неделю Грим был Греттиром Сильным: когда отец приходил будить его, продолжал лежать и даже не шевелился, когда тот приходил вторично и говорил: «Ну же, парень, я кому сказал!» Он кое-как вставал, лишь когда фермер тянул его за уши. Это было чертовски больно, но он не подавал виду и улыбался. Сочинил хулительные стихи о своем отце, пока ходил за коровами, и угрожал, если они не станут слушать, отрубить им уши своим «тесаком» – старым лезвием косы, которое нашел в сарае: «Хроульв не хлипок ролью. / Хрипом валит липы. / Хилой хворостиной / хахаль в сене хлопал». Сам он ничего не понимал в этих своих стихах – как и Греттир в старину. Он был не таким глупцом, чтоб сочинять стихи, в которых все понятно. Ведь ему было на все плевать.

Греттирова неделя завершилась в субботу вечером в сарае тем, что малолетний викинг отрубил голову курице тем самым лезвием косы: «Башка твоя куриная!» Но наш супергерой не на шутку струхнул, когда безголовая тушка, хлопая крыльями, вылетела во двор, застряла в ржавой сеносгребалке, высвободилась, прошла через весь двор, словно шагающий кровяной фонтан, и наконец врезалась в стену пристройки, с шумом отлетела оттуда и приземлилась обратно на пол сарая, медленно прошагала в сторону наковальни, возле которой стоял новый Грет-тир: на лице ужас, в руке окровавленное лезвие, в горле застыло дыхание. Вдруг послышался тоненький липкий звук из другого горла. Грим увидел, как куриная голова, лежащая на полу, чуть-чуть раскрыла клюв: ее распахнутые глаза явно узнали тело, ковылявшее к ним, хотя они раньше не видели его со стороны. «Я здесь», – сказала башка куриная маленькой безголовой желтой курочке. Четыре ночи подряд после этого ему снились безголовые куры. За столом:

– Не надо курам головы отрубать, Грим, у них и так мозгов нет. – Иногда полезно иметь отца-молчуна.

Данни, который лето проводил на Болоте, а жил во Фьёрде, сказал, что его дядюшка Балли гораздо сильнее, чем Греттир, который все еще был героем Грима, – потому что Балли более «крутой». «А что это такое?» – спросил Грим. Данни ответил, что у Балли американская легковая машина, а еще он переспал со всеми девушками с Площадки. «И куда он их пересыпал?» – спросил Грим. Они открывали жизнь такой, как она представала небесам в 1955 году. «А еще у дяди Балли есть жевательная резинка. Он мне однажды давал попробовать». – «А что это?» – «Она как резина. Жуешь ее, потом идешь на Площадку – и тут все девушки сбегаются и хотят с тобой целоваться». – «А ты с девушкой целовался?» – «Нет; а вот у моего брата Сигги была эрекция. Он мне ее однажды показал». – «И какая она?» – «Вот такая большая. Он сказал, что это жутко больно. А у тебя эрекция была?» – «Ээ, да… нет. А она заразная?» – «Не знаю. Я ее руками не трогал. А Балли волосы отращивает. Он решил не стричься, пока селедка не вернется». – «А она вернется?» – «Не знаю. Хемми, парикмахер, говорит, что с такими длинными волосами ходить опасно. Их может затянуть в новый конвейер в жиротопне». – «Значит, он их подстрижет?» – «Не знаю. Хемми говорит, их расчесать под силу только двоим». – «Греттир был…»

Мальчик из Хельской долины хотел сказать: Греттир был рыжеволосым, как папа, – но Греттир вдруг перестал быть сильным. И пусть он мог убить двоих одним ударом – это было ничто по сравнению с человеком с такими пышными волосами, расчесать которые было под силу только двоим. Балли. Данни сказал, он всегда ходит с засученными рукавами и в закатанных сапогах. Грим тоже стал так делать – один в коровнике. Виса однажды застала его с кремом для вымени в волосах и в закатанных сапогах. Он сказал, что сделает для нее что угодно, лишь бы она не рассказывала папе. Она заставила его относить бабушке молозиво: Пятнашка ночью отелилась. Такова была Виса. Такая добрая. «Молозиво», – говорил мальчик сам себе, осторожно перешагивая через навозные окаменелости, высящиеся под ало сияющими небесами зябким весенним вечером, он держал ведро высоко перед собой обеими руками, а на лице гримаса: два передних зуба. Он больше не стал примерять на себя образ «крутого», довольствуясь лишь жеванием куска резины, отрезанного от задней покрышки старого трактора «Интернейшнл». Вкус у нее был адский – но чего не сделаешь ради того, чтоб тебя девушки целовали? Но хуже всего, что в Хельской долине девушек не было. Кроме сестрицы Висы. А ее он бы ни за что целовать не стал. Она наверняка уже поцеловалась с Гвюдмюндом-Удмундом. Так Данни сказал. И что она его целовала? У него лицо было как у Пестрянки.

Но однажды новый радиоведущий потерял свою станцию. Он начал вертеть ручки, но не смог найти «Радио Рейкьявик», как ни старался. Снова и снова перекатывал он взад-вперед риску в окошке со всеми этими знаками, цифрами и названиями городов. От Будапешта до Хилверсума[108]. Безрезультатно. Одно жужжание. Он плакал, пока не уснул. Он испортил радио.

На следующий день он открыл мир. На задней стороне была кнопка, отворяющая целый континент. Короткая волна. Сотня голосов, появляющихся и исчезающих, словно северное сияние в небесах. Он медленно-медленно передвигал ручку настройки в окошке и за десять сантиметров пропутешествовал от Гренландии до Гибралтара. Все эти языки! Это ведь были языки? Да, вот это, кажется, датский, а это английский – он иногда слышал, как Данни разговаривает по-английски с лошадьми. Мальчик дрожал от изумления и страха – страха, который всегда сопутствует великим открытиям. Боязни новизны. Но все же он продолжил – один на кухне – ползти по шкале «КВ», и ему приходилось плотно прижимать руку к приемнику, чтоб палец прочно удерживался на кнопке. Он никому не рассказал о своем открытии – не посмел никому сказать, что там, на маленьком низеньком буфете на кухне, открылся целый мир, в этом черном деревянном ящичке сидели и болтали все народы земли – пленум Объединенных наций. Если папа узнает – навсегда запретит ему слушать радио. Он же против заграницы. Он этот приемник на навозную кучу выбросит. Да и бабушка не поймет. Она когда-то рассказывала ему о каком-то Мауси, который поднял из ямы, откуда брали торф, сотню голосов, а потом у него в ухе глисты завелись, он прыгнул в речку, сунул под воду голову и «утонул, даже не намокнув». Может, сестрица Виса и поняла бы, но она могла бы разболтать Герде, а Герда всегда разбалтывала все, что узнавала, по телефону, если верить Хоульмфридушке-незавидушке. И он хранил это в себе: проглотил свое великое открытие и носил в животе: Коперник с кроличьими зубами. Молчать о великой тайне просто ужас как трудно! Но это делает тебя как-то сильнее. Грим начал подворачивать сапоги.

– Хух. Что это за гомозня, приятель?

– А я теперь крученый.

По утрам, когда папа и сестрица Виса были в коровнике, он тайком проносил радиоприемник за дом, а по вечерам в сенник: это были недели, полные открытий и внутреннего напряжения. Он обнаружил, что голоса лучше всего доносятся при пасмурном небе, даже при дожде. Отец когда-то сказал ему, когда они стояли на самой высокой точке Хельярдальской хейди, где давным-давно умерла маленькая сестренка, что оттуда можно провести прямую линию до Англии. И до Европы. Где была война. Он это запомнил. Было полнолуние, и в том, как папа произнес это, было что-то странное, потому что обычно он вообще ничего не говорил, а тут начал рассказывать ему слишком длинную историю о каком-то коне. Но как голоса пролетали весь этот путь, словно невидимые диковинные птицы, которых он улавливал антенной, как сетью… это было непонятно.

А сейчас в долину пришло молчание. Папа не говорил ни слова две недели. С тех самых пор, как у него отобрали все его слова и отправили на бойню. И сестрица Виса стала странной. Даже не отвечала ему, если он говорил: «Гвюдмюнд-Удмюнд-Хрюдмюнд!» Только смотрела на него тяжелым взглядом. А ведь она уже не была больна. И даже бабушка изменилась. Она сейчас иногда смотрела на папу – так, как порой делают коровы: останавливалась среди комнаты и глядела на него пустыми-пустыми глазами. Обеды стали только обедами и все: за столом только ели, ничего не говорили. Он глядел на отца, пристально смотрящего на стакан молока, затем болтал ногами и глядел на сестру: она вынимала изо рта косточку и клала на тарелку. Он старался как мог:

– Папа, а у нас будут новые овцы, правда ведь?

– Хух.

– А Данни говорит, что…

И даже он больше ничего не смог сказать. Молчание было густым, как туман, пролегший до самого его раскрытого рта, и слова не нашли выхода и заплутали обратно в глотку. Он пытался отогнать это молчание постоянным радиовещанием. Президент Исландии выступает с обращением в кухне; концерт по заявкам норвежских моряков звучит в сеннике, а прогноз погоды на всех островах: Шетландских, Гебридских и Оркнейских, – передают на болотах. Великолепная поэзия! Хотя чтение, пожалуй, имело бы больший эффект. Из хельского молчания Грим бежал в мировые языки, ступеньку за ступенькой взбираясь на Вавилонскую башню. На тринадцатый день молчания, после безмолвной трапезы и скира на десерт, из его уст вдруг всплыло, словно непонятный пузырик воздуха на воде:

– Зис ис Би-Би-Си!

Они выпучили на него глаза. А он выпучил глаза на них. Упс! Что он натворил? И вдруг на губах Эйвис обозначилось подобие улыбки. Эти монолизовские щеки уже много-много дней так не изгибались. Ему снова захотелось увидеть ямочки на ее щеках. Ямочки! Какое слово отличное!

– Би-Би-Си!.. Хи-хи…

– Что ты сказал? – спросила она. Но без ямочек на щеках.

– Би-Би-Си-Сервис…

– А ну, малец, перестань чушь английскую нести!

– Что? Ты это понимаешь? – Эйвис никогда так раньше не разговаривала с отцом.

– Спасибо за угощение, – сказал он и встал.

Грим расположился в сеннике, зарылся с приемником в стог, чтоб звук не доносился в коровник: король, подданный и радиоведущий в сенной стране среди моря камней. Летом 1955 года Грим Хроульвссон был единственным жителем восточной Исландии, регулярно слушавшим «американца»[109]. Несколько дней назад он открыл частоту АМ. «The American Forces Radio». У них на Лаунганесе был дозорный пункт. Грим тотчас разлюбил европейские станции, а «Радио Рейкьявик» теперь превратилось во что-то только для бабушки. Наконец появились люди, способные одолеть Грет-тира сильного: Фэтс Домино и Пэт Бун. Мальчик слушал их песни – и не мог наслушаться. Он никогда не слышал ничего подобного. «Ай би хоум», – пели они, а потом вступал диктор с самым чарующим в мире голосом и въезжал в каждое слово, как американский автомобиль – в поворот близ барака во Фьёрде, а потом взвывал в темноте сенника словно утбурд[110] из камня альвов, а после начиналась следующая песня. А тексты у них были гораздо более «кручеными», чем висы Греттира, потому что у него хотя бы отдельные слова были понятными. А если стихи понятные – значит, они плохие. В стихах, которые сочинял папа, он ничегошеньки не понимал. «Ты с корки не стала ни бяше шеи…»[111] Сам он сочинил стихи в честь своей сестры и в память о собаке. Но эти стихи никуда не годились, были такими по-детски ясными: что хотел сказать поэт, было видно аж с середины хейди. А нормальные поэты не должны быть понятными.

Грим не смог и дальше молчать о том, что открыл Америку на сеннике коровника в Хельской долине. Приехали Данни с Йоуи на почтовом джипе. Грим спросил темноволосого, много ли он слушает радио. Да, иногда, по утрам, пока Хильд варит овсянку. Грим сказал: «Эх ты, а вот я целый день могу радио слушать!» – «А у брата Сигги второй раз была эрекция. Еще больше, чем в прошлый раз». – «А я по-американски петь умею!» Что? Как это? Грим утащил городского мальчика с собой в сенник, сунул руку в стог и включил «американца». Видеть радиоприемник Данни не мог, и он решил, что Бог забрал Грима к себе, а его тело оставил на раскрутку дьяволу: его друг весь засуетился, затряс головой, словно она болталась на теле свободно, а из его бурлящих губ раздался высокий ясный мужской голос:

You make

Me cry

When you said

Good bye

Ain’t that a shame

My tears fell like rain

Ain’t that a shame

You’re the one to blame[112]

Что это было? Что… Его друг пел – пел, шевеля губами, – или как? Губами-то он шевелил – а пел-то он что? ЧТО ЭТО ВООБЩЕ ТАКОЕ?!

– Так, это что за вопли?

Хроульв вошел в самый разгар «Ain’t that a shame», словно девятнадцатый век в шерстяном свитере: от его плеч шел лохматый свет, он тянулся за ним по пятам из коровника в сенник – клочки шерсти и травинки в бороде были подсвечены. Он пришел, чтоб исполнить соло на саксофоне? Не вполне. Грим тотчас метнулся в сено и выключил американское радио.

– Ты от всех этих радиовоплей рябым станешь! Где приемник?

– Вот… здесь.

Даниэль из Фьёрда смотрел, вытаращив глаза, как Грим из Хельской долины выкопал транзистор из стога и подал отцу. Фермер выхватил его у мальчика из рук, затем посмотрел на Данни:

– Йоуи уезжает.

Рыжебородый вышел на улицу с самой популярной в Америке песней под мышкой, а мальчики за ним. Фермер остановился во дворе и начал болтать с почтмейстером о видах на улов сельди; Грим подкрался к нему сзади и незаметно сменил настройки: с «АМ» на «ДВ».

Через два дня они встретились на самом верху Хельярдальской хейди возле большой каменной вехи. Для Грима дотуда было два часа пешком, для Даниэля – два с половиной. Хотя иные ради Америки проделывали гораздо более долгий путь.

– Привет!

– Привет!

– Я… я не мог. У меня… а ты давно здесь?

– Нет, только пришел.

– Он сломался? Не работает?

– Нет-нет, я просто тебя решил подождать. Радиоприемник лежал у его ног. Самый волшебный предмет. Грим нагнулся за ним, включил. Прибору потребовалось время, чтоб нагреться в зябком высокогорном воздухе. Радиоведущий окинул взглядом землю. Условия были вроде сносными: погода сухая, шикарная облачность, лишь несколько алых солнечных пятен низко над восточным горизонтом. Бекас напрягал крылья о воздух, словно ударник высокого полета – свои самые тонкие цимбалы, – пока в черном ящике не появился звук:

«…and, Dana, this is your Long Distance Dedication…»

Друзья – такие семилетние – сидели под вехой и смотрели на Восточноречную, Камнеречную, Лисьеречную и Ледниковую долины, Округ и величавые горы Дирфьётль в дальней дали; сейчас солнце лило золото на утесы, словно эти минуты нарисовал сам Кьярваль[113]. Но мальчики ничего этого не видели. Они видели лишь целый большой зал-барак, наполненный народом, где все танцевали и во время танца разговаривали, а некоторые, танцуя, курили, а у многих на плечах были погоны, как у военных, а у всех женщин были жутко красные губы, а на сцене был оркестр из восемнадцати человек, множество труб и тромбонов, а ударник черный, как баран с Межи, только рога не такие большие. А потом вышел певец – очень «крученый» брюнет – военный по имени Дикки Валентайн или что-то в этом роде и некоторое время пел. Потом трубачи затрубили со всей силы: они надували щеки воздухом. Но получалось у них все равно очень нежно: словно маленький «пук» из большого тела – как то, что иногда получается у папы по утрам, когда он нагибается под скатом крыши, чтоб спуститься с чердака, – а потом вышел Дикки Долинный и еще немного попел, а потом снова диктор, а потом – целая куча народу, и все кричали и пели, и еще кто-то как будто собирался указать им, куда им идти, а потом снова диктор, в этот раз немного взволнованный, а потом другая песня, и шуму и буйства в ней было гораздо больше, она прямо началась со стука, а потом вступил человек, который начал считать: «Раз, два, три…» (по крайней мере, так им показалось), и он как-то не пел, а считал дальше: «пять, шесть, семь», – а потом ритм убыстрился; они никогда не переживали подобного – этот ритм захватил их и потряс, схватил и затряс, чуть не выкатил из них сердце на камни, и они сами не могли понять, что чувствуют, просто смотрели друг на друга и собирались что-то сказать, но окаменели, – и тогда они просто улеглись на спину под вехой, уставившись в небо, а песня уносила их над миром. В мгновение ока все закончилось. Песня завершилась громом и треском, словно все барабаны и все другие инструменты разом попа́дали. А потом вернулся диктор – и не мог сдержать себя: он рассмеялся, и мальчики тоже начали смеяться: что-то произошло – и тотчас произошло снова, потому что диктор рассмеялся опять и почти заорал (краснухой он, что ли, заболел?). Он снова поставил ту же самую песню. Сразу же просто взяла и снова зазвучала та же песня:

One, two, three o’clock

Four o’clock rock

Five, six, seven o’clock

Eight o’clock rock

Певец снова начал считать – и тут мальчики уже не смогли усидеть на месте. Ритм тянул их за собой, словно марионеток, он начал мотать их туда-сюда – что здесь творилось? Они не могли сдержаться и брыкались ногами, выбрасывали вперед руки так часто, как только могли, колбасились и трясли головой, волосами.

Nine, ten, eleven o’clock

Twelve o’clock rock

We’re gonna rock

Around the clock tonight

И они тоже начали считать вместе с певцом, смотрели друг на друга со смехом, высчитывали друг друга, орали друг на друга, бесновались как могли. Они считали: «Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать, двадцать один…» Они досчитали до трехсот сорока трех – и тут ударная установка снова вся рассыпалась, вбежал диктор, запыхавшийся, совсем как они, двое мальчишек, случайно ставших свидетелями премьеры первой песни в стиле рок посреди Хельярдальской пустоши в июле 1955 года. Две минуты восемь секунд упорядоченного шума. Которым предстояло изменить всю культуру Запада. Они попытались отдышаться, держа руки на коленях (а перед глазами у них все кружилось), а затем выпрямились и увидели, что на пустоши начался камнепад: из вехи, из мелкощебеночных участков, с валунов покатились камешки.

А потом появилась Эйвис. Она приехала за ними на старом тракторе «Интернейшнл». Она помахала. Они подбежали. Грим подскочил к самому трактору и заорал на свою сестру, как дикий зверь:

– РООООК!

Она произнесла:

– А?

– РОКИДИКЛОООК!

– Ну, Грим! – Она повернулась на сиденье и окинула взглядом долину впереди. Ласковый вечерний ветерок сдул прядку с ее щеки на лоб. Эти темные глаза, эта белая кожа. Это лицо ценой в миллион долларов. «Интернейшнл» 41-го года выпуска. Она стиснула зубы, и в уголках рта у нее появились мягкие складки – одно из самых необъяснимых в мире явлений. Ей показалось, что с прошлого раза долина слегка изменилась. Она снова посмотрела и увидела, что рок-н-ролльщики уже влезли в прицеп, неистово голося. Она закричала сквозь тарахтение мотора:

– Мальчики! Сидите в прицепе смирно!

– Раз, два, три, четыре, пять – рок! – проорал Грим, и они снова принялись плясать как сумасшедшие, выкрикивая числа и вопя «РОООК!». В них вселился бес.

Глава 33

Сталин стоит на полке. Стоит на полке и машет толпе. Он уже двое суток подряд простоял там, маша рукой. Все остальные давно разошлись по домам. Кроме меня. Я лежу на койке здесь, в желтой комнате в Доме-с-трубой, и коротаю белые ночи с товарищем Сталиным. Он стоит там на высокой полке рядом со старым пропыленным подсвечником и каким-то непонятным кувшином. Порой он поднимает затекшую руку и машет, щурит глаза и почти улыбается. Как в старину с трибуны Мавзолея. Мои мысли маршируют мимо него, поднимают к нему глаза, одна за другой, никак не уймутся, так и катятся вперед по кроваво-красной площади.

Сталин стоит там один. Всех остальных он уже убил.

«Смерть одного – это трагедия, смерть миллионов – статистика»[114], – говорил граф Сосо. А нынешние историки добавляют, что на самом деле это число составляло восемьдесят миллионов. И в каждом из этих восьмидесяти нулей все население Исландии может уместиться четыре раза. Но душ, убитых им, было гораздо больше. И одной из них был я. Я – жертва сталинских репрессий.

«Здравствуй!» – говорю я ему. Он не слышит, ведь он так далеко. «Коба!» – зову я. Затем пробую: «Сосо! Иосиф!» А затем: «Сталин!» – но тут прихожу в себя и вспоминаю, что на нижнем этаже спит, а может, и не спит, Йоуханна. Какой съемщик неуемный. Съемщик с ума сбрендил. Громко зовет Стального среди ночи, – а за комнату-то не платит! На самом деле я не уверен, собирается ли она взимать эту плату. Когда сегодня вечером я поднялся к себе, она лежала в моей кровати, положив руку под щеку, а потом подняла на меня глаза и шутливо сказала:

– А ты с Давидом Стефаунссоном знаком?

– Да, встречался как-то, – ответил я, не зная, куда деваться, и в конце концов уселся в прогнившее трухлявое кресло с обивкой, стоящее напротив кровати. Она лежала там, словно маленькая девочка, которая пытается вести себя возбуждающе. Это было самое причудливое, что я видел в жизни. Престарелая малютка улыбнулась мне, словно лягушка, делающая карьеру. Разумеется, она ожидала, что я вскочу на нее, словно кобель на амурном свидании.

– Давид был красавцем.

Она действительно думает, что меня лучше всего завлечь именно таким способом?

– Да-да, он… был красивый.

– Да, это точно. А сейчас наш Давид совсем-совсем состарился, – сказала она и посмотрела на меня глазами, в которых было написано: «А ты – молодой». Сколько же ей лет-то? Восемьдесят?

– Не хочешь у меня на зиму остаться? – продолжила она.

– На зиму? Да… не знаю, – сказал я и попытался посмотреть в окно, словно ждал парохода.

– Ну, ты, наверно, в кровать лечь хочешь?

– Да, наверно… наверно. Я все-таки прилягу, – ответил я как можно более безучастным тоном – и заметил, что Сталин все еще стоит на полке. Не человек – бес. С этой чертовой грузинистой усмешкой. Я посмотрел на старуху – этот старый предмет на «моей» подушке. Она снова ухмыльнулась:

– Да, да, как хочешь, так и поступай. Я много места не займу.

– Что?

– Я много места занимать не буду.

Что же она за явление природы такое – эта старуха? Она часто заморгала, то поднимая, то опуская над глазами веки – двух престарелых бабочек. Я снова взглянул на Вождя. Как же он, бедняга, уменьшился. Я мог бы сейчас встать, взять его одной рукой и выкинуть в окошко. Но я бы не смог. Нельзя просто взять и выкинуть Иосифа Сталина из окна второго этажа.

– Он курит, – сказал я.

– А? – не поняла старуха.

Сталин стоял и не переставая курил, в промежутках сплевывая. Он стоял на трибуне Мавзолея Ленина вместе со всеми своими приближенными. На Красной площади, 7 ноября 1937 года. На праздновании двадцатой годовщины революции. Я стоял там, словно скандинавская мышь. Мы стояли там, словно сто тысяч мышей, и смотрели снизу вверх на кота – того самого усатого. Грузинского. А он окидывал стадо взглядом и выбирал из него… Внезапно к нам на помост поднялись двое военных, проложили себе путь наверх, к почетным местам, к маленькому лысому человечку с острым носом и прической, как у Наполеона, и увели его за собой на Мавзолей, к вождю. Кто-то прошептал: «Бухарин». Это имя было мне знакомо. Спустя полгода его расстреляли. А сейчас его подняли до самого трона. Кот разглядывал мышь.

Мы стояли там вдвоем: Кристьяун и я. Я и Стьяуни. Кристьяун Йоунссон. Он был на семь лет старше меня, надежный и сосредоточенный лидер Коммунистической партии у нас на родине, а здесь он находился по ее поручению в доме Коминтерна и выполнял функцию телеграфиста, которому в обязанность вменялось посылать вести домой. Вести-Москвести. Я восхищался им – а мне ведь совсем не к лицу восхищаться кем бы то ни было. Он горел идеей, он был сильный, веселый, всклокоченные светлые волосы – как языки пламени вокруг его огненно-красной головы, проворный, бодрый, танцор, жизнелюб, передразниватель – единственный на всю партию настоящий юморист. Славный малый. Обладатель настоящего сердца. Его имя было на устах у всех рабочих в Исландии после скандала вокруг «Новы» в Акюрейри в марте тридцать третьего[115]. Стьяуни Красный перерезал «белым» канат, который они использовали, чтоб оттеснить рабочих от причала. Когда после этого его обложили, он по ночам спал по два часа стоя, как гласил рассказ о нем, – до полной победы над «приспешниками работодателя». Что за окраска была у этих слов!

И как посвященный коминтерновец, он стоял на особом помосте, воздвигнутом рядом с Мавзолеем Ленина на Красной площади, в годовщину революции, на расстоянии голоса от самого вождя – короля-солнца, фараона, императора. И я – его соратник, рядом с ним, ребенок двадцати шести лет от роду, пишущий книгу. Что такое я был? Что я там делал? Я писал «Свет умиротворения». И изучал успехи коммунизма. Была большая демонстрация. Мы стояли там три часа, пока мимо нас чередой проходили Советы – их было жутко много. Мимо нас вышагивали заводы, воинские части, шахты, колхозы, школы, физкультурники, дети и женщины. Сто тысяч экземпляров суперрабочего Стаханова, победно улыбающегося в лицо социализму, загорелому прыщавому социализму с усами, бросающими тень на жизнь нас всех. И всем предписывалось стоять, скрестив руки на груди, чтоб никто не застрелил этого человека. Ведь такой риск мог бы отвлечь вождя, который, сощурив глаза, выбирал себе из толпы на этой бесконечной демонстрации лицо – жертву следующего расстрела.

C пепельно-серого неба падали мелкие тонкие снежинки, лоскутно парили в безветренном воздухе, подобно бумажкам, которыми американцы обсыпают своих героев (Бог благословлял революцию), а над ними клином летели военные самолеты, а другие летели низко над высочайшими башнями российской истории. Все это выглядело монументально, да только невероятно затянуто. Но мы не возмущались и стояли там три часа на пятиградусном морозе. Со спектаклей, которые режиссировал Сталин, уходить было нельзя.

– Что необходимо, так это полный переворот всего общественного устройства. Мы должны полностью расформировать его – только так мы добьемся диктатуры пролетариата. Все остальное – просто правократизм. А правократы прокладывают дорогу фашизму.

– А демократия? Разве не…

– По Ленину, так называемая демократия в капиталистических странах – чистой воды обман, способ угнетения. «Демос» значит «народ», и настоящая демократия – это власть народа, простонародья, пролетариата, это власть Советов, и в такой Совет должны входить хорошие люди. Такие, как товарищ Сталин, Вячеслав Молотов, Берия…

Мы сидели на жестких плетеных стульях в кафетерии отеля «Метрополь», пытаясь исхлебать из себя зябкость после этого мар-софона на Красной площади. Он учил меня. Я впивал в себя его слова. Разговаривали мы по-исландски, хотя к нам подсела невеста Кристьяуна, шведка Лена. Она была красивая, но на мой вкус какая-то слишком гагаристая: шея чересчур длинная, нос птичий, конечности тонкие. Честно говоря, я никак не мог отогнать от себя мысль, что у Лены Биллен телосложение какое-то, прямо сказать, буржуазное. Она даже одеваться по-пролетарски не умела: на стриженной под мальчишку голове – слишком парижистая шляпа, а с шеи свисают длинные жемчужные нити – я знал, что Стьяуни они раздражают. Очевидно, они когда-нибудь затянутся на ее шее. Я по временам улыбался шведской гагаре и рассматривал двухлетнюю девочку, которую она держала на руках. Крепко сложенная темноволосая девчушка. Ее звали Нина, и мне иногда казалось, что Кристьяун – ее отец, хотя мы это и не обсуждали. Наши умы занимали другие, более важные, вещи. За соседними столиками сидели партийцы в выходных костюмах – с такими удивительно железными лицами в этой царской обстановке – и молчаливые женщины, как и Лена, смотрящие в окно, на ноябрьски-серую Пушкинскую площадь, которую сейчас рьяно выбеливал первый снег. Сказав последние слова, Кристьяун быстро осмотрелся по сторонам. «Сталин, Молотов, Берия». Да, он произнес это с утвердительной интонацией, без тени иронии. Он приезжал в Москву уже в третий раз, сейчас прожил там десять месяцев и как следует насобачился быть всегда начеку. Одно неосторожно сказанное слово могло перечеркнуть двадцать лет работы. Я все еще пытался разобраться в этом.

– Кристьяун! У тебя есть какие-нибудь планы на вечер? – по-шведски спросила Лена.

– Да, с нами будет ужинать Эйнар. В нашей комнате.

Маленькая Нина уже давно спустилась на пол, а теперь захотела встать на стул между нами и Леной. Мать помогла ей, а потом громко и четко произнесла: «Встали, Нина!» – по-шведски, трижды, пока Кристьяун не велел ей замолчать, после чего боязливо осмотрелся вокруг. «Встали, Нина!» звучало опасным образом похоже на «Сталина».

– Здесь крайне важно уметь молчать. Только никому не говори! – однажды сказал он мне с серьезным лицом. Былая веселость немного сошла с него. Целое лето тому назад, в Сиглюфьёрде, он был самым юморным человеком Северной Исландии, и каждый вечер в отеле «Кваннэйри» перевоплощался в своего любимого персонажа – Буржуя Буржуйсона. Его лицо за секунду превращалось в жирную рожу спекулянта селедкой, который разговаривал как пожилой даун после трех стаканов: «Ребята, ну это, короче, не надо все время заниматься этой борьбой, понимаешь. Ведь единственная разница между нами – в том, что я толстый, а вы худые. А в остальном у нас с вами цель одна: способствовать обогащению Акционерного общества “Буржуй Буржуйсон”».

Однажды вечером у стойки бара показался знаменитый актер. Стьяуни: «Здесь вы видите нашего выдающегося актера. Когда он играет на сцене, то всегда выдается всем телом вперед и попадает в объектив!» Мы все засмеялись, а актер обернулся, а я пожалел его, а он подошел к нашему столику. «Ну вот, видите! Он и здесь подался вперед!» Я жалел всякого, кто собирался спорить со Стьяуни Красным. Он всех видел насквозь. И лицо у него всегда было таким красным. Но здесь, в Москве, он стал совсем другим.

Аксель Лоренс. Комната № 247, гостиница «Люкс», улица Горького, 10.

Даже я должен был называть его Акселем, даже если мы сидели одни в парке в тот последний летний вечер, когда я только что прибыл и только что рассказал ему исландские новости: все о столкновениях на причале на полуострове и разногласиях в партии. А завершил я одной из знаменитейших сентенций Буржуя Буржуйсона: «Что одному нажива – то всем хлеб». Он в ответ лишь помолчал, уставясь перед собой, а после этого сказал: «Да, приятно будет вернуться домой».

Мы сидели в одном парке на Садовом кольце в Москве осенью тридцать седьмого. Двое солдат правды в этой словесной войне, которая тогда велась в мире везде, двое по-вечернему взмокших исландцев, вознамерившихся поднять простой народ своей страны с помоста для разделки сельди в более возвышенные сферы, две запроданные души под памятником Гоголю. Но как можно было быть кем-нибудь другим, а не коммунистом, в тридцатые годы? В этом «Побоище при Гуттоу»[116] воздержавшихся не было. Лишь конченые подлецы могли безучастно стоять на своих балконах и смотреть, как внизу рабочий копает канаву для канализации – выгребает их дерьмо за одну крону в час. Никто не вышел бы равнодушным из жилища рейкьявикских безработных в годы кризиса – жилища без туалета и без душа, где все стекла были покрыты инеем, а из еды была одна лишь овсянка, даже на обед, и ее запах пропитывал пальто так, что разносился на всю улицу Лёйгавег. Быть коммунистом означало быть человеком.

И мы поехали на восток. В идеальное государство. В паломничество. Уверовавшие отправились в рай, чтоб их там ввели в курс дела. Как могли мы помыслить, что на самом деле оказались в аду?

Семь месяцев я жил в самой крупной в истории человечества империи тьмы – а вернулся с готовой рукописью целого евангелия об этой «воскресной школе, простершейся от Балтики до самого Тихого океана», в которой происходит величайшая в истории воспитательная работа и где директор «посредством марксизма выводит миллионы и миллионы людей из мрака глупости и отчаяния». Но на самом деле это был крупнейший спектакль в истории, спектакль, который обманывал не только зрителей, но и всех актеров, сценографов, осветителей, суфлеров, нашептывавших правильный текст. И даже сами главные герои присягали автору на верность в своих заключительных монологах, которые при всем том были чистейшим вымыслом, свитым из слепого помешательства отчаяния; они признавали за собой несуществующую вину, а потом их расстреливали под гром аплодисментов. А я сидел в зале. Десять дней я сидел и смотрел судебный процесс над Бухариным со товарищи, и мне даже в голову не приходило, что все это спектакль. Дьявольский паук сплел такую искусную сеть, что любая муха, угодившая в нее, сама продолжала плести ту же сеть – которая в конце концов раскинулась на пол земного шара. В центре паутины сидел Коба: один – в той пирамиде, на строительство которой затратил всю свою жизнь, задействовал половину человечества на воздвижении этого мавзолея самому себе – великому фараону в кожаных сапогах, – памятника на следующее тысячелетие.

Мы участвовали в этом. Мы клали свои слова на чашу весов. Мы двигали эти обтесанные камни. Мы полжизни потратили на постройку той пирамиды, которая называлась «коммунизм», во славу человека, который коммунистом никогда не был. Который полжизни потратил на расстрел коммунистов.

Каждому обвиняемому полагалось указать еще на пятерых. Всего за несколько лет вся страна стала виновна в сговоре против одного человека. Пирамида коммунизма была воздвигнута из ружейных патронов. Каждая пуля, вылетавшая из ствола, давала толчок еще пяти таким же; они вместе – двадцати пяти, а они в свой черед – ста двадцати пяти, а потом они превращались в шестьсот двадцать пять новых выстрелов, а те – в три тысячи сто двадцать пять. Пули летят быстро – и всего за несколько лет паутина была готова: диктатура страха простерлась от Минска до Якутска с запада на восток, и от Архангельска до Ташкента с севера на юг.

Коммунизм был пирамидой пороха.

Во время переписи населения тридцать шестого года пятнадцати миллионов советских граждан недосчитались. Пятнадцать миллионов мух сплели собственную паутину. В моей книге было всего восемьдесят тысяч слов. Но под каждым из них похоронен человек. Я покрыл восемьдесят тысяч убийств.

«Сказка на востоке». Книга, которую я лучше бы не писал. Однажды, много жизней спустя, я взял ее в библиотеке и потерял. Много лет я исправно получал напоминания о несданной литературе. О незнании в литературе. Штраф за эту книгу я выплачивал с удовольствием. В конце концов я принудил себя подготовить переиздание. «Исправление языка и стиля» – так это называлось в предисловии. «Исправление жизни» было бы точнее. Я и впрямь был настолько сам себе противен, чтобы согласиться на это? Нет ничего грустнее, чем когда восьмидесятилетний старец пытается исправить былые грехи юности. Это было летом 1989 года. Осенью рухнула Стена. Паутина разлетелась в клочья за пять минут. Но мухи все равно так и остались дохлыми.

Как я мог дать такого маху? Мне дали попутешествовать, я много ездил по Советскому Союзу зимой 1937–1938 годов, но единственные слова, которые я подобрал для этого общества, больше всего напоминающего ад на земле, были – «воскресная школа»! Уже за одно это меня следовало бы расстрелять. Разве я не должен был раскусить великий обман? Но на самом деле все говорили согласно сценарию автора. На самом деле «диктатура пролетариата» вся была сосредоточена в руках пролетарского диктатора. На самом деле отзываться о нем плохо было запрещено. На самом деле смеяться над ним было запрещено. На самом деле любая оппозиция была недозволенной. На самом деле понятия «снисходительность» и «свобода слова» просто не существовали. На самом деле некоторые писатели были запрещены. На самом деле некоторые писатели были расстреляны. Но на самом деле они, видимо, были бездарными. На самом деле Рождество было запрещено. На самом деле запрещено было все, кроме разрешенного Партией. На самом деле товары первой необходимости были в дефиците. На самом деле в одной комнате спали по десять человек. На самом деле все разговоры прослушивались. (Даже невинное любовное воркование парня с девушкой посреди ночи. Всегда кто-нибудь да не спал. И горе тому, кто скажет что-нибудь нелестное о Сталине во сне.) На самом деле Партия уничтожила то, что называется личной жизнью. На самом деле вся твоя жизнь была только во имя Партии. На самом деле даже в туалет люди ходили ради Партии. На самом деле большинство, если бы ему позволили, насрало бы на эту Партию. На самом деле людей бросали в тюрьму только за одну реплику о том, что, мол, в Копенгагене улицы чище, чем во Владивостоке. И на самом деле по этим улицам бродили самые затрапезные оборванцы, каких я встречал в жизни, – а я ведь бывал и в Неаполе, и в Палермо. Впрочем, мой приятель Аксель Лоренс сообщил мне, что с моего последнего приезда, осени тридцать пятого года, их количество существенно сократилось. «Грязные люди» в основном исчезли, сказал он. Чистки пошли на пользу.

Да. На самом деле люди исчезали средь бела дня. На самом деле в один прекрасный день и Аксель исчез. И с тех пор о нем не было ни слуху ни духу. В день после его ареста я обнаружил, что дверь комнаты № 247 заперта. И опечатана. Я поспешил прочь по коридору, вниз по лестнице и не успел спуститься и выйти из холла, как уже успел забыть, что вообще встречался с г-ном Лоренсом. Но эту дверь я никогда не забуду – и длинный коридор отеля «Люкс», и эти желтые стены, этот красный ковер и эту блестящую деревянную дверь с опечатанной ручкой, этой ручкой… Дверная ручка шевелится. Ей-богу! В дверном проеме виднеется старуха. Она стоит на площадке, слегка приоткрыв дверь, я вижу один ее глаз, он слегка поблескивает в мансардном освещении, она поводит носом по-кротовьи… Ей-богу, она ненамного выше этой дверной ручки. Что ей, черт возьми, надо? Я смотрю на нее. Она смотрит на меня, как будто думает, что я ее не вижу. Это довольно-таки нелепый момент. А потом она наконец говорит, при этом не открывая дверь шире:

– Ты спишь?

– Нет.

– Заснуть не можешь?

– Нет.

Она открывает дверь в комнату пошире и становится на пороге.

– Хочешь, я тебе помогу? Помогу заснуть?

– Нет-нет. Мне… Я легко засыпаю…

Я вру как сивый мерин. Я с радостью переспал бы с этой бабкой, если б мне был обеспечен хотя бы час сна. Часовой перерыв от этого бесконечного военного парада у меня в голове. Она входит в комнату: голова держится на плечах ровно. Белые волосы ниспадают на лоб. Глаза – на меня.

– Как красиво, когда ты лежишь… Хорошо ты в кровати устроился.

– Да?

– Что может быть красивее, чем мужчина, лежащий в постели! – говорит она, ковыляет к моему изножью и некоторое время смотрит на мои ноги. – А какой… Какой у тебя размер обуви?

– У меня-то? Номер сорок два.

– Сорок второй размер?

– Да.

– Сорок второй… да-да. Должно подойти. Должно подойти, – она неспешно подошла к окну, посмотрела на улицу – на Фьёрд и фьорд.

– Он, родимый, так и светится.

– Да.

– Так и светится, родимый, – пробормотала она, обращаясь к дохлым мухам на подоконнике, смела часть их серым жестким пальцем. Затем повернулась, не смотря на меня, и сказала:

– Одна тысяча девятьсот двадцать три. Это было в одна тысяча девятьсот двадцать третьем. Бьяртни. Бьяртни Боргарфьёрдец.

Старуха скрылась за дверью, но моментально вернулась вновь:

– Боргарфьёрдец. А как ты там сказал – сорок второй?

– Да.

– Да. Слушай, я проверю, подойдет ли. Проверю, подойдет ли.

Затем она удалилась на площадку и заковыляла вниз по лестнице. Я подождал, пока все затихнет. А потом вышел. Была красивая белая позднеиюльская ночь. Я отправился на горный склон и сел там. Оконечность фьорда была закрыта с юга большой крупновершинной горой, заслонявшей вид на море. Кажется, эта гора называлась Стержень. Тишина была полная: ни мышь, ни птица не пискнет. Фьорд – как глубокая чашка, до краев налитая штилем. Я некоторое время сидел так, окидывая взглядом городок. Я обнаружил, что люди, которые сидели на этой горе в предыдущие дни, до сих пор там. И хотя они были далеко, мне показалось, будто они смотрят на меня.

В мире нет ничего прекраснее исландской летней ночи. Когда солнце играет в прятки, закатившись за гору или мыс, и мы спокойно, медленно считаем до ста, пока оно не выходит снова. А пока не вышло – свет ровный, рассеянный и нейтральный; кажется, он исходит не с неба, а от самой земли: каждая кочка, камень и утес, тун и каменистая пустошь как будто светятся, как будто излучают отсвет того света, что вбирали в себя весь день. Ночь становится днем, она не предназначена для спанья; ты выходишь посмотреть совместную выставку мироздания и жизни: над тобой небо, белое, как чистый лист, и на нем кто-то весьма небрежно накалякал облака – вышло торопливо, зато душевно и убедительно: они излучают легкость, доступную лишь настоящим мастерам, а вокруг тебя очерчен горизонт: горы, дали, пустоши, море. Но сегодня ночью это все ласково. Волны морские улеглись, замкнулись: теперь они бурлят во сне под гладкой поверхностью. Ветра небесные заползли в ущелья и норы и не спят там, держа глаза открытыми. И ледники утратили свою студеность и теперь открываются взору, словно белейшие головки цветов: свежераспустившиеся сердцевины гор.

Такова исландская летняя ночь. Такова она и здесь, в узком фьорде. Сегодня ночью все хорошо. И все тихо. Я мог бы услышать, как растет трава вокруг меня, да только она не растет, а посмеивается.

Я снова перевел взгляд на людей на склоне. Их охватило какое-то беспокойство. Хотя не было слышно ни шума, ни крика, я увидел, как двое начали драться. Что это за люди? Вот перед большой горой показался маленький кораблик, он медленно, но верно плыл во фьорд, рассекая штильную поверхность воды килем, а тишину – тихим тарахтением мотора. Это было прекрасно. Корабль глубоко сидел в воде: его трюм был полон. Может быть, и селедкой. Сельди в бочке среди ночи. И еще одно место, где ночью люди были как сельди в бочке. Ночной поезд из Киева – шумная громыхал-ка. За окнами – смоляно-черная Белоруссия. Отдельно стоящая бревенчатая избушка пронеслась по направлению к блаженной стране; а поезд ехал в другую сторону. Тряска была слишком сильной, чтоб можно было писать, но я так и не смог стряхнуть с себя прицепившегося дурно пахнущего простого мужика, который ввалился в мое купе: бородатый кот в сапогах, пьяный в стельку. Лишь в пьяном виде русские обладали свободой слова. Это было что-то вроде неписаного закона: за сказанное во время попойки не убивали. (Нечто похожее существовало и у нас в Исландии.) Это была явно какая-то традиция еще с царских времен. Вот оттого-то они так много и пьют. Полдороги до Минска он рассказывал анекдот – на немецком. Я раньше никогда не слышал, чтоб о Вожде так нелестно отзывались, и, честно признаться, мне стало до смерти страшно сидеть в этом купе.

– Ну вот… Сталин… Сталин, короче… Ну, Сталин, ты его знаешь… Ну вот, он, значит, купается в реке, в Волге, ну да, или еще какой-нибудь там реке… Это анекдот такой, короче, в общем, ты понимаешь… Ну, анекдот… Ну, в общем, он… короче, его подхватило течением, и он, значит, стал тонуть… Ну, Сталин… И почти уже потонул… Ну, сам подумай, товарищ… Вот Сталин… Но только там проходил… проходил какой-то мужик деревенский, и он, короче… В общем, спас Сталина… На берег выволок… Тут Сталин и говорит: «Я Сталин…» Вот прямо и сказал… Короче: «Я Сталин; проси у меня чего хочешь!» А тот мужик… В общем, мужик попросил… У него было такое желание… В общем, он попросил, чтоб Сталин никому не рассказывал, что он его спас. Потому что… Потому что: «Меня же тогда просто убьют!» Хе-хе-хе, «меня же убьют». Хе-хе-хе…

Я этого юмора не понял. А он хохотал, как целый Смехоград:

– Ну, он Сталина спас… тот вообще плавать не умел… А мужик его спас, а вот зачем спас, ха! НА КОЙ ЛЯД ОН ЭТУ СВОЛОЧЬ ВООБЩЕ СПАСАЛ, А?

Пьяный кот в сапогах поднялся со своего сиденья, занес надо мной кулак, а потом рывком распахнул окно и проорал в ночную мглу:

– СТАЛИН! Я ТВОЮ ЗАДНИЦУ ПОДЖАРЮ И РУКАМИ СЪЕМ!

Поезд замедлил ход, и где-то в ночи раздался собачий лай, а затем ружейный выстрел. Я в испуге перебрался в другое купе, но из-за этого влип еще больше, когда проводник обнаружил, что я не на своем месте. Меня едва не высадили на ближайшей станции. В таком случае я бы выпал из великого Сценария и кончил бы так же, как Стьяуни. Как, черт возьми, людям пришло в голову, что можно управлять страной, в которой четверть населения – суфлеры, призванные следить, чтоб их сограждане не перепутали текст? И что это за такой вид людей, которых устраивает, что их работой на всю жизнь будет – следить за работой других? Посредственность захватила власть во всех сферах и породила низость. Советский Союз – общество, поставленное с ног на голову. Здесь люди, которые в других странах ночевали бы в канализации, стояли у власти. Бандиты и разбойники сидели за столом во дворце, а умнейшие ученые и мыслители эпохи мучились на дыбе в темницах. Когда все стены рухнули, кандидатов в президенты набирали по тюрьмам.

В Болшево нам устроили экскурсию в тюрьму. Это, очевидно, была образцовая тюрьма. Угол для провинившихся детей в воскресной школе. Столовая там была шикарная, больше всего она напоминала станцию московского метро, и заключенные сидели там за столами и ели под скрипичными пассажами Чайковского высоко под потолком; и наше внимание обратили на то, что им дозволяется читать прессу. Мы кивнули головами: я, сотрудник шотландской газеты, двое финнов и датчанин, и целая делегация болгар. Но когда хозяин – местный партейный конек – проговорил минут двенадцать, шотландец легонько толкнул меня: многие заключенные делали вид, что не замечают нас, и продолжали читать газеты. Но тут мы заметили, что один из них, седеющий интеллигентный человек с желтоватой кожей, держал свою газету вверх ногами. Он обнаружил, что мы заметили его, посмотрел из-за газеты, и наши взгляды встретились. После этого я вспоминал этот взгляд раз в год. Он говорил: здесь все перевернуто с ног на голову. Здесь все шиворот-навыворот. Здесь темень средь бела дня. Не ври. Не рассказывай у себя на родине, что здесь все прекрасно. Смотри на меня. Не ври!

Я видел эти глаза каждый год на протяжении двадцати пяти лет. Мне потребовалось двадцать пять лет, чтоб понять, что́ же они говорили. «Не ври». А я врал. Я честно пересказывал все, что наврали мне. Я врал. В уголовном деле истории я был лжесвидетелем. Я писал икону дьявола. И за это меня наказали.

Сталин был чистейшим злом, дьяволом в человеческом облике. Он приказывал расстреливать своих лучших друзей с особыми церемониями и не приехал на похороны собственной матери: «Ух, не стану я из-за этой шлюхи в южные горы мотаться; хотя сейчас сидеть с ней рядом все равно лучше, чем когда она была жива». Он производил хорошее впечатление. Аккуратно причесан, опрятно одет. Я здоровался с ним. Я пожимал ему руку.

На мероприятии в московской опере, которое, по-моему, называлось «выборы», мы с Акселем слушали его речь. Ее я целиком поместил в своей «Сказке» вместе с описанием «кремлевского гения» на две страницы. На трибуне Вождь держал себя очень уравновешенно и, очевидно, совсем не волновался в связи с предстоящими выборами. Ему повезло: против него никто не хотел баллотироваться. Он назвал это «самыми свободными выборами в мире». Всем предоставлялась свобода проголосовать за него. По окончании заседания нас всех пригласили в проходную комнату с высоким потолком – настоящий Версаль, – с толстым узорчатым ковром. Здесь собрались делегации со всевозможных планет в солнечной системе социализма. Все сплошь по-школьному выглядящие люди, похожие на учителей. Один за другим – провинциальные директора школ – чистюли из Виборга, Ольборга, Хельсингборга – в круглых очках и с ленинской лысиной. И все с партийными кличками, например, Отто, Феликс, Ян или Карл. Революция пожирает своих детей – но сперва дает им имена.

Толпу охватило молчание, когда в зал вошел Иосиф, ненадолго остановился, познакомился с собравшимися, пожал им руки и тотчас исчез. Лишь по чистой случайности его познакомили со мной и Алексом: «А это коминтерновец из Исландии и молодой писатель, который пишет книгу о Советском Союзе…» – «Здрасьте», – сказал я, словно придурок всех времен и народов. Он ничего не ответил. На его лице ничего не отразилось. Он не улыбнулся. Но посмотрел в глаза. Со спокойствием и сердечностью человека, знающего, что он может приказать убить тебя. Я, вытаращив глаза, уставился на его кожу, обезображенную борьбой с прыщами. От него пахло крепким табаком. И он пожал мне руку. Сталин взял мою руку. Схватил за руку. Как при аресте…

Пятьдесят лет спустя эта рука у меня все еще болела.

Глава 34

Я лежу под скатом крыши в желтой комнате, уставший после долгого дня в Сибири. Небо льет из своих чаш.

Я устроился на работу. Депутат Тоураринн нашел для меня кое-какую плотницкую работенку во Фьёрдской хижине. Там ремонтируют старый дом, который называется «Сибирь». Здесь все очень смешно. Плотник из меня, разумеется, никудышный, но они задействуют меня, чтоб соскабливать старую краску с оконных рам и дверных косяков и вытаскивать старые гвозди. Я работаю с двумя стеснительными темнобровыми пареньками. Дотуда четверть часа ходу вдоль вечно гудящей телефонной линии, протянутой по хейди, и меня все время сопровождает одна и та же сбрендившая крачка, которая постоянно пикирует и пытается клюнуть меня в голову. Разумеется, ее мучит ностальгия. Работа, конечно же, убийственно скучная, но я решил месяцок потерпеть, чтоб быть в состоянии отдать депутату долг. На самом деле я порядком запутался в этих денежных делах, потому что до своего отъезда в столицу депутат попросил меня одолжить ему денег из одолженного, чтоб рассчитаться с Риккой. Иногда я столуюсь у нее: больше ради впечатлений, чем из-за голода, – когда общество, в котором я пребываю в Доме-с-трубой – Сталин все машет, а Ханна все пляшет, – начинает сводить меня с ума.

Но иногда ради этой малютки я ем вместе с ее птахами: кашу с изюмом, кровяную колбасу с изюмом и булки с изюмом. Судя по всему, она сидит на одном изюме, как и дрозды, которых она прикормила: она выставляет полные миски этих сластей на крыльцо несколько раз в день. Птицы прекратили есть что-либо другое. Разжирели, обнаглели, и сейчас, под конец лета, они стали протискиваться сквозь полуприкрытые окна, когда их миски пустеют. Повсюду на полках, столах, стульях – белые кляксы: от изюма у них небольшое расстройство. А она пристает ко всем, кто мужского пола. Теперь она поджидает меня у окошка гостиной, когда я возвращаюсь с работы, с дымящейся чашкой чая и изюмным хлебом. Я принимаю приглашение на чашку чая – и замечаю белую кляксу на одном плече у нее, когда она накрывает для меня на стол. Затем она гладит меня по щеке, а потом сама усаживается, и я наблюдаю, как она вяжет крючком минут двадцать, а потом говорит:

– Одна тысяча девятьсот двадцать три.

Я лежу здесь под крышей и слушаю, как дождь барабанит по рифленому железу. Дождинки падают над целым регионом. Нигде не осталось ни сухой пяди туна, ни незакапанной крыши сарая. От каждого камня, каждого столба прочерчена мокрая прозрачная линия до небес длиной в два километра. Когда-то я ударял по этим серебряным струнам своим пером, а сейчас просто лежу под крышей, намозолив руки, и слушаю, как капли обрушиваются на кровлю. Сотня тысяч щелбанов с небес. Но это не те же самые капли, что падают на плечи хельярдальского фермера – на его полупромокшие шерстяные плечи.

Хроульв шел через кочкарник, вереск и мхи, траву, лежащую ниц, колокольчики, костянику. Кочки. Качки. Старик-фермер в галошах. Что он делал? Он и сам не знал. Он проверил ограду, бросил взгляд на озеро и услышал вой, доносящийся из сенника сюда, до самого Мощнявого кочкарника, и на миг ему показалось, что собака вернулась с того света, – но, конечно же, на самом деле это выл мальчик. В него вселился бес. Эти вечные завывания по утрам и вечерам, хух. Фермер получше затолкал вывороченный ком земли под расхлябанную проволоку одной ногой и поплелся дальше вдоль изгороди – дальше под новые капли дождя. Нет ничего лучше, чем идти по земле. Нет ничего лучше, чем когда тебе в последний раз дают пройти по своей земле.

Капли дождя падали на его спину, словно в губку. Этот человек не мог промокнуть. Ему не бывало холодно, и тем более – жарко. Этот человек был единым целым со своей землей. А сейчас он ее потерял. Он проиграл свою войну длиной в целую жизнь – вой ну со временем и с обществом, глупостью и прихотью, волнением и веком – этим сбрендившим веком, который прихлопнул его, как чашка – муху. И как бы ты ни старался, все твои мечты, вся твоя работа, твои крылья в конце концов налетают на стенки этого века. Эпоха – ножны, а твоя жизнь – меч. Шагнешь вон – и все. Или станешь бессмертным, или тотчас погибнешь. А Хроульв всю жизнь продержался за гарду этого меча. Кто готовится к худшему – как раз при нем и живет.

Откуда приходит неудача? Может, она входит в состав времени? Стоит за его спиной и порыгивает наружу между секундами? Или она просто выползает на сушу, как невинный тюлень из моря? Жирная безрукая неудача, глаза которой пялятся с огромной глупостью? Затем она ковыляет за тобой на холодную хейди – чудище с легкими и рыбьим хвостом?

Кто-то, что-то: эпоха, братья, отец, утес в Широкой долине, луна над заливом, сама жизнь – подложили в его душу мертвого черного коня, а потом прибавили к нему восьмерых мертвых щенков, старую студенческую фуражку, английскую мину, сто пятьдесят овец и троих баранов, а теперь еще – одно выкрикнутое в сеннике слово: «Папа!» Оно порой раздавалось в этом душном зале – его душе, и эхо отдавалось в мине, так что та потом еще долго гудела, хотя на нее и положили три весьма рогатые туши. Он с размаху бросил на них еще ягненка и взгромоздился на краденые, закаменевшие мешки удобрений, которые он тоже там хранил, и какое-то время не отрываясь смотрел на труп Слепца, а потом от души плюнул в открытую студенческую шапочку на полу, наполовину в маслянистой лужице, натекшей в этот вредный для души сарай (отнюдь не рай). Каждый человек – это здание. Абсолютно каждый – это забетонированное, но непокрашенное здание в триста квадратных метров, с цокольным этажом, чердаком и просторным подвалом. Каждый человек, который ходит по земле, одновременно ходит и по этому зданию. Вверх или вниз по лестнице, по длинным коридорам, моет полы, подметает, выглядывает на улицу, прибирается или топит печку.

Хроульв проплелся вверх по лестнице – подгнившим от сырости ступенькам, из своего темного дома-свалки на цокольный этаж. Там полы были сухие, но холод почти такой же, как и в подвале, и во всех лампочках кончилось электричество. Он шел по коридору, пока не набрел на хворающую проказой дверь, еле висящую на рыжих от ржавчины петлях, толкнул ее. В комнате шел дождь, а на пол постелили мох, вереск и кочки, траву, павшую ниц, колокольчики и костянику. Кочки… Он вышел в кочкарник.

Девчонка – она оклемается. Да-да. А вообще-то ей надо было бы схватить ружье и прострелить мне ногу. Тогда мне точно бы полегчало. Когда что-то пожирает тебя, нет ничего лучше штук эдак двадцати дробин в ногу. Просто чтобы отвлечь внимание. Да-да, хух. Может, эти придурки разлюбезные меня завтра вообще повесят. А так этого бы не было.

Дождинки падали на козырек кепки с глухим звуком: аккомпанемент ко всей его жизни. А сейчас она кончилась. Общество победило отшельника. Он потерял свою землю. Как бы лучше сдаться? Кричать, пока тебя силком отволакивают в машину? Повесить голову и молчать в ответ на все вопросы? Или все отрицать и говорить, что чувствуешь, как народ тебя поддерживает? Или поступить как Ньяль, который просто лег спать в своем подожженном доме? Или поступить как Адольф – взять с собой в постель бомбу с часовым механизмом? Или взять и сбрить свою рыжую бороду и начать слушать рок-н-ролл?

И ты превращаешься в лошадь. Даже у побежденной лошади есть гордость. Лошадь никто не жалеет. Хроульв стал лошадью, совсем прекратил разговаривать, «спасибо за угощение» он в последний раз произнес полмесяца назад, а однажды он два часа простоял у стены, не сводя глаз со своей земли. А второй день он стоял, повернувшись задом к ветру. С двумя другими оставшимися клячами. Стоял с ними у конюшни в укрытии, где не дуло, и думал. Разве что траву не щипал.

Последний день в Хельской долине. Это была странная мысль. Но он знал, что после этого дня здесь уже никто не поселится. Насколько он знал старого собственника этой земли, тот ни за что не поступил бы так сам, да сейчас никто и не обзаводился собственным хозяйством, если только его не заставляла упрямая жена или деспотичный отец, да и то не в таком месте, вдалеке от населенных пунктов. И если будущее логически вытекает из настоящего, которое только и знает, что сидеть в доме, и у которого только одни сплошные домашние тапочки, домашние животные, домашние мастера и домашние аресты, – в ближайшую тысячу лет здесь вообще никто не станет селиться.

Обрекать землю на запустение – все равно что терять близкого друга. Только хуже. Ведь умерший умер и уже прожил жизнь, возможно, и не совсем впустую, а такая долина, такая земля продолжит существовать – но уже лишь для того, чтоб давать ветру поиграть травинками. Обрекать такую землю на запустение – все равно что покидать того, кого любишь, когда любишь и когда он отвечает тебе взаимностью. Так никто не поступает. Поэтому самый тяжелый разрыв отношений в мире – разлука с долиной.

Хроульв уже превратился в лошадь, но все же у него забилось сердце от этой огромной мысли, когда он в свое последнее утро вошел в сенник. Такое слишком велико – человеку одному не под силу это понять. Человеку одному не под силу – когда это хотят отнять. Рассматривание своей земли заняло у него целых пять минут. Затем он пошел в коровник и пристрелил теленка Пятнашки.

Эйвис было все равно. Она только радовалась. К черту эту долину проклятую, которая вполне оправдывала свое имя. И да, продать это все барахло, трактор, прицеп, лошадей, коров, кур, кухонную утварь, кровати, печку и что там еще… Дни самообвинения прошли, и теперь она видела вещи в ясном свете, она позволила себе простую злость. Да! Скоро она уйдет от этого человека, вырвется из рук своего мучителя и из этой смирительной рубашки природы, этой холодрыги, в которой даже траве было непросто расти, а некоторые сугробы не сходили даже в самый разгар лета. Да! Там, где лето было не красным, а синим от холода и где даже ягодки шикши покрывались мурашками. В последнее утро она доила коров с неистовой силой. Свобода! Вечером она станет свободной. Какая невероятная мысль! Новая жизнь во Фьёрде! И эта жизнь была вовсе не плоха. Она напевала самую новую песню, которой ее научил брат, почти приплясывая, пока несла подойник с молоком в дом. «Хаумачизтэ догги инзе виндоу?» В этих бедрах проснулась женщина. Голова стрижена под мальчишку в духе рок-времен. Брат услышал, что она идет, и дважды тявкнул после припева. Они вместе прослушали десять причудливых современных песен. И она обещала завести ему новую собаку. Когда они приедут во Фьёрд. Виса, милая Виса!

Но где они будут жить? Отец отвечал только «хух». Эйвис думала, что первое время они будут у Тоурда, но чересчур переоценила этого своего старшего брата: из его отсутствия сплетни сплели интересную сказку. Под стеной загона для овец: «Слышь, а твой братец Тоурд ваще гениально управляется с ножом, селедке голову отрубает с расстояния шести метров, целоваться будешь?» Но когда дошло до дела, братец Тоурд оказался обыкновенным выпивохой, ни на что не годным, да и к тому же уехал на Фареры, да и Морской дом был не самым лучшим местом для маленькой семьи, пусть даже такой странной. На первых порах они будут жить в Зеленом доме у Турид Бек. Они – это она, он и бабушка. Так она решила. А что будет делать этот драконище, будь он неладен, этот рыжебородик плешивый, она не знала. Да ей было и наплевать. Она с ним не разговаривала. Он не разговаривал с ними. «Я говорил с Руноульвом», – услышала она его фразу, обращенную к бабушке, что бы она ни значила. Разумеется, он хотел, чтоб они жили в неотапливаемом английском бараке на Косе или в каком-нибудь сарае для сушки рыбы класса «люкс». А может, он и вовсе расщедрится на просторную пещеру на Разбойничьей лаве. К чертям эти горы, эти хейди, этот вечный пронизывающий ветер! Ей нестерпимо хотелось моря и штиля, и домов, и освещения, и отопления. В последние дни она не думала ни о чем, кроме белого чистого пододеяльника и белых блестящих, густо залакированных оконных рам, которые видела в Зеленом доме. Каково это – жить так круглый год?! Более того: там в кухне был кран, а из него текла горячая вода! «А-а, у Беков в семье издавна водилось колдовство всякое», – говаривала Душа Живая.

Турид была крупная серьезная женщина лет пятидесяти, которая в свое время так часто ходила на похороны, что перестала носить обычную повседневную одежду, а ходила все дни в черном национальном костюме. Кожа у нее была молочно-белая, холодная и сырно-мягкая и ложилась ей на лицо складками – свисала брылями с подбородка, как будто ее было с избытком. В целом лицо у нее было в хорошем состоянии, ведь его всю жизнь держали в доме, а вот ее душа была холодным соленым морем. В море у нее погибли муж и четверо сыновей.

– Посмотры сама; это задныя комныта.

Голос у нее был усталый. Пронзительный, словно у лебедя в небесах, и за каждой фразой следовал всхлип из легких. С ней жили ее невестка-телефонистка с двумя детьми и мужем, ушедшим в море, и пожилой сумасшедший брат, Гейрхард Бек, который в юности повредился в уме из-за сильной несчастной любви: тогда у него появилась навязчивая идея, что он внебрачный сын Наполеона Бонапарта. Их семья происходила с севера, с Равнины, и там бытовала легенда, что французский барон со шхуны в конце девятнадцатого века заночевал там на хуторе в непогоду. Когда от двадцатилетнего Гейра ушла любовь и вышла замуж в столицу, он сделал попытку утопиться в море, но на берегу его настигло это откровение, и он написал той девушке письмо: она действительно собралась отказать французскому дворянину? Впрочем, выглядел Гейри хорошо: на вид он был просто молчаливым седым мужчиной, но его выдавали штаны: они были слишком короткими – международный символ сумасшествия.

Когда Турид по пятницам уходила на кладбище в длинном черном пальто и национальном костюме, казалось, что она – героическая, хотя и не совсем типичная вдова исландского моряка. Но на самом деле Турид Бек была одной из немногих женщин в Исландии, кто зарабатывал на жизнь литературным трудом. Даже я забыл про это, когда увидел в кооперативе рекламу:

«Стук в дверь» – новый захватывающий любовный роман Яны Хансон, автора умопомрачительно популярных книг об искательнице приключений Рите Бекер – «Женщина в перчатках» и «Грезы о мужчине» в переводах Турид Бек.

Грезы о мужчине. Наверно, это была одна из тех причин, по которой девочка не могла спать в последние ночи в хижине на высокогорье. Она стала женщиной. Она взяла инициативу в свои руки. Четырнадцати лет от роду, конфирмованная, повзрослевшая, оставившая страшное событие далеко позади. Вне поля зрения. Как ни парадоксально это звучит, ей казалось, будто на самом деле ничего и не произошло. Она едва помнила это. Да и не пыталась вспомнить. Она никому об этом не рассказывала: ни Герде, ни бабушке, и уж тем более ни брату Гриму. Никому, кроме врача.

Окружным врачом во Фьёрде был американец по имени Дональд Т. Эммерич, один из троих солдат, которые осели в стране, женившись на исландках. Крайне располагающий к себе человек из тех доверчивых, которыми укомплектовывают симфонические оркестры. Также он преподавал в музыкальной школе и каждое воскресенье выступал в церкви с концертами: сидел там один на хорах и играл на английском рожке – коротко-раздутой разновидности гобоя. Однажды вечером я сидел там и слушал, как он интерпретирует печаль Эйвис в звуках. Эти воскресные концерты врача были подобны медицинским отчетам истекшей недели.

В комнате с белыми стенами Дональд сказал ей с американским акцентом, что это называется «изнасилование». Ему пришлось повторить четыре раза, пока она не поняла это слово.

Девочка с высокогорья никогда не слышала разговоров об изнасиловании – но, конечно, она знала об изнасилованиях все: у нее в крови их было семьсот – унижения матерей и праматерей. Она даже знала, что делать в случае изнасилования: покинуть тело. Душа отлучалась, покуда тело переживало самые худшие моменты. Это было только чуть-чуть больно, а в целом все нормально. Он мне ничего не сделал, потому что это не я, я не здесь. А когда я вернусь сюда – я буду прежней, чистой. Ничто не может победить добрую душу. Ничто не может запятнать чистую деву.

Но жизнь – строгий учитель, она требует от нас приходить на все уроки, даже те, которые нам разрешили пропустить: в последующие недели происшествие в сеннике не давало Эйвис покоя, словно шаловливый чертенок, впрыгивало в ее сознание с крыши коровника, из сточной канавы, поджидало ее за углом конюшни, нашептывало ей из подушки по вечерам. В решающий миг ей удалось выйти из тела, но сам этот миг никуда не исчез: и сейчас он приходил к ней маленькими порциями по пять раз в день. Большой кусок лучше всего нарезать помельче. И постепенно ей удалось проглотить его весь. Она неделю не вставала с постели, на вторую неделю ей было больно садиться на скамеечку для дойки, в третью она страдала запорами, мало ела и молчала. Когда тело забыло все – она тоже забыла, вытолкнула искаженное лицо отца прочь из своих мыслей и больше не видела его, а за столом смотрела в свою тарелку или на мальчика. Она больше не видела отца, хотя и сидела с ним за одним столом каждое утро и каждый вечер. А почему она попросту не ушла? Порой она спрашивала об этом теленка. Теленок отвечал своими большими глазами: я уйду раньше тебя.

И постепенно для нее все начало проясняться. Она уже не смотрела на вещи большими, но примитивными телячьими глазами. Сейчас она видела: то, что с ней случилось, относится к сексу – это слово она слышала от Данни возле кладбищенской ограды на Болоте; тогда она слышала его впервые, однако поняла, что оно означает, хотя само слово было непонятным, в нем жили нагота и первобытные инстинкты, как будто это был тайный пароль к самой жизни, суровое слово – но она знала, что в нем также скрыта болезненная нежность. Холодное слово для горячего явления. Жесткое слово – для мягкости. Именно так он ее и одолел: суровый – на мягкое, закаленный – в ее святая святых.

Даже звери не смотрят на секс своих родителей. Никто не хочет лицезреть те низменные инстинкты, которые вызвали его к жизни. И никто не хочет, чтоб ему пришлось стонать от тех же самых инстинктов. Изнасилование собственным отцом – самая ужасная участь для девушки. А она это испытала – Эйвис. А после этого жизнь была простой. Этим летом в долине было много смертей. Целое поголовье овец, бараны и собака. И ее детство. Она сама похоронила его тайком. А врач сыграл на английском рожке.

Память – как болото. Тяжелые вещи она поглощает, а маленькие и красивые оставляет на виду: взору открывается белая пушица. Но кто попытается поднять со дна старый лом или трактор, тот сам потонет.

Глава 35

Они приехали на трех джипах, одном грузовике с платформой и четырех тракторах с одним прицепом: как будто на Хельярдальскую пустошь явилась целая армия. И заняла эту землю.

Погода была в соответствующем стиле. Семь ленивых ветров гнали каждый по шестнадцать кудрявых облаков к восточному краю небес. Солнце без особого рвения бросало на них свет. Таков был август в Исландии. Лету больше не хотелось ничем заниматься.

Последний раз принудительный аукцион в этой высокогорной местности проводился в 1923 году, когда Йенса с Мелкоозера выволокли из дому в исподнем белье, и он при этом распевал «Прекрасен наряд отчизны». Старики до сих пор смеялись над этим.

Нет ничего веселее, чем быть свидетелем невезения другого – особенно если этот другой – давний знакомец. В нас встроено какое-то проклятое предвкушение, какая-то гадкая радость при виде унижения наших друзей перед нами. Съехалась вся округа. От председателя с Болота и до торговца из Лисьеречной долины. Правда, сислюманн удовольствовался тем, что прислал двух уполномоченных: Сыра Харальдссона и его ассистента.

«Да, прекрасен же был “наряд отчизны” у Йенса с Мелкоозера, когда его из дому выгоняли, хо-хо», – сказал какой-то старик из-под стены пристройки. Там стояло несколько человек, они курили сигареты: Сигмюнд с Камней и двое смеющихся мальчишек с Верхнего Капища, а еще этот широконогий старик, держащий руки в карманах. Бальдюр с Межи тоже стоял там, но не курил, а к углу подошел старый Эферт с Подхолмья, у которого теперь были трость и шляпа, и ходил он медленно, с открытым ртом и сильно перекошенным лицом; он подплыл к углу пристройки, словно человек в посмертной маске. Мальчишки вытаращили на него глаза, а старик тем временем продолжал рассказывать про Йенса. На фермера с Подхолмья кто-то нахлобучил весьма городскую шляпу, но вид у него был все такой же деревенский. Сейчас он наконец закрыл рот, сжал челюсти, но потом снова открыл и издал одно долгое: «Ааа?»

– Ишь, какие мы шикарные стали: и шляпа, и трость! – сказал Сигмюнд.

– Да, хе-хе, – раздался голос старого кота. – Не каждый же день в нашей местности моцион проводят.

Мальчишки с прыщавыми лбами похватались за животы, чтоб сдержать смех. Сигмюнд усмехнулся:

– Моцион? Ведь это же аукцион!

– Ааа?

– А что со здешним «Фармаллом»? – спросил Бальдюр с Межи.

– Хе-хе… А с мальчиками-то что? Живот прихватило? – спросил Эферт, глядя на подростков.

– Да это, небось, от курения, – ответил широконогий старик, которого звали Ауки с Брода.

– А-а, хе-хе, а вообще-то гораздо лучше видеть, что молодежь курит, как нормальные люди, а не жует эту свою резинку как дурачье…

Подростки не собирались взрослеть; им это тоже показалось ужасно смешным, и у них прихватило живот во второй раз, а один закашлялся.

– Ай, будь здоров, приятель… – сказал старик с Подхолмья.

Над ними резко распахнулось окно кухни. Из него раздался пронзительный женский голос:

– Сигмюнд, ты табак покупаешь?

Грузный фермер с Камней обернулся и поднял голову к полуоткрытому окну:

– Нет-нет, меня Ауки сигаретой угостил.

– Да? А он тебе дал две?

Фермер ей не ответил. Они увидели, что Хроульв идет из овчарни через тун.

– Ага, вот и он, голубчик… – сказал Эферт.

– Я спрашиваю: он тебе две дал? – повторил голос в кухонном окне.

Они молча смотрели, как приближается согбенный фермер. Хроульв ненадолго зашел попрощаться с хутором, помочиться в сенник. В Исландии был такой старинный обычай: фермер, уезжающий со своей земли, мочился в сенник. И тогда в ближайшем будущем на этой земле якобы становилось невозможно хозяйствовать: в последующие три тысячи лет все лето шли дожди. Он медленно и тяжело прошагал через тун, а они стали переминаться с ноги на ногу. Две собаки выбежали на тун навстречу фермеру, понюхали, ощутили запах побежденного, удрали от него, сунули морды в траву и стали искать более приятный запах. Сигмюнд выбросил окурок, а мальчишки продолжили посасывать свои сигареты, наморщив прыщавые лбы, скрестив руки. Внутри них все еще бурлил смех, словно будущая тошнота.

– Сигмюнд! Я тебя спрашиваю! – снова раздалось из окна кухни.

Один из мальчишек посмотрел на окно, затем на Сигмюнда. Летний работник с Брода принес самогон в темно-зеленой бутылке и отдал Ауки. Они пустили бутылку по кругу. «Эх, хорош!» От фасада дома с подветренной стороны в безветренном воздухе струился особенный запах: восхитительный табачный аромат образуется, если курить на улице при девяти градусах тепла. Собаки разнюхали какой-то ранее неизвестный ароматный путь и переместились чуть дальше на тун, а рыжебородому уже немного осталось дойти до дома. Как идти мимо друзей, когда твоя жизнь выставлена всем на посмешище? Хроульв подошел к ним, как заходит в круг людей лошадь: глядя прямо перед собой, но не смотря ни на кого из них, остановился перед ними и слабо испустил ветры, плюнул, отер бороду рукой.

– Здравствуй, Хроульв, дорогой! – сказал Бальдюр с Межи.

Это было худшее, что фермер слышал на своем веку. Он ощутил в животе, как будто что-то очень ценное выбросилось с высокого утеса с громким криком, который по мере отдаления становился все тревожнее. Он разговаривал с желтым одуванчиком, растущим на белозагаженной стене дома:

– Покупатели пришли?

– Э, нет, хе-хе… с чего бы им приходить, – отозвался Эферт.

– Во всяком случае, ты – прямо весь из себя купец, хух, при шляпе и трости, – сказал фермер из Хельской долины, посмотрев на своего приятеля.

– Ах-хе-хе, при шляпе и трости, хе-хе… шляпе и трости, – ответил обладатель шляпы и трости.

– Попасть в такую ситуацию крайне неприятно, а факты таковы, что исход бывает разный, – сказал Бальдюр, исполненный понимания и сострадания, – но, насколько я тебя знаю, ты после этого наверняка воспрянешь духом.

Эти люди были «креповые хозяева»[117]. Эферт уже два года ни кроны не выручал за шерсть этих своих драных овец, а Бальдюр по уши закопался в каких-то грядках, в чем-то таком неурожайном, репе и редиске, или как их там, но это, в общем, понятно. Человек, у которого из скотины – одни лисицы, наверно, собственную голову-кочан на грядку посадил. А Сигмюнд вот-вот умрет. Это уже за версту видно. На ухе черное пятно. На нем ночь поставила свою метку, укусила. Что же он до сих пор копыта не отбросил? Эта жужжалка несносная с Камней его вот-вот доконает своей скупостью, сухощелка несчастная!

– Ну что, Хроульв, все на продажу идет: и скотина, и машины? – спросил Сигмюнд.

– Хух, да, так и есть… – сказал Хроульв и скривился так, что стала видна щербинка в зубах, затем подошел к стене, наклонился и сорвал одуванчик, с которым недавно говорил. – …Да, все-все, кроме вот этого. Его я себе оставлю.

Они посмотрели на него. Этому человеку цветок был совершенно не к лицу. Хроульв поглядел на одуванчик в своем веснушчатом кулаке, но вспомнил, что лошади цветов не собирают, и отшвырнул желтый бутон, и смутился, как смущаются мужественные мужчины: скакун запинается о кочку, кит глотает поплавок от сети, после этого у них вид становится дурацкий. Потом он сказал: «Кофе попейте» и скрылся за углом, отступив на двор.

Йоун Гвюдмюндссон вышел из коровника, словно удивленный страус: высокий, долговязый, как будто не властный над собственными конечностями. Уши большие и тонкие, как фарфоровые чашки. На длинной тонкой чешуйчатой шее торчали белые волоски. Весь его вид говорил о том, что обладать таким телом нелегко. Он прие хал с юга. Бывший и теперешний владелец Хельской долины. Он продал эту землю Хроульву, а сейчас вновь заполучил ее с помощью добрых людей. Йоун не приезжал сюда с лета тридцать восьмого года, когда он забирал тело своего умершего отца. Хроульв услышал, как он сказал: «А вот эти постройки?», вытянув шею в сторону овчарни с сенником. Он обращался к своему юристу – коварному усатому малорослику, Сыру и его ассистенту. Они все вместе вышли вслед за ним из коровника. Хроульв собрался было войти в дом, но тут во двор вышел председатель с Болота вместе с шофером Аусбьёрном – обладателем мускулистых ручищ, его товарищем Скегги, старым Гисли с Верхнего Капища и двумя повесами-мальчишками, которые еще не обнаружили Эйвис. А она-то куда подевалась?

– Здравствуй, Хроульв. Ну и живописно у тебя тут стало! – сказал Гисли, широкогрудый, тонконогий, похожий на бекаса.

– Ну что, не пора ли нам начать? – раздался голос Сыра, приближавшегося к ним. Они все поздоровались друг с другом. Юриста звали Стейнар. Ассистента – Мариноу Л. Картльссон. У каждого человека свое имя. Йоун подал Хроульву руку; он был на целую голову выше него, и сказал, что ему самому жаль, что все закончилось именно так, но, мол, ничего не попишешь, это было неизбежно, – и прибавил, что здесь предстоит «заняться разведением лошадей».

– Ху.

По закону проводить аукцион должен был хреппоправитель[118], но, когда дошло до дела, оказалось, что никто не знал, кто был хреппоправителем Хельской долины. Поэтому его решили выбрать на месте. Выборы были тайные, а избирательным участком служил сарай для динамо-машинки. Победил Йоуханн Магнуссон с Болота, набрав тринадцать голосов. Два бюллетеня были пустыми, и один голос получил Хроульв Аусмюндссон из Хельской долины. Неловко-то как! Кто это надо мной так насмехается, хух! Хреппоправитель из Йоуханна, может, вышел бы и хороший, но распорядитель аукциона он был никудышный.

Эйвис спустилась с чердака со своей подругой Гердой и потаскушкой Хоульмфрид с Камней. Они все сошли вниз по лестнице, жуя жвачку. Камне- и Холмофрид рассказывала им обо всем, что недавно произошло на танцах в Бармахлид. Свейнн Магги Морской завалил ее в кочкарнике, а потом спросил, можно ли и его другу тоже. Она спросила, кто это, а он ответил, что его друг Ранни, у него заячья губа, а так он отличный парень, а она может, если хочет, на время процесса закрыть глаза или зажать ему рот. Она сказала «олрайт» и подождала его между кочек, пока Свейнн Магги Морской сбегал за приятелем. Потом он заплатил ей двести крон – «а я ведь и не просила». Она просто не знала, что так можно, и сейчас призывала своих товарок подумать насчет такой подработки, которая открывала для молодых девушек светлые перспективы. «Честное слово, там же делать ничего не нужно, просто ноги пошире раздвинуть – и… Да. А еще это почти не больно. А вас уже трахали?» – Хоульмфрид посмотрела на них – ее курносый нос и детские щеки казались бесконечно далеки от секса. Эйвис покраснела и посмотрела на Герду, которая только еще больше выпучила глаза. «Виса, ты покраснела. Тебя уже заваливали». – «Нет…» – «Да я же по тебе вижу; а кто это был? Баурд-агроном?» – «Да я даже не понимаю, о чем ты говоришь!» – «Чуингам хотите?» – «Да. А у тебя есть? Откуда?» – спросила Герда. «Меня Свенни угостил», – ответила Холмофрид и дала им толстые пластины жевательной резинки в зеленой обертке, под которой была фольга. «А каков он? Братец Додди говорит, что мама однажды уронила его в бочку с селедкой». – «Я могу с ним поговорить. Наверняка он с радостью согласится вас потрахать. Он очень найс». – «Найс? А что это?» – «Ну, просто… славный парень». – «А разве ты в него не влюблена?» – «Ну конечно, нет, я же с ним уже была».

Три жующие розы. Спускаются по лестнице. Такую картину пока никто не нарисовал. В кухне было полно женщин. Эйвис удивилась, заметив, как они раздражают ее бабушку. Она склонилась над плитой и сказала: «Нет, слушайте, я тут кофе варю». Гейрлёйг: «Девочки, вы ничего не хотите съесть?» Нет, они жвачку жуют. А когда жуешь чуингам, то даже разговаривать невозможно, куда уж там есть хлеб и сдобу! Они вышли из кухни. В проходе стоял учитель Гвюдмюнд. Красно-пятнистый непорочный юноша. Что он здесь делает? Подруги оставили Эйвис с ним.

– Здравствуй.

Она вынула жвачку изо рта.

– Здравствуйте.

– Это, конечно же, «хлеб нуждающихся».

– Что?

– Так поступают только в случае крайней нужды. Мы все это понимаем.

– Да мне все равно. И не надо нас жалеть. Я только рада.

Что? Это та же девочка, что минувшим летом стояла в Доте?

И уже жвачку жует! Они оба на секунду опустили глаза на жевательную резинку в ее руках. Ах, какой он жалостливый! Какой он добренький и занудный! И как она целую зиму могла по нему с ума сходить? Вы только посмотрите на эти дурацкие красные пятна у него на щеках! Конечно, никакие это не засосы, это он краснеет от застенчивости. Он побывал в Копенгагене, и все, что он там сделал, – это измерил высоту Круглой башни. Что он знал о жизни? Он знал ее высоту, ширину и вес, но никогда не касался ее руками. Она заметила, что во дворе двое мальчиков смотрят на нее. Прибежал братец Грим и взволнованно спросил: «Ты жевалку жуешь? Настоящую? А откуда?» – «Фрида угостила». А потом они умчались – он и Данни – на двор договариваться с проституткой. Холмофрид взяла с них деньги в сеннике. Они должны были одновременно сосать ее соски. «Но тут же молока нет», – сказал Данни через три минуты. «А кто я, по-вашему, – корова какая-нибудь?»

Пятнашку вывели из коровника, словно арестантку. Собаки вернулись и с любопытством шныряли между людьми, вставшими во дворе полукругом от пристройки до коровника. Перед грузовиком с платформой поставили деревянный ящик, и Сигмюнд помог новоиспеченному хреппоправителю взобраться на него. Йоуи вперил глаза в клочок бумаги, который держал. Значит: «…сейчас. Первый номер – корова Бедняжка…» – «Громче! – прокричали из-под пристройки. – Нам не слышно!» Итак: «…сейчас. Первый номер – корова Пятнашка, двести крон». Ассистент Мариноу держал корову на веревке, накинутой на шею, а она без конца вскидывала голову, словно ей казалось, будто ее оценили чересчур низко. Слюна и язык. Эйвис почувствовала, что, наверно, ей на этот аукцион не совсем наплевать. Пять летних сезонов, каждое утро, каждый вечер доила она эту скотинку. Она посмотрела на отца. Он сидел возле сарая с динамо-машинкой, у наполовину врытого в землю резервуара с нефтью, и казалось, он отключил себе связь с этим событием; смотрел он прямо перед собой, как бы сквозь людей, вглубь своего загона… В дверях коровника показалась Хоульмфрид. Грим и Данни прошмыгнули мимо нее и с любопытством заняли места во дворе.

«Сто девяносто крон!» – сказал Оускар, сын Бальда с Межи. «Сто восемьдесят!» – выкрикнул Гисли с Капища. Новый хреппоправитель рьяно заморгал глазами под толстыми очками, посмотрел на замызганную бумажку у себя в руках. Не знаю, мол, правильно ли вы поступаете, но «сейчас… Согласно моим… цена коровы – двести крон[119]». «А? Что он говорит?!» – «…начиная от двухсот». Кажется, люди не до конца поняли, в чем заключается смысл аукциона. «Двести крон!» – сказала тогда Хоульмфрид с Камней. Корова заревела, и люди уставились на эту малорослую девушку с громким голосом, длинными волосами и неприличным, пухлым телом, стоявшую в дверях коровника с гордым видом и жующую белоснежный жевательный табак. «Еще чего!» – шикнула на нее мать. «У меня есть деньги», – ответила та. «Я говорю: еще чего!» Маульмфрид перешла через двор и встала рядом с дочерью. «Двести десять крон, если девка будет в придачу!» – прокричал летний работник с Брода, и все засмеялись: они уже немного выпили, и настроение у них улучшилось. Так вот: «…сей-час… если никто не предложит лучшую цену…» – говорил Йоуи еще и еще раз, таким тоном, каким обычно произносят «ну вот» и который все одинаковит: «Раз, два и…» – он хотел объявить, что корова продана девушке с Камней, но ее мать спросила его: «Ты что, больной?» – и затолкала свою Фриду в коровник, где у матери с дочерью произошла громкая ссора. Спорили скупость и расточительность. Единственное, чему эта непорочная дева научила свою дочь, – это предусмотрительность.

Пятнашку продали Оускару с Межи за двести крон. Эйвис проводила корову взглядом, когда ее вели мимо отца и дальше на тун, а там привязали в повозке, – она почти жалела его. За три минуты на Скважине с Камней рыбак-селедочник с заячьей губой заплатил столько, сколько ее отец зарабатывал тяжким трудом двух зим и двух лет. Значит, такова «цена коровы». Она подняла глаза и посмотрела на Хельярдальскую пустошь: облака напоминали развернутые рулеты. Какое странное сюда пришло время! Потом она снова заметила, что младший паренек с Межи все еще смотрит на нее. Может, ей надо дать ему завалить себя, чтоб снова выкупить Пятнашку для папы и бабушки?

Гисли с Верхнего Капища купил почти все вещи фактически за бесценок. Эферт купил одну лопату за пять крон. «Ах, людей надо подверживать в трубную минуту». Мальчишки опять похватались за животы. На этом аукционе не было ничего интересного, кроме того, что происходило в штанах у этих подростков, которые молча следили за каждым движением Эйвис, словно советские разведчики. Она чувствовала на себе эти глаза – и позволяла взглядам вращаться вокруг нее, подобно голубым и карим планетам, – но старалась ненароком не заглянуть в них; эти пареньки полностью превратились в детородные органы, с гривой надо лбом и жидковатой порослью на щеках, она даже не знала, как их зовут. Их имена пока только вылуплялись у них изо лбов. И почему у них такие ужасные прыщи? «Прыщи от похоти», – сказал брат Тоурд. «Телячьи прыщики», – сказала бабушка. Она не поняла ни того ни другого. И все же – к собственному удивлению – она начала думать и прикидывать, что ей стоит допустить этих мальчишек до себя всего два раза, и она заработает достаточно денег, чтоб хутор остался за папой, а бабушка оставалась в долине, а братец Грим и дальше радостно слушал в сеннике свое американское солдатское радио и подпевал. Это было так странно. Так странно думать об этом вот таким образом. Это заняло бы у нее всего день, от силы два. А может, Фрида и Герда согласились бы пособить ей. Они начали бы сбор средств на благотворительные цели и одно воскресенье полежали бы в хельярдальском сеннике, раздвинув ноги. Тогда бы, конечно, они в два счета выкупили свою долину, все стало бы как раньше. Какое странное сейчас пришло время!

Почему она задумалась об этом? Как это пришло в голову? Она покраснела – именно в тот момент, когда смешливый мальчишка с Верхнего Капища прошел мимо и укрепился в своей догадке, что она влюблена в него, – и отогнала прочь эти глупые мысли: все равно отец уже забрал весь ее пыл. Что она вообще задумала? Может, ей хотелось стать солдатской шлюхой? Явно нет. Она же не как Фрида. Нет, уже ничего не спасти. Эту долину уже уничтожили, и все знают, кто это сделал, – подумала она, предоставляя аукциону идти своим чередом.

Когда распродали все, кроме домашней утвари: и коров, и лошадей, и кур, и трактор, сенокосилку, сеносгребалку, сбрую, седло, молочный бидон, подойники, тачку, навозные лопаты, телегу и два вьюка сена годичной давности, в которое помочились, – тут уже настал вечер. Люди проголодались. Солнце пробивалось сквозь тучи и теперь светило людям прямо в лицо, бросая горизонтальный свет на пустые животы. Душа Живая пооткрывала все свои шкафы и вынула каждый кусочек съестного, который нашла. Все равно их ни к чему хранить. Последний ужин в Хельской долине был накрыт во дворе. Столы вынесли из дома, Гейрлёйг покрыла их скатертью, и женщины выставили на них все, что нашла бабушка: восемь батонов кровяной колбасы, солидный кусок акулятины, четыре бутылки коровьего молока, трехгодичный объеденный копченый окорок, четыре вяленые пикши 1951 года, свежесваренные, вкупе с миской полуостывшей картошки, буханку хлеба, масло, печенье, сушеную рыбу, капельку скира и две большие горячие кастрюли: в одной было четыре литра овсяной каши, в другой – столько же какао-супа. Пиршество в Хельской хижине. Во дворе. За этим столом царило весьма итальянское настроение, хотя все, по исландскому обычаю, стояли: стульев не нашлось ни для кого, кроме самых пожилых мужчин. Мухи быстро украсили скир и рыбу. Как весело кого-нибудь объесть и по миру пустить! Фермер из Хельской долины стоял и смотрел, как Эферт жует кусок копченого окорока; на миг их взгляды встретились – старые друзья, – а затем усатый кот кивнул с перекошенной редкозубой улыбкой. У Хроульва не было аппетита, и он вошел в дом, поднялся на чердак и начал шарить в кроватях, пока народ с куском акулятины в руке и кашей в животе брел за угол дома, чтоб полюбоваться на игру красок на западном краю неба. Красивый закат хорошо способствует пищеварению. А в августе закаты самые красивые. Когда облака как следует выдержали в духовке лета, тесто поднялось, формы стали кучевыми и солнце освещает их тесные мягкие ряды, словно подсветка в витрине магазина, в итоге получается пышная сдоба.

Трудно было скрыть, что после еды люди все еще были голодны. И как зачарованные смотрели на небесные сласти на горизонте. Эта долина была безнадежна. Хотя в ней съели все, люди все равно покидали ее голодными.

Солнце зашло за край хейди, и Йоуи опять вскарабкался на ящик. Сейчас начали продавать вещи из дома, мебель и кухонную утварь. Все это вынесли на улицу. Все, кроме печки и старухиной кровати. Она развалилась у них в руках, стоило им лишь прикоснуться к ней – как будто держалась только на ее сне, – и сейчас лежала, словно схлопнувшееся легкое, на полу в зияющей пустотой спальне. Кровати на чердаке были приколочены гвоздями. На дне одной из кроватей Хроульв нашел старую бумагу, спрессовавшуюся в папье-маше: это были две исписанные убористым почерком страницы, сложенные во много раз, – письмо: «Милая Йоуфрид! Любимая моя. Я знаю, ты не можешь знать, как я скучал…» Он перелистнул на последнюю страницу, почерк был шнурообразный, он его не узнавал, а в конце было подписано: «Все относительно, кроме любви. Тысячу раз целую! Твой Л.».

Ху х.

Шоферы попытались раскачать старую печку, такую черную и такую шведскую, – но она была для них слишком тяжела и к тому же крепко застряла в углу. «Ах, эту выставлять на продажу и смысла нет», – еще раньше сказала Душа Живая. Сейчас она вышла с деревянной поварешкой в руке посмотреть на аукцион. И за каждую вещь хреппоправителю назначали все бо́льшую цену. Бальдюр и Эферт не могли поделить датские напольные часы с маятником, а Ауки с Брода купил двадцать семь номеров «Ежегодника овцевода». Но никто не хотел табурет, на который Хроульв обычно складывал одежду. «Я возьму», – сказала Маульмфрид. Хроульв слышал это через полуоткрытое окно, хоть он и сидел в самом дальнем углу чердака на длинной кровати, поделенной натрое, и глазел на сучки в досках ската крыши напротив. Каждый из них был как лицо. Они были до боли знакомы ему.

Новый владелец долины, банкир Йоун Гвюдмюндссон, решил не покупать ничего из домашних вещей, так как не видел в этом никакой выгоды: здесь предстояло обустроить большую ферму для лошадей. Разумеется, он собирался меблировать дом заново. Да, конечно, ему потребуется мебель более крупная, чем старой Алле. Но все же ассистенту Мариноу удалось навязать ему печку. Наконец распродали все, но тут Сыр Харальдссон заметил поварешку в руке старухи и захотел, чтоб ее выставили на продажу последним пунктом. «Э-э, тогда горе будет, ее моей матери альвы подарили», – соврала старуха. Эта поварешка была ее свадебным подарком. Двадцатилетний Тоурд с Холма вырезал ее для своей невесты; она носила ее на своем переднике шестьдесят шесть лет, помешивала ею в двадцати четырех тысячах кастрюль овсяной каши. Эта поварешка была так же близка ей, как мизинец или безымянный палец. Но юрист все равно взял ее в руки и стал оценивать эту кожисто-мягкую вещь – но тут из коровника вдруг вышел какой-то наглец, с победоносным видом потрясая над головой приемником:

– Радива! Радива!

Это был Бранд с Подхолмья, ненормальный сын Эферта и Берты. «Радива сене!» Он протянул приемник Йоуи и, корча рожи, отступил далеко назад от «радива сене». Хреппоправитель положил приемник на ящик. Ну, мол, я не знаю, «сейчас, допустим, четыреста крон». Грим вырвался вперед из толпы и уставился на приемник, побагровев. Кто проболтался? Данни? Данни, зараза! И как дурачок с Подхолмья смог найти его в сене? Он не мог… это не должно быть… это было…

Грим твердым шагом подошел к аукционисту через весь двор, взял приемник под мышку, а дальше не знал, что делать; на него напустились двое человек: «Эй, дружочек!» Непроизвольной реакцией мальчика было – включить радио. Прошло несколько секунд, прежде чем оно ожило. Он пятился прочь от Сыра и Мари-ноу и кричал им: «НЕТ!» – а потом из американского радио грянул совершенно неистовый рок: гитара, саксофон, пение: «I’m like a one-eyed cat / Peepin’ in a sea-food store…» И наступающие, и вся толпа – опешили. Они не ожидали такого ужасного шума. Что это? Мальчик почувствовал, что ошеломил их, и продолжил в том же духе. Вдруг как будто у него в руках очутился святой дух: он внезапно начал качаться, колбаситься под музыку, трястись и ломаться, мотать головой, лягаться ногами. Толпа смотрела на него в изумлении. Что это такое? Он сунул радиоприемник своим землякам. Они отшатнулись, как от злого духа. В мальчишку кто-то вселился? Вот он положил приемник посреди двора и начал ломаться и дергать ногами пуще прежнего. Он явно совсем взбесился. Под его ногами дымилась земля. И сейчас он орал на всех участников аукциона, которые отшатнулись еще дальше к стене пристройки, к коровнику:

I SAID SHAKE RATTLE AND ROLL!

I SAID SHAKE RATTLE AND ROLL!

I SAID SHAKE RATTLE AND ROLL!

I SAID SHAKE RATTLE AND ROLL!

Сыр выражал волю многих, а может, и всех, когда осмелился приблизиться к этому дьяволенку и громко и четко сказать:

– СТОЙ!

И они подошли к мальчику и попытались его схватить, а он упал и съежился, накрыв собой приемник, от чего шум несколько поутих, а потом громко разревелся.

Шлюзы открылись. Долина наполнилась слезами. Грим жил на свете семь лет. Семь тощих лет. И сейчас все накопленные за это время слезы хлынули.

Бедняжка родимый. Эйвис склонилась к нему, попыталась утешить брата, но не смогла унять этот плач, который вдруг разлился, словно большая река, исток которой зародился семь лет назад и которая вбирала в себя месяцы, ручейки, речки и годы, и сейчас затопляла косы и пески и целый двор на хуторе.

Плакать полезно. Но не перед толпой из тридцати человек. От этого слез только больше. И он плакал-плакал, и только пуще плакал из-за того, что так много плачет. Слезный потоп.

В каждый прожитый день жизнь изготовляет одну слезинку и откладывает ее в сторону, копит их, чтоб иметь запас на черный день; время проходит, а черный день все не наступает, – но вот в один прекрасный день эту плотину прорывает. Вот какой это был плач.

Грим никак не мог понять, отчего это он вдруг в решающий миг сломался перед всей округой, и ревел в голос целых полчаса. Его папа спустился с чердака и погладил его по голове. Сейчас они впервые с прошлого раза посмотрели друг другу в глаза: он и Эйвис. Короткий взгляд, три килограмма тяжести. Мальчик почувствовал это и принялся реветь еще сильнее, Хроульв внес его в дом. Бабушка выколдовала откуда-то чашку какао-супа, хотя в долине все какао закончилось и в печке огонь остыл. Грима посадили на буфет и позволили держать радио при себе; Эйвис обняла его, а народ смотрел на него: мол, бедненький мальчик. «Это скверно, когда в тебя вот так кто-то вселяется», – сказала старуха. Затем люди снова вышли: пора бы и честь знать. День уже закончился.

– Да, я такого отродясь не видала. Это как будто сам дьявол масло сбивает.

На улице спускались сумерки. Молодые парни погрузили коров и стулья, кур и матрасы на платформу грузовика, который пригнал Гисли. Остальное сложили в тракторный прицеп, и люди набились в него же и в машины, и сзади на прицепное устройство. Эферт с открытым ртом сидел за рулем «Фармалла», Берта сидела на поддоне, как в седле. Эйвис и Грима посадили на задние сиденья джипа Йоуи, рядом с Гейрлёйг. Данни тоже был там и в основном смотрел в окно с виноватым выражением на лице. Йоуи помог Душе Живой сесть на переднее сиденье, она взялась обеими руками за дверной проем и сказала: «Нет, лучше я как следует соберусь», и снова заскочила в дом. Может, она захотела в последний раз увидеть Отшельника из запотевшего окна кухни. Она пошла вдоль вереницы машин: джипов трех марок, тракторов «Фармалл Каб», «Интернейшнл» и «Фергюссон», дымивших выхлопными трубами в вечернем безветрии, и люди смотрели на нее: старуху в сапогах, колготках и платье до колен, в грязном платке на голове и переднике, который она забыла снять. Народ провожал взглядом эту крошечную старушонку, которая быстро прошла мимо прицепа и платформы – стесняясь, что заставляет всех ждать, – и скрылась в пристройке.

Мальчишки стояли на платформе сзади и озирались в поисках Эйвис: может, она в прицепе? Да, вот ее отец. Нет, она в джипе у Йоуи, сказал один из них. И все они стали окидывать взглядом долину, озеро, тун, склоны, все было таким пустым, и все они подумали одну и ту же мысль: Как такая негодная долина взрастила такую красоту? И у всех появилась дрожь в коленках.

Она могла бы продать одну ямочку со щеки и купить дюжину таких долин. А может, она уже обе свои ямочки продала? Сегодня они их не видели – или как? Правда, раньше они и не подходили к ней так близко. Они посмотрели в глаза коровам и продолжили думать об этом, но расспросить друг друга они не могли. Подростки о ямочках на щеках не говорят.

Старуха задержалась дольше, чем обещала, и Эйвис забежала в дом, чтоб помочь ей. Было так странно входить в пустую постройку. Грустно. Она нашла бабушку лежащей на своей старой кровати, сейчас рухнувшей на пол. Душа Живая улеглась в нее и сейчас лежала навытяжку, положив обе руки на грудь и крепко держа свою ненаглядную поварешку. Эйвис сразу все поняла: бабушка была мертва.

Белые пожелтевшие стены были на удивление гладкими. Оконное стекло таило в себе матовую запотевшую тишину. Душа осела на стеклах. Эйвис стояла над бабушкой и смотрела в эти глаза: открытые, застывшие, и сейчас уже бессмысленные. Душа Живая из них исчезла. Она простилась со своим сердцем. Девочка миг постояла в нерешительности, а затем посмотрела на потолок и увидела последнее, что видела бабушка, пропустила один удар сердца, подошла к окну и не думая начертила на запотевшем стекле крест.

Она очнулась и обернулась. Летний работник с Брода, опустившись перед телом на колени, закрывал ему глаза и рот: он явно знал, как обращаться со смертью. Она опустилась на колени рядом с ним, и погладила бабушку по только что похолодевшему лбу, – и подумала, что это ей следовало бы сделать раньше. Ей следовало бы по-доброму отнестись к бабушке вчера. Хроульв показался в дверях, спросил: «Ну, что там… хух?», – а потом пришли Гейрлёйг и Грим, и тут Эйвис разрыдалась. Грим посмотрел на свою сестру сухими глазами. У него слезы уже кончились, и он позволил сестре спокойно поплакать, повернулся к старухе, без конца гладил ее по руке, повторяя как будто древнюю молитву-гомилию: «Бабушка, ну бабушка, бабушка, ну бабушка…»

Лицо старой женщины было непоколебимо. Нос выдавался из лица, словно утес из морщинистого горного склона, и не утратил своего достоинства. И выражение рта наконец стало умиротворенным, и поварешка так прочно стиснута в этих руках. Было заметно, что этой женщине не впервой умирать.

Они собрали-сколотили днище кровати под ней (Грим смотрел, как уголки ее рта сжимаются при ударах молотка) и так вынесли ее из дому, затем натянули над ней покрывало из сенника и в таком виде привязали к багажнику на крыше легковой машины Йоуна Гвюдмюндссона.

Когда похоронная процессия потянулась вверх по склону на Хель ярдальскую пустошь, уже сгустилась мгла. Сзади на замыкающем автопоезд прицепе сидел Хроульв, обеими руками держась за конец платформы, и он вспомнил овцу Искорку, когда в последний раз увидел свою долину.

Теперь она пришла в запустение. Теперь она ничего не стоит. Теперь все ее значение и ее смысл умерли. Теперь здесь никого не осталось. Кроме того критика в озере. И меня.

Глава 36

У всего есть лицо. У каждого камня – душа. И в каждом цветке дремлет совесть, чистая. Каждая капля мороси лишь призвана это подчеркнуть. Из каждого камешка, моховинки, травинки протянута серебряная струна к небесам. Мы иногда можем видеть эти струны, но не можем на них играть, в наших руках они превращаются в слезы, лишь Бог, стоящий за миром, может бросить золотой луч на серебряную струну, чтоб получилась красивая дуга. Созданная руками мастера.

У всего есть лицо, у каждого камня душа, и у мельчайшего цветка – высший смысл. Я верю в это. Все – для чего-то. И все следит и следует за всем. Все, что делаешь ты, делает тебя. Ложь – черная залетная птица, у которой в сердце зло, которая нигде не может уютно устроиться и перелетает с одного насеста на другой.

У всего есть уши. И каменистая пустошь насчитывает десять тысяч глаз, и долина – мой самый просторный зал, на меня смотрит вся моя страна, когда я стою на кромке Хель и думаю, куда мне идти.

Неужели Сталину не надоедало собственное имя? Если он разворачивал газету – оно было там напечатано по шесть раз на странице. Если он ехал в метро инкогнито, его имя звучало в каждой четвертой фразе за его спиной. Куда бы он ни направлялся, на домах, на фасадах, в спортзалах, в бывших церквях, на башнях, на вагонах, грузовиках, ресторанных меню и спичечных коробках – везде он видел свое имя и лицо. Иногда он махал с заднего сиденья, махал самому себе, когда тот улыбался с ближайшего высотного дома, потом заворачивал за угол, видел пустой фасад и думал: ага, здесь не хватает моего портрета, хотя бы барельефа, вот именно, барельефа, где я на поле, держу руку на груди, в окружении оптимистичной советской молодежи, миловидных деревенских девушек, – это надо устроить до годовщины революции, надо бы ему позвонить. У Бориса есть его номер телефона.

Мне надоело мое имя. Под конец я даже перестал открывать газеты из страха увидеть его, оно стало раздражать меня, я просто не переносил его на дух и все больше жалел о том, что я его изменил. Эйнар Й. Гримссон. Вообще меня назвали Эйнар Йорген Аусгримссон. Эйнар – было имя моего дедушки по отцу, Йорген – в честь одного датчанина, Йоргена Фрииса Хансена, землемера, который сделал моим родителям много хорошего. Он уехал из страны, когда я был еще слишком мал, чтоб что-то помнить, но они хорошо отзывались о нем, и этому имени должна была сопутствовать удача. Я изменил имя по национальным соображениям. На мне было это датское клеймо, а в последнее десятилетие Исландии под властью датского короля это считалось не больно-то изысканным. Я сменил его на Йоуханн, а это имя выбрал по той единственной причине, что оно удачно звучало. Мама восприняла это молча. И папа ничем не выдал своих чувств. Хотя я сменил отчество на Гримссон. Эйнар Йоуханн Гримссон. Молодой умный англичанин, с которым я познакомился в поезде на Стокгольм когда-то до войны, сказал мне, что на международной арене Аусгримссон – плохое имя. И да, Гримссон гораздо легче запоминается. Гамсун, Ибсен, Бьёрнсон, Гримсон. Да, так подходит. Папа читал мою первую книгу, когда умер, – с моим новым именем на груди. Я его предал? Что ж, придется с этим жить. Каждый должен убить отца. Каждый создает собственную жизнь. Но потом это имя мне надоело. Я всю жизнь таскал на себе несносные детские шалости. Одно сплошное притворство и выпендреж. Которых было не избежать. Потомки Тоумаса следили, чтоб мое имя упоминалось в отечественной прессе хотя бы через день. Переиздание ранних произведений, новый перевод на фарерский, песни на мои стихи; в честь меня назвали фонд поддержки; лекции в вузе; конференции в залах гостиниц. Мое лицо на плакатах, подпись на широком экране, мое имя у всех на устах. Часть моей мечты явно исполнилась, можно и умереть спокойно. Но потомки Тоумаса и слышать об этом не хотели, хотя я и убедил их, что моя смерть принесет им гораздо больше доходов. Они следили за тем, чтоб у меня каждый год выходило по книге. Иногда это были ранее неизданные юношеские почеркушки, не предназначенные для чужих глаз, а иногда старая новелла, которую можно было растянуть на сто страниц, увеличив шрифт и сделав поля страниц по 5 см. Мне даже нельзя было спокойно включить радио – там какие-нибудь специалисты по библиотечному делу рассуждали о том, какое влияние я оказал на последующее поколение. Ах, если б оно так и было! Это послевоенное поколение ворвалось в историю подобно напалму: весь порох растратило на то, чтоб взорвать и уничтожить старые формы: Сюжет мертв! Рифма мертва! И драматизм – тоже! Оно считало себя модерновым и пыталось выглядеть «круто»: носило мешковатые свитера и воротники-стойки, позволяло своим волосам расти во все стороны и бежало в ту сторону, куда они росли, а заодно бегало по пятам за любой знаменитостью, приезжавшей в страну. Они постоянно говорили об «искусстве», боролись за «искусство», тревожились за «искусство». Меньше всего всяких мнений о любви – у того, кто сильнее всех влюблен.

Это поколение оставило читателя на подушке, а само отписалось от него в ночную мглу, а наутро очнулось в одиночестве где-то на лавовом поле, попросило детей забрать его оттуда и с руганью вылезло из их машины: «никто больше книг не читает!» – грозя кулаком «капиталистам, которые отучили людей читать», публике, которой не хотелось глядеть на белые полотна в живописи, пустые страницы в сборниках стихов, молчание на подмостках и романы, где действие происходит в одной комнате без людей. Хотя атомная бомба и не упала на нас – она уничтожила всю жизнь в поэзии и изобразительном искусстве. А потом эти бедолаги очнулись в возрасте пятидесяти лет – и обнаружили, что не оставили по себе ничего, кроме выжженной земли, попытались как-то исправить положение и бросились писать романы с сюжетом и стихи с рифмами – но, конечно, было уже поздно. Эти люди ничего не умели. Так они и стояли – седые, с вытаращенными глазами – и вручали друг другу награды: это все же лучше, чем совсем ничего. Нет ничего хуже, чем на седьмом десятке лет обнаружить, что ты плохо пользовался жизнью. Я-то своей пользовался вовсю – но ведь все равно вышло плохо.

Я был тем самым скальдом, который присягнул не тому конунгу.

Сам я написал роман о них – наших древних исландских скальдах, которые мечтали о милости конунга: что их допустят к нему, и они исполнят перед ним драпу, воспоют того властителя Норвегии, который под конец исполнения радостно зааплодирует, а потом наклонится к своему советнику и прошепчет: «Какие забавные эти исландцы; их земля нам непременно нужна», – а советник кивнет головой и щелкнет пальцами[120].

Сам я присягнул императору тьмы и страха и написал во славу его целую книгу. В благодарность он забрал у меня все, что я имел: искру божью.

Кристьяун Йоунссон, брат Фридтьоува Йоунссона, просидел в Бутырской тюрьме в Москве 31 месяц и 12 дней. Он был крепок здоровьем. В первые двадцать шесть дней его держали в так называемом «пенале» – камере, насчитывавшей всего шаг в ширину и шаг в сторону (до туалета), в которой не было места, чтоб лечь, вытянув ноги. Ведь «пенал» и не был предназначен для сна. По ночам шли допросы: двадцать шесть ночей подряд, и длились по восемь – десять часов. По выходным они длились по целых двадцать четыре часа, и все это время Стьяуни Красного заставляли стоять навытяжку. Он был крепок здоровьем. Самый долгий из допросов тянулся двое с половиной суток без перерыва, без пищи, без отдыха, без чего бы то ни было человеческого. Следователи по очереди пытались выбить из Кристьяуна признание вины. Он был крепким. Ни в чем не сознался. Ни в заговоре. Ни в троцкизме. Цельный, истый коммунист. Партия для него выше всех мук. Это, должно быть, какое-то недоразумение. Он писал письма по-немецки, начинавшиеся со слов «Дорогому товарищу Сталину». А когда петля на шее узника затянулась сильнее, его письма стали начинаться: «Дорогой милой стали». Ах, какая это была совершенная система! Каким же Сталин был гением! И нас же еще и обвиняли в том, что мы поверили обману – когда даже муха, так запутавшаяся в его тенетах, ни на йоту не утратила веры!

Мы узнали об этом позже. Я узнал об этом позже. Я узнал это только после падения стены: Кристьяун Йоунссон погиб 12 декабря 1941 года в камере номер 292 Бутырской тюрьмы. И он умер не в одиночестве. С ним в шестиместной камере были другие сорок семь человек. Он умер от переохлаждения. Его арестовали весной, в рубашке с коротким рукавом и легком пиджаке, а другой одежды в тюрьме так и не выдали. В день его смерти в Москве был мороз в 36 градусов. Ему было 36 лет. Стьяуни Красный погиб от того единственного, что действует на исландца: от холода. Он был крепок здоровьем.

Вечная ему память! Эта память заслуживает иного, чем молчания. Он заслуживал умереть ради чего-нибудь иного, чем ложь о его деяниях. Я заслуживал смерти за то, что воспевал его убийцу.

Кристьяун умер за грехи наши. Наш самый большой грех – делать вид, будто его и не было.

Я молчал об аресте товарища Акселя Лоренса целую четверть века – а ведь я присутствовал при нем. В полночь 1 мая 1938 года в номере 247 в отеле «Люкс». Они взяли себе за правило арестовывать в аккурат перед сном. Сонливость делает людей более склонными к сотрудничеству – кажется, так это объяснялось, – и главным добавлением, которое социализм внес в список пыток, была пытка бессонницей. После целой недели без сна индивидуальность пропадает. И после этого люди в принципе становятся истыми социалистами. И приносят себя в жертву партии.

Три удара в дверь – и Аксель тотчас застыл. Он собирался закурить. Отложил пачку. Я это хорошо помню. Мы сидели за вечерней беседой, обсуждали статью, которую я писал, о процессе над Бухариным и Ко. Если что – он был более, чем я, убежден, что они заслуживали смерти: троцкисты, контрреволюционеры, шпионы. В номере едва умещалась одна койка. Окна закрыты плотными желтыми шторами. По улице прогрохотал, отдаваясь эхом, одинокий автомобиль. «С пособниками капитала по-хорошему нельзя», – сказал Аксель, потянулся за пачкой папирос, а потом: три удара – и мы переглянулись, промолчали, но сказали сами себе: вот в двери постучалась смерть. Я встал и открыл ей. Смерть выглядела весьма усталой от жизни: изможденная, бледная, толстая, одетая в черное пальто, как у конторщиков, судя по глазам, толком не проснувшаяся, – вошла, уселась, без слов, вынула сигарету, велела Кристьяуну зажечь ее. Ассистент Смерти был одет в такое же пальто, но был темнобровым, прыщавым, держал руки сложенными перед собой; он встал у двери после того, как сам запер ее. Смерть сделала длинную затяжку сигаретой и так же долго выдыхала дым, затем сказала что-то низким голосом Ассистенту, который ответил другим, более высоким, тоном. Разумеется, оба пели в мужском хоре НКВД: тенор и бас. Последний повернулся к Стьяуни и попросил у него «propusk» – удостоверение личности, почитал его депрессивными глазами, а потом спросил, кто я такой. Это очень неприятно – когда Смерть спрашивает, кто ты такой. Я протянул ему свой паспорт с выездной визой советского правительства: через несколько дней мне предстоял отъезд в Стокгольм. «Прошу, гаспадин», – сказал он через миг, подавая мне мой паспорт, снова повернулся к Стьяуни и проговорил: «Пройдемте со мной», – и встал. Кристьяун накинул пиджак, и уже в коридоре с желтыми стенами и красным ковром сказал мне на прощание: «Это наверняка просто какое-то недоразумение». Потом я видел, как он уходит вниз по лестнице вслед за Смертью и Ассистентом и скрывается из виду. Я остался стоять перед дверью с номером 247, оцепеневший, но продолжающий надеяться на лучшее. На следующий день я снова стоял там – и лицезрел опечатанную дверь. С тех пор я так там и стоял. Раз в год. На Первое мая.

На трибуне.

Иногда после этого я стоял на трибуне на Первое мая. И говорил о сказке на востоке и кошмаре на западе. О том, как глупо поступила Финляндия, захотев независимости, и какая удача это была для половины поляков, что они погибли как русские. О том, как действенно советское правосудие, как хорошо там используются тюремные камеры, и о том, что те, кто жаждет краха социализма, должны «принимать последствия того, что они поддерживают капитализм, даже в том случае, если эти последствия чреваты гибелью». О том, как советская власть хорошо относится к детям.

Лена Биллен пришла ко мне три дня спустя, в мой номер в гостинице «Национальная», стоявшей чуть дальше «Люкса» по улице Горького. Все коридоры там пропахли кислым луком. И небо все три дня было ясным. Я начал курить. Я уже почти выкурил ту пачку, которую Кристьяун забыл у себя на столе, а я в свой черед забыл отдать ее ему при расставании. Я так и застыл, держа ее в руках, провожая его взглядом по коридору. Это было табачное сено, которое было почти невозможно курить. С тех пор, как Кристьяун исчез, я не мог написать ни буковки. Я ходил по комнате и курил. Жара стала невыносимой. Из окна были видны две кремлевские башни.

Я был рад, что мне ничего не пришлось говорить Лене. Она и так знала все и даже больше. А ее саму, мол, заберут сегодня вечером, или завтра, или послезавтра, и она сразу перешла к самому важному: она шептала, просила, умоляла меня вывезти маленькую Нину из страны, на родину, куда-нибудь. «Туда, где люди живут», – говорила она. Туда, где люди живут. Я этого не забыл. И она нервно укачивала свою малютку. Милый ребенок смеялся мне: маленькая черноволосая дама, у которой вся жизнь – в этих крошечных руках. И будущих внуков можно пересчитать по десяти пальчикам. Я втянул горький дым. Закашлялся. Она стала укачивать ее еще сильнее. Мать с обреченностью в глазах укачивает свою единственную надежду. Ей уже сделали фальшивые бумаги и документы – все очень незаконно и тщательно сработано. Нина Асгримссон. Она уронила все на пол, я подобрал, она заплетала бусы вокруг руки, ее губы дрожали. Я должен был заменить девочке отца на неделю – десять дней: на поезде в Ленинград и через Хельсинки в Стокгольм. Домой, к бабушке с дедушкой. Свен и Шарлотта Биллен. Улица Биргер-Ярльсгатан, 21с. Я с детьми обращаться не умел. Советская власть хорошо относилась к детям. Настал решающий миг в моей жизни. Всем нам отводятся эти тридцать минут, чтоб решить, люди мы или мыши. Я использовал эти свои минуты, чтоб выкурить четыре русских никотиновых рулета. Попросил отсрочки. Сказал, что подумаю над этим – и все для того, чтоб побыстрее спровадить эту женщину. Она подвергала меня большой опасности тем, что появилась здесь. О чем она вообще думала?!

Я пошел на долгую прогулку по этому мужиковатому и нелогичному городу, где всему приходится знать свои границы, где улица – это улица, и не имеет никакого отношения к домам и лишь отворачивается, если на ней появляется автомобиль. Там не следует ждать нечаянного слияния: все такое холодное, отдаленное, официальное и строгое – такое советское, такое нерусское. По той улице было заметно, что между теми, кто заведует постройкой домов, и теми, кто заведует прокладкой дорог, пролегает расстояние в три года волокиты. Я ходил по большим кольцевым проспектам вокруг горячей каши. Вокруг моей красной каши. Я ходил весь день, попеременно ругая женщину, эпоху и самого себя: риск был огромен. А ведь я даже не издал свою первую книгу. У меня еще все было впереди!

И я решил: лучше уж быть мышью, которая пишет о людях, чем человеком, который спасает мышей. Что такое человеческая жизнь по сравнению с Литературой! Люди в лучшем случае живут только век…

Мне было двадцать шесть. Когда человек полностью созревает? Я не стал рисковать жизнью из-за незнакомого ребенка. В этом я признался двадцать четыре года спустя. В мае тридцать восьмого я повернулся спиной к трем человеческим жизням. У Фридтьоува было четыре причины меня ненавидеть. Но какого черта этой дурацкой бабушке надо было носить имя Шарлотта? Зачем все эти женщины-шведки и дети – наполовину исландцы? Бог надо мной насмехался? Я видел сталинизм насквозь? Я был плохим?

Почему я не отпал от ереси, на моих глазах распявшей троих?

Вероятнее всего, это было какой-то смесью упрямства и трусости. Я не решался и не хотел заглянуть в глаза собственному самообману, своим ошибкам. А может, это была всего лишь откровенная глупость? Ведь все мы были достаточно глупы. Полезные невинности. Скандинаивисты. Тоурберг обещал, что повесится, если Сталин заключит союз с Гитлером. Конечно же, этим его словам верить было нельзя – как и всему остальному, что он изрекал, этот болван проваренный.

Я встретился с Леной вечером в ее комнате в районе Арбата; времени, что я пробыл у нее, хватило, чтоб пять раз сказать «увы» по-датски. Она ответила, что все понимает, а потом неудержимо разрыдалась и упрекала сама себя за это по-шведски. И кусала губы. Как могла такая женщина попасть в эту дьявольщину? Как, скажите на милость, эта наяда угодила в этот лабиринт зла? Она поехала в Испанию (тогда там было интересно заботиться о раненых на войне против Франко), а оттуда – в Москву в Ленинский институт, где и познакомилась с Акселем Лоренсом. Он обвинялся в троцкизме, она – в шпионаже. После тридцати часов пыток так называемой «ногтедавилкой», коминтерновский начальник Кристьяуна назвал его имя, чтобы хоть что-нибудь сказать. В надежде, что ему оставят ноготь на безымянном пальце. Свидетельствами против Лены были ее институтские конспекты. Она была девушка совестливая и отличалась тягой к знаниям, но ее почерк показался подозрительным: слишком какой-то буржуазный. В тюрьме она оказалась сильнее, чем мы думали: просидев на одном и том же стуле шесть суток кряду без сна и еды, она все равно не сломалась. И даже тогда, когда ее связали по рукам и ногам, оставили так на четыре часа и стали щекотать в носу пером. Если верить Солженицыну, это весьма коварный метод, очень мучительный: как будто тебе сверлят мозг. Шведская ученица аккуратно вела свои конспекты, она не могла возвести на них напраслину. В конце концов именно буржуазное воспитание и погубило ее. Она не могла сказать неправду. Даже ради того, чтоб избавить себя от гусиного пера в носу. Лена Биллен окончила свою жизнь в сибирских лагерях – вероятнее всего, в 1942 году – после недолгого пребывания в советской тюремной камере. Маленькую Нину держали под стражей, чтоб с помощью нее выбить из матери признание, но на допросах она отказывалась сотрудничать. Но это постепенно стало улаживаться, когда она подольше побыла в тюрьме и лучше научилась говорить.

Советская власть хорошо относилась к детям.

«Смерть одного – это трагедия, смерть миллионов – статистика». А я познакомился с тремя смертями. Три маленькие пылинки, которые вымели при великой Чистке. Согласно последним данным КГБ, всего таких было 4,2 миллиона. СССР: блаженное царство гибели, которое зиждилось на мертвом учении покойника. Его труп был главной жемчужиной страны, его могила – самой популярной туристической достопримечательностью; на крыше Мавзолея было самое почетное место в государстве: там стоял тот, кто убил больше всех и кого почитали те, кого ему еще только предстояло убить. На съезде партии в 37-м его приветствовали 1900 вновь избранных представителей. Через год половины их уже не было в живых. Чем ближе к вождю были люди, тем больше возрастала опасность для жизни. Каждое повышение в чине равнялось смертному приговору. Ответственные должности занимали одни лишь мертвецы. В конце концов тело народа оказалось набальзамировано не хуже Ленина.

Вечером 10 мая 1938 года я вышел на центральном вокзале в Хельсинки и впервые понял слово «свобода», и погладил себя по голове. Волосы у меня поредели. На Эспланаден девушка в поперечно-полосатой футболке, похожая на студентку художественного вуза, продавала мороженое. Она сжала плечи и улыбнулась собственной неуклюжести жесткими финскими ямочками на щеках, подавая мне мороженое. Скорее всего, она торговала им первый день. Она была в меру красива, и я помню, как радовался при мысли, что она может после работы пойти домой, и за ней никто не будет следить, а вечером заснуть – и ее сны не будут разбирать назавтра на собрании правления. Но я быстро все забыл. Восемнадцать месяцев спустя Красная армия устремилась на площадь Эспланаден, а я своим пером призывал финнов показать ей дорогу.

ПОЧЕМУ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ВСЕ ПОШЛО ИМЕННО ТАК?! Как могла наша гуманная мечта о справедливом распределении богатств обернуться этим кошмаром? Коммунизм всегда заканчивался тиранией. От Кубы до Кореи и до Китая. Революции живут десять лет. Через десять лет после Французской революции Наполеон стал императором. Через десять лет после русской революции Сталин стал императором. Через сорок лет после кубинской революции Кастро – все еще император. Но порой в доме престарелых я встречал молодых пареньков, временно работающих в прачечной, которые просили меня, старика, подписать им книгу, и их глаза зажигались блеском, когда они заявляли, что они «тоже» коммунисты. Дети – они будут всегда.

Коммунизм с первого дня носил в себе смерть. Кто борется с несправедливостью путем оправдания убийства – сам его заслуживает. Коммунизм – это фашизм, замаскированный под любовь к ближнему. В этом вся разница. Сталин достиг бо́льших высот в искусстве пропаганды, чем Гитлер. Адольф говорил: власть над миром. А у Иосифа это называлось: мир во всем мире. Но Гитлер был человеком более светским, чем неотесанный мужлан Сталин, проводил свои убийства более стильно: велел убивать людей за расу и сексуальную ориентацию. Коба осуществлял свои убийства невзирая на лица. Довольно-таки долго мы оправдывались тем, что выбрать Сталина нам велела эпоха – для борьбы с Гитлером. Мы поддерживали черта в борьбе против его же бабушки.

Как могло так получиться? Я много-много лет ломал над этим голову. И все равно не понял. Ближе всего к разгадке я подошел в «Кафетерии» на Лёйгавег более десяти лет назад после моей собственной Чистки, моей собственной дезинсекции. Я встречался с Бьёртном Лейвссоном, отличным малым, сорок лет бывшим передовым в партии социалистов. В тот день девушки в «Терии» были необыкновенно бодры, и хотя мне шел уже шестой десяток, я оставался некоронованным мастером флирта с официантками. По-моему, им со мной было весело. Йоуханна была эдаким пышным тортиком, и она принесла мне добавку кофе, все еще смеясь над какой-то остротой с Фру на кассе, и она поставила чашку на стол, а потом сказала:

– Ой, простите, вы же хотели с молоком, да?

– Нет-нет, не стоит, гораздо лучше – с твоим смехом…

– Что? Да, ха-ха-ха, нет-нет, я схожу туда молока налью.

И она ушла: черная юбка заполнена широким задом с белой завязкой передника. Я повернулся к Бьёртну и сказал: «Ишь, какие они сегодня резвые!» – и с улыбкой взглянул в сторону прилавка. Я увидел, что Бьёртн тоже поглядел туда, сказал неопределенное «а-хм», не открывая рта, затем снова посмотрел на меня и продолжил разговор:

– Я просто не вижу, чтоб левое правительство старалось улучшить условия жизни для простого народа…

В том, как он смотрел на официантку, как он произнес это «а-хм» и как он продолжил разговор, сквозило что-то такое – я почувствовал, что на самом деле ему безразличен простой народ. Он его презирает. Единственное, что ему интересно, – это цифры на бумажке.

Через долгое время я встретил левака, которого угораздило в почтенном возрасте впервые сесть на лошадь. Он был в полном восторге от этого своего уникального жизненного опыта и только и говорил, что каждый исландец должен иметь лошадь, что верховая езда – это наша военная подготовка и что всех надо бы обязать часть дня проводить в седле. «Людям это так полезно». Людям полезно быть, как я. Я написал об этом короткую статью, не называя его по имени. Он позвонил мне в бешенстве: «Не смей так говорить! Не смей!» Не смей думать иначе, чем я.

В конце концов меня вынудили исповедоваться. В конце концов я принудил самого себя все поведать. Двадцать четыре года спустя, после того как я посмотрел вслед Акселю Лоренсу, Лене Биллен и Нине Йонссон, исчезающими под по́лами сталинского пальто, я написал об этом черном майском дне короткую статейку. Этого больше нельзя было избегать. История только что огласила приговор: Сталин был официально признан преступником. Я попытался обелиться. Но грязь было не отмыть. Я попытался закрасить ее красивыми словами, но она все равно проступала. Меня никогда не ставили перед судом – но суд истории стащил меня вниз. Лучшая часть моего сознания настигла силы, действовавшие против него: сердце приговорило разум к трем месяцам исправительных работ – писанию книги. Маленькой книжки, которая сбросила с моих плеч гору. «Комната номер 247» увидела свет в 1962 году. Правда освобождает – а все же ложь была для меня более удобным убежищем. Кто в конце концов говорит правду – тем самым сознается, что до того лгал. Конечно, у меня была работа такая: рассказывать людям вранье про других людей. Но предстать в виде разоблаченного лжеца – такое лишило меня доверия – и чужого, и своего собственного. Когда мне стало ясно, что я тридцать лет служил дьяволу, мужество меня покинуло. Сталин стал тем, кто украл у меня искру божью. Мои произведения зафальшивели. Три десятка лет я был на линии огня, вел дискуссии, рулил мотоциклом времени – и вдруг у меня отобрали права. С этих пор все мои книги были как дохлые рыбы. И неважно, что мне удавалось придумывать им все более и более причудливые названия. Ах, но эта трудность… Мне потребовалось еще двадцать лет, чтоб заново ухватить время – и едва я успел его нагнать, как вскоре меня уже выгнали из бассейна жизни.

В каждом цветке дремлет совесть, чистая. И этот мир устроен для добрых дел. Семя лишь однажды падает в землю, и каждый лепесток придает цветку свой характер: он не лжет, чтоб возвыситься до розы. В юности я покалечился и носил шрам до тех пор, пока он не скрылся за морщинами и не перестал быть виден. Так вышло, что жил я в маленькой стране с маленькой историей, маленьким дерзанием и еще меньшим терпением и совсем крошечным чувством справедливости: мной в равной степени восхищались и до, и после всего этого, так что мне пришлось судить себя самому. Никто себе не судья в собственной провинности – но моя вина была направлена на меня самого, и судьей была моя совесть. Я сам себя судил. Так говорю я – и кланяюсь на зеленом склоне, склоняюсь перед полной долиной народу: теми 4,2 миллионами камней, которые слушали меня. У всего на свете есть душа.

Глава 37

Я некоторое время стоял на берегах озера Хель и разглядывал этот полный зал – пустую долину. Я ненадолго забежал сюда – может, для того, чтоб в самый последний раз увидеть хижину, но все-таки главным образом для того, чтоб снова поводить машину. Мне удалось хитростью на время выпросить во Фьёрде легковой автомобиль у одного из моих персонажей. Статный красный «Бьюик», который ездил прямо как по-писаному. Из озера высунул морду голец: он как будто собирался сказать что-то. Мне показалось, что это Фридтьоув. Он снова и снова пытался докричаться до меня сквозь воду: «прокля…» – но ему не удалось удержать слово на плаву. Я снял пиджак, закатал рукава и склонился, приготовился спасти его: вытащить на сушу.

Кажется, он уже вот-вот готов был утонуть.

Я схватил пустоту. Но из отчаянной злости критика всплыли три форели – три мертвые рыбы. Я выловил их из озера и положил на берегу. Они были разного размера. В самой мелкой из них едва насчитывалось два фунта. Фридтьоув, судя по всему, совсем исчез, и я решил больше не переживать из-за утопаю щей рыбы, подцепил форелей пальцами за жабры и поплелся с ними в машину.

Красный горбунок на удивление хорошо сочетался с этой нежилой фермой: он стоял там во дворе, словно чужеземный кит. Эти старые автомобили красивы, но если долго на них ездить, можно утомиться, ведь у них вместо лобового стекла какая-то амбразура.

В кочкарнике между хутором и озером я набрел на человека. Он лежал в траве, одетый в аккуратный костюм, и был довольно пожилым и слегка долговязым. Кто же это мог быть? Я остановился возле него и сказал: «Ау!» Один его локоть закрывал лицо. Я положил рыб между кочек и склонился над ним. Может, это Эферт? Неужели я забыл посадить его на трактор по окончании аукциона? Я потыкал его: вдруг он мертв.

– Ау! Ты спишь?

Нет. Он начал очухиваться. Я повторил:

– Ты спишь?

Он убрал руку от лица, и тут я увидел, что это Фридтьоув. Какого лысого! Что он здесь делает? Голец выбрался на сушу? Очков на нем не было, и он долго всматривался мне в лицо, прежде чем сказать:

– А?

Он был все тем же лобастиком и долговязиком, на вид бледным, как мертвец, и холодным, как лед, волосы – блистательно седые. Длинные пальцы – словно засохшие мертвенно-белые травоядные. Я спросил его, где он был и по какой причине лежит здесь, но он явно как следует выпал из этого мира – он задал мне те же самые вопросы. Мол, где он, почему и кто я? Честно признаться, я ощутил к нему некую теплоту. Мне стало жаль его. Ведь он постарел – к тому же нельзя отрицать, что я обрадовался, снова увидев старого знакомого из того мира. Несмотря ни на что. Он долго бубнил – но вдруг в его серо-стальных глазах зажегся свет, и он спросил:

– Эйнар? Это Эйнар Йот?[121]

Я сказал, что так и есть, и, услышав такую новость, он явно приободрился. Куда делась вся ненависть? Я помог ему встать. Он был очень изможден, а я, конечно, не мог взять такого высокого человека в охапку, хотя он и был – только кожа да кости. После долгих усилий мне наконец удалось поднять его и положить его руку себе на плечо. Но так стало еще труднее, потому что мне не хотелось оставлять моих форелей. В конце концов мы побрели, продвигаясь очень медленно. Я, поддерживая, вел его к хутору. И рыбы болтались у его бока. Мы молчали, пока не пришли во двор, и тут он спросил усталым старческим голосом:

– А ты рыбу ловил?

– Да нет… эти уже и были дохлые, – ответил я; я уже совсем выбился из сил, таскаясь с этим длинномерком. Ну да. Не мог же я его бросить. Но какого ляда он там делал? Повалить этого человека на переднее сиденье «Бьюика Роудмастер-51» было мудреным занятием. Ну и ходули! В конце концов мне это удалось, и я завел старый двигатель: мы тихонько двинулись вперед: прочь отсюда, вниз по туну, а потом вверх по Хельярдальской пустоши. Автор и критик в автомобиле, принадлежащем одному из персонажей.

– Старая машина, – сказал я, а он вяло посмотрел на приборную доску.

Когда мы поравнялись с тем склоном, где в свое время светловолосый мальчишка нашел меня, парализованного, в траве, я наконец понял, в чем дело. Я рассмотрел Фридтьоува, трясущегося на переднем сиденье рядом со мной, – и мне захотелось выразить ему соболезнование, но я решил, что будет лучше, если он сам все поймет, к тому же я не был уверен, как лучше выразить это словами. Непросто возвестить человеку о его собственной смерти, а тому, кто только что умер, «соболезную» не говорят.

Глава 38

За августом идет сентябрь – но нужно ли сентябрю приходить? Разве август не может просто прекратиться на середине? Ах, если б осень была ножом гильотины, который просто упал бы с небес и перерубил этот проклятый месяц пополам! Да, тогда бы кустарник истек кровью, листва опала и мрак наполнил каждое горло.

Когда тебе больше не хочется жить, то самые трудные месяцы – те, у которых самые длинные названия. Их приход видеть не хочется. Сентябрь. А за ним три другие столь же длинные, и четыре, и пять, и шесть, и семь. И она – которой предстоит все их выносить. Если б только зима была ножом гильотины, который упадет с небес: белый, холодный, покрытый инеем, и изрубит на куски месяцы, время и твою шею! Ее срок беременности был – один месяц. И кто отец, было очевидно. Но собраться умереть все же труднее, когда в тебе затеплилась новая жизнь. Где же справедливость? Как вообще устроена эта жизнь? Разве ничто… разве никто… разве в этой жизни нет никаких правил?!

Она лежала в кровати в самой дальней комнате Зеленого дома – пролежала парализованная с тех пор, как врач установил, что она беременна, и смотрела в окно сквозь слезы. Зачем дерево так трясет листвой? Почему капли так долго удерживаются на оконном стекле, не сползая вниз? Интересно, Турид сама вышивала эту картинку с двумя котятами в корзине? И почему именно котята в корзине? Когда нам плохо – каждая капля дождя и каждый стежок, каждый листок сопровождается знаком вопроса: мы видим вопросы в каждом углу, молчаливый будничный мир громко взывает к нам тысячей вопросов, и мы знаем, что ответа нет. От этого нам становится еще хуже.

Она не знала, что бывает такая беспросветность. Что бывает такая боль. Что бывает такой невидимый мрак. Это было еще хуже, чем быть изнасилованной отцом в сеннике. Это было другое изнасилование. И в этот раз оно исходило изнутри. На это у нее не было ответа. Ее парализовало, она слегла. И лежала в постели неделю. Ей обязательно доживать этот месяц до конца? Разве так – уже недостаточно? Ей скоро исполнится пятнадцать лет, а это ужасно долгий срок. Она узнала жизнь. Ей выпало на долю девять лет с матерью, пятнадцать летних сезонов на хуторе, она научилась доить коров, есть невкусную пищу и просыпаться при морозе. И она мельком видела любовь, и ее мужик отец показал ей, насколько приятны любовные утехи. И бабушкина смерть была красивой, и братец у нее веселый, и ей дали несколько ночей поночевать в настоящем городе. Она сдала в школе экзамен и даже уже конфирмовалась. Так что ей вполне можно умереть. Вопрос только в ребенке. Может, ей следовало учесть его интересы и подождать с самоубийством до родов? Вдруг в ее памяти всплыли обрывки старинных строк, которые иногда читала ей бабушка, когда ей приходилось тяжело:

Пусть постель тебе постелят братья божьи

и твою подушку разошьют…

У бабушки все так странно… Разве у бога братья были? Нет, правда? И тут она снова начинала плакать. Иногда она могла проплакать без перерыва три часа. А потом приходила Турид, приносила подогретое молоко, отвар исландского мха, чай с печеньем, и морское печенье, и лодочниково печенье, и хрустящие булочки, и какао-суп, и клейны[122], а Грим стоял, смотрел на нее и напевал ей самую новую песню, которую выучил в горах.

Здесь, в тесном фьорде, условия для слушания радио были не такими хорошими, как на хейди: чтоб послушать своих американцев, ему приходилось карабкаться на высоту двухсот метров. Сегодня он вошел в дом, весь иззябший и промокший: ему пришлось целый час ждать, пока начнут передавать его песни: «Там какой-то дядька очень долго говорил». Радиоприемник сразу обеспечил хельярдальскому мальчишке популярность во фьорде, и кроме Дан-ни на гору с ним теперь каждый день ходили еще трое мальчиков. Однажды они наткнулись на странных людей, которые набросились на них и стали просить ради бога не шуметь, мол, неужели они думают, будто радио для военных подходит для исландской природы, или что джаз – подходящий аккомпанемент для тишины во фьорде. Хервар из Каменного дома сказал, что это, наверно, «скрытые жители»[123]. Это вполне могло быть так, потому что они были очень странно одеты: все в эдаких цельнокроенных комбинезонах. И очень светлых цветов. Но сейчас они нашли новое место с хорошими условиями, чтоб спокойно слушать радио. И оттуда хорошо просматривались сельдезасолочная площадка и причалы.

– «Си ю лейтер алигейтор», – пропел Грим сестре, слегка смущенно и немного фальшиво. Она почти улыбнулась. А потом отвернулась к окну и стала смотреть на нож гильотины. Она не знала, что такое гильотина, но ей казалось, что приход осени будет как удар острого ножа. Когда она вновь откатила голову от окна – в углу напротив кровати стоял Гейри, словно Бастер Китон[124] в длинных кальсонах, застенчивый и серьезный, он пристально посмотрел на нее и сказал:

– Машина будет готова в полночь. В полночь.

– Гейры, родымый! Не прыставай, не выдишь: она болеет! – донеслось с самой кухни сквозь полуприкрытую дверь. Они сидели там – хозяйка дома и ее невестка, вместе со своим в-рейс-ушедшим мужем и двумя застенчивыми маленькими дочками, проживавшая на верхнем этаже Зеленого дома. Невестка была субтильная, похожая на дрозда, но бойко-болтливая женщина в боевой раскраске; звали ее Симона. В Исландии до войны девочкам часто давали мужские имена, ведь мужчины тогда умирали чаще, чем женщины. Вероятно, именно имя и врожденный интерес к чужим проблемам и послужили причиной тому, что работа, которой Симона посвятила всю жизнь, была на телефонной станции. Между девятью и пятью часами все телефонные разговоры в Восточной Исландии проходили сквозь ее голову. Она была просто идеальной телефонисткой: любопытная, памятливая, высокоморальная. Если ей казалось, что тема телефонного разговора начинает сползать ниже пояса, она быстро объявляла: «Внесите дополнительную плату, чтобы продолжить разговор», а потом разъединяла говорящих, если они не слушались. Между дежурствами она пускалась во все тяжкие на кухне: делала колбасу, варила холодец, просто стряпала, пекла сдобу для половины города и делала бутерброды с собой всем одноклассникам Грима; хорошо вести хозяйство для нее было делом чести, и она дурно отзывалась о женщинах, которые покупали хлеб «из булочной». Иногда она заскакивала к соседям, словно проворная птичка в перьях, приносила только что испеченный песочный торт или оладьи, если знала, что в их доме ей расскажут интересную сплетню.

По вечерам свекровь и невестка сидели в зеленой кухне, потягивая из маленьких рюмочек домашнюю настойку – ужасно крепкий самогон с добавлением смородины, который женщина в вязаном свитере тайком взращивала в подвале и который острословы называли «Коньяк “Наполеон”». А если хозяйка напекла чересчур много и перетрудилась – а это случалось нередко, – они грызли на закуску старое «морское» печенье, которое Гюннар, сын Турид и муж Симоны, когда-то нашел в невообразимом количестве в Валунах. Удивительно, насколько печенье, выкинутое морем, бывает твердым – не разгрызешь. Симона кусала его, громко хрустя, а Турид тем временем затягивалась сигариллами. Курение ей было не к лицу, но, видимо, это дымил живущий в ее душе писатель: его не выпускали наружу, и он посылал в реальный мир сигнальные дымы, пока телефонистка по его просьбе пересказывала разговоры, произошедшие за день. Вместе свекровь и невестка знали все обо всех в Восточной Исландии.

– А Гысли-то из Средынного дома? Все хворает?

– Малышка Силла ему завтра лекарство привезет, вторым рейсом.

На третий день телефонная барышня поставила Эйвис диагноз: нехватка любви. Красные пятна на щеках у учителя Гвюдмюнда, видимо, приобрели форму сердечек. Ведь он должен на выходных приехать? Будущей зимой ему вроде бы предстоит учительствовать во Фьёрде. Турид слушала, прикрыв глаза, слегка подымли-вая, брыли под ее подбородком медленно колебались:

– Это малыш Мюмми-то?

Эйвис молчала. Она никому не могла это рассказать. Никому на свете. Она даже про свою беременность не могла никому рассказать, не говоря уж о чем ином. Об этом знал один лишь врач. Она в свое время обратилась к нему из-за того, что у нее две недели без перерыва болел живот, а началось это на похоронах бабушки. Она вышла за гробом из маленькой дерновой церквушки на Болоте с подступившей к горлу тошнотой, над открытой могилой у нее начались рвотные позывы, но ей удалось сдержаться – до тех пор, пока могилу не начали забрасывать землей, – тогда она выронила немного рвоты, и та частично приземлилась на гроб, покрашенный в белую краску: желтое вперемешку с красным. Окружающим стало не по себе; никто не знал, что это значило, но это явно не к добру. Да, Душе Живой досталось не самое приятное последнее «прости». Эферт, Гейрлёйг, Маульмфрид, Герда, Бальдюр, экономка Хильд, Грим, Бета, Хоульмфрид, Сигрид, Сигмюнд, Хроульв и Йоуи с выражением безнадеги в глазах смотрели вглубь могилы, на рвоту на крышке гроба. Что тут поделать? Эйвис сникла и разрыдалась. Новый пастор с детскими глазами попытался прийти на выручку:

– Скорбь проявляется многими способами.

На следующей неделе она каждое утро скорбела по бабушке. Наверно, она начала что-то подозревать. Месячные у нее стали нерегулярными – как-то странно это. Наверно, она даже не удивилась, когда Дональд подтвердил ее подозрение, – но тем не менее эти успокаивающие слова из уст на ласковом, но резко очерченном американском лице обрушились на нее, словно удары кулака. Домой она пришла, нетвердо стоя на ногах, и слегла в постель, парализованная: могла двигать только глазами, которые устремила к Богу. Зачем? Почему именно она? Она прошла через самое трудное в мире испытание, и сейчас ей предстояло все ночи и дни в жизни вспоминать его и научиться любить и холить его плод. Ей предстояло породить плод зла в этот мир. Может, в этом заключалось намерение Бога? Что зачато во зле, да будет рождено на благо?

Должен же найтись какой-то выход!

Она пробовала рассказать врачу, кто отец ребенка. Он не спрашивал – но эти большие мягкие уши прямо-таки призывали к себе правду. Но она не смогла это произнести. Каждая буковка в этом слове из четырех букв крепко засела у нее во рту, словно зуб. Да и как можно такое сказать? Невозможно! И она стала довольствоваться тем, что выпускала свою боль через глаза. Но боль была слишком велика для такого юного худенького тельца: вдруг, на излете третьего дня, ее молчание сорвалось в громкий вопль. Это оказалось неожиданным для нее самой, но она никак не стала ему препятствовать. Она кричала так громко, как только могла. Пришла Турид, обняла девочку: та плакала и дрожала, трепетала, была безутешна. Четырнадцатилетний ребенок в объятиях полувека. Женщина гладила ее по лбу. Телефонистка стояла в дверях, держа в одной руке рюмку, а другой тянула Гейри: «Ну, Гейри, пошли!» А между ними – Грим с вытаращенными глазами, а на лестнице – молчаливые застенчивые чердачные обитательницы, просунувшие головки между перилами. Турид попросила их закрыть дверь. И так она сидела одна в комнате, широкозадая, на старой самодельной кровати, с маленькой постоялицей в объятиях, весь вечер, гладила ее по лбу, приговаривала: «Ну, ну…», – и выдыхала через ноздри. Эйвис постепенно прижималась все плотнее и плотнее к этой широкой груди и крепко обнимала эту крупную, почти незнакомую женщину. Но она чувствовала, что эта женщина больше всей Хельской долины и хейди в придачу. В этих объятиях девочка обрела успокоение, и ей казалось, что эти холодные мягкие руки все поймут. Она позволила себе украдкой заглянуть женщине в лицо и увидела, что оно все покрыто белым тонким ангельским пухом. Через час Турид спросила:

– Это твой папаша?

Женщина женщину поймет. В животе у девочки комок боли рассосался – и все беспрепятственно потекло из глаз и из уст. Словно вода из родника: чистая и красивая боль. Как хорошо! И ей сразу полегчало. Больше всего ей хотелось, чтоб ей позволили на всю ночь остаться в этих широких объятиях. В такую минуту такая женщина даже лучше, чем какая бы то ни было мать. Самым близким все-все никогда не выскажешь. В их понимание всегда примешана нотка обвинения: «Как же тебя угораздило, дитя мое?!» И тогда хорошо, если есть такая женщина, простирающаяся на целых два градуса долготы понимания жизни. Как только она обо всем догадалась? Потом рыбацкая вдова встала и накрыла Эйвис одея лом, потушила свет и тихонько вышла. Симона стояла в темном коридоре, выпучив глаза, и прошептала: «Я мальчика у тебя спать уложила», – и уставилась на свекровь. «Да просто морелыя», – сказала хозяйка и вошла в кухню, шурша юбкой. Симона за ней: «Морелия?» – «Да, на нее такая рыакция».

На следующий день Эйвис встала с постели и ходила по дому, всхлипывая, словно раненый заяц, долго сидела на кухне и смотрела в окно, наблюдая, как три ее сверстницы бегут в направлении Площадки. Одна из них была ей знакома. Конечно, их-то отцы еще не изнасиловали. У них все впереди. Они еще дети… Потом она встала и пошла к себе, когда Симона спустилась с чердака. Было очень трудно выносить на себе взгляд этого дрозда. Турид сидела у себя и занималась переводом. Большой письменный стол стоял перед окном, выходившим на Главную улицу. Сейчас листва опадала с деревьев и улица была видна лучше. Мимо проходили люди, словно свежепереведенные герои романа по столу Турид. Она подняла глаза и увидела, что идет Хроульв. Идет нога за ногу, петляя. Она заметила, как он бросил взгляд на Зеленый дом, но при этом попытался, чтоб это вышло украдкой. Как этот человек был достоин жалости – согбенный от жизненных хлопот, с мертвым лицом, в поблекшей кепке, с осенней рыжиной в бороде. Потом он продолжил свой путь, таща за собой последний хвост самосожаления. По пыльной мостовой.

– Быдняга!

Хроульв жил в старом, оставшемся с войны бараке на Косе. Это было в северной части Фьёрда, как раз напротив Зеленого дома. Этот барак построили англичане в свой первый день во Фьёрде: отлили низкий цоколь из бетона, поставили между боковыми стенами решетку полукругом и одели ее рифленым железом: получился хороший летний сарай, но зимовка в нем была невозможной. Англичане не умели строить жилища в Исландии – это правда, зато спать при морозе они были привычны. Экономные, заразы! Исландцы свои дома шерстью изнутри одевают. Однако эти временные постройки все еще стояли – пятнадцать лет спустя – и давали крышу над головой тем, кого жизнь вышвырнула на улицу. Они никому не принадлежали. Их воздвигла война, а у некоторых их личная война до сих пор шла. И все же Хроульв прекратил ругать англичан, когда ступил на бетонный, как в сарае, пол и обустроился в одной половине крайнего барака, смотревшего на море. В его фасаде была шумная железная дверь, а по обеим ее сторонам – окошки с шестью стеклами. В одном из них два стекла были разбиты. В такое-то жилье и въехал престарелый фермер со всеми своими пожитками в холщевом мешке. Он немного посидел на какой-то деревянной ерунде – и тут увидел, как роскошная крыса быстро взбирается на одно окно и пытается протиснуться наружу в том месте, где не хватает стекла. Зад у нее был толстый, как зараза, а хвост болтался, как бешеный маятник, пока она лезла в дырку. В другом конце барака обитали три безъягные овцы: никто не знал, чьи они. Через неделю они переехали к Хроульву. Так было немного теплее, да и компания хорошая, хотя фермер отродясь не встречал таких бяшек, которым в августе охота торчать в помещении. Но это же фьордов-ские хлюпики, хух, приморские овцы, водорослееды, чуда-юда пляжные, от соли поседевшие.

– Ме-е.

– Хух.

Однажды вечером объявились Баурд и Скегги: они привезли на грузовике с платформой стулья, стол и другие вещи, нужные в хозяйстве. «Может, тебе что-то из этого пригодится, Хроульв?» – сказал консультант. Фермер узнал стол из парадной гостиной в Хельской долине. От него отломилась ножка. У Хроульва больше не хватало сил возражать Баурду. «Ну, наверно…» – упавшим голосом сказал он и позволил им занести вещи в барак. У середины поперечной стенки там стояла старая печка – эдакий огнемет, плюющийся искрами, с длинной вертикальной трубой-дулом, а напротив нее одинокое кресло, которое Хроульв нашел на взморье, все изгрызенное свободно пасущимися лошадьми. Все солдатские койки уже растащили, кроме одной – и на ней теперь и спал этот человек – да, на английской солдатской койке. Если он чуть сдвигал голову на подушке, то в ясные ночи видел звезды на небе сквозь сварные швы в рифленом железе. Он вспоминал, что одна старуха дома, на Каменном мысу, рассказывала ему – мальчишке, что звезды – это огоньки в хижинах на небе, а еще вспомнил, что сам рассказывал это своему Хейдару. Сейчас эти сведения лежали на дне озера Хель. Житель барака закрывал глаза и думал о своем маленьком рыжеволосом мальчике, но не мог этого вынести и снова открывал глаза.

Это было все равно что спать в зале. До потолка – четыре мет – ра, и при самых сильных порывах ветра в листах железа слышались завывания, как в старой пьесе. В одну ненастную ночь овцы пришли к нему, выстроились перед койкой и пристально смотрели на него во мраке – на этого лысого бородатого человека под одеялом, что вместе с подушкой гусиного пуха, которой минуло уже тридцать лет, и составляло весь его багаж в этой новой жизни во фьорде. Хроульв осторожно повернулся на бок и заглянул овцам в глаза: они светились голодом. Он при первой возможности соорудил им загон в одном углу и с рассветом выпускал их, когда уходил на работу. Они паслись на склоне горы.

Каждый день он проходил фьордом сквозь городок – одинокий, презрения достойный, мимо Зеленого дома, на сельдеразделочную площадку. На первых порах его взяли бондарем. Каждый вечер он тем же путем шел обратно сквозь городок, как горемыка, и косился на Зеленый дом: однажды он увидел в окне своего Грима, и сердце у него забилось с перебоями, как дизельный мотор, который глубоко вздыхает, а потом выпускает из трубы черный дым. Он услышал в доме шум и поторопился прочь; он нес маленький холщовый мешочек, а в нем была селедочная мука, которой он кормил своих овечек; здесь все было неизменно: они стояли, все три, у фасада барака при моросящем дожде и ветре с юга и поджидали его. На десятый день самая смелая подошла к нему и понюхала мешок с мукой. На душе у него немного потеплело. Он называл ее Йоурой. Но не вслух. Двух остальных он называл Искоркой и Висой. Про себя. Один со своими женщинами. Хух. Вот так, ну же, ну, я сказал! Он превратился в того, кем, наверно, всегда мечтал стать: в барана в овчарне.

– Быдолага!

Турид уставилась в окно, и какое-то время у нее стояла перед глазами эта картина: сгорбленный человек с рыже-седой бородой и длинным хвостом идет по жизни так, словно утратил на это всякое право. Каждый шаг – как будто сделан без разрешения. Кто причиняет страдание – сам больше всех и страдает, подумала она про себя, и в этот миг за ее спиной скрипнула дверь, и она обернулась. Эйвис надела шерстяную юбку, футболку и водолазку и смущенно стояла на пороге, прислонившись плечом к дверному косяку: тело отягощено жизнью, все черты вот-вот раскроются – как лепестки за день до того, как распустится роза, – и лицо бледное и красивое, и кожа светлая, и мягкая, и совсем чистая, как краска в банке, а над всем этим – встрепанные со сна волосы, темные и тонкие. Совсем не было заметно, что жизнь этой красивой девочки уже загублена.

– Входы, родымая!

Девочка держала руки в карманах юбки, покривила свой маленький рот под упрямым носом, который вскоре перестанет быть вздернутым и будет совсем прямым. Турид закрыла перьевую ручку колпачком и протянула руку; Эйвис присела на красивый стул, не вынимая руки из карманов, положила одетые в чулок пальцы ноги на другую ногу. На столе и на полу рядом с ней стояли крепкие высокие растения в горшках. Дневной свет наполнял комнату и делал все очень красивым. Переводчица поднялась, выдыхая через ноздри, подошла к двери и тщательно закрыла ее. Затем снова села на свой письменный стул, посмотрела на девочку и спросила ее: «Ты знаешь, что такое аборт?» Эйвис ответила, что слышала это слово. Данни рассказывал про свою сестру, которая забеременела. Этот мальчик столько всего знал! Турид спросила, не обдумывала ли она такую возможность, – а та ответила «да» и поинтересовалась, не опасно ли это.

– Да, кой-какой рыск есть. Но он невелык.

– А кто… Это ведь Дональд делает, или…?

– Нет, его ымя Тоумас.

– Он врач?

– Нет, он автомыханик. Настоящый мастыр.

– Автомеханик?

– Да, он моей Сымоне вынымал. Он очень старательный.

– Но она говорит, это стоит двенадцать тысяч.

Турид попросила девочку не беспокоиться насчет денег и сказала, что вообще-то такой способ ей не хотелось бы рекомендовать ни одной живой душе, но ей всего четырнадцать, у нее вся жизнь впереди. Эйвис едва не расплакалась.

– Да, я знаю.

– Поразмысли над этым, мылая.

Но она не собиралась ни о чем размышлять. Через неделю она явилась в подвал «Эдинбурга» к Стеллиному Томми. Турид сидела наверху со своей Стеллой и пила кофе. Но, скорее всего, она вовсе не пила кофе. Она молча сидела в кухне и раскачивалась туда-сюда, сосредоточенно и беспокойно. Я видел это в окно, когда в тот вечер проходил мимо «Эдинбурга» – этого маленького миленького кукольного домика, где все окна были освещены. Только что я встретил на Главной улице Грима. Он странно посмотрел на меня, держа что-то под свитером. Я проводил его взглядом, когда он переходил через мост. Он тайком навещал отца, нес ему поесть: в барак он принес буханку ржаного хлеба, печенного на слабом огне, и банку масла. Его отец сидел в морском кресле, он слабо улыбнулся: «Хух! А-а, привет, дружище…» Мальчик протянул ему его любимую еду – хлеб-пучельник с маслом.

– А почему ты не с нами в Зеленом доме?

– Ох, да разве меня такого можно в приличный дом пускать? Да и за вот этими кому-то приглядывать надо, – отец ответил какой-то вздор и сделал довольно грустный кивок головой в сторону овчушек, которые бегали взад-вперед по загону, роняя твердые горошины на бетонный пол.

– Откуда ты их взял?

– Они здесь были.

Они некоторое время сидели, слушая вечер. В молчании много разнообразных звуков. Водопад и сельдетопня. Грузовик на том берегу, стук овечьих копыт. И тут Грим сказал:

– Виса болела.

– Ну-х?

– Да, она на сносях.

– А? На сносях?

– Да, она иногда так кричит!

– А что, а как… она это тебе прямо сказала? Что она на сносях?

– Нет, она ничего не говорит. Это Даннина сестра говорит, что она на сносях.

– Что ты болтаешь, малец, хух! Что за вздор?

– Но она вот ребенка оставлять не собирается.

– Ну?

– Нет, его Томми вынет.

– Какой еще Томми?

– Стеллин Томми. Томми из «Эдинбурга». Это будет вынимыш.

– А?

Старый фермер в недоумении посмотрел на сына. Это было чересчур много за такое короткое время! Он не понимал, стоит он или сидит, и вдруг посмотрел на свои колени и увидел буханку хлеба и банку масла, а в руке карманный ножик. И снова вперил взгляд в мальчика. У детей понятие о тактичности отсутствует.

– А кто?.. – собрался было спросить Хроульв, но тотчас все понял, вспыхнул, в руках у него появилась дрожь, он намазал на буханку толстенный кусок масла и нечаянно запихнул ее в рот целиком. Грим с удивлением посмотрел на отца, а потом улыбнулся:

– Ух! Ну и кусище. Хе!

– М-мм…

В это время их сестра и дочь стояла в комнате в подвале на другом берегу фьорда. Подвал был бетонный, стены толстенные, потолок низкий. Пол был покрыт зеленым лаком, а стены выкрашены белым: все чистое-чистое. На скамью Стелла постелила недавно выстиранную простынь. За окном трава была желтая, улица серая, а фьорд – серебристо-голубой, а гора за ним голубая, но одновременно и синяя, так как уже начинало темнеть. Мизансцена была такая удивительно исландская: все голое и ошеломительное в своем простом бытии, все основные составляющие жизни собраны в одном месте: дома, взморье, горы, девушка, море, жизнь и Бог, умывающий руки в уголке. Тоумас был красивым ремесленником, с быстрым и проворным кубическим телом, пятидесятилетним, довольно неказистым лицом, голова у него была плешивая, а руки волосатые – их он намыливал минут пятнадцать, а затем натянул на них тонкие зеленые резиновые перчатки.

К сожалению, барак за фьордом она тоже видела из окна. С поверхности моря взлетела белая чайка. Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Потом пришла Стелла, широкозадая ласковая женщина в туфлях, завесила окно желтой занавеской и ласково попросила снять штаны и трусы. Девочка отвернулась в угол и услышала, как они выкладывают на стол инструменты: брякнуло железо о дерево и железо о железо. Когда она вновь повернулась, то увидела зажим, лежащий на столе возле подноса из стали, полного причудливых спиц и клещей и больших вязальных крючков с такими как бы кондитерскими щипцами на конце: орудиями для того, чтоб извлекать жизнь. Она большими глазами уставилась на этот зажим, ничем не отличающийся от струбцин, которые она видела в столярной мастерской на Площадке этим летом. Она непроизвольно схватилась за подол свитера и сильнее натянула его на ляжки. Стелла вежливо попросила ее лечь на скамью. Потолок здесь был выкрашен в белый цвет. Эйвис увидела краем глаза, что Тоумас держит на свету шприц, говорит: «Ну давай; возможно, будет немножко больно; ну вот…» – и сделал ей укол в правое бедро.

– Обожди немножко, вот так, да…

Эйвис закрыла глаза – в нее как будто вкололи целый кинофильм: на внутренней стороне век она увидела изображение: она видела потолок подвала, видела сквозь пол, видела место под Турид, которая сидела в кухне над ней; она глядела под эту широкую черную юбку одетой по-сельски женщины – и под ней была целая долина со старым хутором, и из трубы дома шел дым, и река, бежавшая по долине, была алой, и в траве лежали четверо мертвых детей, и мужской голос говорил: «Да, мама, я буду осторожен»; и изображение переместилось вглубь долины, и из дома на хуторе вышли две женщины: одна молодая, другая старая, – и она их узнала, и они вместе держали пятерых новорожденных, и все они были мертвы, а вверх по реке мужчина сплавлял белые кресты, и кадр двигался за ним, и долина становилась все уже и уже, а темнота сгущалась все больше и больше, и черная юбка – как небо над головой, а дальше пах, и там старый серый кустарник вокруг крошечного водопада, а перед ним стоит крест, и на нем висит бородач в шерстяном свитере. Он представился – сказал, что его зовут Йесус Кристьяун Гвюдйоунссон[125], а потом произнес:

– У всего есть глаза. У всего есть лицо. У всего есть душа. Та, кто сотворит благое из злого, – матерь благого.

Эйвис открыла глаза, и изображение пропало. Она почувствовала, как в самое нежное место на ее теле воткнули что-то твердое, холодное. Наверно, тут она решила, что покуда хватит с нее изнасилований: она приподнялась на локтях и увидела, как между ее ног автомеханик возится со струбциной. Она прямо и твердо заявила: «Нет, не надо!» Тоумас посмотрел на нее и спросил: «Что?», а Стелла сказала: «Спокойно, милочка, ляг снова», – и Тоумасу: «Надо ее привязать».

– Нет. Я не могу… не могу я.

Сказать это ей велел Иисус Христос. Тот самый Христос, которого Турид Бек носила у себя под юбкой.

– Нет. Я не могу… я не смогла это сделать.

– Все хорошо, мылая.

Девочка снова начала плакать, когда вернулась в кровать в Зеленом доме. Она проплакала два часа, а потом снова вышла и стояла в темноте перед «Эдинбургом», когда я возвращался домой после довольно-таки скверного полночного пойла в Морском. Я был слегка навеселе и рискнул спросить:

– Что-то не так?

Она не отвечала и даже не взглянула на меня.

– Что-то случилось?

Молчание.

– Эйвис!

Для нее стало неожиданностью, что ее назвали по имени, и она посмотрела на меня. На ее лице можно было различить шестнадцать разных чувств.

– Ты меня не узнала? – спросил я.

– Не знаю. – Ах, какой голосок крошечный!

– Ты же меня раньше видела.

– Да, может, мельком…

Ей вовсе не хотелось разговаривать с этим подвыпившим мужчиной, среди ночи идущим домой, но я почувствовал, что все-таки разговаривать ей было приятно.

– Я у вас жил.

– В Хельской долине?

– Да, а еще… скажи, я с тобой плохо поступил?

– Ты?

– Да, ты уж меня про…

– Что?

– Да так, ничего.

Мы оба немного помолчали, а потом я сказал:

– Турид – хорошая женщина.

– Да… знаю, – ответила она и снова заплакала, не в силах сдержаться. И у меня на глаза навернулись слезы. Так мы стояли вдвоем посреди Пляжной улицы под тусклым фонарем в темноте, а из жиротопни у устья фьорда доносилось утробное урчание. Через еще несколько мгновений я собрал все свое мужество и сказал:

– И все же не теряй веры. Все образуется.

– Да, – ответила она, вытерла глаза и хлюпнула носом. Матерь блага.

– Спокойной ночи, – сказал я и поплелся домой, в Дом-с-трубой.

Глава 39

Фридтьоув начал работать в винном магазине. Как же быстро он оклемался! Ведь всего две недели назад я нашел его между кочек в Хельской долине и передал в заботливые руки здесь, во Фьёрде. Самому мне потребовался почти месяц, чтоб полностью выздороветь после смерти, а этот долговязик всего через пять дней выписался из Больницы и сейчас вышел на работу! Стал пожилым, бодрым на вид и, судя по всему, хорошо вписался в жизнь городка, и у него даже появились знакомые; я видел, как он однажды шел с ними вдоль фьорда.

Что за ерунда, в самом деле? Значит, мне так и не суждено, чтоб этот человек от меня отстал? Разве у писателя нет права на то, чтоб критик оставил его в покое? Хотя бы после смерти? И кто разрешил Фридтьоуву жить после смерти в моей книге? И как это получилось, разве в мир этой книги не допускают только на особых условиях? Или кто угодно (хотя в данном случае – неугодно) может взять и появиться в этом произведении после своей смерти? Может. Те люди на склоне горы – это на самом деле покойные читатели? Тогда в конечном итоге Фьёрд рискует стать весьма густонаселенным, и там не хватит домов на всех, кто так или иначе связан с этой книгой.

И почему он устроился на работу именно в винный магазин? Мне приходилось по несколько раз в неделю здороваться с ним. Ведь я начал выпивать.

Винный магазин располагался около Площадки, и я пытался за один раз накупить там столько, сколько мог унести в город. Каждый раз – по шесть бутылок красного вина. Мне было нужно три, чтоб захмелеть, и еще три, чтоб поддержать это состояние, но напиться до полной отключки я не мог. И, как бы то ни было, кроме красного вина на меня вообще ничего не действовало. Более крепкие напитки согревали меня изнутри, а потом безо всякого действия растворялись в этом долбленом стволе – моем организме. А с красным вином было примерно как с кофе: ему как-то удавалось вызвать у меня румянец.

Фридтьоув был ужасным продавцом. Обстановка в магазине была старинная, красивая: обслуживание покупателей происходило через стол, он доставал за один раз по одной бутылке, долго выбивал стоимость, подавал мне сдачу и косился на мои шесть бутылок, со смиренной интонацией произнося: «Прошу, хорошего вечера». Проклятый…

Я тратил на вино все свои деньги. Я твердо решил не платить старушенции за то, что она меня общупывает. Я получил работу в еженедельнике «Восточнофьордовец», как только сотрудник, работавший там летом, уехал в столицу на учебу; сидел вместе с Эмилем Гвюдмюндссоном – славным малым (который и одолжил мне тот красный «Бьюик») под самой крышей кооператива. Сквозь стену было слышно, как агроном Баурд горячится по телефону: наши конторы были в соседних комнатах. В целом я был рад снова получить возможность повоевать с черным «Ундервудом», но желание работать уже ушло: вино оставалось единственным, что не давало черноте с головой захлестнуть меня. Нелегко, если человеку, всю жизнь потратившему на художественный вымысел, приходится действовать только в рамках правды. «У судов из Фьёрда богатый улов», «Кооператив получил новый грузовой автомобиль», «Расходы на строительство электростанции будут обсуждаться». Через три дня я написал новость «Мне скучно на работе». Жутко интересная новость – но ее я положил в стол, а на следующий день принес в редакцию бутылку. И положил в тот же ящик стола. Наконец я понял всех тех старых добрых алкашей, которых на своем веку проводил на тот свет. Они, родимые, все понимали: они все видели сквозь щели в полотне жизни: видели, что там пылает яркий огонь – смысл, стоящий за всем этим, горит-полыхает. Они напивались, чтоб не замечать этого, – и тогда мир снова становился целостным. После трех бутылок вина Фьёрд для меня сливался воедино, и я на некоторое время забывал, как возникла Эйвис, и мог надеяться, что, может, как-нибудь вечером увижу ее, как она идет на горку за молоком или с двумя подружками собирается пожевать жвачку у магазина.

Этот Эмиль держал в нижнем ящике пистолет – на память о войне – и пачку патронов. Однажды вечером я тайком взял его и пошел на гору, чтоб застрелиться. Нельзя сказать, что та пуля попала мне в мозг.

Что поделать?

Что поделать – кроме как жить этой жизнью, во всем похожей на все другие жизни, если не считать того, что для меня она – как раскрытая книга. Я не спал слишком много ночей среди этих гор: в часы скуки весь роман всплыл в моей памяти, и я увидел, что все его сюжетные нити сплетаются в общую сеть, а я был пьяный паук, застрявший в собственной паутине, бродящий между редакцией, Гостиницей и Домом-с-трубой. Я работал, чтоб пить, и пил, чтоб работать. Зарплаты хватало в аккурат на эти три бутылки в день. Это была идеальная жизнь. Это была несносная жизнь.

Я начал скучать по старым кафешным временам, когда я был молод, непьющ и еще не умер и не сказал всего. Сидел с моим Гардаром в «Уппсале» или «Трактире»… Мы порой просиживали там дни напролет, болтали или насмехались над последними сельскими поэтами, только что приехавшими в город (их мучила боль в животе, потому что они вынашивали плохую книгу), и отмахивались от художников, этих молчаливых Торгейровых бычков[126]. Мы были инициаторами: первые в стране завсегдатаи кафе, хотя ни один из нас не сделал это сидение главным делом своей жизни, как наши послевоенные поэты и художники-абстракционисты. Впрочем, и тем и другим было нечего сказать: в те редкие разы, когда ты входил в зал, там всегда царило молчание. Они сидели там с серьезными лицами в своих беретах и курили трубку – последнее им удавалось блестяще. Конечно, хорошо было знать, что их всегда можно застать в кафе «Тропа»: пока они там, они ничего такого не нахудожничают. «Они ленивы и стиль жизни себе выбрали сообразно с этим», – говорил Тоумас, который всегда мыслил позитивно.

Я окинул эту группу взглядом и увидел там домоседов всех времен: медлительных халатоносцев, не нарушавших покоя, деревенских мудрецов Месопотамии, стражей полотенец Древнего Рима, придворных писцов Людовика Четырнадцатого. А здесь они стали поэтами и художниками. Человеческая натура всегда одинакова, хотя новая эпоха и одела ее в новый костюм. В более ранние, более трудные века исландские поэты были отмороженоносыми сельскими пасторами, которые каждое утро сочиняли стихи для согрева, а потом на целый день уходили работать в хлеву, по хозяйству, на сенокосе, а по ночам переводили Байрона и Шекспира при свечке. «Словно листья дубравные в вихре зимы, / их к рассвету лежали рассеяны тьмы»[127]. Люди, которые не спали, а умирали на шестом десятке лет от чистейшей старости. По праздникам они переезжали на коне вплавь по четыре ледниковые реки, чтоб предстать перед королем и прочесть ему драпу… А современные поэты… велят жене отвезти их на гастроскопию – потому что сами машину водить не научились! Курением трубки и парижской болтовней им удалось вылущить из поэзии весь героизм, все дерзание и прилежание, весь труд и упорство, весь дух – и то, что в последнее время стало запрещенным понятием: «мужество». Иногда я открывал их сборники, когда мне нужно было чем-нибудь унавозить текст, – и моим глазам представала «крылатая пустошь…». Наверно, удобно принадлежать поэтической школе, в которой дозволяется сравнивать пустыню с птицей. Да, конечно, как раз поэтому-то они и позволяли себе целыми днями просиживать в кафе «Тропа».

Я входил в кафе и сердечно приветствовал их всех. Мне всю жизнь была присуща такая несносная вещь, как вежливость к коллегам. Я всегда относился к ним хорошо. Лицемерие сплошное! Я их жалел. Они, бедняги, ничегошеньки не могли. А лежачего не бьют – с ним только вежливо здороваются, но, конечно, и это таит в себе риск: он в ответ приглашает меня в свою студию – ему нужно придумать названия картин. Ложью и хитростью мне удалось переложить эту миссию на его товарища по кафе, и на открытии его выставки я веселился над тем, как серьезный поэт называл серьезные полотна серьезного художника. Указательный палец к подбородку, голос низкий: «Мотив I», «Мотив II», «Осенний мотив». Зачем они этим занимались? Несколько черных косых линий на голубом фоне и в довесок к ним – желтый треугольник. В деревне вроде Рейкьявика главное мучение состояло в том, что если ты был против абстракционизма, тебя клеймили деревенщиной. Я решил просто молчать и улыбаться. А за улыбкой я ломал голову: почему они вообще должны меня уважать, ведь я представлял собой все то, о чем они и представления иметь не хотели. Я не принадлежал ни к какому поколению. Я всегда был один. Однажды я попробовал принадлежать некой партии, но это было моей большой ошибкой. Вместо политической близорукости я обрел художественную прозорливость. И тогда мне стало суждено быть одному. Одному против течения, современных поветрий, лжи, «авангардизма». В глуши – один. В больших городах – один. Я шел один по жестким светлым улицам, вдоль стеклянно-твердых зданий, в до блеска начищенной обуви, и попутчиком мне был лишь холод: гладил меня по щеке; и мое лицо было совершенно сухим, и на голове блестел солнечный блик. Я ходил один по широким тротуарам сорок лет, пока две девчушки, говорящие по-фински, не остановили меня на улице Гётеборга и не спросили, не я ли исландский писатель, – и вынули книгу, и попросили подписать. Я сделал это с радостью и тотчас ощутил, что сорок лет одиночества того стоили.

А во Фьёрде я захандрил от одиночества. Я уже прошел сквозь целую жизнь с ледяным сердцем и сейчас ожидал другой жизни, более длинной и студеной, ведь подходящей компании здесь для меня не было. (Я начал было писать книгу, но это было все равно что сделать ребенка собственному чаду. Ведь бумагу, на которой я собирался писать, я сам же и сочинил.) Передо мной замаячила перспектива вечной жизни без любви. И, по правде говоря, мне это показалось несправедливым. Я заслуживал другого.

После месяца в газете и нескольких сухих дней экономии я наконец смог купить себе другую одежду, а старую отнес в чистку. И тут я вспомнил, какой домертва вычищенной была моя собственная жизнь.

Я родился, чтоб порождать вымыслы. Мне было суждено не жить жизнь, а писать ее. Еще мальчишкой я понял, что меня и жизнь разделяет какой-то ручей. Он журчал у моих ушей день и ночь, и лишь в моменты самой радостной игры мне удавалось его забыть, а в остальном я сидел и слушал его: за обеденным столом, во дворе, на горе. Маленький, чистый, веселый ручей, который был со мною везде, куда бы я ни пошел. Я слышал его. Порою видел, но мне никогда не удавалось намочить в нем рук. Что он говорил мне? У меня ушло восемнадцать лет на то, чтоб понять это, восемнадцать лет – чтоб перейти этот ручей. На другом берегу трава была зеленее.

Меня что-то звало. Когда я пригонял коров с пастбища и они отгоняли мух хвостами – мне как будто махал какой-то чертенок, пытался на что-то намекнуть. Я понял это не сразу, но он вселился в меня однажды вечером в сенокосную пору: мы лежали под стогом сена – несколько ребят, натерших на руках мозоли от граблей, разрумянившихся; и я смотрел в небо – мне было девять лет, – и вдруг я сказал, совсем как Херманн из Полуденной хижины: «Разбудите меня, пока Гвенд не проснулся»[128]. Это было так внезапно и удивительно. Эта фраза имела свою историю, но сейчас она пришла мне в голову – прилетела, словно стрела с радуги, при абсолютно подходящем случае, с абсолютно верной интонацией, и ребята смеялись до упаду. Сквозь меня прошли четыре цвета далекой радуги: совершенно незнакомые мне приятные волны. Я изо всех сил постарался снова вызвать это, но, как бы я ни пыжился, ребята не смеялись. Я так и не нащупал тетиву, которая послала мне ту нежданную стрелу. Она была не в этом стоге на туне, не в других стогах, и даже не в сеннике и не на горе Бурфетль. Я попытался вызвать ее, написав отчаянно сентиментальный рассказ, но все напрасно – мне пришлось ждать еще девять лет, пока радуга не послала мне еще стрел: тогда я вдруг восстал после гриппа, словно святой Себастьян, в мое тощее тело вонзилось восемнадцать стрел. Единственное, что от меня требовалось, – вынуть их и составить из них сюжет.

И подобно Себастьяну, я понял, что за них должен пожертвовать собственными стрелами. Кто принимает дар божий, должен отринуть дар человеческий. Амур стрелял мне во все места, кроме сердца. Я влюбился в весь мир, и мне предстояла работа длиной в жизнь – выразить эту любовь. Иные тратили целую жизнь, вращаясь на орбите вокруг одного-единственного сердца. А я, как одинокий метеорит, летел сквозь все планетарные системы и в конце концов сгорел на собственном небе, упав на землю в холодной долине.

Я знал, что никогда не смог бы прилюбиться только к одной женщине. То есть влюбиться-то я мог, но вот полюбить – нет. «I was made to make everything but love», – писал я как-то своей подруге-шотландке, одной из тех трех удивительных женщин в моей жизни, которая хотела низринуть меня в брак. Я отказал им, но, несмотря на это (да, несмотря ни на что!), все время питал надежду встретить «ту самую единственную». Может, она ждала меня за шторами в Лондоне, Хизер Миллс или Миллингем – умница с волнистыми волосами, изучающая испанскую литературу, а может, это была вон та полячка, так по-девчачьи бегущая по тротуару, когда автобус уносил меня в противоположную сторону, к главной площади Вроцлава… А может, она, в конце концов, спала, спокойная, уверенная в победе и в моей любви к ней, – некая юная, чистая сердцем дева из Оддэйри?[129] А может, в конечном итоге, это была вот она – распорядительница культурного фестиваля в Рейкхольте, которая объявила, что следующий выход на сцену – мой? Эти глаза говорили: «Да, наверно», – но ее смех был слишком благонравен, и под конец каждой фразы она клала локти на стол, будто нож с вилкой: для меня она была чересчур воспитанной. А мне хотелось разумности и распущенности в одной и той же женщине, но такое сочетание я встретил лишь единожды на своем веку – в маленькой деревушке на юго-востоке Испании. Или они все были одаренки-заморенки, или по уши умны. О, да. Наверно, это просто-напросто оправдание. Кто станет жаловаться, если любовь придет вместе с уродливыми пальцами на ногах?

Наконец, когда я уже оставил все надежды, я смог вступить в собственный брак. Но это супружество скорее уместно было назвать акционерным обществом по деторождению. Мы оба (в этом я так или иначе уверен) были полностью свободны от иллюзий о любви, так что наш брак получился счастливым и дружеским. Моя Рагнхильд никогда не спрашивала меня, люблю ли я ее, и поэтому я и мог ее любить.

Работала она в химчистке на улице Гардарстрайти. Я приходил туда каждую пятницу за своими отглаженными рубашками, порой за брюками. Но однажды мои рубашки оказались неготовы, и она предложила, что сама занесет их ко мне после закрытия: ведь я живу на улице Раунаргата? Мне показалось уместным предложить ей кофе, она его взяла и с тех пор очень хорошо его варила. Мое сердце было чашкой, любовь – кофе. При такой степени нагрева я пришел в полный восторг от этой женщины, которую едва ли замечал в химчистке «Брейдфьёрд», а ведь в течение двух лет она обслуживала меня там. Но когда кофе был выпит, восторга и след простыл, и когда я проводил ее до дверей и вернулся в кухню, моя чашка была такой бесконечно пустой.

Это было в октябре 1963 года – месяце, который у пожилых писателей именуется не иначе как «Нобелень»: тогда объявляли, кому достанется Нобелевская премия по литературе. Тремя годами ранее примерно в те же даты я участвовал в писательском конгрессе в Афинах – и стал свидетелем того, как этот месяц замучил пожилых людей. Мы сидели в зале заседаний втридцатером, когда пришло известие о том, кто стал лауреатом, – и я наблюдал, как они проглатывали свою гордость, одновременно пытаясь сдерживать в себе бурлящую зависть. Что? А почему он? Мне показалось, что я присутствую на международном конгрессе холощеных птиц всех видов: там сидели страусы, тупики, бакланы, чомги, бекасы-песочники, многие – в очках, вытягивали длинные шеи (по которым вверх-вниз двигались кадыки), выражая надежду на высшую награду. К вечеру конгресс перешел в безудержную попойку. Сен-Жон Перс? Кто он, черт возьми, вообще такой? Французский дипломат и поэт? Да ну? Никогда о нем не слыхал. Лишь один из присутствующих его читал, и он сказал, что это высоколобый и абсолютно безжизненный французский дерн. «Совершенно непонятный», – сообщил он. «Ну, тогда все с ним понятно», – ответил респектабельный англичанин.

Я решил не быть как они, не обижаться так – но через три года я разменял пятый десяток и оказался в их числе. В числе каплунов. Мне чего-то недоставало. Сталин украл у меня веру в себя и, разумеется, возможность получить Нобелевскую премию, и девушка из химчистки ушла, и кофе в чашке закончился, и ранее в тот день они наградили какого-то непонятного грека. Я носил в руках эту мраморную голову целые выходные – которые были самыми печальными и одинокими в моей жизни. Я завершил их телефонным разговором: впервые я сам позвонил девушке. Мне просто раньше не приходило в голову, как здо́рово пригласить девушку с собой в кино.

Мы смотрели «Виридиану» Бунюэля. Из этого фильма я не помню ни единого кадра. Кинофильмы – искусство забвения. Их смотрят, чтоб на миг забыться, а потом и сам этот миг забывают.

Между нами было восемнадцать лет разницы. Узколобым людям в свое время это казалось чересчур много, но факты таковы, что эта разница в возрасте была единственным, что нас объединяло. Рагнхильд Эйоульвсдоттир была хорошей женщиной, цельной, честной, но лишенной каких бы то ни было особенностей: идеальная жена. Она была как исландский домашний обед: не настолько хороший, чтоб приесться, но и не настолько плохой, чтоб его не хотелось есть, и к тому же всегда приготовленный вовремя. О лучшей жене я не мог и мечтать. Она была удачей в моей жизни. Нобелевскую премию я так и не получил – зато заполучил ее. Мою Рангу. А кто сейчас помнит греческого поэта Йоргоса Сефериса, интересно знать?

В течение тридцати семи лет нашего брака она лишь один раз повысила голос. Это было в 1973 году. Тогда я пожаловался, что в лампе в гостиной до сих пор не поменяли лампочку, а через некоторое время попросил ее включить мне телевизор – естественная просьба, как мне казалось, потому что в гостиной света было мало и читать было нельзя. Этот небольшой инцидент научил меня самого включать себе телик, и до самой смерти у нас царил мир. Что она такого во мне нашла? Однажды она упомянула, что ей нравится видеть, как я прихожу с прогулок, но это, конечно же, была только тревога о том, где старик шляется по белу свету. Она не была некрасива, у нее была возможность выйти за многих мужчин, но она остановилась на таком замухрышке, как я. О да, она обожала мои книги. В нашем доме роль несущей стены выполнял текст. С одной стороны сидел я и писал его, а в другой комнате сидела она и читала его. Он разделял нас – но так, что брак при этом не рушился.

У нас родилось двое сыновей – Гюннар и Хельги. Они оба уехали учиться в Америку, и Гюннар не вернулся. Он изучал великую науку под названием «маркетология» и сделался финансовым магнатом на Уолл-стрит. Судьба у нас, старых коммуняк, сложилась причудливым образом: наши сыновья все стали специалистами по капитализму в США. Если б в Москве в 1938 году кто-нибудь сказал мне, что мой сын станет долларовым королем на дьявольской бирже, я бы позволил специалистам по социализму выключить меня. Может, Гюмми знал это и именно поэтому отринул мои десять заповедей и взял курс прямиком на златого тельца? Может, это были всего лишь две стороны одной медали? Москва-38 и Нью-Йорк-88. Разумеется, потом сын Гюннара, Брэд Тоур, поедет в Тегеран-2018 и отличится в ходе исламистской антикомпьютерной революции будущего. Что отец презирает – к тому сын тянется. Мой отец был фермером и не понимал, как можно добывать пропитание одними лишь словами. Я никогда не понимал исландского фермера. Наверно, о том, чего человек не может понять, он просто пишет книги.

Хотя оба сына родились уже после моей великой Чистки, они, разумеется, получили некую долю «социалистического воспитания». Хотя они не испытывали недостатка в пище, одежде и машинах новейших марок, чтоб мчаться на них с огромной скоростью, правила в жилище на улице Мелабрёйт были четкими: никаких американских телепередач. (Гюннар потом приобрел долю в одной американской телекомпании.) Четкая позиция против оккупации Исландии и американской военной базы в Кеплавике. (Хельги потом распоряжался всеми закупками машин для этой базы.) Никаких дурацких игр в мяч во дворе. (Хельги потом стал тренироваться с футбольной командой «КР».) Никаких дурацких застолий на день рождения, в лучшем случае дни рождения всех членов семьи объединяли и устраивали пир в складчину. (Гюннар одно время в Америке заведовал фирмой, специализировавшейся на проведении банкетов на дни рождения для престарелых неудачников.) Во время рекламных пауз звук у телевизора отключали. (Гюннар вдобавок изучал в США психологию рекламы.) Каждый год Первое мая торжественно отмечалось. (Хельги был первым, чей магазин работал в День солидарности трудящихся.) Я дал им четкое понятие о своем отношении к деньгам: ими интересуются только бескультурные люди – ведь я и сам был придурком в том, что касается денежных дел. Они избрали финансы своей специальностью. Я давал им книги. Они продавали их за выпивку. Я советовал им не спешить жениться. У обоих в 25 лет уже были семья и дети. За обеденным столом я ругал Америку. Они оба стали американцами.

Моих детей пожрала какая-то другая революция.

Мне удалось научить сыновей той истине, что чем старше становишься, тем меньше понимаешь в жизни. Мне достался на долю чертов век.

История нас – леваков Западной Европы двадцатого века – это история человека, которого заставили подавить все, что он любил: веру в Советский Союз и гипотетическую любовь Сталина к детям, заверения о том, что западные державы лгут устами газеты «Могги», а социализм имеет экономические преимущества, ненависть к НАТО, требование национализации частных предприятий и государственного руководства в как можно большем количестве областей, борьбу против особняков, личных автомобилей, фастфуда, голливудских фильмов и такого вида спорта, как гольф, – все это нам пришлось подавить. И вот в конце концов у него осталось лишь одно: расплывчатое и жалкое понятие «социализм». В конце концов оно перестало означать что-либо кроме обязательного членства в рабочих профсоюзных организациях, которые мой сын Хельги называл последними угнетателями рабочих. Я иногда пытался объяснить моим мальчикам историческую необходимость, но они мало интересовались историей. Как это всегда бывает в золотой век.

Каждый год в течение пятидесяти лет мы занимали не ту позицию. Мы клали свои убеждения в банк, пока правые пожинали дивиденды со своих убеждений. (Дивиденды? А что это такое?) Те улучшения, которые пробивали мы – друзья рабочих, – лишь усиливали те западные демократии, против которых была направлена наша борьба. И эти улучшения создавали новые общественные отношения, которые ускоряли наступление новой эпохи, а мы всегда на несколько лет отставали. Единственное, что мы могли сделать, – бежать вслед за этим великим поездом, словно пристыженные псы, и подбирать устаревшие идеи, падавшие с колес времени: мы узнавали их – узнавали плоды собственных деяний – и изо всех сил старались побыстрее подавить их, пока следующая наша идея не упадет в цене и с повозки времени.

Помимо разоблачения Хрущевым преступного сталинского режима, самым трудным куском, который мне предстояло «переварить», было вот что: мои внуки стали американцами. Я думал, мне никогда не удастся переварить это, примириться с этими надоедливыми, рокочущими, как жернов, голосами во всех комнатах летом и под Рождество: Брэд, Джуди и Денвер. Денвер Гримсон? Это что еще за имя? Моя сноха Трейси изо всех сил пыталась порадовать старика фразами по-исландски: «Да, ми вьидеть твой книга в “Barnes and Noble”!» – но я так и не подружился с ней. Рагнхильд съездила в Америку, и там ее держали в роскошной квартире на четырнадцатом этаже на Семьдесят второй авеню вместе с пожилой кухаркой-мексиканкой, которую мой сын задешево приобрел на невольничьем рынке в Техасе, а сам я совсем перестал ездить за границу: эти поездки наполняли меня какой-то странной безнадегой. Я жалел этих иностранцев, что им приходится жить в своих больших странах, этих кишащих муравейниках, вести свою бесполезную жизнь, которая ни для кого не важна. Мне было почти противно смотреть им вслед, когда они семенили в своих шортах на волосатых коротких ногах – взмокшие от пота, но вежливые и такие по-скучному понимающие ближнего, так бесконечно свободные от предрассудков – во всех этих своих аэропортах, входных дверях и залах для приема, которые эпоха воздвигла для народов мира, чтоб у них была возможность поздороваться друг с другом, чтобы один никчемный человек мог повстречать других никчемных людей. Может, мне попросту было трудно примириться с тем, что мои сыновья превратились в капли спермы в этом человеческом океане, который сейчас стал слишком многолюдным, несмотря на мощную инициативу Гитлера и Сталина. А может, отсутствие у меня контакта с сыновьями объясняется тем, что в первые годы их жизни я в ней не присутствовал. Я не выносил детского плача.

Правда, Хельги переехал на родину и женился на исландке. Да. Они оба быстро нашли свою любовь, как это обычно бывает у детей, зачатых без любви. Но у нас с Хельги появился контакт благодаря общему увлечению автомобилями. Он работал в автосалоне, распоряжался финансовой частью и стал директором до того, как мой век истек. «Но, папа, надо же уметь сделать так, чтоб деньги работали на тебя», – говорили они. Я этого, кажется, так и не понял, я привык, что ценности создаются трудом, а не вырастают сами по себе, как плодовые деревья в саду. И вот они стояли у своих окон, и оттягивали свои подтяжки, и болтали по своим беспроводным телефонам, глазея на то, как вокруг них растут и падают курсы акций и высотные здания, пока «деньги работают на них», а дома на кухне их ждали рабы-мексиканцы… Каким-то образом им удалось нажить «хроническую усталость». Наверно, это из-за разницы часовых поясов на первом этаже и их шестидесятом. Они проделывали этот путь по четыре раза в день.

Они были моими сыновьями? Да. Они редковолосые, а Хельги даже больший упрямец, чем я. Рагнхильд не могла мне изменить, даже если бы я подтолкнул ее на это или бросил ей такой вызов, как Джойс – своей жене в надежде получить хороший материал для нового романа. В ней, в моей Ранге, вовсе не было ни драматизма, ни напряжения, она улыбалась, как солнышко, была терпелива, как солнышко, ноги у нее были красивы, как лучи солнца, и она бросала тени, как солнце: ты со всеми примиришься. И скрывалась она тоже, как солнце: стоило мне только выпустить ей в лицо облако. И закатывалась, как солнце: только вечером, управившись со всем. И спала, как солнце: за семью горами.

Мы поженились в мае 1964-го. Это была буржуазная гражданская церемония. Когда история дошла до этого момента, было невозможно жениться так, чтоб не пришлось краснеть. Церковные свадьбы были под запретом во всех коммунистических кружках – впрочем, они в любом случае были сильно пропитаны всякой каретной романтикой и голубиной манерностью. А свадьбы у фогта были давно запятнаны коммуняческой сентиментальностью и снобизмом в стиле «Мы же не плебеи!» – что было немногим лучше. Я просто попытался как можно меньше поднимать вокруг этого шум: однажды во вторник попросил чиновника задержаться в конторе чуть подольше: мы с ним ждали, пока у Ранги закончится рабочий день. Это заняло всего пять минут, а потом я пригласил ее, ее родителей, двух смешливых младших сестер и одного глупого жениха на обед в ресторане «Корабельный сарай»[130]. Тоумас заглянул к нам на рюмку коньяка, брат Торви прислал телеграмму: «Пятьдесят лет – препятствий в жизни нет…» – вот что там было написано.

Этот брак (изначально задуманный как НАТО – оборонный союз против врага на востоке, который все еще беспокоил меня тогда, не оставляя ни днем, ни ночью, хотя сам уже давно умер) оказался таким же удачным союзом, как и его прототип, и пережил все стены, которые холостяк в моей душе воздвиг между самым худшим и самым лучшим в моей натуре. Мягкостью эта женщина разрушала их.

По воскресеньям я смотрел на ее обнаженную спину. Соединял родинки и получал в результате мое зодиакальное созвездие – и это было примечательно. У нее на спине был знак Рыб. На женщинах бывает подписано, какому мужчине они предназначаются? Кто следит за тем, как в твоей тарелке каши распределятся изюминки? А потом она поворачивалась ко мне – и была прелестна. Каким разным бывает блаженство, обитающее в домах вокруг любви. Ее улыбка была мне вместо завтрака. Кажется, я так и не сказал ей, что у нее на спине мои Рыбы. Наверно, стоило бы сделать это. Наверно, я был слишком циничен. Мне не пришло в голову, что она понимает такие вещи. А может, на мне тоже было где-нибудь написано, что я предназначаюсь ей? Может, я всю жизнь проносил на спине знак Овна?

Но что моей Ранге удавалось лучше всего, так это избавить меня от диктатуры телефона и каждое утро заниматься перлюстрацией газет, – я уже не мог до полудня принимать поношения. Правда, с годами эта перлюстрация превратилась в надзор за лестью, потому что постепенно я сделался святым, а она регулярно просматривала все газеты, еженедельники, специализированную и местную периодику в поисках хотя бы зачаточного эссе о моих произведениях, списка хороших книг, журналистского подхалимажа, отрывка из воспоминаний старых знакомых, – называть мое имя вдруг стало изысканным. Но под конец я устал от похвал и просил ее предупреждать о них до того, как я разверну газеты. Она делала для меня все. На скучных приемах (а в Исландии все приемы скучные, с этими бесконечными мелкими поэтами, этими «подающими надежды», газетными ищейками, жаждущими взять интервью, некритичными фанатами и среди них несколькими веселыми посольскими дамами, которые меня еще презирали) я мог с ее помощью отправиться домой: незаметно давал ей знак, и тогда она вставала и говорила: «Ну, Эйнар, не пора ли нам собираться?» Людям могло не понравиться, если величайший писатель Исландии заскучал у них в гостях. В итоге о моей Ранге пошла – совершенно незаслуженная – молва, будто она держит меня под каблуком. А еще она помогала мне справляться с моей ежегодной нобелевской депрессией, которая с каждым годом только усиливалась, не оставляла меня, хотя и немного дала мне пощаду после вручения 1969 года: мне было все равно, что я не получу ту премию, которую получил Сэмюэл Беккет. Но уже на следующий год это блаженное состояние прошло. Солженицын, может, и не был очень способным, зато честным он был и заслужил награду: ни у кого путь до Стокгольма не был таким долгим. В следующий раз я обрел спокойствие только в 1982 году, когда черед дошел до Гарсиа Маркеса. Кто не стал бы радоваться за этого чародея?

Мой испанский коллега сказал мне, что лучшее средство от нобелевской депрессии – купить себе фрак. Я его не понимал до тех пор, пока сам не купил фрака. Было что-то приятное в стоянии перед зеркалом во фраке, в начищенных до блеска туфлях, но в чем заключалось это ощущение, сказать трудно. Скорее всего, одежда помогала увидеть всю суетность происходящего: как смешон каплун в своем черно-белом оперении – не в последнюю очередь, если таким каплуном стал ты сам. Каждый год, в самые трудные дни октября, когда телефон каждый раз звонил со шведским акцентом, я примерял этот фрак, который в другое время не надевал. Очевидно, тот единственный раз, когда я задумался, не сошел ли я с ума, был тогда, когда я застукал самого себя в темное октябрьское утро во фраке перед зеркалом, читающим речь – нобелевскую! – по-шведски. Конечно, у всех у нас была заготовлена эта чертова речь, и с годами мы помаленьку дошлифовывали ее, что-то прибавляли, что-то изменяли: у меня она в конечном итоге получилась преотличная. Но к тому времени шансы на получение премии растаяли: тогда их начали присуждать, исходя из сексуальной ориентации, цвета кожи, геополитики и чего бы там еще ни было, а значит, раз уж ты белый старый коммунист, то милости просим в конец очереди! Нобелевская речь века так никогда и не была произнесена, и, конечно же, я нигде не мог ее опубликовать. Нет журнала для нобелевских речей писателей, которым не досталось Нобелевской премии. Постепенно я стал отщипывать от нее наиболее гениальные места и протаскивать их в речи на случай, например, выступления на торраблоут[131] в клубах «Лайонз» и «Киваниз», на свадьбе Хельги и Тоурунн, на банкете в честь начала Шведских дней в новой теплоцентрали «Пертла»[132]. Да, я должен признать: в тот раз я произнес ту речь целиком. Я решил: сейчас или никогда. Должны же они, заразы эдакие, наконец понять, что́ они пропустили! «Jette fin tale»[133] – только и сказали они и принялись восхищаться моим фраком: мол, как необычно, да и как весело в наши дни увидеть человека во фраке!

С тех пор я его и не надевал. И хоронили меня не в нем, хотя это выглядело бы красиво. Я попросил мою Рангу одеть меня в обычный костюм-тройку и белую рубашку, но без галстука. Это было что-то вроде моего личного бунта против смерти или Бога, кем бы он ни был, если не против обоих. Я собирался встретить этих приятелей в опрятном виде, но не выказывая излишнего почтения. Но они оба не явились, а скинули меня на Хроульва.

Моя безлюбовная жизнь закончилась, и меня взял в объятия Хроульв… со всей любовью.

Глава 40

Танцевальный оркестр Магнуса Бьёрнссона играет на танцах во «Фьёрдовском лабазе». Я сижу за столиком у сцены. «Работница Гисли с Могилы / головы всем вскружила…»[134] Как – я это сам сочинил? Певец – бульдозерист из Рейдарфьорда, но усы делают его похожим на Хёйка Мортенса, и тогда его пение воспринимается как более сносное. Как же здесь угрожающе сильно напиваются! Некоторые умеют танцевать. Курят много. Большинство публики одето нарядно. Девушки целый день пролежали, накрутив волосы на горячие железки. У каждой эпохи свои завитушки. Фьёрдовский лабаз – это старый солдатский барак, самый просторный из сохранившихся, рядом с причалом, возле середины внутренней части фьорда. В одном конце помещения – возвышение для музыкантов, в другом – выход. Римская арка рифленого железа над дымом, шумом и стильными прическами. Я стрельнул сигарету у раскрасневшейся парочки, которая сидит за столом, попивая апельсиновую газировку из одной бутылки. Я постарался не скучать, пока курю. В бараке страшная жара. Воздух густой, насыщенный по́том. «О-о, привет! Слушай, а это не ты написал ту статью про кита?» – он кричит это мне – человек с болтающимся чубчиком, одной рукой опирающийся на грохочущую мелодию танца; больше всего он напоминает человека, кричащего через борт корабля при сильной качке: «Эмиль говорит, ты самый лучший журналист, которого он вообще видел!» О событиях, о которых я и так знал заранее, я иногда заранее же и писал статьи. «В Лодмюндарфьорде выкинуло на берег кита» – и была одной из таких статей. От нечего делать я возился с ней несколько дней, пока кит, страдающий депрессией, собирался с духом, чтоб броситься на сушу. Кажется, я поторопился показать эту статью Эмилю. Я повернулся на стуле и увидел, как чубчика утянуло обратно в танцующую толпу. А потом увидел Эйвис: она стояла в дальней части зала и окидывала танцпол взглядом с серьезным выражением лица. Как они пустили четырнадцатилетний цветочек на эту вакханалию? Очевидно, по той же причине, по которой я впустил ее в свое сознание: она выглядела так, будто ей уже семнадцать. Я почувствовал себя так, как уже чувствовал себя раньше, как будто две жизни назад: я не могу сдвинуться со стула. Парализован. Я, у которого всегда находились слова для всего, вдруг стал неспособен ничего придумать, как мои друзья абстракционисты. Я потянулся за своей бутылкой вина, отхлебнул из горлышка и снова спрятал ее в карман пиджака. Конечно, официально употребление алкоголя на этих танцах было запрещено, но по исландскому обычаю нарушать правила дозволялось, если делать это изящно и аккуратно. Непросто таскаться с двумя бутылками вина во внутренних карманах – в каждом по бутылке. Они оттягивают плечи. Но эти старые пиджаки сшиты крепко, так что ничего.

Бульдозерист переключился на другую песню. «Ах, послушай, милая, любимая моя, стих я прочитаю о тебе…» Это называлось «спокойная песня». Просто удивительно, как они играли, эти рабочие. Им удавалось увлечь публику. Танцующие вспотели вплоть до глаз. Народ всегда больше всего трогают самодеятельные музыканты. Он не доверяет настоящему искусству, но ему нравится посредственность, поднявшаяся из его собственных рядов, потому что дает ему надежду, что и он может быть творцом искусства. Хотя у моих земляков я был на хорошем счету, мне не удавалось продать столько же книг, сколько этим всем нашим спортсменам, премьер-министрам и директорам фирм, которые в свободное время балуются писательством. Из их книг люди прежде всего вычитывают одно: «Если он так смог, то и я смогу».

Баурд танцевал с пьяной в стельку медсестрой с грудями-пирамидами. Его очки и капли пота на лбу блестели. Медсестричку я узнал. Дом-с-трубой стоял недалеко от Больницы. Она была совершенно беспардонная девица, порой клала свои груди на пациентов. Так я слышал. И все-таки наверняка это было вранье. Агролом танцевать явно не умел, но галопировал вперед, как лошадь с дохлым всадником, в одной рубашке, с закатанными рукавами. Всегда неприятно видеть людей, занимающих ответственные должности, пьяными в общественных местах. Двое моряков, накачавшихся вином, вместе плясали агрессивный танец щека к щеке на танцполе прямо передо мной. Когда ты сам в тихой гавани, такой шторм выглядит даже красиво. Черноволосая женщина среднего роста взгромоздилась на стул напротив меня, с круговертью черной юбки, явно раздраженная после долгой попойки. Гармонист поднял глаза и послал гитаристу короткую улыбку. Они все были в одинаковых пиджаках не к лицу: темно-красных блейзерах с вышитыми на груди золотыми буквами: «МБ». Вокалист выделялся тем, что носил черную бабочку, в то время как на остальных были галстуки дымного цвета. Я заметил, что Эйвис направляется ко мне. Я поспешно заготовил фразу. Но она прошла мимо раньше, чем мне удалось состряпать мало-мальски толковое высказывание. За ней следовала девушка со стриженым затылком, одетая в синее платье. Сама Эйвис была одета в простую юбку и кофту. У красоты одеяния всегда неброски. Она быстро окинула взглядом танцпол, но меня не заметила. Затем она заняла место у сцены вместе с Синим платьем, и обе встали спиной к плотному певцу-экскаваторщику в бабочке и с усами. Сейчас или никогда! Я поднялся, стараясь удержать бутылки под одеждой в равновесии. Женщина среднего роста схватила меня за рукав и утянула к себе. Сейчас я увидел, что это Гюнна с Высоты. Мокрые от пота пряди приклеились к ее лбу, она что-то нечленораздельно лопотала мне. Кто-то подмигнул мне и громко задал умный вопрос: «Удалось каргу объездить?» Я поднял глаза и увидел, что это Улыбающийся Одуванчик на лугу жизни. Он скрылся в танцующей толпе, а я улучил момент, высвободился от Гюнны и протиснулся к сцене. Они все еще стояли там. Эйвис недовольно смотрела на танец. А ее голова была полна вчерашними событиями. После школы она зашла домой к Гвюдмюнду Доброму, неся под мышкой математический предлог для своего визита. Он жил в Доме Нансена – ядовито-желтой клетушке из рифленого железа на склоне, рядом с Морским домом. Когда Гвюдмюнд открыл ей дверь, он уже заранее густо покраснел: он увидел ее приближение с Пляжной улицы. Увидев его, она тотчас поняла, что ничего у нее не выйдет, но все равно наврала, что не справилась с задачками из домашнего задания, получила чашку безвкусного кофе и села на голубую табуретку у кухонного стола, покрытого пластиковой скатертью, наблюдая, как он варит свое лицо над маленькой плитой «Равха»[135]. Ей предстояло провести здесь четыре невыносимых часа. Он с исключительной тщательностью решал каждую из задач, а ей в глаза посмотрел всего два раза. В первый раз – когда она, просидев там два часа, торопливо спросила:

– Кто хозяин этого дома? Он принадлежит тебе?

– Нет, этот дом построил в 1935 году Гвюдбранд Магнуссон; он тогда был здесь капитаном, а после войны переехал в столицу. А назван этот дом в честь норвежца, которому принадлежала древесина, которая пошла на постройку. Он хотел возвести дом для своей невесты-датчанки, но еще до завершения всех работ утонул. А сейчас этот дом принадлежит Сьёпн Эллевсен. Она телефонистка. А я у нее временно снимаю.

Во второй раз их взгляды встретились, когда она поцеловала его на прощание в маленьких, как у сарая, дверях. Час был уже поздний, и они красиво помолчали один сумеречный миг, а потом она напечатлела ему на губы прощальный поцелуй, но про него нельзя было сказать «только пригубить, но не погубить»: она задержалась у его губ дольше, чем ей было нужно. Она не могла сказать, вправду ли он почувствовал ее язык до того, как она перестала: а ей вдруг втемяшилось прекратить эту попытку как следует поцеловать своего учителя. На нее внезапно обрушилось предупреждение: тогда он останется с ней навсегда. А она не могла так поступить с ним. Она не могла навязать своего ребенка ему, использовать его, как преступники используют людей для обеспечения алиби. Для этого Гвюдмюнд был слишком хорошим. Она попрощалась с ним и направилась домой, неся под мышкой шестнадцать полностью решенных мудреных задачек, но эта самая большая задача так и осталась нерешенной. Он же остался стоять в окне без штор, и лицо у него было как у человека, который может просчитать что угодно, но только не поведение женщины.

У нее было время вспомнить все это, пока я медленно приближался к ней. Так долго, робея, я шел через танцпол к самой сцене. Я чувствовал себя как человек, у которого в сердце мышь. И все же я шел к ней. Я быстро заглянул в глаза вокалисту на сцене, и он слегка улыбнулся мне во время пения: «Ведь ласковый свет карих глаз твоих, красивых и мягких, меня пленил…». Никогда в жизни мне не было так паршиво. Я проплыл между сценой и танцполом, и выражение лица у меня было как у отца, только что изнасиловавшего собственную дочь… Она посмотрела на меня: взгляд был тяжелый. Я громко спросил ее: «Что… Что нового слышно о Турид?» Она посмотрела на меня так, будто мое имя – Хроульв.

Нам даны девять жизней, но лишь одна фраза, которую мы произносим. То же самое я говорил девушке в «Волне» в 1933 году: «Что нового слышно о Гвюдрид?» Та девушка с севера жила на улице Бергстадастрайти у Гвюдрид Тороддсен. Нам даны девять жизней, а биография только одна. А любовь сделала меня неспособным выдумать что-нибудь оригинальное.

– Да все отлично, – ответили обе девушки.

Откуда у четырнадцатилетней такая беспощадность при ответах? Мне пришлось уйти. Мне снова стало 22 года, и весь мой жизненный опыт куда-то улетучился. При таком ответе все было вовсе не отлично. Я бы ни за что на том или этом свете не смог выжать из нее другую фразу. Она отбила меня взглядом своих глаз – этих маленьких темных капелек, вобравших в себя все, что они видели на своем веку. Тебе же не хотелось замутить эти чистые источники видом своего лица, которое было настолько бледным, что изменило бы их цвет, как меняет цвет кофе добавленная в него капля молока.

И как нам вообще в голову взбрело, что женщины интересуются мужчинами?

Я зашел в туалет и допил бутылку из левого кармана. Непонятный житель Западных фьордов мочился в раковину и смотрел на меня в зеркале. Окончив свое дело, он схватил меня за плечи: он был наитвердейшим образом уверен, что я не кто иной, как брат его сводного брата, Хаульвдауна из Бильдюдаля. Он немного напоминал морскую птицу, как многие жители Западных фьордов, взмокший, пучеглазый, губы опухли от пересоленных поцелуев: он перецеловал семьсот ундин и пропах тремя рыболовными сезонами.

В тот вечер Эйвис была женщиной всех времен. В одном маленьком семечке помещается информация, которой хватит на целое дерево. Она знала, что ей делать. Она просто выжидала. И вместе с Синим платьем жевала жвачку. Шестеро молодых парней подходили к ней, чтоб пригласить ее на танец, но для такого дела они показались ей чересчур юными. Седьмой удовольствовался Синим платьем. Эйвис осталась за столом одна и пристально следила за танцполом, как кошка за клеткой с птицами. Гремел танец. «Хей Мамбо-о-о!»

Наконец я высвободился из объятий западнофьордского громилы, но, выйдя из туалета, неожиданно попал в другой зал. Сперва я этого не понял, но вокалист пел на русском или польском, а у публики была весьма славянская внешность. Помещение стало квадратным, а женщины – конусообразными. Выпивали здесь даже больше, чем во Фьёрде. Я поспешил ретироваться обратно в туалет, вышел через другие двери и попал на сельские танцы в Норвегии: у музыкантов красные шапки с кистью, стены бревенчатые, и никто не был заметно пьян, пожалуй, кроме разве что двоих фарерцев в сторонке у стены. Стало быть, меня – столько лет спустя! – все-таки перевели на норвежский язык. Ах, вот как… Малорослый деревенский мужик с шеей, поросшей бородой, одетый в свитер с вышивкой «хардангер», вежливо указал мне, что у меня развязался галстук. На то, чтоб понять, что он говорит, у меня ушло минуты три. А он тем временем заметил бутылку у меня во внутреннем кармане, и выражение лица у него стало таким, словно он вдруг узрел другой мир.

Я опять поспешил в туалет и обрадовался при виде моего западнофьордовца. Сейчас он заграбастал седоволосого юношу и рассказывал ему о Хаульвдауне из Бильдюдаля. «У него семеро сводных братьев, только мне они не братья. Ну, смотри. Он единственный их брат, который брат мне. Понял?» Я улучил момент влить в себя половину содержимого бутылки и убрал ее обратно во внутренний карман. Западнофьордовец замолк и посмотрел на меня. Седоволосый воспользовался этим, чтоб хоть немного высвободиться из его объятий. Я от души рыгнул и помахал им на прощание рукой.

Когда я наконец вышел из туалета в третий раз, я увидел со спины Эйвис. Баурд обнимал ее за плечо, а она, полуподдерживая, вела его к выходу. Я пошел за ними. Двери были открыты. Внутри и снаружи на крыльце стояли люди в подсвеченной темноте и осеннем холоде. Я подплыл к агрогному сзади и попытался разъединить их. Я: «Не надо тебе…» Она: «Прекрати! Не лезь! Уходи!» Он: «Слышь… Слышь…» Действие переместилось на крыльцо. Я был не так пьян, как агроном, и мне удалось вытолкнуть его с крыльца на площадку. Бутылка вылетела из моего внутреннего кармана, ударилась о бетонные ступеньки и превратилась в осколки и кровь, как только Баурд потерял точку опоры и неудачно упал спиной на щебенку. Двое мужчин или мальчишек крепко схватили меня сзади, я не видел их, но забился в их руках, они повалили меня ниц у стены барака. Я увидел, что это были не кто иные, как Скегги и Аусбьёртн – тот, с ручищами. «Нет, это журналист», – услышал я голос Скегги. Они отпустили меня, я отдышался, привел в порядок прическу и увидел, что Эйвис помогает этому паршивцу встать; они вместе вышли на парковку; я заметил, как они вдвоем проходят между двумя американскими машинами, стоящими там, словно скульптуры дельфинов в честь этой невероятной пары.

Я сидел под стеной барака, пьяный, в разорванном пиджаке, и смотрел им вслед. Смотрел, как они скрываются во мраке. Между ними были сто пятьдесят мертвых овец.

Улыбающийся Одуванчик – один из всех – принес мои очки, не разбившиеся, и при этом порол горячку про «любовные шалости». Я отмахнулся от него.

Что делают другие – то делают другие. Где-то в темноте два сердца играют в четыре руки вальс, но ты его не слышишь, то есть, может, и слышишь, но сам под него не танцуешь. Где-то глубоко-глубоко под твоей землей, но, возможно, в территориальных водах твоего сердца, одно судно заполнит трюмы уловом, а другое, может, погибнет – кто знает? А ты об этом не узнаешь – как, скажем, о чайке, которую перестали держать крылья, но, наверно, узнаешь позже, как о ките, которого выкинет к твоим берегам: большое усталое сердце после столкновений в глубинах иной крови. Кто знает?

Что делают другие – то делают другие. Тебя это не касается, хотя какие-то прикосновения при этом быть могут. Машинка воображения работает на ревности. Зависть – заведомо мощный автор. Что делают другие – делают другие. Но ты делаешь для них еще больше. Их страсть в тысячу раз сильнее напоена любовью у тебя в уме, чем у них в телах. Жизнь – это скверное исполнение стоящей за ней идеи. Их поцелуи были более жаркими на губах у тебя, чем у них. Каждое их прикосновение друг к другу оставляет в твоей душе раны, которые в сотни раз больше того блаженства, которое оно пробуждает в груди у них. Каждый их стон тебе – как пистон. Твои воспоминания об их соитии живее, чем их переживание. Ревность всех нас превращает в чудищ. Мы занимаемся любовными утехами за других, потеем их потом, напрягаемся за них, навылет раним себя двумя тысячами проникающих ранений: плотью в плоть.

А они тем временем спят.

Вот что мне пришло в голову. Баурд легонько похрапывает на краю кровати, где лежит на животе – в своей кровати в подвале Белого дома, на которой едва могут уместиться двое. Эй-вис рядом с ним, и, по правде говоря, она не спит: лежит между ним и стеной, скрестив руки на груди, и смотрит в потолок. На ней бюстгальтер, шерстяная майка и подштанники, она косится на мертвецки пьяного: он заснул прямо в зелено-коричневой рубашке. Она ждет. Думает. Фьорд наполняет полуоткрытое окно соленым шумом прибоя. Дрянная занавеска порой шевелится у нее над головой. Август месяц вот-вот истечет, а нож гильотины… – а нож гильотины еще не упал на ее несчастную жизнь. Она перестала о нем думать. С некоторых пор ей больше хотелось утопиться в море. Но оно такое холодное! Да… Наверно, я при родах умру. Ведь женщины до сих пор иногда умирают при родах. Так было бы лучше всего. Ребенок будет жить, а я умру. Она глядела на потолок – покрашенный в белую краску, но все равно темный, и тут вспомнила, как лежала на скамье в подвале соседнего дома неделю назад. Почему она тогда не дошла до конца? А она не сама так сделала. Это тот бородатый в свитере указал ей путь. Он стоял там, расставив руки, словно регулировщик на перекрестке жизни и смерти, и показывал женщинам дорогу. Вдруг в ее сознании откуда ни возьмись возник кадр: ребенок выбегает из открытой кухни в солнечную погоду – светловолосый малыш – и кричит: «Мама! Там в кухне человек!» Это был странный кадр, и впервые она, девочка Эйвис, ощутила желание завести ребенка. Родить этого ребенка.

Тут человек рядом с ней начал просыпаться.

Он жил даже в худших условиях, чем она с братом. Одна комнатушка в подвале: кровать, два стула, ночной столик, тридцать книг на полу – Гамсун и компания, – и ящики в углу. На стене напротив кровати висела карта Восточной Исландии, как ей показалось, вся исчерканная. Он знал названия всех хуторов, имена всех фермеров в восточной части страны – так она слышала. Она думала, что он богат. Но он «уверенно стремился вверх». О нем отзывались как о будущем депутате. Он стремился вверх – из этого подвала.

Она повернула к нему голову и подождала, пока он проснется. Он перевернулся на спину, наконец открыл глаза и посмотрел на нее – страшно удивился, обнаружив ее в своей кровати. Он не привык пробуждаться от сказочного сна, чтоб попасть в другой, еще лучше. Как вообще так вышло? Так, постой-ка… ну да, все правильно… Она посмотрела ему в глаза серьезным взглядом и притянула к себе его руку под одеялом, положила себе под майку, на голое бедро. Агроном выдал себя идиотской улыбкой и секундным взрывом смеха: он не умел принимать почести от женщин. Смех сопровождался очень дурным запахом изо рта. Затем она почувствовала, как они путешествуют по ее животу – его короткие, но высокообразованные пальцы.

Я бреду вдоль забора мимо церкви, направляясь домой. «Эй, постой! Газетчик! Погоди!» Это Гюнна. Гюнна Высота. Она нагнала меня и схватила за пиджак: меня впечатало в забор. Холод стоял адский, и при свете уличных фонарей я заметил, что даже море покрылось гусиной кожей. «Куда это ты? Домой, что ли? А можно, я с тобой? А пошли ко мне! У меня женевер есть!» Контрабандный голландский женевер был самым изысканным напитком, который знали в этих краях. Она была уже не настолько пьяна, как раньше. Гюнну Высоту так звали, потому что ее дом стоял на высоком месте, но, конечно же, у нее также было прозвище Гюнна Срамота. Она была по натуре проститутка, но не могла следовать своему жизненному призванию из-за малого размера городка, поэтому была вынуждена делать это забесплатно. Однако ей нравилось, когда ее заваливали, и она порадовала экипажи многих судов своим страстным телом, которое сейчас стало каким-то центростремительным, груди казались немного отвисшими, а живот выдавался, – но, вопреки утверждениям сексологов будущих эпох, ее привлекательность только возрастала с каждым килограммом. В этот мягкий сияющий корпус был как будто заключен какой-то удивительный магнит, какая-то магия, заставлявшая мужчин вращаться вокруг нее на орбите и поднимавшая все заводные рукоятки в положение «вверх». Она каждого превращала в старый «Форд»: чтоб мотор заработал, ей даже не нужно было долго крутить эту заводную ручку у них спереди. Вот она схватилась за мою. Ей-богу! Значит, вот она как мужчин ловит! Она их просто хватает за стрючки. А когда тебя приветствуют вот таким образом, уже ничего не поделаешь. Держа одну руку у меня в штанах, а другую на заборе, она прижалась ко мне – на голову ниже меня, смотря в упор огромными глазами; лицо у нее было не лишенное миловидности, но не так чтобы совсем миловидное; темные волосы, мелкие веснушки, а сама она закутана в темные шали, юбки, покрывала, пояса, канты, бусы, цепочки, булавки, прядки, застежки. Ласковые морщинки и странно – чертовски странно – приятный запах. Ей было за пятьдесят, и она на все фьорды славилась своими любовными утехами. Иногда она хвасталась своей уникальной техникой: единственная женщина во всех скандинавских странах, способная дать мужчине полное удовлетворение, не касаясь детородного органа. «Одной рукой!» – говорила она, вытянув руку и играя пальцами. «Ах, Гюнна, прекрати!» – «Нет, правда; хочешь, покажу?» – И она с ним уединялась в каюте, в туалете, за домом. Через пять минут он возвращался, блаженно улыбаясь. «А можно, я следующий?» – спрашивали его приятели. «Тогда купи мне стаканчик». Гвюдрун с Высоты знала мужское тело как свои пять пальцев и умела играть на его инструменте как на трубе: чтоб извлечь звук, ей достаточно было коснуться мундштука.

– Но Гюнна, почему единственная на всю Скандинавию?

– Ну… Вроде бы в Гамбурге есть одна шлюха, которая это тоже умеет, так Додди говорит, ну, Додди, ну, ты знаешь… раздельщик рыбы…

Я вспоминал все это, покуда мы весьма бурно целовались. Ей-богу! Я так возбудился, что был готов закипеть. Она была такая горячая, мягкая и пахла приятно. Моя рука забралась под семь шалей. Я шагнул в тот мир, который возникает, когда целуются двое, и который порой не имеет ничего общего с мыслями, существовавшими до него: сейчас я совсем не удивлялся, что я хотел эту плоть, эту кожу, эти груди, эти губы… она залезла рукой в штаны. Она стала играть со мной.

Мы зашли в церковь. Она заиграла на исландской трубе, одной рукой. Этот напев я узнал, хотя слышал его очень давно. А я-то всегда думал, что бессмертие подразумевает целомудрие.

Луна медленно высовывалась из-за высокой горы и выписывала бледными лучами на железных крышах городка, кровле церкви, дуге барака для танцев, сейчас затихшего. В холодной ночи спали или не спали горячие жизни. На кладбище лежали тела утонувших в море, и жалкая чайка грустно летела вдоль фьорда к открытому морю возле горного склона. Никто не увидит, как лунные лучи на миг задержались на ее крыльях, прежде чем упасть на землю. Какова ценность того, что никто не видит? Желтая треска в море, фиалка на хейди. Долина, полная серой растительности…

Я пошел домой. Мимо пятнистой коровы, которая, как прежде, несла жвачную службу в ночной мгле. В Доме-с-трубой в окне старухи был слабый желтый отсвет. Когда я вошел, она начала звать:

– Бьяртни! Бьяртни, родной!

Я решил угодить ей и открыл дверь в ее комнату. Йоуханна лежала на постели, словно старая кукла в кровати гнома: седые космы на высокой подушке, плечи голые, по ним вниз идут мелкие морщины, словно складки на шелковом платье. На одеяле – какой-то птичий помет. Она прищурилась и улыбнулась:

– Знаешь, в чем я сейчас?

– Нет, – ответил я как можно более безучастным тоном.

– Знаешь, в чем я сейчас?

– Нет.

– Не знаешь? Не знаешь, в чем я сейчас?

– Нет, не знаю.

– О, я вся в мыслях о любви!

Я заметил на платяном шкафу подрагивающий птичий хвост и спросил, выпустить ли мне птицу, но она сказала «нет». Она имела обыкновение запирать своего самого любимого дрозда в своей комнате на всю ночь. Разумеется, такая компания на ночь была полна всяких сюрпризов. Я закрыл дверь на ее восьмидесятилетнее тоненькое девчачье хихиканье и ушел к себе наверх.

Во Фьёрде был час прилива, и Эйвис слышала бульканье моря сквозь маленькое окошко комнаты, где она лежала, словно дева, вновь обретшая чистоту, рядом с этим двадцатипятилетним мужчиной, который оказался более коренастым, чем она думала. Все прошло удивительно быстро и было совсем не так больно, как в первый раз, и все же она была рада, ей было хорошо, она стала как все. Снимать бюстгальтер она не стала. Он все еще думал о том, сколько ей лет: шестнадцать или семнадцать.

– Это у тебя первый раз?

– Не… а хотя да.

– В смысле?

– Ну… да, в первый раз с мужчиной.

– Ну? Значит, у тебя было с быком или бараном, хе-хе?

– Ага, хе-хе.

Они немного помолчали, лежа на спине, усталые, но счастливые, – сделавшие то, чего от них ожидали. Матерь добра и ее возлюбленный. Лежали и смотрели в потолок: дети земли поднимают глаза к Богу и ждут: он доволен ими или, может, отругает?

– Ты знаешь того журналиста? Напомни, как его зовут? – спросил он.

– По-моему, Эйнар, нет, я его не знаю, но он вечно что-то… он говорит, что жил у нас в долине, только там был другой Эйнар. А этот просто пьяница.

– Да, а вот Эмиль говорит, что он просто великолепный журналист. У него много статей интересных.

– Тони говорил, что этот журналист на бал пронес на себе три бутылки вина. Он вообще какой-то больной.

– Нет… мне всегда казалось, что он ко мне плохо относится.

– Ну? Он о тебе что-то написал?

– Нет, просто когда я его вижу в кооперативе… У них же редакция рядом со мной. Он явно влюблен в тебя.

– Ну, не знаю.

– Не знаешь? Да в тебя полгорода влюблено.

– Правда, что ли?

– Да, и поэтому я не могу взять в толк, почему ты именно со мной.

– Нет, я… да я и сама не понимаю.

Они посмотрели друг другу в глаза и улыбнулись. Он склонился над ней и поцеловал. Это был ее первый поцелуй.

Глава 41

Зима осторожно спускалась по крутым горным склонам: однажды утром они до половины побелели. Вслед за летом ушла и селедка из северных морей, и вся почасовая работа отменилась. Хроульв больше не мог сказать, какую работу выполняет в акционерном обществе «Морская сельдь». В один день ему дали чинить старые бочки, в другой послали на грузовое судно красить перила. Какая чудовищная участь для независимого фермера – выслушивать случайные приказы от людей младше него, качающихся на волнах, никогда не мочившихся на горный склон. И все же такие будни были просто праздником по сравнению с воскресеньями. Хотя Богу был нужен отдых, это еще не значит, что он нужен и всем остальным. Для пятидесятипятилетнего человека, никогда в жизни не устраивавшего себе отдых по воскресеньям, выходные были настоящим мучением. Он стоял у открытой двери барака и смотрел на косматое, льдисто-серое море: зачем этот свет заполняет собой всю округу, если никто не собирается пользоваться им для какой-либо работы? Праздность – злейший враг человека. Когда он целое утро провел, пялясь на фьорд, ему стали видны черные полосы. Они были прочерчены наискосок с небес и вонзались в море перед его глазами, подобно маленьким черным дымовым бомбам. Что это за чертовня? Он тщательно протер глаза: полосы ненадолго стали красными, а потом снова почернели. И за каждой из них следовала скверная мысль.

Он начал помаленьку возиться по хозяйству.

Он нашел кое-какие подгнившие доски и сколотил для своих дам более удобный загон, заткнул разбитое окно мешками. В одно воскресенье октября я встретил его на Деревенской улице: он был нагружен сеном, как конь, прошел, согнувшись под своей ношей, прямо на Косу, а меня не заметил. Ну-ну. Значит, один день в неделю ему все-таки удавалось побыть фермером.

Однажды вечером он сидел в морском кресле при топящейся печурке и выстругивал себе ложку из тонкого обрубка выкинутой морем древесины, поджидая, пока на сковородке разогреются харчи из консервной банки. Консервирование – полезная вещь, очень выручает! И тут в противоположном конце барака послышался шорох: за стенкой кто-то переставлял вещи. А по временам доносился и человеческий голос: «Ну, ну, ну…» Что за черт! А позже тем же вечером в железную дверь постучали, и Хроульву пришлось приглашать нелепого человека в свою берлогу без электричества.

Худощавый в резиновых сапогах сказал: «Добрый вечер!» Когда он вышел на свет, стало видно, что он был примерно ровесником фермера-барачника, но на вид более хлипким: щеки впалые, на белесом подбородке щетина, как спутанная стальная проволока, глаза сидят глубоко, словно две спящие собаки в тени, а передние зубы торчат. На голове у него была нелепая шапочка, которая, кажется, что-то собиралась сообщить Хроульву. Человек сказал «да, да…», а Хроульв тем временем плюхнулся обратно в кресло. Гость присел на побелевшую деревянную раму от кровати без матраса, еще раз дважды сказал «да», а затем посмотрел в сторону загона и произнес:

– Овцы.

Животные сгрудились в углу и молча глядели на гостя. Голос у него был немного сдавленный. Хроульв его узнал. И самого этого паршивца тоже узнал. А шапочка-то на нем студенческая. На кой ляд его сюда принесло? Старый бродяга Лаурусом! Может, ему уже хватит заходить в его жизнь?

– Что ты здесь делаешь?

– Ну, я как бы уже почти собрался на юг, но «Эсья» до четверга не отчалит.

«Эсья» ходила каждый второй четверг, но Лаурусому больше подходил первый. Он обосновался в другом конце барака, но по части хозяйства был не чета Хроульву и так и не научился управляться с камином, спал, как пес, на подстилке в углу, ел то, что примерзало к окну, мебели у него было мало и вся плохая, и овец у него не было, чтоб по вечерам с ними беседовать. Так что он часто заглядывал к Хроульву, которому это ужасно не нравилось, и он пытался отвадить от себя этого гостя недовольным видом и молчанием. Почему, черт возьми, человека в покое оставить не могут?! У него и без этого жизнь тяжелая! Но Лаурусом был тертым бродягой, он уже давно подавил в себе все самоуважение и всю жизнь надеялся, что незнакомые не будут лезть к нему. Его нельзя было выгнать на улицу молчанием дважды, но можно было – трижды, четырежды, и пять, и шесть раз, и он всегда объявлялся снова, еще бодрее прежнего.

– Ну, как дела? У тебя не остыло? – Тактика попрошайки: спросить, не лишился ли собеседник именно того, что как раз нужно ему самому.

Надоедливый сосед. Каким образом этому человеку вообще удавалось поддерживать жизнь? А за счет того, что он сделал ее легкой. За счет того, что он жил лишь за счет своих прихотей. За счет того, что он весьма твердо верил в Эйнштейна и теорию относительности. Но сейчас его силы были уже не те, что прежде. Жизнь выбила из него большую часть причуд, а в придачу еще и несколько зубов. Но передние зубы остались: целые, желтые, и из-за них его лицо порой напоминало лисицу, а может, норку или хорька. Особенно если ему удавалось угоститься нюхательным табаком, из-за чего его ноздри приобретали черный цвет. Но из этих глаз исчез блеск безумия. Его борьба за существование оказалась слишком суровой, чтоб в нем могла гнездиться такая болезнь. Слишком много заблудших ночей, слишком много голоднобрюхих дней, слишком холодные постели. Чтобы выжить, ему пришлось вырастить собственный маленький рассудок. Но все же его не хватало, чтоб протопить барак.

И все-таки хуже всего было, что после двух месяцев совместного существования с этим относительщиком Хроульву он начал нравиться. Это было трудно объяснить, но по тем же причинам, по каким его жена в свое время оказалась очарована этим худощавым созданием, Хроульв сейчас ощущал что-то иное, чем снисхождение к этому человеку, который раньше был достоин изумления, а теперь сожаления. Дело было в его запахе. Этом необъяснимом коричном запахе, будь он неладен, который, очевидно, Лаурусом получил от Всевышнего за так и который всю жизнь сопровождал его. И сейчас тоже. Хотя Лаурусом спал в сыром солдатском бараке и по утрам порой сталкивался нос к носу с крысами, а питался в основном вяленой и сушеной рыбой, которую воровал из рыбосушильных сараев городка, от него все равно исходил этот экзотический аромат. У хельярдальского фермера еще не совсем отшибло обоняние, и порой он ощущал этот человеческий запах среди запаха навоза, день и ночь стоявшего в бараке. И в этом запахе было что-то женское. Что-то такое женское, чему он был рад. Как будто на него нахлынула каша из старой кастрюли, приготовленная за тремя высокогорными пустошами. Иногда Хроульв делился с соседом едой. А после того как местные хулиганы дважды приходили в Лаурусомов конец барака среди ночи, чтобы изнасиловать там девушку, старик ничего не мог поделать, только смотрел на это, но они его не заметили, на следующие выходные его пустили переночевать в другой конец. «У тебя, родимого, тепло», – сказал Лаурусом, проснувшись, и ласково кивнул своей головой из уважения к трем шерстяным в углу.

В ту ночь Хроульву приснился совершенно беспардонный сон: покойная Йоуфрид явилась к нему с обнаженной грудью и ляжками и предложила ему себя в роскошном бетонном сеннике. Ощущение было более сильным, чем если бы она наяву явилась к нему в барак и заползла под одеяло. Очень реалистичное видение. Человек забывает то, что видел, но помнит то, что привиделось. Хроульв не мог это отрицать: это внезапное явление сияющей плоти у него в голове не выходило из этой самой головы до самого воскресенья, и он никогда в жизни не любил свою Йоуфрид так горячо, как в тот раз, хотя с ее смерти и прошло примерно шесть лет. Скорее всего, такую женщину удобнее любить после ее смерти, потому что тогда нет риска, что она тебе изменит. Целые две недели после этого он черпал в этом мощном сне возбуждающие кадры, и кончилось все тем, что фермер – один из редких раз в своей жизни – подрочил в углу у загона. Они притворились, что ничего не видели: Искорка, Виса и Йоура.

В ненастную ночь в начале декабря он снова впустил к себе горемыку Лаллома[136], они немного посидели у открытой топки, и обладатель передних зубов рассказал обладателю рыжей бороды несколько скабрезных историй про англичан в годы оккупации. Они даже натянуто посмеялись вместе, перед тем как лечь спать под грохочущей железной кровлей, и снова во сне им явилась Йоуфрид. Обоим.

Проснулся Хроульв почти счастливым, впервые во Фьёрде. Весь день в его голове была обнаженная женщина. И неважно, что весь этот день он провел в пустой цистерне из-под рыбьего жира, отскребая засохшую ворвань. Йоуфрид как будто возродилась вновь. Под вечер повалил снег, и в фермера как будто вселился какой-то грубиян: вместо того чтоб после целого дня в темноте цистерны смиренно пройти мимо Зеленого дома к себе в барак, он сел в баре Гостиницы и заказал себе стаканчик.

В этом часу этот трактир немного напоминал загон для скота: прибежище одиночек, у которых не было благоухающей соусами кухни в своем доме, куда можно скрыться в конце холодного дня. Пока сытые едят, голодные пьют. Седая длиннолицая женщина стояла перед полкой, полной всякого алкоголя, и требовала показать ей деньги до того, как она достанет стакан. У нее был рот подковкой, и две такие же подковки, только более тяжелые, были под глазами; выражение лица кислое, как у всех, кто получает доходы от чужих несчастий. За столиком в углу сидели два суетливых неухоженных человека, а у стойки бара длинноносый в красных пятнах поник косматой головой; он озорно взглянул на Хроульва:

– Ну ваще! Фермер из барака!

Выпивох в углу Хроульв не узнал. Он сел за столик в одиночестве, не снимая куртки. Поставил на стол локоть и приготовил понюшку табаку. Те мужики говорили о какой-то женщине, которая вроде бы собиралась прийти. Так он услышал. Где-то глубоко в опустевшей душе Хроульва эротический сон пробудил надежду, что у него будет новая женщина – надежду, крошечную, как мышь на дне цистерны, насчитывающей двадцать метров в высоту; но эхо от звука ее грызущих зубов заполняло всю цистерну. Может, он сел здесь в надежде найти женщину, а может, просто хотел почтить память умершей супруги стаканчиком чего-нибудь крепкого – он и сам толком не понимал. В него вселился какой-то грубиян.

Наконец выпивохи заметили фермера, подсели к нему, представились и начали заверять, как они его уважают: «Вот ты человек что надо! Коров в бараке держишь! А на это только очень крутые люди способны! В бараке – и коров!.. Мистер Рольв! Выпьем!» – «Да у меня не коровы…» – «Коровы в бараке! Это вообще что-то неслыханное!» – повторяли они через определенные промежутки, а потом один из них начал рассказывать Хроульву, как он с приятелем охотился на гусей. Гуси от них улетели, а пока приятель справлял малую нужду в канаве, к ним подошел местный фермер и попросил их, раз уж они все равно с ружьем, пристрелить его лошадь: та уже стала старая и слепая.

– И я эту лошадь пристрелил: пиф-паф – и все! Одним выстрелом! А тут пришел мой приятель и спросил, какого ляда я делаю, может, я спятил? А я объяснил, что пристрелить эту лошадь меня попросили. Тут он решил, что ни в чем мне не уступит, отобрал у меня ружье и пристрелил корову, которая паслась там. Пиф-паф – и все! Вот просто взял и пристрелил эту коровешку! Ха-ха-ха! Слышь, а ты славный парень, стаканчиком не угостишь?

Хроульв пребывал в странном расположении духа и сделал то, чего никогда не делал: сходил и купил им стакан выпивки. Его стакан они уже допили, когда он вернулся. Они были непохожи: один – примерно ровесник фермера, с худым, словно обтесанным, лицом и носом в ссадинах, волосы – одной волной вверх. На тыльной стороне ладони у него был внушительных размеров кратер: как будто кто-то сильно укусил его. Он сказал, что уснул, прислонившись к раскаленной плите. Другой, тот, что рассказывал историю про корову, был примерно в возрасте тридцати – сорока лет, гораздо более плотного сложения, редковолосый, большерукий, рот огромный, выпяченные вперед губы, напоминающие клюв утки-широконоски. Его звали Эрлинг, а другого – Эйвинд. Постепенно Хроульв достиг той же степени опьянения, что и они, но сами они при этом пьянее не стали, хотя Хроульв покупал для них еще две рюмки бреннивина. А другие посетители давали им денег в надежде, что эти шумные соседи напьются и отключатся; но они хорошо переносили любую качку, хотя во время походов в туалет им приходилось бороться со все более и более сильным штормом.

Чем позднее становился час, тем больше прибывало посетителей, и этот сумрачный деревянный трактир в подвале гостиницы стал почти «найс и кози»[137], когда все столы застелил густой нефильтрованный табачный дым, а голые желтые лампочки на потолке засияли как свет разума. У Гюнны Высоты было свое место на высоком стуле у стойки бара. Хроульв был не настолько пьян, чтоб не смерить взглядом эти бедра и эти ляжки, которые гладило столько рук, с которых столько рук срывало покров святыни. Эрлинг утиный клюв крикнул ей, чтоб садилась с ними, хотел познакомить ее с фермером-барачником, но она ответила, что уже знакома с ним, и продолжила курить толстую американскую сигарету, от души набитую табачным листом, а потом рассмеялась кашляющим смехом в ответ на какую-то шутку того, с клювом. Длиннолицая барменша тщательно сохраняла свои «подковки». Эрлинг расточал красивые слова о Гюнне Срамоте, называл ее гениальной и вспомнил только одну женщину, которая могла бы превзойти ее по части секса – Йоуру из Хижины, Йоуру из Болотной хижины:

– Эта Йоура – она была потрясная! Она была… я ваще такого никогда не видал… как будто… Груди… ну ваще… Эйви, ты ведь ее помнишь? Постой-ка… Про нее еще стишок такой был… Ага… Эйви, ты ведь помнишь ее, помнишь, как ее муж и папаша оба… хе-хе-хе… когда они с ней поехали в город, а мы ее встретили в магазине; она была гораздо старше, а мы-то… Постой-ка, там был я, ага, и этот, как его, Гунди Газовый… и мы с ней пошли на чердак склада… Это была просто полнейшая бьюти… Она же ваще… да…

– Йоура? Которая Йоура? Которая всем впору? Хе-хе-хе… Йоура – всем впору, – сказал Эйвинд.

– А, вот, я вспомнил:

А я вскочил на Йоуру —

там обе сиськи с гору.

А дырка мне не впору:

упали яйца в нору.

Эрлинг начал было улыбаться своим широким клювом – и тут у него изо рта вылетели четыре зуба. На расцарапанном носу его приятеля заблестели алые капли. Хроульв удивленно посмотрел на свой окровавленный кулак – в глубоких бороздах от зубов саднило, – и тут же нанес второй сокрушительный удар, на этот раз под подбородок. Плотный откинулся на спину и шлепнулся на пол, чудовищно треснувшись затылком; во все стороны брызнула кровь.

Хроульв встал; он стоял, широко расставив ноги над человеком, валяющимся без сознания, и больше всего ему хотелось продолжить «колотить этого паршивца, хух», но он просто стоял – в рыжей бороде ни тени седины, щеки багровели, лысина белела – и тяжело выдыхал из ноздрей; на мгновение взглянул на того, поцарапанного с кровоподтеками, который застыл на своем сиденье и, разинув рот, изумленно глазел на силача, но явно не собирался ввязываться в драку и мстить за товарища. Вскоре принесло грязного усача. Он наугад замахивался руками на Хроульва, пытаясь заговорить его своим пьяным, но убаюкивающим голосом. Гюнна Высота спокойно слезла со своего высокого стула и склонилась над окровавленным утиным клювом, обладателя которого Хроульв, судя по всему, всего двумя ударами отправил в тот мир, где сердца бьются только по праздникам, а легкие делают по два вдоха в неделю. В подвале воцарилось драматичное молчание, и весь хмель вышибло – как вышибает электричество – из этих голов, которые сейчас глядели во все глаза то на Хроульва, то на мертвое тело. Наконец Эйвинд издал звук, когда опустил глаза и увидел окровавленный передний зуб на своем свитере. Хроульв произнес «хух» с закрытым ртом и вышел из гостиничного трактира, отер кровь с занемевшего кулака о куртку, пропитавшуюся ворванью.

Пока он шел во фьорд, был красивый снегопад. В Зеленом доме горел свет, и вдруг ему стало хорошо от мысли, что его Грим находится в теплых руках. И Эйвис, родимая… ей, конечно, будет приятно узнать, что ее неотец вдобавок ко всему прочему сделался убийцей.

Хроульв медленно шел восвояси, надеясь, что за ним погонится черный полицейский автомобиль, который покажется из этого тяжкого белого мрака, и двое симпатичных людей в черном, у которых еще вся жизнь впереди, возьмут его под руки и изымут из этого фьорда, из этой жизни. Но этого не случилось. Лишь продолжил валить снег; его густые хлопья подсветили этот декабрьский вечер, словно замороженные огоньки с неба, и под ними – одинокий пешеход в куртке с капюшоном, а в карманах у него стиснутые кулаки, и на одном из них кровь. Постепенно он собрал целые сугробы снега у себя на плечах, проходя через мост – с перекошенным лицом – и потом вдоль кладбища, мимо Фьёрдовского лабаза, – и его взгляд упал на причал. На самом его конце стоял фонарный столб. Под ним – освещенные снежинки, словно снег падает из фонаря.

Фермер-барачник вышел на причал (из крайних лужиц вспорхнули две черноголовые чайки) и остановился на его краю, уставился в спокойное соленое море. Для фермера с высокогорья утопиться в море – это трусость, подумал он, – но все же… Он стоял, словно примерз к месту, держа кулак в кармане, и снег продолжал оседать на его плечах и капюшоне и нашептывал ему, что надо смотреть на море. Он так и делал. И видел, что снег медленно, но верно падал с небес и исчезал, стоило ему только коснуться поверхности воды. Разве наша жизнь – не снегопад на море? Мы красиво и медленно-медленно приближаемся к земле, и она поглощает нас, без малейшего звука. Как это никчемно. Как никчемно, и легко, и быстро – вот так исчезнуть. Хроульву хотелось исчезнуть. Ему хотелось в мгновение ока растаять. Долой эти черные полосы! Долой адские муки! Долой это чадо и ребенка, которого она носит, и ребенка, которого я бил, брюхатил, насиловал, брюхатил, насиловал… ребенок, чадо, девочка, дочка… красивее всего у меня в горах… ох, я больше не могу, а теперь я еще и людей убивать начал…

Небольшие сугробы слетели с его плеч, когда он вдруг начал отряхиваться: одиночка в темноте, так белоснежно и тихо падающей на землю из высшего, лучшего мира. Он упал на колени, не вынимая рук из карманов, и на некоторое время застыл так, мало-помалу перестал дрожать и начал раскачиваться взад-вперед, то свешиваясь с причала, то откидываясь назад, с причала – и назад. Бросить самого себя в море, как якорь, сейчас так просто. Фонарь освещал несколько квадратных метров морской глади, и под ним происходило красивое свидание: подсвеченные снежинки целовали подсвеченную, но темную поверхность воды. А в море была медуза: она тоже выглядела красиво, такая полупрозрачная, но освещенная, в холодной пучине, и вдруг ему вспомнилось, как Лаурусом говорил, будто по-фарерски медуза называется «китослюнка». Он, небось, на Фареры ездил на рыболовный промысел, хотя нет, он на море никогда не бывал, и вообще нигде не бывал, придурок сухопутный, хух, и до всякой работы был ленив, но чертовски много знал обо всем, что есть и чего нет на свете. «Китослюнка». Жутко милое словечко! Ему порой доводилось слышать эти странные фарерские слова, они были совсем чуточку не такие, как наши, исландские, но выражали такой свежий взгляд на мир и на вещи. «Китослюнка». Вот она трепещет там, в соленой глубине. Такая вся из себя прекрасная, прозрачно-белая и студенистая. Хроульв поднял глаза от причала и посмотрел на Косу по ту сторону Портового залива. Что это – в его бараке горит свет? Значит, относительщик возится на его половине. Вот зараза! Нет, вот теперь этот Хорек проклятый слишком далеко зашел! Фермер-бородач встал и решительно зашагал домой. Он совсем позабыл, что намеревался сделать.

– Она так жалобно блеяла, ну, одна овечка, что я… Весь вечер блеяла, так громко, что просто ужас, вот я и… – сказал Лаурусом, когда Хроульв вошел, стряхивая снег с плеч на пол. Овцы уставились на своего удочерителя и отступили на два шага назад, все разом. Они не узнали его с такой белой бородой.

– Ну? И кто же?

– А вот эта, вот она… – Это была Йоура.

– И что же ты сделал?

– Ну, я попробовал им корму задать, но без толку, она и дальше блеяла и блеяла, так что я…

– Да? И что же?

– Я… ну, я им рассказал историю про Искорку, ту, что ты мне рассказывал.

– Ну?

– Ага, но это тоже не помогло, она не унималась, замолкла только перед самым твоим приходом… Овечечка родимая…

– Ну?

– Да, она почувствовала, что ты скоро будешь, они же скотинки понимающие. Ночная работа подвернулась?

– Хух, нет.

Хроульв снял куртку, раскочегарил печку, навел порядок в яслях с сеном, почувствовал боль в правом плече. Некоторое время он смотрел на своих овечек – их взгляды встретились, а затем он помыл руки ледяной барачной водой и поел ржаного хлеба. Лау-русом продолжал сидеть: ему хотелось выйти, и все же было как-то неохота. Он хорошо умел сидеть в доме, куда его не звали, и притворяться, будто его нет: он молчал и распускал веревочку, а потом снова сплетал. Хроульв, посмотрев минут пятнадцать на открытый огонь, вдруг громко выпалил, при этом не шевельнувшись:

– Это оттого, что ты на хорька похож!

– А?

– Это оттого, что ты на хорька похож!

– Какого… хорька?

– Вот она и блеяла, не переставая.

– Да? Ну. Я… да. Хорька… Ну, ты и скажешь…

Лишь спустя час Лаурусом вышел и перебрался в свою половину. «Да он же выпил», – сказал он сам себе, прежде чем лечь в постель и не заснуть. За окнами снежный свет. Сверху нависает засугробленный горный склон. Кто-то когда-то сказал ему, что такой ночной снег – это концентрированный лунный свет. И что в нем есть энергия, которую можно применить для хозяйственных нужд. Да, в нем свет.

Хроульв в ту ночь спал хорошо. Хотя он струсил и не порешил себя, он все же убил другого. Проснулся он резко. Ему показалось, будто кто-то кинул в него четыре зуба. На работу он пошел по темноте. А в жилах у него бродил вчерашний вечер. Гладь фьорда странно смотрелась в белой глотке земли, ничего не отражала, но втягивала в себя желтый, как рыбий жир, фонарный свет длинными вертикальными глотками. Такими тихими зимними утрами в узком фьорде на самом севере Атлантики часто бывала красивая акустика. Он почувствовал, что правое плечо онемело еще больше, и в то утро был почти не способен работать, но пересилил себя и провел еще один день в цистерне, отскребая левой рукой. После второго перерыва на кофе его перевели на площадку.

Он был слегка разочарован, узнав, что Эрлинг не умер, а лежит в Больнице без сознания. Полицейский был школьным учителем физкультуры: длинноногий, костлявый. Он допросил фермера-барачника, занес слова подозреваемого в протокол. Хроульв признал, что в состоянии опьянения нанес потерпевшему два мощных удара по лицу; ссора вспыхнула из-за женщины, о которой он не может распространяться. Брюки на учителе физкультуры были слишком коротки, и Хроульв рассматривал его голые щиколотки, пока тот мямлил все новые вопросы о вышеупомянутой женщине.

Несмотря на то что Хроульв во всем сознался, в силу какой-то давней традиции его приговорили к семи суткам в камере предварительного заключения, но выпустили уже через трое: даже полиции было ясно, что у этого человека вся жизнь и так – одно сплошное предварительное заключение. Фермер проявил свою поперечную натуру: постоянно требовал, чтоб ему позволили задать корма овцам. Такого человека было просто невозможно запереть на четырнадцати квадратных метрах: он привык к тому, чтоб для ежедневных трудов в его распоряжении была целая просторная долина.

В первую ночь он не мог спать: волновался о своих трех овечках. Хорек о них позаботится? О-о, да он же в кормлении скотины ничегошеньки не смыслит, хух, черт зубастый. Хотя нет, а вдруг его-таки угораздит их покормить, как вчера вечером? Да-да. Какой же он, зараза, невзрачный! И моя Йоура вот с этим вот… – на следующий день он трижды ненадолго погружался в дремоту, а на вторую ночь заснул крепким сном, хотя было жутко неуютно не слышать рядом их – овчушек родименьких. Хроульв сделал открытие: раньше он никогда не спал один. Третья ночь в единственной на весь Фьёрд тюремной камере, пожалуй, была самой трудной в его жизни. Он временно перестал беспокоиться о том, как бы задать сена скотине, даже уверился, что об овцах похлопочет Хорек, – и впервые в жизни у него появилось время и возможность поразмышлять о смысле жизни. Во все остальные двадцать тысяч семьдесят пять ночей жизни его убаюкивали тревоги – тревоги о завтрашнем трудном дне. Борьба за жизнь удерживала его от раздумий о смысле жизни – к счастью. Сейчас он наконец понял, каково приходилось всем этим деревенским дурачкам: плохо. Им слишком легко жилось. Им не надо было вставать ни свет ни заря, чтоб прогнать смерть со двора.

Никчемность и депрессивность – это, видимо, всё изобретения лени. Это называется: людям заняться больше нечем. Например, каково быть вот таким «полицейским»? До обеда он учил ребятишек бегать, а после обеда расспрашивал похмельных мужиков, отчего они вчера напились. Просто ужас: по такому длинному телу до его глупой головы мысли долго идут, – думал фермер-герой, и снова перед глазами у него встали длинные ноги того полицейского.

Хроульв поразмыслил о своем положении в этом мире и обнаружил, что оно скверное. Его жизнь – одно большое поражение. Вся его биография – одна сплошная бесконечная личная инициатива: прочь от других, быть самому себе господином. Быть свободным. А сейчас он в тюрьме. В узком фьорде. С пустошей – в заключение. Из долины – в узилище. Он всю жизнь положил ради скотины. А теперь его самого загнали, как скотину. Ему пришлось жениться из-за ребенка, который, очевидно, был не от него. И за другого ребенка, который был совершенно точно не от него, он наконец получил вожделенную свободу. Ту женщину он никогда не любил – но научился любить ее из-за ее влечения к другим мужчинам. Любовь, возникшую в ревности, может быть, и не назовешь особо чистой – но это тоже любовь. Йоуфрид дала ему множество соперников, множество людей, которых он возненавидел, – а уж ненавидеть Хроульв умел хорошо. А сейчас ему выпало на долю делить с одним из них барак – барак, построенный англичанами: народом, который он ненавидел как раз больше всех, доставивший ему муку всех мук, которая потом толкнула его на путь великого зла. А сейчас он лежал – уставший от жизни малорослый человек на жесткой полицейской кушетке морозно-темной ночью, потянув плечо, – и тяжко вздыхал, думая о той женщине, которую не любил, любить которую его пробовали научить другие, – и лишь сейчас ему стало ясно, что на самом-то деле он любил ее. Через шесть лет после ее смерти присутствие ее бывшего любовника так живо воскресило ее у него в сознании, что сейчас он думал о ней по два раза на дню: Лаурусом научил его любить ее. И этой любви не была помехой ни могила, ни смерть. Да, может, в мире все и впрямь относительно… На дне души этого мрачного фермера лежала она – голая в сене: Йоуфрид. Он думал о ней. И только она, только она одна могла прогнать все другие его мысли, все эти черные полосы и косые черты, которые было видно даже здесь, в темноте. Он снова зажмурил глаза и изо всех сил попытался воскресить в памяти, как она выглядела на носилках для покойников, но смог вспомнить только правую руку от плеча до локтя. Как это было странно. Такая желтая плоть… Под утро он сказал вису:

Я б тебе письмо послал:

По тебе томлюсь впервой.

Ах, любимая моя,

если б ты была живой!

Такие стихи слагают, проведя двадцать часов без сна.

Да… наверно, предназначение тюрем именно в этом: вырвать человека из пут жизни и силком заставить его заглянуть в глаза и ей, и всему, что стоит за ней, если там что-то стоит. Сильнее всего люди желают распределить дела по своему дню так, чтоб не было видно, что таится в глубине. И сшивают отдельные лоскутки вместе. Проживать жизнь умеют все. Трудность состоит в том, чтоб сидеть на одном месте и видеть ее.

Две недели спустя Эрлинг очнулся, но историй больше не рассказывал. Его признали нетрудоспособным на 75 % согласно новому закону о нетрудоспособности. Эти новости не заставили совесть Хроульва шевельнуться. Кто хвастается тем, как сделал другому плохое, – заслуживает, чтоб ему сделали плохое другие. Такова жизнь. Такой и должна быть жизнь. Ху.

Глава 42

Сислюманн застрял из-за непогоды в столице, а потом за пустошами; дело на праздники заморозили в сугробе. На Рождество этот городок с 912 душами населения продолжало заваливать снегом. Как будто кто-то хотел что-то укрыть. Эйвис одолжила у Симоны пальто и старалась поменьше бывать на виду, разве что проходила между реальным училищем и Зеленым домом. Она была уже на пятом месяце, и ее живот был хорошо заметен. Одноклассники не дразнили ее за него: мальчишки до сих пор не могли оправиться от разочарования, а девочки завидовали, что у нее будет ребенок… а от кого? Кто отец? Баурд?

– Нет, это еще раньше случилось, в деревне… Ну… Вы его не знаете.

Гвюдмюнд Добрый прошел мимо девочек в коридор. Они молчали, пока он не вошел в учительскую. Пятна на его щеках соединились, по форме они напоминали Северную и Южную Америки, что бы это ни означало.

– А такой беременной ходить не трудно?

– Нет-нет, ну, может быть, на первых порах трудновато.

– Я тоже хочу ребенка, но мама говорит, что с этим надо подождать, пока все коренные зубы не вырастут, а то ребенок родится беззубым, – сказала лохматая толстушка в зеленом пальто.

За десять дней до Рождества Эйвис шла по белой от снега улице, возвращаясь от врача, и тут наконец встретила своего отца. Было морозно, безветренно, ясно, она была в длинном темном Симонином пальто со светло-коричневым меховым воротником, на вид – настоящая дама. Она увидела, как он движется ей навстречу: та же стиснутая обиженнобородая фигура в серо-зеленой куртке, – а что это при нем? Он что-то волочит за собой… Он тянул за собой барана. Она замедлила ход, а сердце усилило биение. По обеим сторонам улицы были набросаны высокие кучи снега: сворачивать некуда. Она была здесь как поезд на рельсах, а навстречу ей по тем же самым рельсам катился другой поезд: дело должно было окончиться столкновением.

Что сказать отцу, который тебя обрюхатил? Что сказать дочери, которую ты обрюхатил?

Хроульв повернулся к барану и дернул за веревку, привязанную к его рогам. Но баран не упрямился и обогнал фермера, которому пришлось повернуться при этом в другую сторону и – ой, вот зараза, это же она, ей-богу, она! Ишь какая стала шикарная! Можно подумать, это сислюманнская дочка, не иначе, ху. Что-то сердце сильно забилось, будь оно неладно. Ну, Кобби, давай, ну, спокойно, ху. Когда баран шагает впереди, а ты тащишься за ним, чувствуешь себя неловко – и фермер ускорил шаг, и сейчас отца и дочь разделяли всего каких-нибудь десять метров.

Вот черт. Ведь должен же я был рано или поздно на нее напороться!

Вот черт, но пусть он все почувствует на своей шкуре. Пусть увидит, чего он натворил!

Девочка Эйвис, четырнадцатилетняя учащаяся реального училища Фьёрда, на пятом месяце беременности, расстегнула пальто и выпятила живот, позволила беременному брюху проявить себя во всей своей властности; она буквально тыкала им ему в лицо. Он смотрел вниз, ведя рядом барана Кобби. Их разделяли всего три метра, и тут какая-то подземная сила велела ему поднять глаза. И он повиновался: их взгляды встретились, один, два, три шага – и все закончилось. Четыре широко открытых глаза при шестиградусном морозе. Это был весьма холодный взгляд. Проходя мимо, он посмотрел на нее. Она застала его врасплох, сделав то же самое. Они на миг остановились и снова посмотрели друг другу в глаза. На ее белых щеках был морозный румянец; она раскрыла рот, собираясь что-то сказать, он ждал… а она проблеяла басом. Или это баран?

Их сердца бились каждое в своем направлении; обоим потребовалось двести метров, чтоб прийти в себя. Ей в голову пришло двадцать фраз, которые ей следовало бы сказать. Он двадцать раз поблагодарил барана за то, что она ничего так и не сказала.

Кобби чересчур быстро изнасиловал тех трех овечек из барака. Три семяизвержения за каких-то девять минут. В этих рогах было что-то такое чудовищно мужественное, хотя, конечно, вообще-то у него семя приморническое, ху. Лаурусом до смерти перепугался этого зверя и спросил, не покалечит ли он овец.

– О, с ними часто приходится повозиться: у них там все заросло или в шерсти запуталось.

– А им это приятно?

– Ху. Да, наверно. Наверно, для них это сносно. Совсем как для женщины, когда на нее порой…

Он замолчал, внезапно вспомнив письмо, которое нашел под матрасом на чердаке в Хельской долине. Баран закончил свое дело и очень по-человечески перевел дух.

– Ну, мальчик ты мой, да… Ты хорошо потрудился.

– Да, у него период полураспада короткий, – сказал старый физик.

Хроульв вернул Кобби хозяевам до вечернего кофе, привел его в городок, как отец приводит сына домой из борделя. Владельцем барана был выходец из Широкой долины, Конрауд из «Бергена». Денег он не взял, но в качестве оплаты фермеру-барачнику пришлось просидеть у него – беловолосого белобородого румяного старика – до позднего вечера, выслушивая рассказы о своих братьях и отце. Об этих обормотах он уже много лет ничего не слышал, да и, честно говоря, ему было на них наплевать. О да, и все же было интересно узнать, что твой старший брат два года назад помер от туберкулеза, а другой потерял два пальца в драке. Сейчас минуло ровно сорок лет с той поры, как Хроульв Аусмюндссон ушел по Широкой долине в погожий день в самый разгар Первой мировой прочь от двух коньков крыш, двух собак, двух братьев и двух матерей. По направлению к своим трем овцам. Четырнадцать лет назад к нему в Болотную хижину очень окольными путями пришло письмо, в котором обе матери сообщали о смерти его отца. Аусмюнда завалило селем между Широкодолинской бухтой и Стёдварфьёрдом во время сильных дождей минувшей осенью. И поделом: на других все валил – вот его самого и завалило, – подумал Рыжебородый, обрадовавшись такой новости, и ему показалось примечательным, что отец погиб на Гребнемысских оползнях, в том самом месте, где он видел его в последний раз – юнобородый мальчишка на крутом каменистом склоне. Хроульв на мгновение представил себе отца: застывшее лицо с родимым пятном, вытащенное из-под оползня, но он тотчас потопил эту мысль-буек и спросил:

– А что слышно о моих матерях?

Красивый вопрос для человека, которому пошел уже шестой десяток. Наверно, он был единственным в стране свободным человеком. В шестнадцать лет он отрекся от рода. В Исландии так никто не делал. И ему повезло, что он успел так поступить до того, как в нашей стране развился транспорт. Сейчас к человеку можно взять и приехать.

Беловолосый в конце лета ездил на юг, к Лагуне, а обратно возвращался на лошади по Широкой долине; ночевал он в Каменном мысе у двух Стейнунн. Они расспрашивали о забое овец в Хельской долине – мол, видел ли он Хроульва во Фьёрде? Да, я видел, как он курсирует на Косу и на Площадку, ответил я, – сказал старик и подал Хроульву пару только что связанных варежек.

– Они передают горячий привет.

Старый хельярдальский фермер вышел на кусачий мороз и надел варежки овечье-бурого цвета. Кажется, они были малы. Совсем как его тело, которое оказалось слишком мало для переполнившего его чувства: оно стало сочиться у него из глаз.

Глава 43

Время хлопочет по разным делам. Нужно вымыть и вычистить гору, одеть ее в белое, сдать все ручьи, прибраться на небосводе, придумать новые заголовки завтрашнему дню и вылепить зародыш, сделать ему нос и лицо.

Так что все развилось в одно и то же время.

Я проводил длинные зимние ночи дома, запоем читая Шекспира. В куцей кровати под крышей, при маленькой лампочке на столе, пятками на горячем дымоходе, который к утру постепенно остывал. Я листал, просматривал, читал и вгрызался в Шекспира. В конечном итоге он был у меня единственным истребителем скуки. Я слишком хорошо знал исландский, чтоб долго развлекаться нашими, в остальном отличными, сагами. Что мы не понимаем, то нас усыпляет. Что мы понимаем, то изымаем. А что мы понимаем не до конца, завораживает нас. Бессмертие всегда немного непонятно. И нам дается много времени, чтоб попытаться понять. Бессмертными писателями мы называем тех, кого стали бы читать в бессмертии. Я сейчас говорю о нас, бессмертных.

К счастью, в закромах Фьёрдской библиотеки таилось не слишком старое полное издание произведений старого мастера. Издание Тринити-колледжа: однотомник «The Complete Works of William Shakespeare». 1264 страницы. Правда, последние сто страниц вырвали. Кто-то сильно изголодался по сонетам. А сейчас эта книга стала моей библией. Мне нужно было лишь каждый месяц продлевать ее в библиотеке. К полуночи я обычно трезвел и мог затеряться в этих сотнях тысяч строк, которые написал для нас маленький лысый актер родом из провинции. Самое многофакторное творение человеческого духа в течение жизни. Да. Если не считать того, что в своей жизни сделал Сталин – человек, которого я совершенно не хочу обижать и который по-прежнему стоит там на полке. Своими деяниями он затронул не столь многих, как Шекспир, но уж кого затронул – того тронул гораздо сильнее.

Уильям в среднем создал в каждом произведении по двадцать персонажей. Что составляет 680 человек в 34 пьесах. Если все эти родичи соберутся вместе – выйдет великолепное сборище, но оно непременно кончится смертоубийствами во хмелю, если его провести. Конечно, я все это высчитал, предавшись разнообразным хитрым подсчетам. После того как я прочитал единым духом Генриха Четвертого, Пятого, Шестого и Восьмого, наука чисел стала все больше и больше увлекать меня. Я подсчитал, что вместе в этих пьесах всего 105 217 строк, а если исходить из того, что гений трудился над ними 17 лет, то получается по 17 строк в день. Честно признаться, мне показалось, что это как-то маловато. 17 строк в день! Он, болезный, как-то вяло работал.

Мои средние показатели были – 1700 слов в день.

Закончив сериал о Генрихах, я прочитал еще семь пьес, выбранных наугад, и дошел в «Антонии и Клеопатре» до того места, где воин умирает у нее на руках, а она реагирует на это словами: «And there is nothing left remarkable / Beneath the visiting moon»[138]. А дальше я не продвинулся. Дальше уже некуда. Я тихонько спустился вниз, вышел на лед – да, точно: в восточной части неба трепещет новехонький месяц. Я принял это и снова зашел в дом. Вечностник проклятый! Все время дразнит человека!

И какой же он похабник! После нового года, когда мне наскучила вся эта гениальность, я увлекся открыванием откровенных словечек. Эмиль из редакции одолжил мне словарь непристойностей в произведениях «Уилла, которого не исправит и могила», как его прозвал какой-то столичный бархатолог. Этот томик Эмиль нашел за переборкой в оставленном штабе британской армии. Это была старая многопалая штучка с корешком, в которую было приятно тыкать, и сейчас я проводил студеные зимние ночи в поисках похабщины в пьесах Шекспира. Это было очень плодотворное занятие. 68 слов для вагины, 45 для пениса, 335 для самого акта. В сумме – по слову на каждый день в году и месяц отпуска. Немудрено, что он писал не более 17 строк в день.

Честно признаться, такое большое число непристойностей меня поразило. Время облачало их в бесчисленное множество разных одеяний, и ни у одного «струмента» не хватит длины, чтоб дотянуться до нас через четыре благопристойные эпохи (причем одна из них – Викторианская). Так уж обстоят дела с искусством. Слава дает ему жизнь, и слава же его и убивает. По-моему, Моцарт громко смеялся, когда ему пришла в голову идея начать оперу с того, что Фигаро измеряет место для супружеской кровати и пропевает размеры. Когда я смотрел «Женитьбу…» в последний раз, ни один из посетителей оперы не улыбнулся, когда баритон вдохновенно выводил: «Cinque… dieci… venti… trenta…». Искусство зачинается с улыбкой, рождается в смехе, растет в радости, идет дальше по жизни с приятным настроением, а умирает под глухие аплодисменты при торжественном выражении лица, говорящем: «Это же искусство!» И даже архисерьезный Микеланджело тайком пошутил, когда изобразил свою собственную болтающуюся оболочку прямо посреди фасада Сикстинской капеллы. Может, папа Павел Третий слабо улыбнулся, впервые увидев «Судный день», но, скорее всего, нет, и уж точно этого не сделал в дальнейшем ни один турист. Да и даже этот негибкий Кафка вызвал сильный смех, когда впервые читал друзьям свежий – с пылу с жару – рассказ о Грегоре Замзе. Но партийные вожди модернизма быстренько забили тот жар, тот огонь своими одеялами. «Ха-ха» превратилось в «а?». А? Что?

И даже сам я забыл, какой этот «Эйвонский лебедь» на самом деле срамник. Искусство возникло как игра смеющейся непристойности. Его никто не воспринимал всерьез. Но со временем люди обнаружили, что это – искусство, и тотчас прекратили смеяться. Как же человек глуп!

И хотя возраст моей крови давно превысил сто шестьдесят лет, мои члены вновь помолодели и обнаглели. В сущности, этот «Словарь непристойностей» был единственной порнографической литературой, доступной во Фьёрде, помимо тех брошюр из аптеки. Я бы не сказал, что от этого одеяло прямо-таки поднималось. В основном похабные шутки старины Вилли давно остыли, например «нидерланды» – про женские половые органы; но некоторые из них еще вызывали интерес, например «ад» и «ничто» – о том же предмете. Интересно было увидеть, что слово «fuck» активно эксплуатировалось каждую ночь еще со времен санскрита: «fukshan» – «бык». А вот понятие «nose-painting», по мнению составителя словаря, обозначало какой-то вид любовных утех, понимание которых мне было недоступно. Хотя… да, хотя… Каким же человек порой бывает манерным!

Фаллос у Шекспира именовался: меч, труба, пика, морковка, тресковая голова, выдумка… да почти все что угодно, кроме копья.

Он не собирался вставлять свою воронку в эту бутылку… Кажется, я начал мыслить сочащимися влагой фразами великого Стихотворца, сами пьесы давно уже перестал читать, а Словарь непристойностей мало-помалу выучил наизусть: обрел в слове то, чего у меня в жизни не было. Конечно, я мечтал поиграть на трубе в темном лесу, но из опасения обрюхатить повествование я решил на первых порах не исполнять танец пяток, а удовольствовался тем, что извергал белые плевки.

Юноши моего сознания снова начали стучаться в ребро. Возбуждение начало проводить зачистку в мозгу. В восстании плоти после смерти есть что-то жалкое. Или я был способен зачинать детей? Весь нескончаемый день половой инстинкт пребывал в состоянии боевой готовности и почти каждого, кто поднимался по лестнице, приветствовал по-военному: встав навытяжку. Даже если это был всего лишь Эмиль. Шаги на лестнице пробуждали надежду. В магазине работали отличные девчонки. Они порой давали в газете рекламу. «Прибыли фрукты!» Да, фрукты прибыли. Только они слишком ненадолго у нас задерживались. Мы нагибались на скрипучих стульях и провожали их глазами вниз по лестнице. Порой наши с Эмилем затылки соприкасались, и мы жалобно подвывали, словно кобели, истосковавшиеся по сукам. Я уже совсем позабыл, каким мучительным бывает половой инстинкт в двадцать лет. В сущности, весь рабочий день был наполнен этим напряжением в штанах: поднимется ли сегодня к нам наверх та девушка с грудной клеткой? Прибыли ли овощи? Поступил ли к ним вчера новый ассортимент консервов? Неужели завтра в газете и впрямь нечего будет рекламировать? В конце концов мы так долго проскучали, что, когда проезд через хейди в середине марта был невозможен четыре дня кряду, мы позволили себе слегка переиначить рекламный слоган кооператива: «Мы не получили того, чего ожидали!»

Эмиль был отличным товарищем. Он принадлежал к тому типу людей, которым я всегда завидовал: он относился к жизни наплевательски и делал только то, что ему хотелось. А я вечно не мог бросить свой долг. Свое перо. Эмиль запросто мог выбежать из тесного помещения редакции, забежать в кубрик ближайшего траулера. А через несколько недель сойти с него в Гримсби и сделаться сутенером в Сохо или завербоваться в спецслужбу Ее Величества. Он был свободным человеком. И блестящим журналистом: мастерски умел разнюхивать новости. Молниеносно печатал на машинке, хотя стиль у него изобиловал штампами. «По общему мнению, Хёскульду не век вековать на своем посту в партии». Это выражение у него встречалось буквально в каждой статье: «Учащимся общеобразовательной школы во Фьёрде приходится век вековать в том “спортзале”, который размещается в бараке Фуси». Именно Эмиль прославил Грима Хроульвссона в масштабах страны примерно на неделю в конце 56-го года, поместив в газете фотографию широколицего белобрысого мальчишки с высокими скулами под заголовком: «Разносит обе газеты».

Маленький Грим пополнял бюджет Зеленого дома и облегчал жизнь своей все более тяжелеющей сестре тем, что разносил по городку газеты. Этим он занимался после школы, когда из округа приезжала почтовая машина, и справлялся с этим хорошо. Его профессиональная гордость оказывалась даже выше политических тенденций эпохи: он был единственным в стране разносчиком газет, не придающим своей деятельности партийную окраску, и разносил обе газеты: «Волю», печатный орган социалистов, и «Утро» – консервативную газету[139]. Эмилю это показалось интересным, и он написал об этом статью. Через два дня маленькому Гриму пришли два письма в суровом тоне из «Воли» и из «Утра», и каждая газета требовала, чтоб он немедленно прекратил разносить «ложь и клевету» конкурентов. Времена были суровые, а между ними оказался нежный маленький мальчик. В тот день он разнес газеты с замиранием сердца и нечаянно сделал то, чего не делал никогда: положил «Утро» в почтовый ящик коммунистам, а «Волю» – в щель для писем и газет директору «Морской сельди». Проблема лишь усугубилась. На следующий день разносчик газет получил два письма, где он подвергался суровой критике за свои непростительные оплошности, в результате которых уважаемые члены обеих партий получили возможность познакомиться с точкой зрения противника. Грим заснул в слезах, ему приснилось, что из всех почтовых ящиков городка высовываются языки, которые дразнятся, и на следующий день он отказался разносить газеты. Турид все же уговорила его. Женщина в вязаном свитере решила не упускать хорошего шанса и дважды позвонила в столицу и рассказала одну и ту же новость. На следующий день ее опубликовали в обеих газетах.

«Воля»: «Консерваторы показали свое фашистское нутро! “Утро” угрожает малолетнему разносчику газет».

«Утро»: «Когтистая лапа Кремля тянется далеко. “Враг народа” во Фьёрде».

Грим взвалил себе на плечи оба этих заголовка и пошел разносить газеты. Домой он вернулся усталым и стал смывать типографскую краску с правой и левой рук. От политических конфликтов эпохи вода почернела.

В итоге он стал героем; члены Партии прогресса и демократы обожали его. У себя в школе он на полгода стал лидером в классе. Учеба давалась ему легко, он проявлял способности в сочинениях по исландскому языку и слыл в городке некоронованным экспертом по всему американскому. Даже сам Балли и его младший брат Сонни стали ходить на гору слушать американское радио с ним и Данни, чтоб познакомиться с новейшими ритмами эпохи. Во время снегопада в конце февраля они впервые услышали Элвиса Пресли. Этот покачивающийся усмехающийся голос донесся до них из тумана, с небес, подобно тому, как другой голос когда-то донесся до другого человека на другой горе. Самый «крутой» из собравшихся – Балли Плательщик, на несколько секунд перестал жевать свою жвачку и раскрыл рот над косматым фьордом, услышав «Харт брейк хотел». Балли немного знал английский и по дороге с горы вниз объяснил младшим мальчикам, что означает этот текст. Мол, у них в Америке трудно отпроситься из армии в отпуск. Мальчишки никогда не видели идола на фото или в кино, но после этого непроизвольно начали ходить по улицам другой походкой – и все это благодаря Гриму, ведь у него было радио, у него был Элвис, ему принадлежала вся эта эпоха. Его уважали. Когда мальчишки Сессы из Среднего жилища незадолго до торраблоута украли старый громоздкий радиоприемник из Зеленого дома, это вызвало в городке такой народный гнев, что Балли даже не успел постучаться к ним в дом, как они уже вынесли ему это радио, повесив голову.

– Никому нельзя наступать на голубые замшелые туфли[140] Грима из Зеленого дома, поняли? – сказал провинциальный «крутой парень» и мотнул головой, откидывая волосы назад и вбок, но осторожно: не факт, что брильянтин удержит всю эту копну. А потом маленький Сонни взял радиоприемник, и они проехали эти тринадцать метров до Зеленого дома на шестиметровом синем, как море, «Олдсмобиле» 1946 года выпуска.

По такому случаю и в качестве компенсации за моральный ущерб маленького радиоведущего поставили на почетное место в программе этого торраблоута: сразу после банкета. Гримси противился, но его удалось уломать. Видимо, его друг Данни убедил всех в его талантах. Ведь он видел, как он превратился в радио. «Грим Хроульвссон, Радио-Бой» – так было написано в программе. По-английски это звучало лучше. Торраблоут проводился во Фьёрдовском лабазе, и сейчас главный повод для беспокойства был – хорошо ли будет ловиться сигнал. Они привыкли подниматься в горы, чтоб послушать радио, но радист Скули, отец Данни, сказал им, что чем больше народу соберется в доме, тем сигнал будет ловиться лучше. «Это из-за магнитного поля. В нас всех содержится никель». Помещение заполнилось, и первые пробы прошли удачно. Почти все жители городка, кроме Элли Немого, Йоуханны-старухи, Гейри Бонапарта, Турид и фермеров-барачников с Косы разместились за тремя рядами длинных столов, покрытых белой скатертью и протянувшихся от сцены в зал. Торраблоут. Обжорство в исландском народном стиле в английском солдатском бараке. Тот единственный в году вечер, когда мы, исландцы, наконец позволяли себе слопать самое вкусное, что есть у барана: голову и яички. Это было необычно – но мы были единственным в мире народом, еще способным оценить мясные сокровища – ягнячьи глаза и бараньи тестикулы. В маленьком клубе выставили на столы двести вареных овечьих голов, распиленных надвое: по одному глазу, пол-языка и двадцать зубов на одну персону. Бараньих яичек было меньше, и их нарезали на тонкие круглые ломтики. Конечно же, возможность заглянуть в их таинственный мир была весьма познавательной.

Я сидел у сцены напротив Эмиля и его невесты Аусты Эйнардсдоттир Мёллер, телеграфистки. Это была русоволосая женщина в несимпатичных очках и с симпатичным смехом. Порой удивляешься тому, что веселым людям приходится выносить у себя дома. Эйвис сидела за соседним столом чуть дальше в зале с подругами – Синим платьем и Зеленым пальто. Если смотреть отсюда, она была восхитительной молодой женщиной: салфетка скрывала ее беременность. Грим, разумеется, буквально обмочил штаны в задней комнате за сценой, где оркестр Свавара Сигмюндарсона коротал время за сигаретой и обменивался сальными шуточками. Они придумывали новое слово для того, чем тайком занимались по всей стране, но что еще не успел прибрать к рукам родной язык: феллацио. Это были опрятные времена. «В глотку залить» – было самым неприличным, что им пришло на ум.

Я улыбнулся сам себе, и вдруг мне захотелось домой полистать словарь непристойностей: есть ли у моего поэта какие-нибудь интересные синонимы для «в глотку залить». Эмиль зацепился языком со старым мохнатоносым уловщиком, а мне было неохота разговаривать с Аустой. Рядом со мной сидел банковский служащий, который ел овечью голову так аккуратно, что я не отважился вступить с ним в беседу. Но, к счастью, подошел черед развлекательной программы. В ней что-то явно поменялось, потому что на сцену пригласили Баурда. Он, паршивец эдакий, наверняка сам туда пролез: сразу с места в карьер начал с какой-то явно предвыборной речи, пустился перечислять все то прогрессивное и передовое, что его партия собирается сделать для данной четверти страны в грядущие годы.

– А в первую очередь необходимо назвать строительство плотины на реке Ледниковой-в-Долине у горы Каурахньюк[141], ведь для нас, жителей Восточных фьордов, не секрет, что уже через несколько лет нам грозит нехватка электричества в свете постоянного роста рынка труда в наших фьордах, и тут уж не помогут старые дедовские способы вроде экономии отопления или выключения уличных фонарей по ночам, как предлагают некоторые, кто никогда не видел, как черны зимние ночи у нас во Фьёрде, – кто сам подобен чайке и прилетает к нам только летом.

Публика поняла, на кого он намекает, и засмеялась сытым расхлябанным смехом. Юный агроном говорил как настоящий восточнофьордовец, сейчас он полностью искоренил свой северный выговор и завоевал внимание зала. Публика закончила обгладывать овечьи черепа, положила их на тарелки, и теперь у всех было одинаковое выражение: все сидели как стадо овец и слушали своего умного пастыря. Чем дольше длилась речь, тем больше народу задало себе вопрос про себя, не из будущего ли этот человек. Всем понравилось, что́ он говорит – а он говорил то, что, как он знал, точно понравится публике. Здесь их интересы совпадали. Этот баран-вожак прежде всего думает о собственной выгоде, а стадо пусть радуется этому.

Я наблюдал за Эйвис, она дважды бросала взгляд на сцену, но в основном держала его на пустой тарелке перед собой. О чем она думала? Кажется, я знаю: она думала о том, как бы с ним поквитаться. Ему дважды удавалось вызвать ее из магазина к себе в контору, буквально затащить наверх по лестнице, ухватив железной хваткой за локоть, и после этого бурно и многословно излагать ей правила и законы, по которым живет исландское общество. Во-первых, несовершеннолетние девушки не должны заманивать мужчин себе между ног, «…и если хоть раз заикнешься о том, чтоб меня за это обвинить, то тебе в этом городе век не вековать. Это понятно?»

– Век вековать?

– Да. У Турид спроси, что это означает, и я уверен, что впредь ты больше ничего не натворишь. Как тебе вообще в голову взбрело так поступить? Я просто… я иногда этих женщин вообще не понимаю. Я… который… я-то думал, тебе хотя бы лет семнадцать, но чтоб четырнадцать! Это… а теперь ты еще беременна… Еще черт-зараза-беременна!

Он попытался умерить громкость своего голоса. Ведь он знал, что за переборкой сидим мы с Эмилем – четыре уха. Я для виду постучал на печатной машинке, чтобы он решил, будто мы не слушаем. Эмиль вытаращил на меня глаза.

– И главное, никому не сказала! И мне не сказала… пока не стало слишком поздно. Это все можно было бы убрать по-тихому, Эйвис, я бы все устроил, а ты никому… ты только никому не говори, что отец – я. Это понятно? Поняла? Никому! Вообще никому! Только подумай, какие это может иметь последствия – постарайся об этом подумать. Если ты проболтаешься – то мне не жить, совсем не жить. Карьера. Работа. Все мои надежды… просто за окошко полетят… и все, и конец… Ты поняла? Ни-ко-му ни слова!

– Да.

– А чей же это будет ребенок?

– О чем ты?

– Кто будет за отца?

– Да? Ну… не знаю… Я просто скажу, что сама не знаю…

– Нет, так дело не пойдет… Нет. Я кого-нибудь найду, я должен… Я кого-нибудь подыщу, ты не беспокойся, а когда ребенок родится, мы его в столицу отправим.

– В столицу?

– Да. Несовершеннолетним нельзя рожать детей, а уж растить – тем более. В столице есть специальное учреждение, которое ими занимается; это дело обычное. И многие девушки… не переживай, там о детях хорошо заботятся. Там все по последним требованиям здоровья и гигиены… а ты не можешь… в смысле, тебе же всего четырнадцать, тебе в школу ходить надо, и работать надо, наверно, ты селедку разделываешь, а я… я… вот черт, хлопот-то с этим сколько выходит… мы все устроим, и будет все отлично, обещаю, я обо всем позабочусь… так вот, единственное, что от тебя потребуется, – это родить, а обо всем прочем позабочусь я.

– Но я…

– Эйвис! Послушай меня! Ты не понимаешь, что ты мне сделала? Что ты мне делаешь сейчас вот этим вот? Мне крышка, если ты… Эйвис, прошу тебя… Никому не говори.

– Нет, но в столицу?..

– Да; ты и сама поймешь, что другого выхода нет, и… да, таковы правила, таков закон. Если несовершеннолетняя девушка родит ребенка, то обществу вменяется в обязанность обеспечить этому ребенку пропитание и вырастить его… это называется «государственное страхование», folkesikring, og dette er…[142] это когда один не справляется, а все остальные шевелят пальцем, чтоб помочь. И множество вот таких вот пальцев складывается в одну большую руку помощи, понимаешь? Вот так в скандинавских странах устроено общество. Страдание одного – ответственность всех. Поэтому в обществе будущего никому не надо будет жертвовать собой, никому не надо жертвовать собой во имя ближнего, потому что эта жертва распределяется на всех поровну, и каждый создает свою ячейку в той сетке безопасности, каковой является государственное страхование.

Эйвис снова посмотрела на него: в своем коричневом шерстяном костюме, зеленой рубашке и красном галстуке он стоял на сцене во Фьёрдовском лабазе и произносил свою первую предвыборную речь. Центрист с норвежским образованием заговорил как самый настоящий социал-демократ. Из зала выкрикнул один консерватор: «А этот человек в программе заявлен?!» Двое подвыпивших социалистов в противоположном углу подхватили, а опрятно одетый демократ, сидящий у сцены, спросил зал, не пора ли пригласить на сцену «радиомальчика»? Это предложение было встречено бурными аплодисментами, которые Баурду с помощью уловок удалось отнести на свой счет, он поклонился и поблагодарил слушателей за внимание.

Грим приготовился исполнять свой опасный номер сразу после банкета, и друзья – он и Данни, на все корки разносили проклятого агролома за то, что тот пролез в программу и так долго болтал. Они стояли в коридоре перед гримеркой и держали приемник включенным на минимальной громкости: во время первой части речи сигнал был хороший и песни удачно подошли бы, если б их пустили на сцену тотчас же, а сейчас из приемника слышалось только шипение. Но вот – раздался голос Розмари Клуни. «Ой, вот зараза, только бы бабская песня не попалась, а то придется мне петь по-бабьи», – подумал Грим. Конферансье, Гвюдбьёрг Каурадоттир, улыбчивая женщина с заколкой в волосах, высунула голову к ним в коридор и сказала: «Сейчас вы», – вытаращив глаза и утрированно шевеля губами, и тотчас убралась вновь на сцену. Мальчики замерли и услышали, как она объявляет в микрофон «Радио-Бой и его помощник Данни-Бой! Прошу!» Зал в ответ разразился аплодисментами. Это обещало быть интересным.

Грим вышел к краю сцены, а Данни зашел за черный занавес, закрывавший середину сцены сзади, поставил старый приемник «Феранти» на стол перед большим микрофоном стального цвета и увеличил громкость. Сперва раздался неразборчивый отзвук американской эстрадной песни, а потом гудение и шипение. Грим застыл перед залом. На сцене было светло, а в зале темно, он стоял перед длинной сводчатой пещерой, полной нарядной публики. Что ему предпринять? Он повернулся к залу спиной и сделал два шага к занавесу, но тут из шипящего тумана вдруг вынырнул голос: американский радиоведущий сообщил, что только что прозвучала песня в исполнении Розмари Клуни, и объявил следующую песню. Старушкам стало непонятно, куда они попали, когда мальчик вдруг повернулся и начал глаголить языками. Из его рта полился этот зрелый мужской чужеземный голос, а потом у него под ногами заиграл целый оркестр. Грим начал кривляться в такт песне, плясал, как паралитик, только что обретший силу: полурасслабленно, как будто он вот-вот готов завалиться на спину и на бок. Ритм песни был рок: покачивающийся, но ленивый. Грим раньше не слышал этой песни, которая начиналась свистом, и он стал подсвистывать, – но вот все снова скрылось в шипении и гудении. Это явно был очень рискованный номер! Наш герой тотчас прекратил плясать, но нашел выход: стал изображать привидение, у которого изо рта вылетает шипение или даже черный туман – туман он изображал, протягивая в сторону зрителей шевелящиеся пальцы. По залу пробежал ропот. Все узнали свой родной восточнофьордовский туман, но вдруг развиднелось, и снова зазвучал ритм, а с ним и голос – Радио-Бой снова превратился в танцора и певца. Публика затаила дыхание, когда он запел совсем как двадцатилетний американец, и выражение лиц у них стало какое-то овечье, и рты они разинули, словно бараньи головы. Данни стоял на страже у занавеса и следил за приемником, в промежутках наблюдая, как его друг выписывает кренделя под песню «Singin´ the Blues» Томми Стила, – и вот снова зазвучал свист, причем за голосом певца: Данни-Бой тоже подсвистывал и подтанцовывал… Но вот снова наполз настоящий исландский туман, и друзья превратились в привидений, а потом снова развиднелось – это был необычный танец! Когда он закончился, публика повскакала с мест и стала хлопать в благодарность взмокшим мальчикам. Высоко над маленьким городком в тесном фьорде северные сияния затеяли такой же танец в холодных ясных небесах.

Грим снова привлек внимание жителей. Большинство из них ломало голову, как ему удался такой номер; некоторые решили, что это очередное дело рук сатаны. Худощавый неопрятный коммунист отвел мальчиков в сторонку и как следует отчитал за то, что они пропагандируют американские шлягеры и смеют отплясывать какой-то треклятый империалистический вальс во время самого народного праздника в году.

– А что бы сказал твой отец, если бы увидел вас сегодня?

– Валли, родимый, да у них же все здо́рово получилось! – сказал подвыпивший человек с двойным подбородком коммунисту, и тот повернулся к нему и принялся ругаться с ним о политике.

– А ты, Густи-Баранья-голова – просто шлюха американская! – запальчиво произнес Валли.

– А ты, Валли, в Сталина веришь прямо как в какого-то бога…

– Заткнись ты со своей брехней из «Утра»!

– Вы, коммунисты, во что угодно способны поверить! Вы бы наверняка и той девке из Стёдварфьёрда поверили, когда она сказала, что девственница. Правда, она тогда уже ребенка родила, но он же еще маленький, ха-ха!

Валли накинулся на него, а другие метнулись к ним, чтоб разнять. Но критика слева задела Грима, и он заскучал по родному хутору в Хельской долине, по бабушке и по Греттиру Сильному. Может, Валли-коммунист и прав. Например, он, Грим, сейчас совсем перестал слагать висы по-исландски. Сейчас он сочинял только какие-то стилизации американских песен, конечно же, весьма непонятные и удачные, но ему все же не давали публиковать их в школьной газете. Может, ему надо было бы вернуться к родному языку. Грим-Радиоведущий послал стихотворение на детский поэтический конкурс Фьёрда, приуроченный к наступлению месяца гоуа[143]. Его стихотворение вызвало споры и не заняло никакого места, но он получил специальный приз жюри за «самое оригинальное предложение».

У бабушки пирог.

У мамаши пирог.

А у папаши курок.

Rock!

Наверно, передать дух эпохи лучше было невозможно. Может, Грим Хроульвссон был нашим первым исландским поэтом-битловщиком. Интересно, какую оценку этому короткому стишку дал бы Фридтьоув. Он иногда приходил к нам в редакцию и оставлял стихи для публикации. Кажется, наш долговязик вознамерился провести в этом городке всю свою вечность и, конечно же, пытался легитимировать собственное бессмертие писанием стихов. Да, он умел писать! По правде говоря, его стихи, написанные на бумаге, которую сочинил я, были чуточку получше, чем его писанина о мхах в том, другом мире. Критик наконец сделался поэтом. Какая жалость, что об этом никто так и не узнал, кроме меня и двух стихолюбивых старушек в Доме-на-отшибе, которые, правда, позже той же зимой погибли под лавиной.

Я был не в том состоянии души, чтоб препятствовать плодам его трудов, и публиковал их все. Этому человеку я задолжал полжизни. Мы мало разговаривали друг с другом, но общались вежливо. Я больше ничего не мог сказать, а он даже не пытался скрыть свою радость по поводу того, что ему больше ни на что не надо указывать, – в его молчании ощущалась уверенность в духовной победе, в моей вечной вине по отношению к нему, вине, которую я буду искупать в течение семи жизней. Как бы то ни было, мое преступление было хуже, чем если бы я сам хладнокровно убил его брата и ребенка. В каждом действии всегда есть какой-никакой героизм, а в молчании царит одна лишь трусость.

Мне всегда было не по себе, когда он поднимался по лестнице, перекинув пальто через руку (он снимал его в магазине, он просто сама изысканность!), и, откинув отросшие волосы с высокого лба, здоровался, спрашивал, какие новости и как мы думаем, будут ли весной выборы, а затем без слов подавал мне слова на бумаге высокохудожественным движением: красиво написанные от руки стихи, которые становились все более и более нежными, – мягкие строки против жизненных бурь, словно нерасцветшая щека юноши. Мы с ним оба стали юными.

Я был двадцатилетним, у меня все мое прошлое было впереди. Я смотрел на него день и ночь. По утрам в воскресенья маленькая семья – Кристьяун и Лена с Ниной стояли, святые как троица, передо мною в маленькой желтой комнате, и Кристьяун слегка наклонялся под скатом крыши и порой поглядывал на небольшого Сталина, который по-прежнему стоял на полке и изо всех сил старался их не замечать. Они были совсем такими же, как когда я видел их в последний раз, только теперь у Стьяуни Красного выросли усы и борода, и она с каждым воскресеньем становилась все длиннее. Я смотрел на них – на ребенка, на бороду, а снизу доносились неуверенные, но душевные звуки органа – по радио передавали мессу, – а также аромат доброй ягнятины. Старая Йоуханна устраивала романтический ужин на двоих. Я ждал своего выходного дня с таким же страхом, как и Хроульв.

Глава 44

Однажды он пришел на крыльцо Дома-с-трубой: Хроульв собственной персоной. Он постучался. Йоуханна пригласила его в гостиную, но он и слышать об этом не хотел, и стоял в тесной прихожей, и мял шапку в руках, когда я спустился: он хотел поговорить со мной. Я не мог не удивиться. От него пахло – это был запах овчарни, – и я заметил, что за ушами у него было мокро от пота. Когда он выдыхал, в носу у него раздавался шум. Я пожал ему руку: вложил фарфор в железную клешню. Мне помнилось, что раньше он был выше меня, а может, и впрямь был, только время вытянуло нас в противоположные стороны.

Он посмотрел на меня и спросил, туда ли он пришел. Я – журналист Эйнар из «Новостей»? Он сказал, что слышал, как меня хвалили, что я, мол, могу за себя постоять, и не я ли, случайно, прошлой осенью на танцах подрался с агрономом? Я постарался согласиться со всем, с чем только мог. Затем он умолк, выставил широко расставленные передние зубы на нижнюю губу и уставился на шапку, которую держал в своих заскорузлых пальцах, медленно выдохнул из ноздрей, а потом посмотрел на меня: левый глаз, как и раньше, обмороженно-матовый, но его цвет сейчас больше напоминал голубизну горячего источника. На лице – толстая, с трудом движущаяся маска: верхний слой кожи пересох, отвердел, омертвел. Было ясно: этот человек покрылся патиной. Ведь с тех пор, как его до блеска начистил тот буран, прошло уже много времени. А может, он попросту болел псориазом? Я не знал ответа. Он посмотрел мне в глаза и сказал, что ему нужен человек, который мог бы побыть его защитником на уголовном процессе. Ведь на адвоката у него денег нет, да и мне он, по правде говоря, заплатить не в состоянии, разве что приму в благодарность спинную часть ягненка с прошлого лета. Я безучастным тоном спросил, в чем его обвиняют, и изобразил на лице любопытство, когда он принялся рассказывать про Эрлинга, Элли Аллиной Магги которого я иногда мог видеть на взморье, – жирного немого тюленя, который таращил глаза во фьорд и ждал, не появятся ли оттуда британские оккупационные войска. «Англичане идут!» – было последней фразой, оставшейся в его голове.

– Я ему, кажется, все мозги вышиб, а еще несколько зубов в придачу… Я, в общем-то, ничего не добиваюсь, меня оправдать невоз можно, но мне велено явиться с защитником, так они сказали, вот я тут и подумал: а вдруг тебе это будет интересно, ху.

Судебное заседание было запланировано на середину июня. Я сказал, что подумаю. Через некоторое время я стоял у окна гостиной и смотрел, как этот коренастый мужик идет по слякоти к дому. Тропинка была мокрая и грязная, а фермер – темная скрюченная кочка, медленно продвигавшаяся мимо грязного апрельского сугроба. Это напомнило мне один рисунок Ван Гога углем. За всеми его картинами стояла трудная зима.

– Он не захотел никакого угощения? – спросила Йоуханна у меня за спиной.

– Нет, он вообще никогда ничего не хотел брать от людей, – сказал я, думая о своем.

– Он разве не фермер? Бывший?

– И никогда никого ни о чем не просил…

– Такие уж они – эти однодумы. Но он, родимый, такой пленительный.

– А? – обернулся я.

– Я говорю, пленительный.

Маленькая старушка вошла в комнату с этим словом и четырнадцатью оладьями на тарелке, она быстро изготовила их на сковородке, пока фермер в прихожей излагал свою просьбу, и теперь поставила на стол в гостиной. Я снова повернул голову к окну, облокотившись на подоконник. От штор, не доходивших до пола, нешуточно пахло пылью. Мне бы не пришло в голову, что на Хроульва можно смотреть как на объект вожделения. Что он «пленительный». Я никогда не смотрел на него с точки зрения женщины. Может, с моей стороны это и был промах. Вот он идет – мистер Восточная Исландия – 1920. Да… Очевидно, в нем пленяло именно упорство. Некоторые женщины питали слабость к мужскому упрямству. Непоколебимость сулила, что и на нижнем этаже у них все будет без колебаний. О чем я думал? Старуха страдала девичьей манией. Тридцать лет назад она отказала в ласке Бьяртни Боргафьордцу и до сих пор не могла успокоиться по этому поводу. На свете едва ли найдется что-нибудь печальнее бешенства иссохшей матки.

Желто-мокрый пятачок книзу от дома не был огорожен, окружен лишь твердыми белыми сугробами. Я увидел, что мороз прорастает из земли, как трава. Апрель – уникальный месяц. По тому пятачку перемещались три пуночки – как будто глаза часто-часто моргали. На пятачке возле Старого дома, как прежде, стояла пятнистая корова и жевала жвачку. Иногда, когда я проходил мимо нее этой зимой, мне становилось очень плохо: забыл вписать ее в повествование.

Я поднял глаза на горный склон. Там все еще были люди, но их стало значительно меньше, сейчас там осталось человек десять замученных личностей, закутанных в теплую одежду, на вид изможденных, промокших и продрогших. А вот люди в анораках из городка исчезли; летом меня о них никто не спросил, и никаких исследований я не видел. Однако в начале апреля приехали двое столичных теоретиков и целую неделю или дольше ныряли во фьорд. Они искали какой-то неясный знак, который должна была оставить на какой-то глубине британская армия. Я написал об этом в газету.

Почему Хроульв обратился ко мне? Единственное мыслимое объяснение: потому что мы оба презирали Баурда. В новогодней «летописи» «Восточнофьордовца» я осветил светом сатиры карьериста от сельского хозяйства, как он бесконечно хлещет кофе, как подлизывается, – и это вызвало отклик. Баурд подавал надежды как политик и обладал качествами, необходимыми таким людям: способностью к ничегонеделанью. Способностью целыми днями торчать на кухнях, болтая с экономками и фермерами за чашечкой кофе. Это вечно вопрошающее детское личико, судя по всему, было способно проявить интерес к чему угодно, скажем, к проблемам с пищеварением у людей и животных. В конце концов агроном выучил имена всех избирателей в Восточнофьордской сисле, узнал заботы и тревоги каждого из них в отдельности, их горести и историю болезни. Разумеется, из него получился бы отличный депутат, но в те годы роль депутатов в сельской местности заключалась в основном в раздобывании лекарств в столице. Да. Он гораздо лучше справился бы с этим, чем старик Тоути, который всегда думал о целом и не хотел без крайней необходимости занимать телефонную линию.

Все это я использовал в очерке об «агрогноме», и все поняли, что здесь стало объектом насмешки, Хроульв тоже, да и Баурд. Но наш прогрессюля (и здесь надо отдать ему должное) не стал вымещать злость на мне или на газете. У него было достаточно серого вещества, чтоб утихомирить бурлящую кашу своего гнева. Мы были ему нужны. Ему было нужно, чтоб мы были добрыми. Мы даже слышали сквозь перегородку, как он заявляет об этом по телефону. Позже, на пасхальной неделе, все выяснилось. Баурд появился с политической бомбой в руках, настолько раскаленной, что он едва удерживал ее, и он плюхнул ее нам на стол и спросил, хватит ли у нас смелости.

Рикка-Повариха наконец взяла дело в свои руки и с помощью Баурда связалась с государственной службой аудита и попросила, чтоб они были так любезны взыскать со старого депутата его долг. Сейчас он задолжал ей за два летних сезона обедов. В ответ она получила суровую отповедь – письмо, в котором ее, жадную провинциальную стряпуху, ругали за то, что она имела наглость уличить почтенного депутата в недостаче. К письму прилагались фотографии уплаченных счетов Тоурарина Йоунссона за лето 1954 и 1955 годов. В «шапке» этих счетов было видно, что они происходят из акционерного общества «Банкет» – ресторана Рикхарды Гвюдмюндсдоттир, по адресу: Хаммерсхой, Фьёрд, Восточнофьордская сисла. Рестораторша хорошо помнила, что сама изготовила для старика-депутата эти счета в надежде добиться от него уплаты, но, с другой стороны, подписи самой стряпухи на этих счетах, конечно же, не было. Другими словами, депутат этого избирательного округа оплатил свои счета из средств Государственной службы аудита, но забыл передать эти деньги по назначению.

Несмотря на все свое серое вещество, Баурд с трудом сдерживался, говорил с ними быстро и возбужденно, лицо у него разгорячилось, старые кратеры от прыщей снова зарделись. В день после того, как он передал нам фотокопии счетов, старая впадина от прыщика у основания ноздрей заполнилась белым гноем. Более удачный момент трудно было выбрать. Несколько дней назад так называемый «Альянс страха» принудил к проведению парламентских выборов 24 июня сего года[144]. Перед Баурдом маячило депутатское кресло – если правильно повести дела.

Я вспомнил про себя, что старый депутат выхлопотал мне кредит в банке, когда я больше всего нуждался в этом. На самом деле он «занял» кое-что из того кредита, по слухам, чтоб уплатить за те обеды, но так и не отдал того, что занимал. Зато три месяца спустя мне пришлось в полном объеме выплачивать этот кредит Сельхозбанку. Таким образом, Тоурарин был должен мне денег. Он был должен мне 3200 крон – точно такую же сумму, какую он задолжал Рикке-Поварихе. Это было презабавное дело. Депутат не показывался здесь всю зиму. У меня просто слов не было насчет этой боковой ветки того дела и не было желания вмешиваться в его развитие.

Зато Эмиль мог поделиться историей. Старый депутат до сих пор был должен нашей газете за анонсы политических собраний, на которые он прошлым летом созывал публику. На прощание он сказал, что за эти анонсы заплатит партия, и она действительно заплатила – но только ему. Этот человек был просто как губка. Мы решили выжать его досуха.

Баурд от радости чуть ли не перекувырнулся через голову, когда в следующую пятницу развернул в магазине газету и увидел нашу статью «Вечеря Тоурарина Йоунссона». В следующие дни «дело об обедах» муссировали в новостях на уровне всей страны. Мы все трое слушали интервью с нашим депутатом в полуденном выпуске новостей на Госрадио, в котором он, в частности, оправдывался плохой памятью, почтенным возрастом, плохим кровообращением в ногах, а потом сказал фразу, в мгновение ока разлетевшуюся по самым глухим фьордам страны: «Должны же голодные где-то питаться», – после чего он пустился в длинные рассуждения о своей покойной жене и ее великолепной стряпне. «Моя Якобина, конечно, была выдающимся кулинаром, как все помнят… выдающимся кулинаром, с ее едой ничто не сравнится… Особенно хорошо ей удавалось сотворить шедевр из ничего, сготовить отменное блюдо из малого количества сырья…»

Через две недели Тоурарин оставил пост депутата. Избирательный комитет поместил Баурда Магнуссона на первое место в списке кандидатов на предстоящих выборах. Единственным, что омрачало это в остальном интересное дело, было то, что Баурд зачастую по полдня просиживал у нас над душой в редакции и относился к нам почти как к друзьям. Я презирал его. Презирал с самого начала – и, может, в этом была моя ошибка.

Глава 45

Весна появляется из-под хвоста у овцы.

Две ноздри высунулись и втягивают воздух сквозь тоненькую облачную зимнюю пленку; мы видим, как она трепещет от их дыхания, но вот она рвется, и жизнь впервые заполняет легкие. Оболочка разорвалась, весна выставляет свою мокрую голову наружу. Склизкую слепую голову, которая вместе с двумя копытцами вылезает из-под хвоста у овцы и не знает, куда держит путь и куда попала – здесь начало или конец? Мир или ад? Она немного мешкает, размышляет. Последний шанс остановиться! Но невозможно прекратить рождаться, раз ты уже высунул голову в этот мир. Сзади что-то напирает – что-то, движущееся следом: смятое в комок туловище и четыре острые ножки, тонкие, как косточки.

Что я такое? Ягненок?

Он дугой выходит из-под хвоста у овцы, а она встает и поворачивается, чтоб посмотреть на плод этой зимы: глубинный смысл собственной жизни. Родители любят своих детей, потому что те происходят из их самых потаенных глубин, куда им самим нипочем не добраться. Овца обнюхивает околоплодную оболочку и послед и тотчас начинает объедать их со своего отпрыска, вылизывать ягненка.

И вот ягненок лежит там, словно первая на земле жизнь, в такой же позе, как и сто тысяч летних сезонов назад. Будничное чудо, перепачканное от собственного рождения, красно-розовое, дрожащее, мокрое, лохматое, трясущееся, испуганное. Хрупкое, как сама жизнь. Сильное, как сама жизнь. Но прежде всего – конечное, как сама жизнь: ни одна мыслимая сила не могла бы доставить нам это создание иным, чем таким, каким оно лежало здесь: от сердцебиения до оттенка шкурки, от цвета глаз до будущих рожек и уже сформировавшихся копытец: все было таким, каким следовало. И это было самым лучшим в жизни.

Жизнь – такова, какова она есть. И это хорошо.

У ягненка обсохла голова – и вот он впервые встает, смотрит на свои четыре ножки, словно никогда прежде не видел таких приспособлений, – а также и существа, которое сейчас без устали вылизывает его. Наверно, все же никто особо не удивляется, впервые увидев собственную мать, – но зато ягненок испытующим взглядом смотрит на своего отца: красно-бурого, безрогого, с шерстью только на морде, умеющего стоять на двух ногах. Ягненку сейчас уже исполнилось четыре минуты, и мать подгоняет его, хочет помыть ему и другой бок, – и ягненок вдруг встает на ножки, крайне удивляясь, что он может ими шагать, но теряет равновесие и едва не кувыркается вниз головой. И стоит, уставившись вверх: откуда я сюда попал? Я был в каком-то другом месте, меня кто-то уронил на пол – а где я сейчас? – и глядит на багаж, с которым прибыл в этот мир и который лежит там, у ограды: мешок, наполненный кровью, – а овца между тем продолжает объедать его. Это так вкусно? Ягненок пробует полизать себе переднюю ножку, но только фыркает: собственный послед никому не люб. Он пытается заблеять, но в горле полно слизи, и оттуда выходит лишь звук, напоминающий звук, раздавшийся при сотворении мира.

Когда нет ничего нового под солнцем, кроме нас самих, все становится давно знакомым, неожиданностей нет: мы знаем все, знаем, где что находится. Не мысль заставляет недовылизанного ягненка склониться на колени и начать искать сосок в паху у матери: это какая-то шеститысячелетняя лохматая склизкая нить тянется из его хребта в самый первый и самый глубокий колодец жизни, в котором таится знание, стоящее за всеми нашими действиями, всем нашим сознанием, – мудрость, которая будит нас прохладным ароматом рассвета, которая заставляет нас зевать, чтоб поглотить последний свет уходящего дня, которая заставляет нас вставать, если к нам в гостиную заходит незнакомец, которая заставляет нас улыбаться про себя на заднем сиденье автобуса, которая дает нам предчувствовать извержения, когда из земли вырывается огонь, которая монтирует все кинофильмы, показанные нам в наших снах, которая заставляет нашу плоть подниматься словно по мановению руки (как будто кит выныривает из моря), – мудрость, которая объясняет все наши необъяснимые стратегии поведения, нашу сущность, которая заставляет живот урчать, теленка – мычать, а ягненка – ковылять под мать в поисках соска.

Он сосет и глотает.

Первые глотки назад не воротишь. А у двуногого сосок только один, и из него выходит лишь чай, который он порой наливает им в рожок: горячий, клубящийся паром, красивого желтого цвета. Но этот ягненок – не старый британский аристократ-чаехлеб, а чисто исландский шерстяник, по истечении своего первого дня на земле уже осознавший свой жребий: Он живет у подножия твердой скалы вместе с матерью и двумя ее более толстыми товарками, весьма дурно пахнущими. Небо клетчатое и серое, иногда оно громко грохочет. Двуногий краснобурка следит за кормлением, дает маме и ее подругам странную пищу, а ягненку ничего. Но вот спустилась темнота. Кажется, Бог закрыл глаза. Больше ничего не видно. Овцы легли, и ягненок тоже лежит рядом с матерью, и все это ему очень нравится, но он беспокоится за свой багаж. Мама его слопала.

В ту ночь Хроульв просыпался семь раз. Семь раз – чтоб взглянуть на этого ягненка. Ему с самого прошлого года не было так хорошо на душе. Окот в бараке. Конечно, с сотней овцематок в доме это не сравнится. Но старый фермер, наверно, редко когда так радовался ягненку, как тогда, когда его Йоура родила этого – раньше срока, в одно мрачное утро в конце апреля. Такой отличный маленький белый барашек, которого назвали в честь отца: Кобби Коббасон. Раньше Хроульв никогда не давал ягненку имя.

Его собрат по бараку, Лаурусом, возился на своей половине, делал что-то вроде весенней уборки; он вынес ломаные доски и отслужившую раму от кровати на взморье и попросил у Хроульва бензина, соорудил из всего этого живописный костер. А сам сел возле него на камень: согбенный человек у огня. На другом берегу фьорда хорошо просматривался городок: обихоженные дома и причалы, дым из высокой трубы жиротопни. Стояли синие сумерки – апрельский вечер. Море наконец стало тихим после всех пасхальных и послепасхальных штормов. На залив прилетели гаги, и самец по временам вытягивался: поднимался с поверхности воды, раскидывая объятия. У него красиво получалось. И чайка канула вниз со скалы и начала низко парить над гладью моря, всегда всего в двух миллиметрах от собственного отражения в воде, не больше и не меньше: высокоточная птица.

Сугробы в горах изготовились к бегству, и водопады на склонах пели в одиночестве. Фьорд превратился в высокий зал с зеркальным полом и чистой акустикой.

Когда зима выбила из тебя всю волю к жизни и у твоей совести – четыре зуба, поселила в твоем сердце вечный буран, замела снегом твоих детей, то в такой вечер эти длинные серые дни черных скитаний забываются. Такая уж страна Исландия. Исландия – как заядлый алкоголик, который уходит в запой: дожди, ливни, снег, град, поземка, буран, ураган, землевей, мороз, оттепель – полмесяца, три недели, а потом выходит из запоя и ложится на взморье, становится тихим, спокойным, мило лепечет что-то романтическое – самая красивая, самая лучшая страна в мире. Один вечер, два дня… А потом следующий запой. Исландия – пропойца, а исландцы – его дети: терпеливые и раздраженные.

Хельярдальский фермер наконец обрел себя в этом фьорде, и ему было так удивительно хорошо, что он стыдился этого. Это было не к добру. Но вечер был красивый, и это море проклятое наконец угомонилось; он достал бормотушный бреннивин, который держал в старом носке между перегородками, и пошел на берег к Лаурусому и костру, горевшему желто-белым цветом на фоне серебристо-голубой глади моря. Когда он вышел на самое взморье, галька и ветки громко захрустели. Жар щекотал нос и щеки. Хроульв присел чуть сзади своего товарища.

– Ай, вот ведь он, родимый, какой горячий!

– Ну, да, он… горячий… огонь…

Что же он, зараза такая, меня вечно боится, хух? Ничто так не раздражает, как человек, который боится существовать. Хроульв сделал глоток из древней фляжки и подал Лаурусому; тот, прежде чем взять ее, переспросил, а затем принялся как-то по-дурацки хлебать. Жаркий свет костра играл на щетинистых серединках его щек. Они оба вздохнули, и Лаурусом принялся излагать теорию относительности об огне: как свет делает поворот, если болтается где-то неподалеку от солнца, – как на его месте, разумеется, поступили бы многие. Рыжебородый уже настолько захмелел, что выслушал всю эту ахинею с улыбкой-гримасой, смотря в пламя. Они оба зачарованно молчали и продолжали смотреть в огонь. Оба видели в нем одну и ту же картину. Одна и та же картина горела в сердцах у обоих. Сосуществование длиной в целую зиму усилило в сердцах этих непохожих людей единственное, что у них было общего: ту женщину, которая каждые выходные являлась к ним во снах и каждую субботу танцевала у них в голове.

Когда нам хорошо и приятная минута усыпила нашу бдительность, мы наконец произносим то, что нам хотелось сказать. Сам того не заметив, Хроульв напрямую выложил себе, Лаурусому и костру:

– Да, она была славная…

Лаурусом бросил на него по-птичьи быстрый взгляд – на этого человека-скалу с пламенем на лице, эту шерстяную бороду и ледниковую лысину, а потом посмотрел матовыми птичьими глазами в огонь и сказал:

– Да, она была… да, хорошая.

– И такая мягкая, так ее растак.

– Да, мягкая и белая…

На этом разговор закончился. У приятной минуты бразды правления снова забрало «я», и они адски долго молчали – двое стариков у моря и огня. В их сердцах громко потрескивало. У Хроульва на душе было странно. Ему было хорошо – и из-за этого было не по себе. Конечно, это красиво – под старость иметь возможность так поговорить с человеком, который когда-то раньше в этом веке «вставил» твоей жене, но если для тебя такое возможно, то, значит, ты сам не в себе? Может, мне лучше облить его из бутылки и столкнуть в костер? Но, черт побери, оттого, что он это сказал, ему и самому стало как-то приятнее, и вообще, «по-моему, у меня к этому разбойнику отношение какое-то хорошее, к этому проклятому пропахшему корицей Хорьку, которому, конечно же, ни в чем не позавидуешь, потому что он недотепа, ху», – но вот подал голос барашек, суточный ягненок. Он заблеял из открытых дверей барака у них за спиной, и на миг фермеру показалось, что он слышит детский плач, но он ослышался: это ягненок что-то раскричался, болезный – Кобби Коббасон исполняет свои первые стихи – пора бы мне пойти с ним повозиться. Во время окота каждый человек – мать.

– На-ка, выпей-ка еще одну, я за ним пригляжу.

В общем-то, ничего такого там не было. Просто маленький ягненок в темном закутке и три довольно-таки умные овцы, жующие у яслей. Они все подняли головы и посмотрели на него, когда он вошел в барак, и он быстро накидал им сена и растер малыша человеческим теплом – ага, он уже совсем обсох, – и произнес две непонятные висы, затем задумчиво замолчал и вышел из дверей. Спустилась темнота. Он оперся на дверной косяк и стал смотреть на улицу, на огонь внизу на взморье, а потом направо, в направлении городка у оконечности фьорда, взялся правой рукой за подбородок и несколько раз погладил бороду.

На следующий день зашел Грим посмотреть ягненка и отдать Лаурусому остатки тиража «Воли» и «Утра». Он иногда так поступал. Старый профессор относительности любил полистать зарубежные известия и послушать о новостях науки и техники. Сейчас речь зашла о полетах в космос. Обитатели барака порой с жаром спорили об этой идее. Лаурусом был сторонником космических ракет, а самый приземленный в мире человек считал, что если люди начнут «запускать ракеты старине Боженьке в зад, хух», то это явно не к добру. А это «Утро» было полностью посвящено речи Хрущева на двадцатом съезде партии – разоблачению преступлений Сталина. День за днем от нее отламывали по крупице: перечислялись жертвы, описывались способы убийства. В «Воле» об этом не было ни слова. Социалисты сделали из молчания вид искусства. Хроульв уже давно бросил читать газеты. Он читал горные склоны по утрам. Целую ночь сугробы трудились над созданием новых смыслов – тайного языка природы, который фермер хорошо понимал. Мало-помалу он выучился читать и море. На самом деле оно было самым честным СМИ в этом фьорде. По утрам, когда ты пинками вытаскивал себя из постели в предрассветную темноту, на волнах было написано, каково у тебя на душе – и каково всем в городке. Душа могла быть растрепанной, белогривой, высоковаловой, волнистой, студено-голубой, ласково-серой, серебристо-гладкой, но она всегда оставалась соленой. По вечерам, когда он возвращался смертельно усталый из грязетопни, его ждали вечерние новости: он вычитывал их из глаз овец.

Грим был очень расстроен. Валли-коммунист вчера дождался его и выскочил на крыльцо, чтоб как следует отчитать за то, что он принес «ложь и клевету “Утра” о товарище Сталине в каждый второй дом в городе».

– Он сказал, что Гитлер подох только благодаря Сталину.

– Ну, это, конечно, относительно, – вставил Лаурусом.

Мальчик-газетчик рассказал, что коммунист из Баурина дома был настолько вне себя, что отнял у него всю пачку «Утра» и угрожал выбросить ее в реку, если он не прекратит разносить также и эту консервативную газетенку.

– Он сказал, что нельзя служить двум господам.

– А ты что ответил? – спросил его отец.

– Я ответил, что никому не служу, а просто работаю.

Отец спросил его, разносил ли он газеты сегодня, и мальчик ответил «да»: он, мол, оставил пачку «Утра» на углу кооператива, прежде чем занести газету в Баурин дом. Но Валли выругал его за то, что он посмел работать в День солидарности трудящихся: 1 мая, мол, работать нельзя. Грим спросил его: значит, мол, он не хочет получить свою газету? – и тот все равно забрал ее.

– Да, с этими большевиками порой сложно, – сказал Лаурусом.

– А сестрица Виса родила.

– А? – удивился Хроульв.

– Да, у нее сегодня ночью родился маленький мальчик. Я тебе хотел рассказать.

– Во как, – отметил Лаурусом.

– Что ты сказал? Мальчика родила, говоришь? – переспросил Хроульв.

– Да.

– И что… как?..

– Акушерка сказала, он точь-в-точь как я, только у него родильное пятно.

– А? Что?..

Ну, такое пятно на голове красное. Я его видел.

Вдруг Хроульву представилась Хельская долина. В воздухе по-осеннему пахнет прохладой, горы бесцветные. Он собирается идти искать овец, не вернувшихся с летних пастбищ, а вот и Мордочка подбежала, ну-ну, хвостатка моя, – и он ощутил в кармане бутылку молока – в ней чувствуется Йоуфрид как она есть, она так хорошо проводила его в горы, и почему… нет-нет, так не должно… так не должно… нет, нет…

Много лет назад, разыскивая овец в самой глубине Курганной пустоши, он набрел на бога: тот улыбнулся ему – промороженный в сугробе: это была пастушья собака, замерзшая насмерть. Он разгреб снег вокруг нее: собака стояла как статуя, примерзнув к наледи. Целиком замороженная собака, улыбающаяся слепому бурану, навеки замершая при встречном ветре жизни. Застывшее мгновение из истории высокогорных пустошей.

По жилам Хроульва вдруг промчался буран, его борода мигом приобрела осенний цвет. Красное пятно на голове… Красное пятно на голове! Хотя – разве это не естественно? Он ожидал чего-то другого? Разве он над этим не думал? Думал. Не думал. Думал… Предварительное заключение длиной в девять месяцев закончилось пожизненным приговором. Впереди – целая жизнь. Но она мне, конечно, не дочь. Как же его, черт возьми, звали-то, ее отца, заразу такую! Может, он как раз в этом бараке и ночевал? Жизнь – один сплошной блестящий кошмар. И мой бог замерз. Замороженная собака на пустоши. Может, забежать сегодня в церковь, дать глазам поплакать хором, если они еще могут, – а потом разбить алтарную доску и поджечь эту храмину проклятую, хух!

Хроульв поднялся – у него слегка закружилась голова, а перед глазами встало красное пятно, – и направился к овечьему загону в углу барака. Фермер инстинктивно пошел искать поддержки у близких. Он облокотился на ограду и уставился на свою скотинку.

…Хотя нет, лучше поеду-ка я завтра с утра на Болото, вырою мою Йоуфрид, чтобы обнять ее, а потом заползу к ней в гроб и попрошу нашего славного Йоуи, чтоб он нашу могилу трухой освященной засыпал, ху.

У всего есть глаза, у каждого мига – лицо, у минуты – нос и рот.

Э-э, нет, дождусь-ка я лучше осени и попрошу, чтоб меня вместе с этим вот моим Коббенком током убили. А потом пусть они меня подвесят на крюке, а голову перед этим отрежут и опалят у Густи в сарае. Можно мне сказать, что меня запишут в первый сорт, ху, я же тут жиру нагулял, да и яйца у меня немаленькие, только вот член, пожалуй, несъедобный, потому что короткий…

У всего есть глаза, у каждого мига – лицо, у минуты – нос и рот.

А почему тогда, в сеннике, ему вдруг припала охота так удлиниться? Я не знал, что кулак и пах могут вступать в сотрудничество, я думал, это не… Конечно, меня это все застало врасплох, я не знал, что озверение и вожделение могут быть взаимосвязаны. О, эта проклятая ложь, ху. Конечно, на протяжении многих лет я весьма регулярно насиловал мою Йоуру… да, это называется «насиловать»… Но в ней, в Йоуре, кобылке моей родимой, все-таки сидела какая-то чертовня, какой-то дьявольский коготок, который выцеплял из ее нутра какую-то сладость и желание всяких хулиганств на сеновале. В этой жизни так мало понятного. Женщин едва понимаешь, а самого себя – вообще никак. Я же не плохой человек. Я плохой?

Ху.

У всего есть глаза, у каждого мига – лицо, у минуты – нос и рот. А они выстроились вдоль твоего жизненного пути, секунды и минуты, и следят за каждым твоим шагом. Они – свидетели времени. И даже если ты закроешь рукой глаза одной из них, она родится через тебя, и эти глаза будут преследовать тебя до конца жизни.

Но она же мне не дочь! Я взял этого ребенка себе, вкалывал ради нее, заменил ей отца. Она воспринимает меня как отца. Да, значит, она мне дочь. Я плохой.

Все эти мысли промчались в его голове, как сухие травинки. Как сухие травинки сквозь сеновеялку. Чтоб прийти к этому выводу, ему потребовалась всего минута. Он плохой, злой.

Хроульв ощутил, что его пищевод, желудок, кишечник, все внутренности превратились в громадного змея, извивающегося у него внутри. Двигаться было больно. Грим подошел, поставил ногу на нижнюю поперечную доску в ограде, стал висеть на ней вместе с отцом.

– Ягнята так быстро рождаются, – сказал мальчик.

Отец не услышал его из-за сотни фраз у себя в голове и сказал:

– Да.

А Грим точно его сын? О, да, конечно, черт возьми, у него веснушки и в зубах щербинка, хотя эта светлота в нем – явно не от моей темнозимней крови. Кто разберет, как эта жизнь завязывает свои узелки! У каждого мига – глаза и лицо, а тот миг явно был светловолосым, радостным и чистым. И в присутствии этого святого духа у каждого колокольчики в сердце звенели легко (и не могли иначе), кроме разве что каких-нибудь большевирусов с Восточной улицы, которые были как бараны: у них рога растут кругами, пока революция копит силы в яйцах. Грим, очевидно, его сын – но новорожденный сын Эйвис – явно единственный в его жизни ребенок, ясно носящий его отметину – его пятнистого рода. И ее носит единственный ребенок, которого он не желал!

Хроульву в жизни приходилось слишком много ходить против ветра, чтоб он смог поддержать Валли-коммуниста и его товарищей в их справедливой борьбе против селедочных магнатов. Кто всю жизнь живет при тройной и четверной несправедливости – тому проще принять одиночную. Чтоб наладить жизнь этого человека, – которая сейчас лежала, скорчившись, на трупах без малого двухсот овец, одного жеребца, троих детей, одной женщины, ее тринадцати любовников и целой горной долины, – одной социалистической революции было бы мало. Для тех, кто живет в аду, коммунизм – не более чем скаутское движение.

О чем она вообще думает, черт возьми, девчоночка моя? Надеюсь, у нее хватит ума молчать обо всем. Отцовский грех порождают дочери.

– Так она в больнице?

– Виса-то? Да. Турид говорит, она там еще несколько дней пробудет. Она сейчас болеет. Когда Симона рожала, она тоже болела.

– Да? А… кто?

– Турид – это она заболела. А почему ягнята так быстро встают на ножки, и вообще?

– А-а, они… они меньше… меньше живут, малютки болезные.

– Да… у них кровь движется с другой скоростью, – подал голос Лаурусом. Он пришел к ним, тоже оперся на ограду и стал смотреть в загон. Да заткнись ты, Хорек, ху.

– А вот Кристьяун не может прямо так сразу начать бегать, – сказал Грим.

– Кристьяун?

– Да, его Кристьяун зовут, малыша.

– Кристьяун? Надо же! А его… уже окрестили?

– Нет. Виса просто решила, что его будут звать так.

Кристьяун? Это что за выкрутасы? Хроульв никого не знал с таким именем. Его просто взяли с потолка. Просто, черт побери, чушь полнейшая. Разве соплюшка, которая едва конфирмовалась, способна дать ребенку имя? Хух. А отчество тогда у малыша какое будет? Грим свесился с ограды рядом с ним, просунув голову между досками, он просунул руку в загон к ягненку.

– Бяшка, бяшка, сюда иди, сюда!

Ягненок не шелохнулся. Стоял, прижавшись к матери, и смотрел то на Хроульва, то на Грима с вытянутой рукой. Кобби Коббасон. У него вся жизнь впереди. Он, без сомнения, сын своего отца и породившего его мига: три семяизвержения за девять минут. Шерстяной мохнатый плод этой пулеметной очереди в темноту чрева. У него выражение глаз было как у его отца-барана, который, конечно, был приморский недомерок, не подходящий для уважающего себя фермера, но здесь, в городке во фьорде, другого было не достать. Хроульву вспомнился его собственный отец. Каждый отец – сын, а сын – отец. Никто свой собственный нос сам не порождает.

Они посмотрели друг другу в глаза: фермер и ягненок.

Блестящие глаза двух дней от роду. Кажется, они повидали весь мир, всю историю земли. В них отразился мужчина на шестом десятке лет с рыжеватой бородой. Иногда он открывал дверь и создавал блики света в этих темных глазах, которым минуло и три дня, и четыре, и они наблюдали, как фермер извлек четыре таких же глаза из другой овцы. И они смотрели, как он долго мерил шагами барак: взад-вперед. Он в нерешительности мялся перед оградой. Его беспокойство отражалось в новехонькой блестящей душе.

А потом он зашел к ним в загон, ягненок шарахнулся в угол, как животное, боящееся человека. Он поймал его, зажал его голову у себя между ног и приставил к его лбу между глаз что-то твердое. Пятидневные глаза встретили свой шестой день.

Глава 46

Овца становится на четвереньки, чтоб ягненок вышел из нее: по-другому она просто не умеет. А женщину мужчины научили лежать в горизонтальном положении на спине и тужиться, выпуская из себя голову, которая больше, чем у ягненка. Потому что так роды удобнее принимать. Вытуживать из себя ребенка в положении почти вверх ногами – нелегкая задача. Не лучше ли делать это, сидя на корточках, чтоб он выходил вниз? Как овца, корова, кобыла? Так думала Эйвис, словно она была первой в мире женщиной, которой предстоит рожать. Но вслух она этого не сказала. Потому что знала, что она не первая в мире женщина, которой предстоит рожать; знала она и то, что это будет ее первый и последний ребенок. Больше у нее таких забот никогда не будет. Поэтому она сделала все, как просил ее акушер. Мужчина хочет, чтоб женщина рожала в такой позе, в какой он расстался с ней в прошлый раз.

За спиной у него – мирного человека, явно шахматиста-любителя, стояла акушерка в летах с двойным подбородком и строгим лицом, которое говорило, что девочке должно быть стыдно за то, что она легла с мужчиной так быстро после конфирмации. Каждый раз, когда Эйвис смотрела на нее, она начинала стесняться того, что рожает. Простите, что доставляю столько хлопот, думала она, я больше не буду. Может, именно из-за этого выражения лица акушерки тазовые кости так и оставались сомкнутыми: родовой канал не расширялся. А может, дело было в самих тазовых костях? Может, пятнадцатилетний таз не рассчитан на такое напряжение?

Девочка никогда не ощущала такого сильного сопротивления. Как будто весь мир пошел против нее. Влез в нее, и если ей не удастся выжать его вон, она умрет. Отец ребенка явно был против появления этого младенца на свет, и Баурд был заклятый противник этих родов, Турид тоже ополчилась на него, так что ребенку явно не хотелось в этот мир, да и акушерка не скрывала, что она не в восторге от такой глупости. Да и я ведь тоже не хотела… Зачем же я это сделала? А-а-а-а-а!

Когда Кристьяун наконец явился в этот мир, Эйвис покинула его. Она лишь смутно ощущала, что из нее выскользнул красный склизкий шар, а потом его удалили из помещения вместе со всеми хворями и болезнями, какие несли с собой с той стороны новые гости этого мира. Спустя семь тысяч лет человечество наконец выучило, что рожать лучше вверх ногами и что для матери нет ничего опаснее ее собственного новорожденного ребенка. Не то чтобы ей захотелось облизать с него околоплодную оболочку, а по мере того, как рассудок охватил ее как хмель, у нее возникло студеное чувство: все псу под хвост. Все впустую. Все мои труды – просто тяжкий крест, который я несла девять месяцев, а теперь его отдали другим. А кому?

Разве количество трудностей в мире не всегда одинаково?

Куда они его унесли? Почему не дали ей посмотреть? Ей же только поздороваться… то есть попрощаться, прежде чем он шагнет в большой мир. Но, разумеется, все это и должно было быть так. Они в отличие от нее делали это не впервые.

Эйвис лежала одна в палате № 4 Больницы Фьёрда и чувствовала себя так, словно могла делать что угодно – а вот двигаться не могла. Кто рожает – перерождается. Та, что сделала все, что она только может, может все. Она потянулась за стаканом воды, и на миг ей показалось, что он не из стекла, а из этого нового легкого материала – пластмассы. После этого все будет легко. Все будет легко – кроме этого… Она родила ребенка – но его у нее нет. Что ей делать? Это справедливо? Несправедливое справедливо, а справедливое несправедливо? Разве она недостаточно сделала? Разве она не сделала добро из зла? Разве она не дала ту жизнь, которая разрушила ее собственную? Значит, она хорошая? Тогда почему ей так плохо? Она – матерь блага или зла?

Ее мысль летала над городком, словно неистовая птица, каждые десять секунд менявшая породу. Она была то вороном, то чайкой, то соколом, то куропаткой, пустельгой, дроздом, совой, крапивником, кряквой, лебедем. Каждые десять секунд девочку обуревало новое чувство. Она снова чувствовала то же, что и только что после изнасилования. Ей хотелось попросить их отнести ребенка к Хроульву в барак: «Привет тебе, – твоя Эйвис». Разумеется, это будет для него сюрприз в самый разгар окота, а может, ему удастся приучить ребенка сосать свою любимую овцу. Ай, как некрасиво так думать. Ей хотелось обнять этого ребенка и больше никого другого не рожать и больше ни о чем другом не думать. Нет, не так. Она была до смерти рада, что у нее внутри больше не сидит этот пятнистый ягненок, эта перепачканная жизнь, которую ей пришлось изо всех сил выжимать из себя, словно писателю в творческом кризисе. Нет, опять не так. Ей хотелось с гордостью возить его в открытой коляске по улицам городка, чтоб показать, что она – женщина не хуже других и может родить. Нет, нет! Ей хотелось больше никогда его не видеть. Этот плод зла со злым пятном на голове. Уберите его. Унесите этого ребенка! Прочь, прочь!

Ей потребовалось девять месяцев, чтоб привыкнуть к этой мысли, а сейчас ей, очевидно, требовалось еще дополнительных девять лет.

В этом мире лишь одно больнее, чем рожать: рождаться. Но для верности Господь забрал у нас на время мышление, память и сознание. Они возвращаются к нам лишь через два года. А подсознанием мы знаем, что самое худшее уже позади. Великая боль уже прошла, а впереди предстоит легкая жизнь. А кто в этом сомневается, те умрут мучительной смертью.

Вдруг она увидела это все глазами новорожденного. Не могла же она обратить свою ненависть, свой позор на невинного ребенка? Они забрали у нее ее мальчика тотчас после родов и принесли только один раз, чтоб показать ей и братцу Гриму. Маленького пятнистика. «Не надо так близко, дружочек. Он очень нежный». С той поры определенно прошел целый день. Интересно, как он там? Ей захотелось снова увидеть его. Нет, наверно, лучше пусть он думает, что его мама – та рыжая в белом халате.

Потолок был белый. Здесь и потолок был белый. Здесь все было белое. Кроме пятна на маленькой головке. Это было так странно. Одеяло белое, и ее сорочка белая, и стены белые, и акушерка тоже белая. Наверно, это из-за того, что черное – это смерть. У акушерки Сигрид кожа была такая белая, что родинки на ней выглядели как брызги краски. А еще была другая, рыжеволосая. Сьёпн. У нее была тысяча крохотных веснушек. Как будто Бог посыпал ее закатом. Может, все мы – лишь пирожки под солнцем, и у кого волосы темные – тот просто больше всех пропекся. Рыжеволосые – это те пирожки, которые забыли испечь: кожа – как засохшее тесто, и солнце уже уходит из духовки, и тут Бог находит выход: берет пригоршню закатных лучей и посыпает пирожки ими. Но когда очередь дошла до папы, эта красная посыпка уже заканчивалась. Да, вот именно. У папы веснушек немного, и он человек сырой, непропеченный.

Может, из-за этого у малыша и было это красное пятно на макушке? Это наказание? Все такие дети помечены? Это называется «родимое пятно». А почему «родимое»? Как странно! Красное пятнышко размером с ладошу на макушке, словно упавший нимб, который слишком долго пекся, или как шапочка папы римского. Да, может, это на самом деле что-то хорошее? И все же она уже давно решила, как назвать ребенка. Его крестным отцом был бородач в шерстяном свитере, висевший на кресте в глубине зеленой долины под черным небом-юбкой, – а его звали Кристьяун. Его звали Йесус Кристьяун. Это тоже было очень странно. Он сказал, что его зовут Йесус Кристьяун Гвюдйоунссон. Но Турид посоветовала ей не употреблять первую составляющую. Ведь с таким именем будет сложно.

– Ему, родымому, ы так много выпало на долю.

Они готовились к рождению мальчика – ведь именно его пророчили телефонистка Симона и большинство женщин городка. Они оказались правы. В мире стало одним мальчиком больше. И мир нашел ему место. Турид к тому времени слегла с подагрой, ее не было на месте, и она не смогла удержать ребенка в одном фьорде с матерью. Эйвис была измождена, ее воля ослабла, а может, она в глубине души была рада, что из ее жизни исчезнет эта проблема, этот памятник кошмару с красным пятном на голове. Она и сама толком не знала. Она не смела об этом думать. За нее это решение приняли другие – вот и все. Такова была жизнь, и этим все сказано.

Когда она ковыляла в туалет, словно страдающая подагрой, в голубом халате, который был ей велик, за ней волочился вопрос: не хватит ли с нее и того, что ей пришлось рожать от собственного отца?

В коридоре сидела пожилая женщина с жидкими седыми волосами, в белой сорочке, и она прочитала этот вопрос, тянущийся мимо нее. Когда Эйвис пошла из туалета обратно, та поймала ее за рукав и громко проговорила хриплым голосом:

– Меня и саму в детстве отдали. Все там будет отлично.

Может, она говорила это впервые. Может, на восьмом десятке лет эта женщина наконец примирилась со своей жизнью, увидев эту девочку – еще ребенка, – изнуренную после родов. Может, она наконец поняла, каково было ее собственной матери, когда та родила ее в корабельной койке близ островов Вестманнаэйяр в апреле 1874-го, будучи четырнадцати лет от роду? Как знать? Эйвис не понимала, что сказала старуха, пока не вернулась в свою постель и не пролежала там полчаса.

Ничего она не отдавала. Это у нее забирали. Она избавлялась…

Когда кого-то знаешь – во многих отношениях лучше. Тогда и беспокоиться не нужно. И какая удача, что Баурд был знаком с главной акушеркой Сигрид. Они плясали вместе на танцах, и еще раз, лучше, на торраблоуте. Плеснево-серым утром они лежали вместе на потрепанном постельном белье, и он рассказал ей про то, как девчонка из Зеленого дома уже восемь месяцев вынашивает проблему. Сигрид рассказала ему об идеальных яслях, которые уже два года функционируют в столице и уже избавили множество малолетних матерей-одиночек от душевных мук. Детей держали там, так сказать, на хранении год или два – столько времени их матерям отводилось на то, чтоб найти себе мужа, – а потом их пристраивали в семьи. Конечно, Эйвис сама всего лишь ребенок: без средств и без матери, а отец у нее переехал за фьорд и скоро загремит в каталажку. А Турид на своем одре болезни снаряжается в далекое плавание.

– А от кого у нее ребенок? – спросила акушерка, скосив глаза к нему на подушку.

– Не знаю, поговаривают, что от Гвюдмюнда, учителя. Ума не приложу…

В палате номер 4 состоялись крестины на скорую руку, и рыжая Сьёпн, на лбу которой играли закатные отсветы, повезла малыша через хейди и села с ним в двухмоторный самолет. Пастор был человек лет пятидесяти с трясущимися руками; когда-то он был душой всех компаний, но любовь к компаниям его и придушила; двадцать лет с его губ не сходило выражение мук совести и в конце концов переросло в ту мину, которую незнакомые принимали за бесконечную доброту – прощение Христово. А может, он, болезный, до сих пор выпивал; на тыльной стороне его правой кисти была большая полузаросшая рана. Нелегко было смотреть, как он окропляет водой маленькую головку с красным пятном.

Эйвис сидела на кровати и наблюдала за церемонией с новым выражением на лице: облаченная сияющим защитным яичным белком, которым жизнь наделяет матерей на несколько месяцев, пока в их чреве формируется желток. Ей только что исполнилось пятнадцать, и она смотрела, как акушерка Сигрид держит ее ребенка при крещении. Сьёпн стояла позади нее, одетая в пальто, и выглядывала в окно: рейсовый автомобиль отходил через двадцать минут. Больше на крестинах никто не присутствовал. Эйвис смотрела то на темно-алую рану на руке пастора, то на светло-красное родимое пятно на макушке ребенка, то на желто-рыжие волосы Сьёпн. Что бы это значило? Везде рыжий да красный…

Его назвали Кристьяун Йоунссон: Йоун – самое обычное в Исландии имя, а он – сын самого необычного в Исландии человека, так что это было уместно. А потом его повезли на самолет. Вот так. Эйвис была рада. Ей больше не хотелось видеть этого ребенка. Прочь все муки, прочь эту боль. Прочь это красное пятно. Можно ей просто вернуть свою жизнь обратно, как была? Маленькая юная мать легла на бок и стала не отрываясь смотреть на горный склон в окне. Может, она увидела, как я наискосок спускаюсь с горы.

На следующий день ее отпустили домой. Это было тяжелее всего. Тогда все и началось. Мать одна возвращается домой после родов. Едва ли есть что-то хуже. Едва ли – труднее. Ее поступь была тяжелее, чем когда она неделю назад ступала здесь беременная. Грунтовая дорога на улице была студено-мокрой в прохладных лучах солнца, и на тунах мороз, и во дворах полно сора, нанесенного туда минувшими непогодами. На деревьях виднелись ясные свидетельства этого светлого, но неопрятного дня – 4 мая на каждой ветке – маленькие насыщенно-зеленые почки. На углу соседнего двора, разинув рот, стоял Гейри. Она добродушно осклабилась, приближаясь к нему. Он выпрямился, закрыл рот и вежливо наклонил голову в знак приветствия. Может, седой псих был единственным в этом городке, кто понимал, как обращаться с этой девушкой благородных английских кровей. Она посмотрела на него – в эти серо-голубые глаза – и, несмотря на то что он хотел выказать ей уважение, она увидела в них лишь сплошную глупость и явное помешательство. Пустота, отражающаяся в его глазах, перекинулась на окрестные крыши, а затем и на склоны гор вдоль фьорда: какой это скверный городишко и какая в нем скверная жизнь! В этом месте даже деревьям покрыться листвой непросто! Как неприятно было прозреть сущность того места, к которому когда-то стремились все мечты. Однако, несмотря на внутреннюю пустоту, ее переполняли новые, сложные чувства.

У следующего дома она встретила свою подругу в зеленом пальто. Та несла молочный бидон – ходила за молоком для мамы; подруга защитила Эйвис от неприятных вопросов, сказав, что, мол, экзамен по математике не завтра, а послезавтра, она поделится с ней конспектами, и да, кстати, добро пожаловать домой из больницы. Услышав слова «экзамен по математике», Эйвис лишь глубоко вздохнула про себя. Недавно она решала такие задачи, какие никакому математику не под силу, и только что выдержала самый трудный экзамен в школе жизни. Когда тебя уже начала учить сама жизнь, учителя кажутся такими маленькими и жалкими. Она немного постояла среди улицы, провожая взглядом подругу, бредущую домой. Та была толстовата, и походка у нее была прямая: верхняя часть тела при ходьбе оставалась неподвижной и плыла как корабль по спокойному морю. Эйвис раньше этого не замечала, а сейчас ей стало казаться, что ее подруга – уродина-деревенщина. Она ощутила, что попала в какой-то не тот мир: ее окружают дурацкие люди – или сумасшедшие, или ходить как следует не умеют. Она вдруг сделала открытие: в этом фьорде не видно горизонта. Горы стояли так тесно, что для того, чтоб увидеть небо, надо было задрать голову. Еще год назад ей казалось, что фьорд дает защиту от злых ветров высокогорной пустоши, а сейчас он сдавливал, как ремень. На востоке неба постепенно рвалось потрепанное ветром ватное облако. Она сощурила глаза на солнце и увидела, как на фоне этого белого облака в синее небо улетает маленькое алое личико. Похоже, это уже слишком! Она так энергично вытолкнула ребенка из себя, что он улетел до самого Рейкьявика. Конечно, его там окружат заботой. Но забот прибавилось как раз у нее: она не переставала думать о нем.

С той стороны фьорда раздался несколько раз рев мотора, и она вдруг подумала, какой же он громкий вблизи. Какой громкий там. Какой тихий здесь. Все дело в расстоянии. Она вспомнила, что ее брат Тоурд когда-то говорил о теории относительности. Сейчас она наконец поняла ее. И пусть ее сердце здесь разорвется от тоски – ее сын никогда об этом не узнает. В его представлении она так и останется ледяной матерью с ледяным сердцем. Эту семью разлучили, разметали в разные стороны. Кристьяун – на юг, мама – на Болото под землю, брат Тоурд застрял на Фарерах (чем бы он там ни занимался), папа – в стране молчания: она больше с ним не свидится, даже если увидит. А что же стало с тем худощавым чудаком-писателем, который жил у них несколько зим? Он их просто оставил. Хорошо хоть, с ней остался ее Грим. Его она ни за что не отпустит. Он ей – брат, сын, отец и мать!

Он сбежал по лестнице Зеленого дома и удивился при виде нее:

– Тебя отпустили?

– Да.

– А где маленький Кристьяун?

– А ты куда?

– К папе. Газеты отнесу. Для Лаурусомуса.

– А кто вообще этот Лаурус… омус?

– Он профессор. Ему нужно читать все газеты. Он говорит, ему надо следить за тем, что говорят относисты.

Она вошла в дом как привидение, сказала Симоне «привет» и легла в постель. Тяжко вздохнула и повернулась в угол, когда Гейри постучался в окошко и спросил, много ли мужчин она потеряла. Девочка долго не отрывала глаз от белой стены, от изголовья кровати, подоконника, горного хребта, облака на небе, и все это казалось ей одинаково несносным, но в то же время она ощущала, что у всего этого есть глаза.

У всего были глаза. Новорожденные глаза.

Глава 47

Дверь барака была настежь, а внутри натекла лужа. Черная. Грим перешагнул ее в своих кедах, но пятка все же слегка запачкалась красным. Значит, это явно кровь. Он и раньше видел такие темные кровяные лужи, и сейчас заметил, что кровавый след тянулся из загона в правом углу: кровь стекла к дверям по небольшому наклону бетонного пола. Мальчик осторожно пошел вдоль кровавого ручейка и увидел сквозь ограду, что в загоне мертвый ягненок. И еще один. Он положил газеты, оставшиеся от тиража, на грязный дощатый пол и залез на поперечную доску, чтоб лучше видеть, что внутри загона. Они все лежали там, и во лбу у них виднелись кровавые звезды. Жизнь их уже оставила. Кто-то пристрелил их.

Что за черт. А где же папа?

Тут он заметил сапоги далеко в углу. Он соскочил с ограды и прошел в жилой угол, где стояли печка и спальное место отца, его тарелка, еда, остатки хлеба, чешуя от сушеной рыбы, чашки, грязный стакан, нож, штаны, старые галоши… Он прекратил разглядывать это все и снова пошел к овечьему загону, но в этот раз медленнее, нерешительнее. Он нагнулся и прищурился, всматриваясь сквозь доски: увидел подошвы сапог и край свитера… Нет, нет… Биение собственного сердца как будто подтолкнуло его ближе и вознесло на две поперечные доски. Он увидел, что в дальнем углу лежит его отец, и на лице у него есть и другие оттенки красного, кроме рыжей бороды.

Снаружи радостно светило солнце.

Маленький светлоголовик в темно-синем свитере смотрит на фьорд. Море было голубым. Косматым и голубым – при солнце и ветре. У отдельных волн нет-нет да и появлялся белопенный гребень. Он посмотрел на свою обувь. Вот зараза, на пятке кровь. Он… и вдруг солнце упало с неба, а он поймал его, ему показалось, что ему не остается ничего другого, только попытаться поймать его – этот сияюще-белый пылающий огнем шар размером с футбольный мяч, но удержать его невозможно, ведь он такой горячий, но ронять его на землю тоже нельзя, он просунул руки под свой шерстяной свитер и попытался удержать шар в воздухе, но так, чтоб не прожечь свитер: это был почти цирковой номер, – и вдруг солнце снова вскочило на небеса и закрепилось там.

Грим смертельно утомился и попытался прийти в себя: отряхнул с одежды солнечные лучи, – и тут обнаружил, что папа мертв. Он видел его мертвого. Папа умер.

Вот черт. А где Лаурусом? Бог проклятый. Лаурусом-то где?

Грим понесся за угол, но тут вспомнил, что оставил газеты в бараке у отца и собрался было захватить их, но снова увидел лужу крови на полу у дверей – из-за этой лужи ему было не войти. Вдруг его охватила полная безнадега. Он ничего здесь не мог поделать. Даже не мог перешагнуть через эту лужу. В животе у него возникло странное, незнакомое ощущение – что-то, что хотело заставить его заплакать, а не могло – только слепило у него в горле большой комок. Он не знал, что это такое, и это наполняло его еще большей безнадежностью. Он развернулся и стал переминаться с ноги на ногу перед бараком. Что? Что произошло? И что это у него в горле? Как будто в животе восстал какой-то призрак и пытается протиснуться вон через горло, и напирает изнутри. Два ворона с карканьем прилетели с травянистого берега перед бараками. Грим снова зашел за угол, прошел между двумя постройками, не касаясь рифленого железа, ощутил, как оно неприятно на ощупь в такую сухую погоду. Сонни, брат Балли, однажды соскабливал такую старую вылинявшую краску ногтем с капота «Випона» на Площадке. Половина Лаурусома была пуста. Даже его немногочисленные пожитки исчезли. Исчезли его маленькие коробочки с прошлым, будущим и настоящим, спальный мешок… ничего этого не было. Осталось лишь одно: две аккуратные стопки старых газет: «Утро» и «Воля». Это было странно.

Но когда Грим снова оказался перед бараком, это перестало казаться ему странным. Папу убил Лаурусом. И сейчас он затаился где-нибудь в засаде и его тоже укокошит… Грим пустился бежать к морю и спрятался в старой развалюшке – сарае для сушки рыбы, отдышался и посмотрел сквозь решетчатую стенку в сторону бараков, стараясь, чтоб сердце у него тоже не подступило к горлу.

О-о-о, как это… как это… все плохо!

Лаурусом, гад такой! Он всегда знал, что тот – хорек. Сперва он застрелил папу, а потом его овец. И ягнят. И… как ему теперь возвращаться в городок, чтоб стрелок в засаде не попал в него? Через полчаса по дороге вдоль фьорда прогрохотал старый военный грузовик. Он не видел, кто это едет. Через час ему удалось усмирить призрака-рыдальщика в горле, но ему стало холодно. Такой решетчатый сарай – дом всех ветров. Он построен для ветра, чтоб тот дул и сушил этих твердых рыбин, которые висели тут и бились друг о друга с чешуйчато-твердым звуком. А больше ничего – только ветер свистит в ушах, волны плещут под берегом и чайки горланят за фьордом, в рыбьеслизевом порту. Тень горы медленно наползает на фьорд, и вот она уже закрыла взморье и тот сарай. Грим ощутил, какой скверной эта часть мира стала сейчас, когда его отец закрыл для нее глаза: всех этих волн, гор и белых птиц.

Когда грузовик наконец поехал назад, было уже семь часов. Сейчас он видел лучше: это ехал Магги Вояка. На платформе он вез гравий. Грим воспользовался шансом и побежал в направлении машины, стараясь при этом, чтоб тот все время был между ним и бараком, чтоб Лаурусом не подстрелил его, как гуся на туне. Шофер остановил своего дизельного дракона, и пассажир открыл ему высокую дверь – Грим, плача, вскарабкался в машину, он был спасен. Он ничего не стал рассказывать, а сидел молча до самого города, шмыгая носом. Затем буквально выпрыгнул из грузовика на полном ходу, когда машина проезжала мимо дома Дан-ни, ворвался туда в самый разгар ужина и сказал:

– Папу… Папу…

Рыдания мешали ему говорить. Призрак в горле объявился снова. Он не лил слезы, но в середине слова у него постоянно перехватывало дыхание. Скули, отец Данни, был крепким мужчиной с волнистыми волосами. Тотчас после ужина он поспешил на Косу вместе со своим приятелем Бёдваром, состоявшим в резервном отряде полиции. Данни они категорически запретили ехать с ними, и он остался с матерью и сестрами и смотрел, как Грим уминает сладкий суп из красных ягод и хрустящие булочки. Затем они проводили его в Зеленый дом, и там мама Данни полушепотом поговорила с Симоной. Лица у них были очень серьезными, а все же в них угадывалась радость по поводу большой новости, как это бывает с людьми, понимающими, что первыми узнали о смерти того, с кем не были знакомы лично. Эйвис лежала у себя в кровати, и ей казалось, что у всего есть глаза.

Они нашли фермера-барачника лежащим на спине рядом со своими мертвыми овцами. Серийное убийство в овчарне. Его лицо было в ужасном состоянии: очевидно, пуля влетела в рот и вылетела сквозь левый висок. В правой руке он сжимал приклад старого пистолета для забоя овец. На полу овчарни они нашли несколько пустых гильз. Сквозь запах хлева проступала вонь разложения из жил и внутренностей двух видов существ. Но полицейский Бёдвар не исключал и убийства, до позднего вечера, когда тело перевезли на грузовике в подвал Больницы и пятеро человек попытались высвободить пистолет из крепко сжатой ручищи фермера. Смерть явно помогла ему.

На Хроульве в момент обнаружения были сапоги, шерстяной свитер и старая серо-зеленая куртка. В бараке не нашлось ни письма, ни записки, но в одном кармане куртки Скули нашел потертую этикетку от консервной банки, на которой были коряво нацарапаны стихи:

Для меня нет жизни гаже —

вековать у моря!

Мне б услышать клик лебяжий

на высокогорье!

Глава 48

Это стихотворение захотели опубликовать в газете. От всех тех новостей мне стало не по себе. Я почти предвкушал, как буду защищать его на суде. Более того – я уже заготовил для своего подзащитного отличную речь. Но вместо того решил написать о нем некролог. Мне казалось – с этим человеком я провел полжизни. Может, заявлять о таком – позерство, но эти новости повергли меня в печаль. Я пошел домой в Дом-с-трубой, повесив голову, не стал ради старой кротихи есть вареную пикшу с изюмом, а направился прямо к себе и до полуночи лежал в раздумьях. Я наконец нашел в нижнем ящике на кухне ключ от комнаты и сейчас мог запереться. Старуха уже перестала подниматься ко мне, да я с ней и договорился: взамен этого ей позволялось щупать меня в течение десяти минут после ужина – тогда она вставала позади меня, клала мою голову себе на грудь и гладила по щеке, а иногда склоняла свою голову мне на левое плечо и шептала на ухо:

– Мой принц, мой победитель.

Конечно, это можно бы назвать проституцией (за это поглаживание по щеке я получал от нее хлеб и кров), но по сравнению с прошлой жизнью я продавал себя не много – а тогда я часто продавал самого себя по самые уши (но не ниже!). Я продавал свое время: позволял публике на всяческих приемах и фуршетах говорить со мной и даже рассказывать мне свои истории.

Я лежал в кровати, думал о Хроульве – и почувствовал, как я устал. Смерть Хроульва парализовала меня: меня сразила длительная усталость, копившаяся почти всю жизнь. В полночь произошло чудо: мне удалось сомкнуть глаза. Наконец-то! Дремал я, кажется, часа два. Мне снился сон.

Мне снился Хроульв на суде. Его обвиняли в подлости, а меня назначили его защитником. Прокурором был не кто иной, как сам Франц Кафка. Ему ассистировали две незнакомые мне женщины. В судейском кресле сидел Фридтьоув Йоунссон. Судебный процесс, как мне показалось, проходил в комнате для заседаний в конторе сислюманна – красивом старом здании недалеко от Морского дома. Публика стояла и сидела у стены рядом с дверями. Дневной свет, струившийся через два окна, был ровным и холодным; из окон был виден затянутый туманом фьорд. Фридтьоув сидел в одном конце длинного стола, облаченный в мантию окружного судьи, которая была не черная, как обычно, а белая, щегольского вида. Не было никаких сомнений, что сексуальная ориентация у этого судьи просто жутко нетрадиционная. А еще он собирался вести процесс как человек светский, а не местечковый: откинулся на кресле, скрестив свои тощие ноги под мантией, а его вытянутое лицо выражало крайнюю серьезность. Высокий лоб с раздутым мозгом был белоснежным от безучастности или просто глупости.

Мы с Хроульвом сидели за тем же столом, бок о бок, на расстоянии нескольких сидений от судьи, спинами к окнам. Хроульв был в шерстяном свитере, усеянном соломинками, а в бороде у него были сосульки, зато сам он взмок и раскраснелся. Напротив нас сидел господин К с двумя женщинами-помощницами и своим подзащитным, Эрлингом Утиным клювом. Честно признаться, эта банда юристов производила впечатление несокрушимой. Одна из женщин была в узком костюме, в который ей с трудом удалось втиснуться, в массивных очках и производила впечатление одновременно грозное и грязное. У Эрлинга до сих пор не хватало зубов, и он разевал рот, глядя вялыми глазами на Фридтьоува.

Вместо того чтоб стукнуть молотком, Фридтьоув возвестил о начале заседания, легонько позвонив в довольно нелепые колокольчики, висящие на маленькой виселице на столе перед ним. Затем он пригласил представителей обвиняющей стороны высказаться. С места поднялся Кафка. Он был одет в роскошный костюм, при шелковом черном галстуке, а его черные как смоль волосы были зачесаны назад и смазаны блестящей помадой. Он больше напоминал муравья, чем жука. Говорил он по-немецки, а сексапилка в очках переводила его на какой-то славянский язык, скорее всего, чешский. Эрлинг дважды посмотрел на сексапилку и один раз – на своего защитника, вторая женщина вытерла у него слюну из уголка рта. Фридтьоув принял несносное философское выражение лица и кивал головой всему, что говорил его кумир, хотя, разумеется, ничегошеньки из этого не понимал. Когда господин К закончил свою речь, меня уже охватило сильное раздражение. Фридтьоув подал мне знак своими длинными пальцами. И я встал.

Свою защиту я начал с того, что взял стакан с водой и облил из него Франца Кафку. Он явно не ожидал от меня такого поступка; его помощницы повскакали с мест. Эрлинг никогда в жизни не видел ничего смешнее и разразился очень громким неприятным смехом. Фридтьоув стал звонить в свои колокольчики, и двое судебных приставов, наши приятели Аусбьёртн и Скегги, крепко схватили меня. Я заметил, что у господина К руки почернели, когда он попытался отереть свои волосы, и с его лба стала стекать черная струйка, – и тут я проснулся.

Несмотря на все это, проснулся я бодрым, и на краткий миг мне показалось, что передо мной открыта вся жизнь. Но потом мне на глаза попался Сталин на полке, я подошел к окну, увидел людей на склоне горы, но там их осталось мало. Наверно, моя книга оказалась слишком длинной – как и все мои книги. Остаток ночи я посвятил припоминанию и переписыванию своего сна о суде, а затем начал новый рабочий день с некролога Хроульву Аусмюндссону.

«Наши с Хроульвом жизненные пути впервые пересеклись в ресторане на Таймс-сквер в Нью-Йорке…» – этот некролог давался мне нелегко.

В каком-то году после войны я ездил в США. Зачем, уже не помню. А как я дотуда добирался с коммунистическим штемпелем в паспорте – это прямо-таки материал для небольшой радиопередачи. Но в один ледниково-студеный февральский вечер я сидел один над скудным ужином в «Ховард Джонсонс» (это сеть ресторанов быстрого питания тех времен), и мне случилось выглянуть в окно – и вот он как живой: Хроульв из Хельской долины. Он возник за три мига, весь целиком, с именем и с бородой, и потащил за собой свою долину – целую долину, словно в магазинной тележке: бездомный бродяга, у которого все его ночи отпечатались на лице, все же неутомимо шел навстречу полярному ветру, который гнал талоны на питание и анонсы распродаж на запад через Сорок шестую авеню. Грандиозное зрелище. Из окна ресторана на Таймс-сквер. На той стороне улицы начинались просторные высокогорные пустоши. Белые-белые пустоши: The Great White Way[145].

Я увидел, как он удаляется по Бродвею.

А сейчас он удалился в свою Хельскую долину. Исчез с полей истории. Скрылся под белой туникой высшего рецензента. Я вспомнил, как о нем в свое время писал Фридтьоув. Припоминать это было грустно, но сейчас я обнаружил, что до сих пор помню целые предложения из его рецензии.

«Но, несмотря на то что главный персонаж, Хроульв, укоренен в традициях реалистического повествования и что, в сущности, он является лучшим ответом, который мы, исландцы, можем дать книжным героям социалистического реализма, нельзя отрицать, что его образ весьма удался автору. Хроульв – исландский фермер, – точно так же, как его автор, начиная с этой книги, вне всякого сомнения, может считаться исландским писателем. Этим романом Эйнар Йорген Гримссон, или Э. Й. Гримсон, как он предпочитает именоваться, воздвиг исландскому фермеру то надгробие, а самому себе – тот памятник, которые, вероятно, останутся стоять и после его смерти».

Это были большие слова – а в свете истории они оказываются еще больше. Все-таки он не во всем был плох. За два года до того, после разоблачений в Москве, я в личном письме рассказал ему все, что знал о судьбе его брата, его невесты и дочери на кровавом востоке. «Надеюсь, эти сведения будут полезны». Для этого всего, черт побери, человеческих слов просто не было! Это отрицать нельзя. Это была исповедь струсившего. Тюлень-грешник выползает на сушу в надежде на отпущение грехов. И знает, что на берегу его ждет целый взвод с винтовками. Он мог бы казнить меня, но помиловал, как Гамлет в исповедальне помиловал Клавдия – позволил мне жить дальше с меткой лжеца на моей безволосой голове. Почему? И при первой же возможности даровал мне самый высокий писательский титул! Может, это была лишь насмешка? Но, может, он был из тех высоких душ, которые способны подняться над личными конфликтами и восхищаться воинским искусством противника, пока тот извлекает клинок из его внутренностей. Да. Может, Фирдтьоув и был той самой великой душой. Но как может мелкий поэт обладать великой душой? А вот может. Сам я – пример противоположного.

И все-таки он, черт его возьми, не устоял перед искушением перековеркать мое имя. Мне хотелось отыграться на нем. Злопамятность апостола консерватизма и дотошность мелкого поэта велели ему хлопотать о том, чтоб мое имя Йорген регулярно попадалось читателям на страницах «Утра» вместе с той фотографией – я навеселе тщеславлюсь в присутствии У. Х. Одена.

В тот день я столкнулся с Фридтьоувом во время обеденного перерыва. Я спросил, можно ли пожать ему руку. Он согласился, и тут я наконец поблагодарил его за ту рецензию. Он воспринял это положительно и сказал, что сам до сих пор гордится ею. Мол, книга удалась. И вот сейчас он стоял здесь – обретший посмер-тие в этом сером, как печатный лист, хладоромане. Произведений, которые живут, касаются многие руки. Следы пальцев не видны, но они не стираются. Критик, высказывающийся о новорожденной книге, должен иметь в виду, что она может продолжить расти до тех пор, пока не поглотит его. А тогда как раз придется кстати, если ты высказался об этом поглощающем чреве не слишком плохо. Фридтьоув явно был доволен, что в свое время не стал бичевать мир этого произведения.

Иногда человек подводит итог своей жизни в дверях книжной лавки, на бегу, с биографией Свифта в пакете, неоплаченным счетом в кармане, на крыльце почты, у магазина. Я направлялся в Гостиницу в связи с новостью в газете и столкнулся с Фридтьоувом на тротуаре перед ней. Он явно возвращался с обеда. Мы немного постояли у Гостиницы льдисто-серым майским днем (холод кусал за нос), подводя итоги нашей жизни. Я спросил, ненавидел ли он меня, когда писал эту рецензию, и как он в таком случае тогда вообще смог написать такой отзыв.

– Когда ты кого-то судишь, то ты не человек, а Бог, – произнес он, и я вдруг вспомнил, как это его гомосексуалистское позерство вечно раздражало меня. Он снова облачился в белую мантию.

– А твоя мама? Она не?..

– Мама, разумеется, так и умерла с этим. Ее медленно пожрала неизвестность. Говорят, что рак в первую очередь имеет душевную природу, и у нее, конечно, на душе была опухоль. Он снился ей каждую ночь.

– Да? И… а когда она умерла?

– Только в сорок восьмом. Она была крепкая, как братец Стьяуни…

– Да, ты читал… читал те документы… после того… как их рассекретили?

– Нет. У меня на это духу не хватило; но мне о них рассказали.

– Да, я… конечно, невозможно было знать… Это было просто гораздо ужаснее, чем можно себе представить…

– Да, – спокойно и безучастно ответил он, и я узнал этот тон. Едва ли что раздражает больше, чем необходимость выслушивать от людей извинения, исполненные самообличения и чувства вины, в надежде получить прощение. Мне и самому это знакомо. Ему не хотелось выслушивать больше. Это все и так уже было слишком больно для одного прошлого и половины будущего. Но одним этим словом, одним безучастным, абсолютно спокойным и безупречно культурным «да» он вынес свой приговор обо мне как о человеке. И одновременно показал свое величие. И хотя сейчас я подвергся самому сильному унижению, в глубине души я так обрадовался – бремя всей моей жизни было снято с меня лишь одним словом, – что на миг превратился в совершенного недоумка и спросил его:

– А вот мне всегда… всегда хотелось знать одно. Ну, это самое… почему ты все время помещал в газете одну и ту же мою фотографию?

– Ты на ней так буржуазно выглядел. Вот мы ее и использовали, – ответил он с усмешкой и сказал, что ему пора спешить: винный магазин надо открыть в час.

Жизнь – как книга. А книга – как дорога. Главу, которая писалась полгода, проезжают за полдня. У меня половина другой жизни ушла на то, чтоб наконец собраться поговорить с Фридтьоувом. Как мертвец с мертвецом. Мы распрощались, и он вышел на Главную улицу. Но прежде чем он скрылся за углом, я крикнул ему вдогонку, что забыл сообщить ему новость: Хроульв умер. Его нашли мертвым вчера в бараке. Самоубийство.

Мой старый критик воспринял это с легкостью и насмешливо ответил: «Нет, он жив. На третий день он воскреснет, вот увидишь».

И я вспомнил, почему терпеть не мог этого человека. Вечно этот проклятый провинциальный всезнайский тон! Вместо того чтоб войти в Гостиницу, я побрел к берегу и стал смотреть на спокойный затон и фьорд, по которому ходили волны, – и вдруг мне пришла в голову фраза о жизни: жизнь – как фьорд, волнение только там, где глубоко. Некоторые предпочитают мелководье. Предпочитают отражать горы, а не колыхать корабли. Ну и пусть, ради бога. Мимо моих глаз пролетел какой-то морскосольник, и я поблагодарил его за океанскую мудрость, а потом заметил жирного рыже-бурого кота, идущего передо мной по приливной полосе. После подведения итогов жизни у меня было веселое настроение, и я поздоровался с котом, а он ответил, не взглянув на меня: «Не надо сейчас со мной разговаривать. Я так наелся». Я проводил его взглядом – как он, задевая брюхом землю, прыснул в сторону моста, по направлению к своему будущему, а затем я развернулся и снова посмотрел на Главную улицу. Фридтьоув завернул за Гостиницу и пошел вдоль фьорда на работу. Походка манерная, и голова высоко задрана при легком ветерке: те из его волос, что подлиннее, развеваются. Свое пальто он нес, перекинув через руку. Как мог, черт побери, этот долговязый гомосексуалист жить в произведении, которое написал я? Мне удалось написать ветер, который веял в ушах моего врага. Разве это не великое свершение? Да, великое. Я попытался смазать свои раны гордостью. Автор ловит в свои сети больше мух, чем рассчитывает. Я пристальнее посмотрел вслед критику моей жизни и, не думая, подумал: вот уходит блестящий представитель человечества.

Я зашел в Гостиницу, но человека, с которым мне надо было переговорить, в столовой не было видно. Я спросил о нем у администраторов, но в номере его тоже не было. В столовой сидело лишь маленькое семейство над тарелками супа в углу. Сейчас я увидел, что это Кристьяун и Лена с маленькой Ниной. Он сбрил свою длинную бороду, и они выглядели весьма счастливыми. Я подумал: а не подойти ли мне к ним, чтоб убедить их, что они умерли не зря. Что их арест стал для меня глубоким жизненным опытом. Что их исчезновение сделало меня более глубокой личностью, более искусным художником, и на самом деле это благодаря им появилась эта книга, которая могла жить своей собственной жизнью. А они умерли не зря.

Но я одумался и снова направился в редакцию.

Глава 49

Эмиль порекомендовал мне прочитать интервью с Хроульвом, которое напечатали в «Восточнофьордовце» осенью 1945 года по случаю того, что Хельскую долину тогда вновь заселили. Фото шероховатой долины, полной черно-белых камней и низенького серого ивняка, на горах сугробы, и некрашеный каменный дом, а позади него – озеро. Хроульв считал, что теперь, обзаведясь хозяйством, заживет на славу, и заявлял, что на всю жизнь останется в этой долине. А в остальном он говорил только о погоде в этих местах и уверял, что, хотя средняя температура на востоке страны после 1940 года и поднялась на один градус, он не станет благодарить за это войну или британскую армию. Он сообщил, что лето было хорошим и поиски овец в горах прошли удачно. И овцы здесь, в горах, в целом красивее равнинной скотинки: и высоконогие, и крепче сложенные, и хотя в высокогорных долинах вес овечьих туш будет поменьше, чем в других местах, зато мясо вкуснее, поэтому за него и цена должна быть выше. «Но для этих господ мясо – это просто мясо, а килограмм – просто килограмм».

Читать это было, честно говоря, грустно. Наш фермер героически вывел собственную, особую породу овец – это было делом всей его жизни, его шедевром. Но в пору забоя скота плоды этого восхитительного труда каждый раз поглощались все той же общей мясорубкой Общества фермеров, зачастую даже не попадая в первый сорт из-за недостаточной жирности. Он был французский виноградарь, которому велят сливать урожай своего «Сент-Эмильон» вместе с бурдой его дружков-халтурщиков. Весь его труд, все старания по улучшению породы, вся его жизнь и свет – все впустую!

Я на десять минут забылся и разразился филиппикой в адрес начальников от сельского хозяйства, перенесся на пятьдесят лет назад, исполненный праведного гнева и наслаждения от того, как я заправляю своим острым пером, но вот мне понадобилось заправить в пишущую машинку новый лист – и я увидел, что тут все и было именно так, как сказала старуха: все листы давно исписаны.

Филиппику я переделал в короткий некролог под заголовком «Хроульв Аусмюндссон 1900–1956». А потом сидел и долго смотрел на это имя и даты и припоминал мое собственное надгробие:

Эйнар Йоханн Гримссон 1912–2000. Что могли бы вычитать из него? Каким был бы суд истории?

Каждый год выносил приговор всем минувшим годам, всем прожитым жизням, всем людям. Суд истории – бесконечный судебный процесс. Каждая секунда – стук молотка: «Встать! Суд идет!» Пока дело того или иного писателя рассматривали в суде, он мог жить после смерти хоть сто лет; каждый год его смертный приговор обжаловался каким-нибудь престарелым читателем, но потом последний читатель умирал – и писатель вместе с ним. Да… В конце концов и меня бы приговорили к смерти, как всех, но пока мне суждено лишь отбывать заключение в этом городке у фьорда, неизвестно сколько лет. Даже над Шекспиром висела угроза, что занавес опустится перед ним навсегда, а вот честну́ю компанию – Христа, Гомера и Виргилия – смерть, конечно же, уже давно перестала пугать. Какие-нибудь беспардонные потомки и меня станут осуждать за политические просчеты – ведь когда я покинул этот мир, в нем все стали такими высокоморальными; но мне повезло: я всю жизнь старался не привязывать свои произведения и героев к модным идеологиям-однодневкам. Хотя попытаться они могут. Живет-то человек один раз, и под суд попадает не многажды. Но если честно, я не знаю, какой приговор суровее: томиться в заключении здесь, где из всех развлечений – только винопитие, или же упокоиться в комфортабельной могиле, при минусовой температуре, в как следует освященной земле.

Эмиль уже давно ушел, а я все еще сижу за письменным столом (который я сам же и создал) и листаю старые подшивки «Восточнофьордовца». Листаю историю. Фермеры и владельцы птицеферм, доярки и купеческие жены, мемуары и некрологи, объявления про уголь и соль и про завтрашние танцы на Песчаной косе. Заморозок на Пасху двадцать седьмого года, снежная лавина тридцать пятого года. Все это пожелтело и минуло. Время всю жизнь было моим врагом. Я пробирался сквозь него, вооружившись карандашом. Все время этот неизменный припев: «Нет, я еще чуть-чуть поработаю». А потом твое время выйдет, часы остановятся, а огрызок карандаша выставят на обозрение молодому поколению.

Продолжаю листать. Жуткое зрелище! Вот пожелтевшие объявления о свадьбах и новости о юношах, которые «далеко пойдут». Вот так мы все собираемся на пожелтевших страницах истории, на наших лицах появляется печать ветхости, на наших именах – ореол таинственности и всяческой взбалмошной недопонятости, давность лет превращает нашу жизнь в сказку в кожаном переплете, которая хранится в Национальной библиотеке, подобно величайшим сокровищам, – ту самую жизнь, которая, как и все жизни, покуда они не прервались, была самой что ни на есть заурядной. И я точно так же улыбался вечности, которая не жалела ни света, ни черной краски, чтобы отпечатать меня на скрижалях истории – на вечный страх грядущим поколениям, которые так хорошо осознают, насколько ничтожна их собственная жизнь по сравнению с роскошным житием, что выпало мне на долю… Ха-ха… В чужой жизни дни краше.

«Выпало мне на долю!»

Разумеется, каждый считает, что именно то время, которое выпало ему на долю, и есть самое выдающееся, самое особенное, что именно оно – «время глобальных перемен». Но я бы взял на себя дерзость заявить, что мое время было – самым причудливым. Конечно, тут во мне говорит высокомерие – то высокомерие, которым наделил меня мой век. Но ведь мне, черт возьми, достался самый сложный век в истории человечества! И я прошу все худосочные грядущие поколения вспомнить об этом, прежде чем обрушивать на меня и мою жизнь свои правоверные политические приговоры.

Двадцатый век был веком окончательных решений. Великих открытий, невероятного прогресса. Глобальных экспериментов. Экспериментов над людьми. Заносчивым веком, который считал себя выше всех других эпох, отметал их, их опыт, мудрость и ценности. Веком, который посчитал историю человечества скверной и обещал написать новую, лучше.

Конечно же, всем нам наскучила Библия – но разве кто-нибудь хотел всерьез заменить ее на битловину?

Двадцатый век прибыл в карете, а ушел в ходунках по длинному коридору: он либо убивал тебя еще до рождения, или позволял жить вечно. Век крайностей. Век, который тешил наше брюхо, но пожирал душу. Век, в который церкви пустели, а холодильники переполнялись. Век, боготворивший секс, но презиравший детей. Век, снявший Христа с креста и заставивший его орать в микрофон. (А тот и рад-радехонек дать себе волю после того, как две тысячи лет провисел на стенке!) Век, который прекратил читать, а сам покупал клавиатуру для любого грамотного. Век, который поднял нас из грязи, чтоб показать ее нам на видео. Век, который сократил количество заповедей до одной. Век, который породил Гитлера и убил Бога.

Люди больше не верили в мертвого человека – по крайней мере, покуда сами были живы: зато, пробыв несколько дней мертвыми, они сами приползали пред его очи и давали похоронить себя в его саду. Вот лицемеры-то! «Я в бога никогда не верил!» – хвастались они у себя в кафе, но стоило лишь смерти замаячить на горизонте, они просили свою бабу заказать службу в соборе. Я никогда не имел ничего против Бога, но все же не мог оценить его бесконечную снисходительность. Он постоянно давал людям шансы исправить свою ситуацию, вплоть до последнего вздоха, и даже после того, как их уже клали в гроб. Сейчас лишь мертвецы верили в жизнь после смерти. А другие проживали жизнь, наслаждались жизнью, жили припеваючи, жили-поживали с единственной целью быть счастливыми: твое собственное маленькое «мне хорошо» было пределом земного существования и высшей стадией бытия – а ничего интереснее в этом мире не было.

Люди верили в себя самих. Этот век начался многолюдными собраниями на улицах и площадях. Демонстрациями. Революциями, единством (до глубины душ!) в окопах, – а закончился в комнатах перед телевизором или компьютером: каждый человек у индивидуального экрана. Век толпы под конец превратился в век одиночки. Каждый человек стал личностью, домовладельцем, помещиком со всеми своими дачными землями и рыболовными реками, полями для гольфа, элитными машинами, кубинскими сигарами, коньяками и тремя женами, и тремя детьми от каждой и столькими же загранпоездками в год. Каждый рабочий стал хозяином собственной жизни. Один человек – один автомобиль. Один человек – один компьютер; один человек – один телефон. Один человек – всегда один! И все-таки один не до конца: с ним всегда можно связаться. Все поддерживают связь со всеми, кроме самого себя.

Техника забрала у нас наши идеалы. Техника расширила наши идеалы. Обрядила их в другой костюм. Мы их не узнали. Мировой коммунизм стал мировой коммуникацией. Пролетарии всех стран таки соединились. Сталинская паутина превратилась в американскую сеть.

В конечном итоге жадность принесла нам больше пользы, чем доброта. Урок этого века: самое жестокое зло творится под знаменами добра. Что чересчур хорошо на словах – выходит крайне сурово на деле. От хорошего может стать плохо. С нашей стороны было ребячеством – думать, будто все – дети, как и мы. Если слепо веришь в добро, это может послужить злу.

Под чисто-белыми парусами невинности наши корабли отчаливали в народное море, но падали жертвой незнакомых ветров, и в конце концов их разбивало в щепки прибоем времени у чужого берега: нас выкидывало на сушу, и мы становились жертвами кораблекрушения в социумах-джунглях – полусвихнувшиеся разнобородые люди, кое-кто еще с соленым блеском социализма в глазах, а другие – душевно опустошенные и физически покалеченные, – они давали пескам поглотить себя и оттуда глазели на информационные приливы и отливы. Мы были странными гостями, редкими птицами в этом джунглевом краю, где уже давно победили все наши враги: и люди, и идеи. Где на работу брали лишь самых способных, а прочих только гнали и гнали… как конвейер. Где из всех ценностей существовала только материальная, а единственным бесплатным была сдоба дома у бабушки. Каждый стихоплет, столяр, электрик, врач и уборщик был сам себе предприятие с собственной окупаемостью и выручкой, и даже самая крошечная отрасль ремесла – как отдельная вселенная с собственными знаменитостями, властями предержащими и печатными органами: «Типограф»! «Водопроводчик»! «Парикмахерские новости»! «Вестник сварщика»! – или как там это все называлось.

И все непременно должны были скучковаться, чтоб вместе быть несчастненькими: общество слабовидящих, диабетиков, пенсионеров, страдающих депрессией, и различные клубы онкобольных. Меня как-то хотели сделать почетным членом некоего местного сообщества нашей братии инсультников. По-моему, оно называлось «Мы – те, что умерли», а может, «Мы – те, что умрем», – не помню. Люди определяли себя по своим болезням, тащились от того, какие они немощные. Все героическое исчезло, будто вовсе не бывало. «Давайте вечером встретимся и поговорим, как нам плохо».

Люди создавали для себя собственный мир, и в нем кто угодно мог стать звездой, да только этот мир был лишь одним из тысячи таких же мелких мирков. Как будто старый хрупкий мир кто-то уронил на пол. Общение стало в кусках. И вот вскоре мы увидим возрождение старинной сельской общины, где каждый ведет собственную «домашнюю страничку» – собственный орган печати! Великолепно, браво! И больше никто не видит дальше кромки своего зеркала.

От нации к профанации. Век, объединивший народы, разъединил граждан. Началась эра «эго». Люди верили в себя и во все, что верило в них. Люди валом валили на курсы «познания самого себя», учились на психологов и эговедов, шли на спиритические сеансы и к гадалкам, надеясь узнать новости о своем «я», прогнозы о его жизни, и что о них скажут покойные, и что о них скажет «я», и выходили из этих новостных агентств пупосозерцания с сотней фраз на устах, которые все начинались с «я».

Мои отец и мать отказывали себе во всем, в чем только можно. А мои дети заказывали себе все, что только можно. А между ними стоял я: печальный гость в эпоху безвременья: восемьдесят восемь лет прогресса вспять.

Все, что мы, старые коммуняки, говорили в шутку, стало всерьез: одному богатство – и сыто все братство. Целые сословия трудового народа кормились на слабостях своего ближнего. Целые отрасли ремесла были выдуманы для того, чтоб вытягивать из людей деньги. Мы, с которых начался этот век, – мы своими трудами строили страну. А сейчас пришли поколения, у которых предел амбиций – набить собственное брюхо: мышление как у пиявки. Диетологи, тренеры ума, страховые агенты, журналисты желтой прессы. Одно из блаженств старости: возможность искренне презирать людей.

Да. Жизнь стала проще, но, судя по всему, именно это и было самым трудным.

Все, что требует активности и настойчивости, было сочтено ненужным и неправильным. Больше всего почиталась способность быстро обогатиться. Кто больше всех получал за наименьшее количество работы – тот и был героем дня: у него хватило ума надуть нас, остальных. На саму работу всем было наплевать, интересовались только выручкой. И, в сущности, выручка перестала зависеть от работы. Люди просто сидели сложа руки и смотрели, как за них работают деньги.

Художники работали головой, а не руками: закрашивали историю искусства одной лишь красной краской – и их хвалили и превозносили в мировой прессе: как глубоко! как просто! как тонко! – в то время как правда была: как плоско! как банально! как глупо! И, конечно, они и сами в конце концов начинали замечать это, когда собственный стиль успевал до смерти надоесть им, – и они вешались или пускали себе пулю в лоб, чтоб избавиться от необходимости производить еще больше всяких выкрутасов: самоубийство было их самой отчаянной попыткой заставить воспринимать себя всерьез в вечности, получить право висеть там вместе с Ван Гогом, который, правда, пустил себе пулю в лоб совсем по другим причинам, нежели финансовое благополучие. Большевики окрашивали в красный цвет мировую историю, а в Америке закрашивали историю искусства.

В каком-то непутевом музее в США я прошел сквозь всю эту историю, от Рембрандта до Ротко[146]: это был путь от искусства к попсе, от таланта к ремесленничеству.

Перед автопортретом шестидесятилетнего Рембрандта стоял посетитель примерно того же возраста, и я на миг увидел их бок о бок. Эта картина унижала человека: делала его смешным. Искусство превращает нас в лилипутов.

Перед красными полотнами Ротко стояла группа японцев, проехавших через пол земного шара, чтоб посмотреть на красный прямоугольник, на который нанесен еще один – розовый. Надеюсь, они доберутся до дому без приключений, подумал я. Впечатление от их присутствия пересиливало впечатление от картины. Эти восточные лица непроизвольно притягивали взгляд: в них была жизнь – в то время как в мертвых красных плоскостях не было даже намека на нее.

На меня смотрел Рембрандт. Я смотрел на Ротко. Один был живой, другой мертвый. Один рисовал, потому что у него был талант, другой предпочел скрыть свои скромные способности под густым слоем краски. От такой жизни и застрелиться недолго.

Искусство двадцатого века не имело никакой ценности. Никого не пугали красный, синий и желтый цвета. Пикассо нарисовал один шедевр, но в целом столько же времени потратил на рисование этих своих женщин и заботу о них. У Бальтюса способностей было поменьше, зато старательности побольше. И все-таки они – он и Джакометти – пытались что-то делать, хотя мне все время не давала покоя одна мысль: мне казалось, что произведения последнего – нечто, что сделал бы Сэмюэл Беккет, если бы записался на курсы керамики. И все же по сравнению с тем, что пришло потом, это еще был настоящий фестиваль искусства. Какого-то всемирно известного и глупого недописца-живоумка, имени которого я не помню, мы пригласили к нам из-за границы, чтоб он вывез камни с острова Видэй, а мы бы потом ездили за рубеж смотреть на них. А другой ездил за камнями на пустоши восточной Исландии, привез их в столицу и расставил в круг в каком-то белозалье, чтоб наше государство потом покупало их за баснословную сумму! Эти люди вели себя как боги: думали, что им стоит только коснуться камней, как те превратятся в произведения искусства. Да Микеланджело им голову размозжит, если они только попытаются затесаться в историю искусства со своими неотесанными булыжниками!

Композиторы предоставляли нам опусы, которые назывались «Тишина» и из одной тишины и состояли. Эту беззвучность подростки заполняли звуками, отражавшими деятельность их гормонов – в конце концов этот шум начали считать музыкой века. Архитекторы бежали от Гитлера, но сами совершали такое же преступление против человечества – проектировали для нас в качестве жилья какие-то зверофермы и асфальтировали тысячелетия блистательной истории архитектуры своим минимализмом и баухаусным фашизмом, а нам приказывали быть довольными тем, что они спроектировали. В отличие от Гитлера и Сталина и тысяч их подражателей, они продолжали мучить людей еще долго после смерти. Поэты разлагали искусство стихосложения на атомы до тех пор, пока оно вовсе не исчезло. В конечном итоге читать стихи перестали все, кроме тех, кому за это платили, – критиков. Драматурги сочиняли тексты, которые не понимали даже актеры после шести недель репетиций. Может, тогда эти репетиции стоило бы продлить до восьми недель. Может, нам надо жить по двести лет, чтоб понять все те капризы и выкрутасы, которые этот век называл искусством. Может, самой подходящей формой искусства для этого причудливого и разорванного в клочья века было кино, но разве эти кинофильмы не выцветут, не станут невидимыми, как «Тайная вечеря» Леонардо, когда наступит пятисотая годовщина смерти Чаплина и Феллини?

Из нас – писателей – лишь немногие пытались рассказывать истории по старинке. Я был номер 82.

Этот век все перевернул с ног на голову. Он всегда знал, как лучше. Диктатура пролетариата – лучше, чем республика граждан. Диктатура арийской расы – лучше, чем смешение народов. «Свободной любовью» хотели заменить Любовь как таковую. Групповой секс почитался наилучшей формой супружеской жизни.

В глубине души я все же надеялся, что этот век – не тот путь к прогрессу, о котором не уставали судачить с тех пор, как цеппелин поднялся в воздух, а какая-то боковая дорожка. И что, когда он закончится, опять продолжится мировая история.

Я презирал этот век. Презирал все его ценности, все его решения, все его выводы. Мы боролись за то, чтобы дать низам лучшие условия существования, а добились того, что они навязали нам свою культуру. Я не мог примириться с тем, что ответом к этой задаче длиной в сотню лет станет немой в татуировках. Или американец со жвачкой во рту, антимузыкой на ушах, порнофильмом перед глазами, «чудодейственными» снадобьями в крови и идиотской улыбкой на губах. В мой последний день именно он стал героем дня. А в день моего рождения на свет, 12 марта 1912 года, героем был утонченный английский джентльмен, облаченный в костюм, обутый в гетры с галошами, при цилиндре и трости; человек, проводивший дни за прогулками, чаепитиями, содержательными беседами – и за чтением; а читал он Гомера и Виргилия, но был знаком и с творчеством молодых авторов, например, Ибсена и Чехова. Западная цивилизация скатилась – с Акропольского холма прямо в долину Неандер, где неандертальцы лежат в своих пещерах и следят за чередованием наскальных картинок на экранах, не высказывают о них никакого мнения, не реагируют на них ничем, кроме вызывания новых таких же картинок, не шевелятся, если только им не надо набить брюхо или освободить пузырь. За сто лет мы, обутые в домашние тапочки, порастеряли все, что наши предки пронесли на плечах через две тысячи высокогорных пустошей, сквозь две тысячи бурь, в течение двух тысяч лет, передавая от отца к сыну. А мы по ошибке бросили все это в мусорное ведро; ах какая жалость, его уже вынесли на помойку!

Двадцатый век презирал другие века. Век высокомерия. Век черни. Царями этого века были те, кто понимал ее. Жертвами – те, кто не понимал глупости тех и других.

А меня несло от одного к другому. От народа к вождям, со стонами жертв, отдающимися в ушах…

Я был плохим? Нет, это век был злой.

Глава 50

Ему была неделя от роду, и он лежал в яслях вместе с двадцатью другими детьми. Потолок был белый. Одеяло белое. Кроватка белая. И женщина белая, в белой одежде. И молоко тоже было белое, хотя и не материнское. Знал ли он это? Скучал ли по своей матери? Знал ли вообще, что такое «мать»? Что вообще знает мальчик семи дней от роду? Он знает все – но сам об этом не знает.

Маленькие вопрошающие ягнячьи глазки в глубине мягкой колыбельки под небом, покрашенным в белый цвет. Наверно, такое место лучше всего подходит недавно переродившимся душам: впечатление не больно-то отличается от лежания в белом гробу.

Учреждение детских яслей «Белоснежное» было одним из важнейших шагов, предпринятых в исландской столице в середине века в вопросах защиты детей. Всю сырость и грязь бедняцких лачуг и барачных годов вымели прочь и закрасили белой краской. Младенцам было уготовано здесь блаженное существование в натопленных комнатах и чистых постелях, вдали от всех и всяческих родителей, ибо для детей, появившихся на свет при неясных обстоятельствах, в первые два года жизни лучше всего спокойно лежать в кровати в ведении муниципальных властей и обдумывать, как им быть. Абсолютная чистота и здоровье гарантированы. Здесь позаботились обо всем – кроме души, ибо ее существование не было доказано. Сейчас подрастала новая, научная формация людей. И единственный «багаж», который им требовался при вступлении в жизнь, – теплая бутылочка и чистое полотенце.

В «Белоснежном» все было хорошо.

По воскресеньям приходили матери. Они приходили в гости – проведать своих детей. Нянечки поднимали их за стеклянной стеной, и матери пытались встретиться глазами со своим малюткой и махали ему рукой, улыбаясь сквозь слезы. Из-за риска насморка и других болезней матерям не рекомендовалось брать своих детей на руки. И конечно, большинство этих родителей были жуткими неудачниками, политыми по́том из-за того, что всю неделю работали как вол, дурно пахнущими из-за субботних вечеров тамошней жизни. По тем же причинам детей круглый год держали в помещении, а окон не открывали. И эти меры были действенными, потому что насморка у детей из «Белоснежного» не бывало. Может быть, они становились косоглазыми от попыток увидеть из своих глубоких кроваток что-нибудь кроме белого потолка; может быть, они производили впечатление психически не совсем здоровых, так как, пробыв в этих стенах достаточно долго, изобретали собственный тарабарский язык, потому что сотрудницы с ними не разговаривали, зато вот насморка у них никогда не бывало.

Мальчику была неделя от роду, но в воскресенье он так и остался лежать, как и в остальные дни, потому что к нему никто не пришел. Его мать сидела в переднем ряду в церкви на Восточных фьордах, а его отец лежал на полу перед ней – мертвый, в гробу. Его брат и одновременно дядя сидел между матерью и большой рыбацкой вдовой и качал ногой, глядя на пастора, повернувшегося спиной к публике и гробу, словно для того, чтоб справить нужду, а в промежутках внимательно следил за глазами сестры: неужели эта слеза так и не упадет?

Эйвис плакать не собиралась. Не собиралась оплакивать этого человека. Она не могла взять в толк, с чего эта несносная слезная железа так себя ведет: ею явно кто-то или что-то управляет на расстоянии! Почему? Почему ее глаза наполнились слезами, словно проруби – водой? Из-за того, что тут гроб? Из-за того, что она в церкви? Из-за самой церемонии? А может, плач вызывается тем, что похороны кем-то оплачены? Да, правда ведь? Она плакала, потому что была послушной девочкой, а здесь полагалось плакать. Она вспомнила, как человек, лежащий в этом гробу, порой дразнил бабушку, и это бывало так смешно. «На нее пятьдесят лет никто верхом не вскакивал, ху, ху!» Или когда он по вечерам гладил ее, чтоб она поскорее уснула: «Вот так, былиночка моя!» Как удивительно! Сейчас она помнила о нем только хорошее. Она почувствовала, что Турид повернула к ней голову, тоже повернулась к ней, они заглянули друг другу в глаза – и тут слезы хлынули. Турид! Единственная во всем мире, кто понимал, каково ей. И кто лучше, чем она сама, знал, откуда эти слезы. С юга, из столицы.

Нелегко родить ребенка и лишиться его, а на следующий день лишиться отца, который также приходится отцом тому ребенку, и сидеть здесь на похоронах с опустошенной душой и сложной тоской в сердце, – а вокруг все эти люди. Как будто у нее забрали все. Как будто у нее все отняли. Эйвис не сводила глаз с этого красивого белого гроба – прямой противоположности всего, что представлял собой покойный. И эти цветы белые… Ей почудилось, будто из гроба донеслось: «Ху!» Нелегко продолжать ненавидеть человека, когда он умер. Он дал ей ребенка. Да, все-таки он дал ей ребенка. Наверно, этого ребенка не надо было вышвыривать? Зачатый во грехе рождается в мир безгрешным, разве не так? В плоде зла скрывается семя добра. «И даже если пойдешь ты сквозь темный дол…» – сказал пастор, и она подняла заплаканные глаза и вдруг увидела за его спиной алтарную доску. Этой картине было уже двести лет: какая-то весьма нидерландистая четвертая копия шедевра Караваджо «Фома неверующий». Йесус Кристьяун, голый по пояс, показывает апостолам рану в боку.

Иисус, Кристьяун… Из глаз у нее хлынули слезы, словно капли веры, и она стиснула губы: иначе у нее вырвался бы вопль. Пустоту в ее груди заполнила тоска, стремящаяся вырваться наружу. Она знала, чего хотела, знала, что ей делать. Смерть одного подрубает, другого делает острее. Все дело в уверенности. Да. Она матерь блага.

Где-то сзади и сверху врач начал играть на своем английском рожке: мотив из «Туонельского лебедя» Сибелиуса. Доктор превратился в белого лебедя и выражал думы того, кто весь век кружит по черному озеру возле острова Тоунела, где Смерть дважды в день принимает гостей: паром причаливает в десять и в восемнадцать часов. Эйвис взяла за руку брата, чтоб ее окончательно не унесло в это черное море плача. Затем седовласый пастор воздел руки и сотворил в воздухе крестное знамение. С того крещения рана у него переместилась с тыльной стороны ладони на верхнюю губу. Бог знает, что я хотел этим сказать. Я сидел в церкви в задних рядах, как раз позади Баурда, по-прежнему одетого в шикарный костюм, который он заказал в столице, когда стало ясно, что в списке кандидатов на выборах он займет первое место. С тех пор он просто воплощал собой любезность – и сегодняшний день не был исключением: перед церемонией он стоял на крыльце церкви и здоровался со всеми входящими, подавал им обе руки, создавая у всех ощущение, будто здесь отпевают его отца, каждому говорил:

– Рад тебя здесь видеть!

Для такого одиночки, как Хроульв, похороны были чересчур многолюдными. И слишком пафосными для человека, который похорон никогда не любил. Может, ему было бы лучше утопиться в море с камнем на шее и тем самым избавиться от необходимости присутствовать здесь, да только он слишком ненавидел море, чтоб дать ему поглотить себя. Сейчас он лежал под крышкой гроба, более пышной, чем вся мебель, какую он видел в жизни, – и лежал он под ней с пистолетом в руке. А вдруг он был заряжен? Хорошо бы, оказавшись на том свете, иметь в запасе хоть один патрончик, чтоб всадить в того, кто ответствен за весь этот бардак, ху.

Но назвать публику на этих похоронах «скорбящими» значило бы погрешить против истины. Люди пришли сюда или из чувства долга, или потому, что им вообще нравилось ходить на похороны. Здесь никто не оплакивал покойника. Эйвис лила слезы по другой утрате, а Грим был слишком молод, чтоб плакать: его душа еще не научилась управлять физическими проявлениями. А Лаурусом из фьорда исчез. Может, какая-нибудь тоска шевельнулась в душе у жителей сельской местности, ради этого события приехавших в городок. Йоуи, как и его джип, совсем не изменился, а у его жены стала больше просвечивать седина. С заднего сиденья выкатился старик Эферт, а затем – Бальдюр с Межи, чуть более легкий на ногу, а последней вышла Герда с Болот, ставшая очень женственной – одна из тех женщин, которым нужно прищуриться, чтоб видеть дальше собственного лица, и которые из-за этого выглядят счастливыми. Она поздоровалась с Эйвис слегка по-другому, чем в прошлый раз, ведь сейчас ее подруга успела стать и матерью, и вдовой. Эйвис обрадовалась появлению Гейрлёйг и крепко прижалась к ней. Зимой она иногда вспоминала ее и все, что та говорила о ней и о женщинах вообще. Ей показалось, что, забеременев, она предала эту энергичную женщину – и тотчас пожалела, что не пошла на экзамен по математике.

– Вы справитесь, и у нашей Турид хорошо поживете, – сказала фру с Болота.

– Конечно, – поддакнул Йоуи.

– Ах, ему, Хроульву-то, у моря жить было вообще нельзя, – сказал Эферт.

– Нет, и факты таковы, что здесь и в Округе, на высокогорье, существенная разница климата, – заметил Бальдюр.

Я представился им, и они без энтузиазма поздоровались; выглядели они как пустые люди, как это обычно бывает у представителей простого народа, когда им случится надеть парадную одеж ду. И все же, пока пастор рассказывал биографию покойного, мне пришло в голову взять у Эферта интервью и поместить в газете. Я развлекался его сочинением под сухое перечисление фактов: «В 1945 году Хроульв с семьей поселился в Хельской хижине в Хельской долине и жил там до 1955 года, когда он переехал во Фьёрд». – Я долго восхищался исландскими пасторами, этими бездуховными посланцами святого духа. Они исполняли свою работу с особого рода совершенством: так, чтоб их никто за нее не тронул, но чтоб и она никого не тронула.

Гюнна Высота сидела на одном ряду со мной, но по другую сторону от прохода. Она бросила на меня взгляд; одежда у нее была, как и прежде, черная, только шалей по случаю такого дня чуточку побольше. Я вспомнил, почему она пришла на похороны: последнюю рождественскую ночь она провела в Хроульвовом бараке и постаралась там на обоих его половинах. Наверно, именно поэтому я больше не испытывал к ней влечения. Правда, одного раза с ней оказалось достаточно. Ей удалось заманить меня к себе домой в одну ненастную ночь на Пасху. Мы долго сидели, потягивая женивер, пока по железной крыше барабанил дождь со снегом, и она рассказывала мне о своих праматерях из фьордов. «Иногда во фьорд заходили французы переждать шторм: шхуны черные, паруса черные, и сами черны как уголь, хе-хе… И они их жутко боялись, то есть мужчины наши, все окна заколачивали и своим дочерям и женам не велели выходить из дому, никуда-никуда, даже в сортир, представляешь, какие злыдни!.. А потом пал туман, совсем непроглядный черный туман, руки своей не разглядеть, и где-то в нем залегла эта черная шхуна, а отец семейства уснул, понимаешь, с дробовиком у бока… И вот, когда он проснулся поутру, то в каждой кровати лежало по французу, ха-ха-ха!» – она была отличной рассказчицей, но меня в свою постель не завлекла. Мне не хотелось преклонять колени в тех же зарослях, что братья-барачники.

Она снова бросила на меня взгляд, и – не могу отрицать, что воспоминание о нашем небольшом священнодействии в этой церкви пробудило моего жеребчика к жизни. Гюнна, зараза такая, все так же верна себе! В ответ на ее взгляд я начал без отрыва смотреть на затылок Фридтьоува, сидящего на два ряда впереди, – длинношеего и нелепого, как и раньше.

Еще на скамьях в церкви сидели: Симона, Гвюдмюнд Добрый, Данни, друг Грима, с родителями – Скули и Маргрьет, полицейский Бёдвар, а также беловолосый старик – хозяин барана Кобби. Последней в церковь вошла старая Йоуханна, у которой я жил; она перебралась через порог и села в самый задний ряд: она пришла проститься с усопшим «секс-символом». Также там в первом ряду сидели двое человек прорабского вида, из «Морской сельди», а с ними двое с зачесанными чубчиками, которых я не узнал, пока они не встали и вместе с селедочниками не принялись выносить гроб. Один из них был Тоурд-младший, а другой был в черной приталенной кожанке, высокий, симпатичный, светловолосый, и как раз он был мне незнаком. А я и не знал, что Тоурд в городке. Выглядел он очень цивилизованно, с большими бакенбардами и новым выражением рта, в глазах светилась уверенность в себе. Мы посеменили за ними на крыльцо. Я увидел, что на кладбище за церковью Аусбьёртн и Скегги стоят с лопатами над свежевыкопанной могилой. Я бросил взгляд на небо и вспомнил, как мне не удавалось выбрать подходящую погоду для проводов Хроульва. Я три дня ломал голову над этим вопросом, пока не увидел вот это самое небо на полке гардероба в, насколько я помню, отеле «Борг».

У всех своя погода. Когда выносили Хроульва, небо было высоким. Над городком стояло высокое, необыкновенно темнотканое сплетение облаков – словно крышка между горами, а вверх от нее тянулась кисточка, затеняющая всю оконечность фьорда; вдали до самого океана простирались освещенные солнцем горы, а покрытая сугробами хейди светлела над ними: белоснежная упрямица на заднем плане. На кладбище дул ветерок, а высоко на небе на фоне темной тучи носились под ветром белые чайки. На пасторской голове трепетали пряди волос, и кисточка на шапке фру Бек развевалась. Я шел за гробом одним из последних и из привычного любопытства держался чуть поодаль от остальных. Эй-вис и Грим шагали за гробом впереди всех, взявшись за руки. Во Фьёрде на кладбище было много могил, и носильщики пытались протиснуться с гробом между старыми крестами и камнями. Фермер-барачник, вероятно, был тяжелым, несмотря на свой малый рост, а несли его гроб всего четверо. И вдруг передний носильщик споткнулся и уронил гроб. Это был тот высокий светловолосый приятель Тоурда. Гроб упал неудачно. Его передний угол ударился о бетонный край какой-то могилы, и тут же прогремел выстрел. Люди вздрогнули. Носильщики положили гроб, а люди долго смотрели друг на друга, прежде чем осознали, что произошло. Выстрел прозвучал в гробу. Значит, фермер не умер? На передней стенке гроба ветвилась трещинами крупная дыра. Все были целы и невредимы, хотя это могло бы закончиться и хуже. Я сам едва не оказался на линии выстрела, но гроб, вероятно, наклонился достаточно, чтоб пуля пролетела у нас над головами и не попала в меня или моего соседа.

Всех обуял страх, когда они обнаружили, что именно произошло. Труп – живой? Эферт поспешил к церкви, а за ним Гейрлёйг и Герда. Турид отвела Эйвис в сторонку и позвала Грима, а Симона позаботилась о том, чтоб увести старую Йоуханну. Тоурд чесал в затылке, а пастор спрятался за могильным камнем. Баурд смотрел мне в глаза. Врач Дональд нагнулся над гробом и просунул палец в дыру.

После небольшого совещания врача, полицейского, пастора и сына гроб решили для верности вскрыть прямо на месте. Никому не хотелось хоронить живого человека, вдобавок ужасно злого. Женщины, дети и старики разместились в церкви. Аусбьёртн принес из ризницы отвертку, и Бёдвар со Скули отвинтили крышку. Симпатичный светловолосый встал рядом с пастором. Тоурд закусил нижнюю губу, когда крышку сняли и он увидел своего отца в белом гробу, лицо с перебитыми крыльями, кожа посинела. А борода все еще была рыже-красная. Цвета исландского флага окружали самого сильного человека нашей страны и воздавали ему почет за то, что он всю жизнь трудился на благо родины. Он был в своем свитере и, конечно же, мертвехонек: это засвидетельствовал врач-американец. Конечно, все это была полнейшая нелепица. Но само это необычное действие – вскрыть гроб на кладбище – тем или иным образом повлияло на всех присутствующих, включая, видимо, и самого того, кто лежал в том гробу. Разумеется, никто из нас раньше не видел покойников за такое короткое время до похорон – не заглядывал в посылку за такое короткое время до отправки. Вероятно, для нас стало неожиданностью, что хельярдальский фермер там еще весь целиком. Обычно, когда доходит до выноса гроба, покойники уже покидают свое тело и следят за церемонией издалека. А Хроульв явно был здесь, в гробу. Со всем своим высокогорным упрямством, выбитым в этих хмурых бровях, которые не дрогнули, хотя под ними промчалась пуля на приличной скорости. Разумеется, душа будет целых семь месяцев выбираться из этого ватнайёкюля[147], из этого мощноветвистого ствола. И вдруг он выронил пистолет. Тот с тихим звуком повалился на дно гроба. Все мы содрогнулись, но тотчас поняли, в чем дело: его выбила из руки покойника отдача.

– Ну, стал-быть, он, родимый, больше уже не выстрелит, – сказал старый беловолосый хозяин Кобби.

Хроульв наконец сдался. Наконец стало возможным похоронить его. Солнце выползло из-под высокой облачной шляпы, которую сейчас сняло небо – в знак уважения к покойному, и мы все вообразили, что лицо фермера осенил мир. Солнце светило на мертвеца. Это чего-нибудь да стоило.

Фридтьоув вышел из церкви и медленно прошел через кладбище. Когда он подошел к нам, крышку гроба уже привинтили на место. Никто ничего не сказал, и никто не посмел тронуть пистолет. Гвюдмюнд Добрый сходил за людьми в церковь, и церемония продолжилась. Гроб опустили в могилу. Еще один человек скрылся с поверхности земли.

Эйвис уже не плакала. Теперь она знала, для чего она живет на свете. Мы стояли вокруг могилы, склонив голову. Я заметил, что на светловолосом надеты черные брюки из материи стрейч с резинками под пятками: они скрывались в черных потертых ботинках, сейчас немного запачкавшихся в земле. Мои собственные ботинки блестели как никогда: я с утра начистил их. На кончике мыска был белый блик. Я на миг забылся и заважничал. В моих ботинках отражался целый день, высокое небо, фьорд, горы, вся страна. Мне удалось вписать это все в ботинок! А сам ботинок кто написал?

Я поднял глаза. Солнце заволокло тучами.

За могилой я увидел Улыбающегося Одуванчика на лугу жизни. В церкви я его не заметил, и даже здесь он не мог совладать со своей ухмылкой-тенью. Черноволосый, с широкими черными бровями и густой щетиной.

Виртуоз похорон Турид стала скликать всех на поминки, а Симона поставила вариться кофе на семнадцать человек и вынесла четыре тяжелых пирога. В Зеленом доме не было такого количества гостей с прошлых поминок. Гейри стоял в почетном карауле возле стола с пирогами в углу гостиной, и маленькие молчаливые фотографии с чердака наблюдали за всем из лестничного проема. Я не мог отрицать, что настроение у собравшихся немного приподнялось. Очевидно, мы все обрадовались, что сложный человек нашел для себя решение. Сейчас я обнаружил, что больше всех, видимо, по Хроульву скорбел именно Фридтьоув. Во всяком случае, никто не возразил, когда он попросил дать ему прочесть стихи. Он встал у двери, покрытой белым лаком, и прочел написанное от руки надгробное слово гостям, которые в большинстве своем не знали этого длиннолицего чудака. Было занятно наблюдать за лицами фермеров – Эферта, Йоуи и Бальдюра, смотрящих на этого высоколобого эстета из другого мира. Он телеграмму читает? А в глазах Тоурда и его друга я, напротив, вычитал братское понимание, едва они перевели взгляды на нашего критика: он был один из них. И тут я вспомнил, кто этот светловолосый. Фаререц! Стихотворение было роскошное, особенно если учесть, что Фридтьоув страдал поэтической инвалидностью и мог сочинять стихи только осенью, а сейчас было седьмое мая и ночи белые.

ХРОУЛЬВ

Небо обрядило землю в саван,

а ночь превратила белое в черное.

Черны заснеженные горы, и луга черны,

дома покрашены черным: стены, крыши, окна, —

и в черном как смола дворе прорастает одуванчик —

черный-черный.

Долина, в которую мы так и не заехали,

круглый год погружена во мрак.

Пока ты не вернешься туда и не затеплишь свои глаза —

две старые свечи.

Глава 51

Тоурд целую зиму жил на Фарерах. Из-за какого-то каприза судьбы он оказался в Клаксвуйке, и там выучился парикмахерскому делу. Под крутыми утесами, скрытыми туманом, он познакомился с человеком лет тридцати по имени Оливур Хойдаль, и они с ним обрели свою «samkynd»[148]: стали жить вместе и были изгнаны с этого благонравного атлантического архипелага, уплыли к большой Исландии и ступили здесь на берег как настоящие первопоселенцы: наша первая гомосексуальная пара.

Конечно, никому и в голову не пришло, что они любовники. Понятие, что мужчина может быть с мужчиной, возможно, существовало в паре подвалов в столице, но еще не разнеслось по всем горам нашей страны; ледник Ватнайёкютль еще был девственным и чистым, что видно по его фотографиям тех лет. Для местных жителей Тоурд и Оливур были просто друзьями. Но в маленьком городке каждый человек имеет значение, и они сразу наложили на него свой отпечаток, ходя по улицам – с такими ухоженными прическами, такими свежими манерами. Окружающие воспринимали их с опаской. Через несколько дней после похорон наши приятели обустроили старый овечий барак Хроульва – открыли там причудливую смесь парикмахерской и кафе. Над дверью была рукописная вывеска: «Skarven»[149]. Мы честно рассказали о нем в газете, так как знали, что оно едва протянет до июня. И даже культурный Баурд спрашивал: «Кафе? А это еще что?»

А еще барак стоял на отшибе за Косой, вдалеке от проезжей дороги, и хотя Тоурду удалось уговорить свою сестру стоять там за самодельным прилавком допоздна, жители городка не спешили на «стрижку и кофе 35 крон». Единственная польза от «Баклана» заключалась в том, что он подал жителям городка идею, как называть этих странных «птиц». «Бакланы» много суетились в дни перед и после открытия кафе, а высокого фарерца, чтоб отличать от приятеля, прозвали Хохлатый баклан, или Хохлан. Это прозвище очень подходило к нему: у него была длинная шея, а чубчик шел ото лба прямо вверх. Словно хохолок из перьев у птицы. И хотя наши соотечественники были совсем невинны в том, что касалось альковных дел, языки у них, как всегда, попали в цель.

У меня нашлась отличная уважительная причина, чтоб просидеть у них весь первый день открытия, попивать фантастически скверный кофе и иметь возможность четыре часа без перерыва смотреть на Эйвис. Разумеется, мне при этом пришлось общаться с Фридтьоувом, который, конечно же, стал первым постоянным клиентом кафе. В этом дугообразном здании до сих пор стоял неслабый запах сырости и овец, а мы сидели там, словно два джентльмена в ссылке, и обсуждали старых общих друзей – Гардара-Прожигардара и других – в самой что ни на есть братской манере, пока я глазел на девчонку, а он – на парней. Иногда заходил Грим и мешал нам. «Тебе стричься не нужно, это только ему нужно», – сказал он, указав на Фридтьоува.

Баклан и Хохлан то приходили, то уходили, ставили освещение, смотрели в зеркало. Было ужасно обидно слышать, как Фридтьоув говорит с фарерцем по-датски: на каком-то напыщенном гейском датском: мудреные длинные слова, наверняка рассчитанные на то, чтоб заманить выходца из Клаксвуйка к себе в постель. Вся эта сцена вызывала странноватое ощущение: критик флиртует с твоим персонажем! По правде говоря, они – Фридтьоув и Оливур – сильно напоминали друг друга. Лица похожие, как у супругов. Эйвис после всех своих слез мало-помалу вновь обретала былую красоту. С нее еще не спал послеродовой жирок, который был ей к лицу, и ее груди были упруги как молочный пудинг. Боже мой! Что я только что сказал!.. Я попытался затушевать эти мысли, начав глядеть в угол, в котором умер ее отец.

Ее отец снова умер – в день после похорон. Симона больше не могла хранить свою тайну. Эта большеглазая близорукая женщина. Турид улеглась на покой, и они вдвоем сидели в кухне перед большим четверным окном, наполненным холодным весенним полночным светом. Эйвис размачивала твердое печенье в половине стакана молока, а Симона подсела к ней, скрестив руки на своей птичьей груди, и быстрым дробным движением вытянула голову к окну, затем к столу, часам высоко на стене, стакану, а затем к девочке и сказала: «Ну вот, хорошо, что это все уже позади».

– Да, – безучастно ответила Эйвис, глядя перед собой, а потом прибавила: – Наверно, даже лучше, что его больше нет.

– Да, да, но, конечно, тебе не стоит по нем так сильно горевать, – сказала хозяйка.

– А?

– Ну… да нет, я просто так сказала…

– Что?

– Ну… ты ведь знаешь, да?

– А? Что?

– Знаешь… Или не знаешь?

– Что?

– Про папу твоего… он… ну да… Про твоего отца.

– Нет, а что?

– Что он тебе не отец.

– А?

– Ну, что он… он не… не был тебе отцом.

– А? Не отец?

– Нет, твоим отцом был военный.

– Что? Военный?

– Да, военный.

– А ты откуда знаешь?

– Знаю, и все. Это… ну, это все знают.

– Все-все?

– Да.

Эйвис долго не сводила с нее глаз, а затем убежала к себе, зажимая рот рукой. Женщина осталась сидеть за столом на кухне, словно проболтавшийся попугай. Ее глаза блуждали по полу, а потом она начала мерить свою клетку шагами: убирать со стола, протирать, мыть посуду. Дрожащими руками. Лицо искажено отрицанием. Чудовищнейшая женщина в мире. У сплетниц принцип работы такой же, как у легких: все, что они вобрали в себя, будет выпущено наружу. Для Симоны это была естественная, физическая реакция, она это не контролировала. Она сдерживалась всю зиму – это само по себе уже было подвигом. Так уж оно бывает с этой телефонной станцией. Она не могла молчать до бесконечности.

Мне и самому было знакомо это чувство. На премьерах в Национальном театре я всегда занимал свое место последним. Как сплетничество у Симоны, так и тщеславие у меня было почти физическим проявлением. Скорее я отрастил бы густые черные всклокоченные волосы, чем изгнал из души этого беса. Едва на приеме появлялся фотограф, я сразу поворачивался к нему с улыбкой наготове: «Подбородок повыше, грудь вперед, да, вот так!» Я всегда следовал этим указаниям, которые когда-то дал мне Фуси Аусгейрс. Каждая наша слабость – это сильная сторона, вывернутая наизнанку. Даже Моцарту было необходимо, чтоб ему по два раза на дню говорили, какой он способный. Критикам я не доверяю, но если уж читатели встречали книгу молчанием (так было два раза) и мне не удавалось выжать похвалу даже из моей Ранги, это означало, что в следующем году я уже никуда выбираться не буду. Конечно же, она быстренько научилась хвалить все, что я делаю. Уж она-то была неглупа. И все-таки она здоровалась с людьми из публики, когда торила себе дорогу вслед за мной по шестому ряду к двум местам в середине на премьеру в Национальном театре, – раздавала приветствия направо-налево: «добрый вечер, вечер добрый, добрый вечер, вечер добрый». Как же это раздражало! Конечно, мы были выше этого. Господин и госпожа АвторИсландии. Даже президент с супругой не удостаивались такого подобострастного молчания, стоило им появиться в зале, – потому что дважды вышло так, что я отказался входить перед ними. Честно говоря, когда я так поступал, то пекся в первую очередь о них. Я точно знал, что народ уважает меня больше, чем их. Ах, какой красивый, какой неотразимый звук получается, когда 500 человек встают с мест в шелково шуршащих длинных платьях и с программками в руках. На меня смотрела тысяча глаз – и я почувствовал, что работал не зря.

Эйвис стояла в комнате и смотрела на свою кровать. Глазела в окно. Ее жизнь была заключена, как в рамку, в четыре предмета: покрытое белым лаком распятие, алтарные загородки и гроб. Отец, Отец, Сын и Дух Святой. Дух витой. Вот поэтому она и такая. Вот поэтому ей так и живется: словно здесь не ее дом, а она в плену у чужих гор. Она – наполовину англичанка. Она снова долго-долго не отрывала глаз от своей кровати. Нет, если она еще и из-за этого сляжет… Разве уже не довольно? Сколько всего еще на нее будут нагружать? Военный… Стенли… Вроде бы его Стенли звали… Но сколько бы она ни вызывала в уме это имя, оно было совсем не похоже на имя отца. Наверно, ей надо было бы вынашивать эту новость девять месяцев, чтоб быть в состоянии встретиться с ней лицом к лицу. Она поделилась своими мыслями с Турид, которая отнеслась ко всему этому неодобрительно, зато убедила ее, что тайна их двоих – все еще тайна. «Да, да, ныкто ны узнает». Затем фру заглянула в кухню и там весьма энергично напустилась на свою невестку. И целую неделю с ней не разговаривала. Было больно смотреть, как маленькая нелетающая птичка бредет на телефонную станцию в коротком пальто и с перебитым клювом, который, впрочем, не помешал ей открыто обсудить эту тему с сослуживицами на телефонной станции. К вечеру имя настоящего отца Эйвис было подтверждено дважды в каждом доме Фьёрда.

Значит, Хроульв ей не отец. Он отец только ее ребенку. Но что это меняет? Для нее-то он был папа, всю ее жизнь, всю его жизнь… Нет, довольно! Через четыре дня она прекратила думать о том, кто ее отец. Есть предел тому, сколько багажа настоящее может тащить с собой из прошлого по дороге в будущее. А сейчас – довольно! Девочка шла под этими каменными утесами вдоль дороги на Косу, и ей казалось, что эта грунтовка в колдобинах – ее собственная дорога, ее жизненный путь. Она больше не была дочерью никому. Лишь матерью одному.

Она вошла прямиком в будущее барачное кафе. Она преступала его порог впервые. Оливур был занят писанием вывески, которую они собирались повесить над входом. Тоурд полдня вырезал буквы на выкинутой морем доске, а сейчас вешал на стену зеркало. Грим следил за движениями кисти и объяснял сестре, что по-исландски означает «Skarven». Не осматриваясь вокруг, Эйвис попросила своего пышнобакенбардного брата выйти с ней на берег, а там рассказала ему, что у нее ребенок в яслях в Рейкьявике. Мальчик десяти дней от роду, и ей во что бы то ни стало надо до него доехать. Мог бы он дать ей денег на поездку на юг? Тоурд посмотрел на фьорд, поднял глаза на барак, а затем на эту свою сестру, которую он в последний раз видел восемь лет назад – как она засыпала и просыпалась, – и его наполнило новое хорошее чувство. К нему обратились. У него снова есть семья. Он может помочь. Он возмужал. В уме Тоурд вычел из бюджета кафе все флаконы с одеколоном и новые кофейные чашки, которые собирался покупать, а затем без слов обнял сестру. Эйвис удивилась, но ощутила, как приятно чувствовать руки брата на спине. Они обнимались крепко и долго. Затем он снова повернул голову, и посмотрел ей в глаза, и сказал, что сам поедет с ней после выходных.

В субботний вечер в «Баклане» настроение было какое-то прощальное, хотя кафе открылось совсем недавно. Грим принес свое радио, и ему разрешили остаться подольше. Зазвучали американские мелодии – эти приторные серенады вперемежку с гормональными рок-буранами, которые я вставил в свой роман, хотя глубоко презирал такого рода музыку. Писателю приходится наступать на горло собственным вкусам. Фридтьоув подсел ко мне, а Эйвис сияла как никогда. Это был последний вечер перед тем, как все станет таким, каким должно быть. Это были настоящие поминки. Я привел с собой Эмиля из редакции, и, хотя я по большей части уже бросил пить, принес с собой три бутылки красного вина. Фридтьоув поставил бутылку самого дорогого коньяка, какой нашелся в винном магазине. Оливур угощал фарерским самогоном. Ближе к ночи ввалились еще гости. Гюнна Высота, а за ней еще несколько человек. Подруги Эйвис: стеснительные, раскрасневшиеся, «только заглянуть». Пареньки – раздельщики сельди и наиумнейшие раздельщицы, недавно приехавшие с юга страны. Грим стоял на страже у дверей и давал знать, не загорятся ли фары полицейской машины.

Под рокот американских барабанов на нас красиво спускался хмель. Все это переросло в феерическую попойку. Вечер был студено-светлый, а в старом солдатском бараке стояла компанейская теплота. Сигаретный дым, громкие взрывы смеха. Парни вываливались на улицу помочиться и снова заскакивали внутрь. Пришел Баурд в своем депутатском костюме, немного постоял в недоумении у дверей, но потом удалился восвояси. Гюнна навязалась к нам, коллегам, и в десятый раз пыталась залучить к себе Фридтьоува. Я увидел, что она залезла рукой ему в ширинку. У него было выражение лица как у окружного судьи, которому пытаются сунуть взятку: одновременно удивленное и обиженное. Неужели между мужской и женской рукой действительно такая большая разница? Я попытался представить, какое лицо будет у меня, если фарерский принц засунет свою лапищу мне в брюки. А Гюнне Высоте это удалось; ее можно было бы назвать Гюнна Быстрота – я не успел и глазом моргнуть, как ее пальцы уже были у меня на животе, но мне удалось отвести ее руку, пока она не принялась потрясать копьем.

– Он у тебя такой – пальцем не тронь, прямо как святыня какая, небось только в освященном месте и работает, ха-ха! А не забраться ли нам в церковь?

Как же она горазда была похабщину говорить, будь она неладна! Гости начали танцевать, и тут я заметил Гвюдмюнда Доброго. Что он здесь делает? Бодрая горластая раздельщица сельди одним движением подняла меня на ноги, и я повлекся за ней по помещению, не сводя глаз с Эйвис, которая красиво танцевала со своим братом Тоурдом. Хохлатый баклан Оливур танцевал с Фридтьоувом. Эмиль – с Гюнной Высотой. Гвюдмюнд – с Зеленым пальто. Она танцевала как ходила: держа голову неподвижно. Публику охватила неподдельная и большая радость. И вдруг какой-то любитель стал вертеть ручку настройки у приемника и поймал «Радио Рейкьявик». Музыка и песни для танцев. Оно разразилось пронзительным звуком трубы и медленным джазовым тактом, а затем – низкий, очень мощный женский голос. Я его помнил. Халльбьёрг Бьяртнардоттир! Как же давно, как давно это было! И какой голос: «Светлая дева / меня любила / в стране холодных льдов…»[150] По танцующим пробежал радостный гул, а во мне пробудилась такая радость, что я даже нашел в себе силы пригласить Эйвис на танец. Она слишком обрадовалась, чтоб отказать. Какую красивую песню пела Халльбьёрг! Какая красивая минута! Мы танцевали медленно и спокойно. Я был на голову выше нее, и вот я наклонил ту самую голову к ней и постепенно склонялся все ниже, ниже, пока моя щека не коснулась ее щеки. Ее мягкость была не от мира сего. А от иного, и я был несказанно рад попасть в тот мир: там мне удалось на миг забыться. Полминуты я был не хуже людей. Я глубоко вдыхал запах ее темных волос. От них пахло кашей саго с корицей. А когда песня закончилась, я очнулся, и мне стало стыдно, и я улыбнулся ей в глаза и уступил следующему партнеру – это был Гвюдмюнд Добрый. Я немного посидел, посмотрел, как они танцуют, – но вдруг ощутил, что уже хватит.

Я встал и, выходя в холодную весеннюю ночь, вдруг подумал о трех овцах, которые провели здесь целую зиму. У барака мне повстречался Улыбающийся Одуванчик. Он шел веселиться и спросил меня, не домой ли я иду. Я ответил утвердительно, а он сказал: «М-да. Все хорошо, что хорошо кончается. Передавай привет!» – и улыбнулся как никогда прежде.

Я побрел домой, а в ушах у меня отдавалось веселье других. За мной по пятам в городок летел шлейф тумана.

Глава 52

Я до самого утра читал Шекспира, и сейчас меня наконец утомили его словесные арабески, – вот не мог он сказать предложение по-простому, оно непременно должно было быть до умопомрачения гениальным! Я встал и подошел к окну. Туман, словно чары белой магии, вползал во фьорд и съедал переднюю часть причалов и крайние дома на Мысу. И вдруг я вспомнил фразу, которую давным-давно сказал мне старый моряк из Дальвика:

– Писать надо так, чтоб захотелось прочитать моряку, терпящему бедствие.

Я посмотрел на собрание сочинений, лежащее на одеяле. Вот именно так и писал Шекспир. Из ста тысяч его строк каждая была задумана как величественная финальная строка. Это порой так утомляло!

Я снова выглянул в окно. Туман чрезвычайно быстро сгущался и сейчас накрыл почти весь городок. Отсюда было видно только Больницу, а еще горы за фьордом, но и то и другое вскоре скрылось из виду, а под конец вообще ничего не стало видно и туман заполнил окно, словно белый мрак. Более того – я заметил, что он даже стал струиться сквозь полуприкрытое окно – им заволокло, как дымом, всю комнату. Это было поразительно. Не успел я глазом моргнуть, как комната заполнилась студеным туманом. Я не мог разглядеть даже своей руки – в буквальном смысле; лишь когда я подносил руки к лицу, то мог различить их в этой густой белесой серости, подступающей к самым ноздрям. Мне стало трудно дышать – или это я вообразил себе? – и меня обуял страх: что происходит? Я снял запотевшие очки и протер их. Не помогло. Я ощупью прошел вдоль подоконника до кровати и лег. Одеяло было холодным, и под ним меня пробрал озноб, но я все равно продолжил лежать под ним: глаза, нос и рот погружены в черный ледяной туман.

Я довольно долго лежал под одеялом, но туман так и не рассеялся. Напротив, он, кажется, сгустился еще больше. Я помнил, что туман на Восточных фьордах бывает совершенно жуткий, но, кажется, я его преувеличил сверх всякой меры. А теперь собственные преувеличения губят меня. Мне стало холодно – впервые после спального чердака в Хельской долине. Моя одежда отсырела. Сейчас мне наконец предстоит умереть?

Я дал времени идти. Это стало весьма скучно. Я вспомнил об Эй-вис. Где она теперь? Чем же кончался этот роман? Вдруг я увидел перед внутренним взором ее – вместе с ее сводным братом – в яслях в столице, слегка робеющих, но все же решительных, и Тоурд хлопочет об их деле: ведет разговор с женщиной в белом, которая сидит в стеклянной будке и листает журнал, а потом поднимает глаза и произносит:

– Да, Кристьяун Йоунссон, дата рождения – 1 мая 1956 года?

Все хорошо, что хорошо кончается, сказал Улыбающийся Одуванчик. Кто вообще такой этот человек? Он всегда хотел побеседовать со мной и всегда выражался в какой-то особенной, но при этом знакомой манере. Честно признаться, я не помню, чтоб написал его. Может, он был гостем из другого произведения?

Сейчас туман сгустился так сильно, что мне оставалось лишь радоваться, что хотя бы сознание у меня осталось незатуманенным. Я попытался читать, но больше не видел букв. Белесость в воздухе слилась с белизной бумаги. Я отложил Шекспира и поднес к очкам дрожащие пальцы. Но хотя я чувствовал, как они прикасаются к стеклу, я их не видел. Это было уже слишком! Я больше не понимал, открыты или закрыты у меня глаза, и не на шутку испугался. Что здесь вообще происходит? Я весь подхожу к концу. Я не смел открыть рот из страха, что легкие заполнятся туманом, таким черным. Что я задохнусь. Я больше не смел дышать. Вот. Наверно, мне хотелось пожить еще.

В отчаянии я выкарабкался из постели и пополз по полу к двери. На самом деле я не рассчитывал, что на нижнем этаже туман будет жиже, и сам толком не знал, почему мне хочется туда, может, я думал, что лучше будет у старухи под бочком, чем куковать здесь одному в самом мрачном аду, который только видели человеческие глаза. Найти дверь удалось далеко не сразу. Я был слепой на четвереньках, я пробирался по ступенькам вниз в еще более густом белом мраке. Когда я сполз на несколько ступенек вниз, то услышал голоса: кто-то беседовал. Я испытал большое облегчение и быстрее преодолел последние ступеньки, быстро нашарил дверную ручку. Я открыл дверь на кухню. Там видимость была отличная. Там за столом сидела супружеская пара, а более молодая парочка стояла у буфета. Через несколько мгновений я сообразил, что это не кухня Йоуханны, а кухня в Хельской долине. Я узнал старую шведскую печку.

– Ах, закрой-ка для меня, пожалуйста, дверь, а то оттуда таким холодом тянет, – сказала молодая женщина у буфета женщине, сидящей у стены близ двери, которую я открыл. Она протянула руку к двери и снова закрыла ее.

Туман на моих очках превратился в капли. Я снял очки, отер их о пиджак и почувствовал, что почти до нитки отсырел после этого ледяного тумана. Затем я две секунды помялся посреди кухни, поводя плечами. И наконец сказал:

– Здравствуйте!

Они не ответили на мое приветствие. Я слегка нагнулся, чтоб лучше видеть из окна. Сомнений нет: на улице стоял ясный летний день в Хельской долине. Как мне это понимать? На парковке на некотором расстоянии от хутора было три автомобиля. Насколько я мог разглядеть, они были самоновейшего сорта: два японских джипа, серый и черный, и красная машина с кузовом «универсал». Такой парковки я не помнил, мне стало любопытно. И я вышел на улицу. Солнце согрело меня, и дрожь почти унялась. Как же здесь все так получилось?

Я немного прошел по направлению к машинам. Из серого джипа вылез человек в теле и потянулся. Я услышал, что он говорит: «Ну и долина здесь – вообще огромная! Гораздо больше, чем я думал». Обращался он к кудрявой женщине, которая вылезла из красной машины, как мне показалось, марки «Субару». Да-да, вот именно. Я подошел еще ближе к парковке и разглядел, что это джип марки «Тойота Ленд Крузер». Это были самые мощные джипы в те годы, когда… Нет, сейчас я вообще ничегошеньки не понимаю!

Водитель красной машины вышел и, наклонившись в салон, заговорил, пытаясь выманить детей с заднего сиденья: «Ну, давайте, не надо себя так вести; сейчас мы попьем какао с оладьями!» Эти люди даже не поморщились, хотя я глазел на них, словно безрогая овца в очках. Я повернулся и стал смотреть на сам хутор. Дом аккуратно покрасили: белый, а крыша красная. На вывеске недалеко от меня значилось: «Хельская долина. – Создано руками мастера. Кофе и вкусности к нему, открыто 10–18 ежедневно». Вот это по-бодрому!

Я услышал, как у меня за спиной хрустит гравий, и обернулся. Еще один автомобиль – маленькая белая японская легковушка – въехал на парковку и занял место рядом с тем красным. Сквозь лобовое стекло я разглядел, что за рулем – женщина лет тридцати – сорока, в солнечных очках. На номерном знаке было написано: «ЛАПА», – и тут я наконец понял, в каком мире очутился.

Она тотчас вышла из машины вместе с молодым парнишкой, а пассажиры джипа сейчас брели в мою сторону. И вдруг меня охватил страх перед всеми этими современными людьми, и я снова поспешил к дому. Не подумав, скрылся в кухне, снова поздоровался, но так же безрезультатно. Но все же мне удалось найти себе свободную табуретку в конце стола у дверей, ведущих на чердак.

Кухня была почти такой же, какой ее оставила старуха Душа Живая. Но при этом все было чище, а запах приятнее. У черной плиты стояла та молодая бодрая женщина с потрясающими густыми русыми волосами и пекла оладьи на черной сковороде. Сгорбленный человек в фартуке относил чашки с кофе на стол, который был гораздо больше, чем старый кухонный стол Хроульва. За ним, как и прежде, сидела старая супружеская пара в дальнем углу, ближе ко мне – широкозадая женщина с маленькой головой и ее муж с большим носом, седой шевелюрой и смуглой кожей, вокруг глаз еще более темной. Я обнаружил, что под окном за моей спиной поставили теплую батарею. Я пододвинул табуретку к ней, надеясь, что так одежда на мне просохнет. Присутствующие обсуждали работу этого кафе.

– Ну да, значит, вот оно как… а оно у вас здесь давно открылось? – спрашивал Носач.

– Уже третье лето работаем, – любезно отвечала молодая женщина и снова повернулась к своей сковородке.

– Ну и как, успешно?

– Да-да, но вот чтоб люди об этом узнали, нужно время.

– Ну да, оно у вас, конечно, далековато от основных трасс.

Сгорбленный фартучник принес полный кофейник кофе и поставил на стол. Я вежливо попросил у него чашечку, но он не ответил мне.

– Тут все очень-очень похоже на то, что я себе представляла, когда читала эту книгу, – сказала широкая женщина с маленькой головой.

– Да-да, в ней ведь все основано на местной специфике и реальных событиях, – поддержала молодая Оладьевница.

– Да, правда? – отозвалась Маленькая голова и повернулась к двери.

Женщина из белой машины-«Лапы», входя в кухню, сдвинула очки на прическу. У нее были пышные взбитые черные волосы, белая куртка-жилетка, голос вибрирующе-мощный:

– Здравствуйте! Ну у вас здесь и аромат, м-м…

Эта Лапа явно принадлежала к тому виду женщин, который в палитре человеческих типов отстоит дальше всего от меня: без умолку разговаривающая бодрячка. Но вот что удивительно: я всегда питал к ним какую-то слабость – к этим современным бродяжкам на «Фиатах» с целым баком смеха и целым багажником рассказов. Эти маленькие коренастые женщины, вечно спешащие по всей стране, – они были сексуальны! Лапа встала у буфета, словно это придорожное предприятие по производству оладьев принадлежало ей, и обратилась к своим двоим детям:

– Габриэль Лойи, иди-ка сюда, дружочек, не стесняйся!

Я вновь попросил у Фартучника кофе и что-нибудь к нему, но безрезультатно. Судя по всему, они все здесь молча согласились не замечать меня. Сейчас вошла семья из джипа. Мужчина-конус без шеи и широкоплечая женщина в спортивном костюме. С ними – один депрессивный подросток неизвестного пола и двое детей помладше: мальчик и девочка. Оладьевница подошла к столу, улыбаясь, и поставила на него тарелку с горой свежей выпечки, потом пригласила семью из джипа угощаться и усадила за стол. Она была весьма красива – какой-то крепкой и здоровой красотой. На ее левой щеке виднелась большая выпуклая родинка, к которой я явно не имел никакого отношения. Хотя я, как и прежде, не испытывал голода, мне захотелось попробовать эти красивые оладьи, но к нежелательным галлюцинациям прибегать не хотелось. Наконец все расселись, кроме Лапы, и тут Оладьевница указала на мою табуретку и сказала: «Вот одно свободное место!» Я едва успел вскочить на ноги, а она обхватила сиденье и переставила табуретку от батареи. Я отступил в угол к двери на лестницу и заглянул в ложбинку между грудями Лапе, которая подошла и собралась сесть на табуретку. Груди-толстяки.

– Погодите-ка, не садитесь, – сказала Оладьевница. – По-моему, она в чем-то мокром, позвольте мне вытереть.

Она стерла бледный мокрый след с табуретки тряпкой, и Лапа водрузила на нее свои толстые мягкие ляжки и позвала Габриэля Лойи к себе на колени. Он подошел, но захотел постоять и робко смотрел, как Фартучник ставит на стол новые чашки.

Дело ясное. Я умер во второй, если не в третий, раз. А сейчас вдобавок стал еще и невидимым. Ах, как это все утомляет! Я наклонился и увидел в окно, что на двор въезжает еще одна машина. Бойкое местечко. Но я не видел, чтоб с посетителей тут брали входную плату. Значит, они, родимые, открыли это кафе из каких-то жутко идеалистических побуждений. На стене висели стихотворения в рамках, отсюда я не мог их прочитать, однако одно из них было озаглавлено: «Эйвис».

– Откуда едете? – спросил Носач Джиповладельца.

– Возвращаемся с Хердюбрейдских источников, вот и решили заглянуть, у жены сюда подруга заезжала, и…

– Да, здесь прямо здорово, прямо отличное начинание, – ответил обладатель большого носа.

– А вы? Вы-то откуда едете? – спросил Джиповладелец.

– Мы тут, так сказать, ездили на встречу родственников в Широкой долине, а сейчас решили просто прошвырнуться на север, даже думали назавтра поехать на Равнину.

– Да, да… А народу к вам как, много приезжает? – спросил Джиповладелец Фартучника, который как раз поставил перед ним чашку.

– Да, да, просто отбою нет, – ответил Сгорбленный.

– Вообще, так здорово здесь сидеть, прямо как будто видишь перед собой Эйвис и этих, как их… – сказала Джиповладелица прокуренным голосом.

– Да, он же вообще был писатель замечательный, Эйнар Йоуханн, – сказала Лапа.

Лапушка ты моя!

– Да, он, конечно, самый выдающийся писатель, и у нас в стране, и вообще – как там, мы ведь какую-то его книжку в Лондоне видели? – спросил Носач у жены.

– Да, именно так, там была книга, то есть такой список ста лучших писателей в мире, и он там вообще номер… а какой номер… вроде номер восемьдесят четыре или пять, или как там?.. – ответила она.

– Да, вроде было дело. Припоминаю… Он вообще на мировом уровне, – ответил загорелый Носач.

– Нет, они в той книге по алфавиту шли, она у нас есть тут в гостиной, – авторитетно заявила Оладьевница.

Вот это новость!

– По-моему, он женщин так хорошо понимает, – сказал табачный голос.

– Да, и это удивительно, ведь он так долго был холостяком, женился вроде только годам к пятидесяти, – сказала жена Носача.

– Да, да, он с таким трудом пришел в себя после той истории на севере. С этой, как ее? – прибавила Лапа.

– Альдис Ольсен, – подсказала Оладьевница. Она устроилась возле буфета. Это имя я смутно припоминал.

– Да, точно. Она была его большая любовь, он так и не пришел в себя после того, как она ему отказала. Она об этом писала… ну, эта… ну, как же ее? – продолжала Лапа.

– Альдис Ольсен, постой-ка, это разве не жена этого… Тоумаса с Хердюбрейда? – спросил Джиповодитель.

– О, да, точно! – ответила Маленькая голова, жена Носача.

Какая же это все феерическая чушь!

– Да, а обычно ведь бывает, что люди, которые на самом деле не дети своего отца, очень зависимы от матери и поэтому, видимо, лучше понимают женщин, – сказала Лапа.

Да что она, в самом деле, за страшный человек? На шее у нее была золотая цепочка, с которой свисали буквы. Я не видел, какие именно, очевидно, тоже «ЛАПА».

– Не своего отца? Это в каком смысле? – спросила Оладьевница.

Вот таких, как она, я люблю!

– А вы разве не слышали? – спросила Лапа присутствующих. – Эйнар на самом деле не Аусгримссон, его отцом был не Аусгрим…

Но никто из них раньше не слышал этой ерунды, – зато какой-то придурок переспросил: «Аусгримссон? А он разве не Гримссон?»

Лапа продолжала:

– Ну, по документам он Эйнар Йорген Аусгримссон, а имя Йёрген там потому, что его отцом был датчанин землемер, который в свое время работал там у них на хуторе Гримснес. И на востоке страны это все знают, просто не афишировали, потому что он – это он, ну и так далее.

– Постой-ка, значит, он наполовину датчанин? – спросила Джиповладелица с табачным прононсом.

– Да-да. Но у него и по внешности это было заметно. Он был непохож на своих братьев. Они совсем другие. Я была знакома с его братом Торви и знаю, что он сам говорил, будто они с ним братья только наполовину, – сказала эта дьявольская Лапа.

Ach so.

Я снова выглянул в окно и увидел собственную жизнь совсем в ином свете. Затем я заметил, что по колее, спускающейся с Хельярдальской хейди, тащится старый трактор с кривой тележкой для сена. Я долго смотрел на него, пока мои лапушки продолжали болтать. За рулем сидел невысокий мужчина, и мне показалось, что в тележке люди. Я вспомнил былую поездку через пустошь Хольтювёрдюхейди и ненадолго забылся.

Когда я вновь повернулся, то увидел, что посетители-оладье-еды из-за стола исчезли. Кухня была пустой, а вид вдруг приобрела весьма обветшавший. Краска на стенах на моих глазах потускнела, и проступила другая, еще более тусклая. Воздух наполнил запах сырости. Я оперся рукой о стол и заметил, что, как только я снова сел на табуретку, он постарел. Jasso.

Я снова выглянул в окно. Машины исчезли. Лишь по дороге к хутору грохотал этот старый трактор красного цвета. Тут я разглядел, что за рулем Йоуи с Болота. В тележке стояли Хроульв и Йоуфрид, а с ними вроде бы трое детей. Хреппоправитель трясся на сиденье по ведущей к хутору дороге, а я слушал, как тарахтение трактора исчезает за домом, в котором я сижу. Мое сердце часто забилось.

Я услышал, как мотор умолк, и дверь распахнулась: в кухню ввалился грубоватый рыжеволосый мальчик лет десяти. Он вздрогнул, увидев меня. В дверном проеме за ним появилась маленькая черноволосая девочка с большими глазами и грязными щеками, удивительной красоты. Мальчик тотчас выскочил вон, а она, прежде чем поспешить за ним, на короткий миг встретилась со мной взглядом. Я услышал крик мальчика во дворе:

– Папа, папа, там в кухне человек!

Мое сердце забилось еще быстрее, когда я услышал, как Хроульв входит в пристройку и произносит:

– Ну что за вздор, ху.

Осло – Гримстад – Хрисей – Рейкьявик, 1999–2001

Послесловие

Роман Хатльгрима Хельгасона «Автор Исландии» увидел свет в 2001 году.

Сюжет этой книги понятен любому читателю в общечеловеческой перспективе: в его основе лежит реализация метафоры «после смерти великий писатель живет в своих произведениях».

Но у этого романа также есть смысловой пласт, понятный только носителям исландской культуры: личность и биография главного героя-рассказчика сильно напоминает крупнейшего исландского писателя XX века Халльдоура Кильяна Лакснесса (1902–1998). Сам Хатльгрим Хельгасон вспоминает, что создал «Автора Исландии» по мотивам приснившегося ему сна, в котором Лакснесс после смерти попал в собственный роман «Самостоятельные люди».

Место действия и персонажи «Автора Исландии» действительно сильно напоминают этот роман исландского нобелевского лауреата. Хроульв чрезвычайно похож на главного героя «Самостоятельных людей», Бьярта из Летней обители: он так же ценит самостоятельность и независимость, даже если она достается ценой непосильного труда и оппозиции к внешнему миру, и так же не чужд поэтического творчества. Состав семьи Хроульва также перекликается с персонажами романа «Свет миру», и сама судьба Хроульва складывается трагично, как и у Бьярта…

В книге упоминаются названия романов Эйнара: «Свет умиротворения» (явная аллюзия на «Свет мира» Халльдоура Кильяна), «Руки мастера», «Неодушевленные предметы» и другие, напоминающие названия романов Лакснесса.

Эйнар быстро осознаёт, что попал в художественное произведение, – но он не оставляет попытки вырваться за пределы текста в «большой мир». Однако текст и мир оказываются одним и тем же, и Эйнар – не только автор романа, но и «автор Исландии». При этом демиург вынужден сам жить по тем законам, по которым функционирует мир (созданный им), и быть соучастником зла, творящегося в этом мире, будь то трагические события в личной жизни героев Хельской долины или «чистки» в Москве 1937 года.

Одна из центральных тем романа – поездка Эйнара Гримссона в Советский Союз. Она перекликается с фактами биографии Лакснесса (известного в истории исландской литературы тем, что в жизни он несколько раз радикально менял убеждения): в 1930-х годах он был коммунистом и по линии Коминтерна посетил СССР дважды – в 1932 и 1937 годах. Итогом этих поездок стали две книги очерков: «Путь на Восток» и «Русская сказка». В этих книгах изображение советской действительности подчеркнуто восторженное. Однако известно, что писатель видел там отнюдь не только то, что достойно восхищения. Уже несколько десятилетий спустя в книге «Время поэтов» (1963) Лакснесс описывает, как во время своего пребывания в СССР стал свидетелем ареста женщины с ребенком, связанной семейными узами с исландцем…

В аналогичную ситуацию попал и герой Хатльгрима Хельгасона. Для Эйнара Гримссона наиболее мучительные воспоминания связаны с его юношеским преклонением перед Сталиным. Писатель, когда-то ослепленный своим кумиром до такой степени, что был готов закрыть глаза на гибель невиновных, под старость корит себя за былое малодушие и не жалеет для советского вождя хулительных эпитетов. Но при всем том Сталин, как ни странно, оказывается в романе двойником Эйнара Гримссона. Параллель Эйнара и Сталина обусловлена не только сталинизмом Лакснесса, но и критическим отношением к самому статусу знаменитого писателя. Прославленный автор – тоже своего рода тоталитарный лидер, требующий безоговорочного почитания и манипулирующий судьбами людей (своих персонажей и – косвенно – своих близких, послуживших их прототипами).

В исландской литературной жизни выход в свет «Автора Исландии» повлек за собой бурную дискуссию о личности Лакснесса. Халльдоур Кильян – бесспорно, одна из крупнейших величин в исландской литературе XX века, и его жизнь и творчество на рубеже XX–XXI веков воспринимались его соотечественниками уже не столько как самоценная величина, сколько как важный национальный символ. При этом период увлечения Лакснесса сталинизмом долгое время был нежелательной темой для исследователей его биографии, и со стороны Хатльгрима Хельгасона развитие в романе этой темы во всей ее неприглядности было дерзким шагом. По уверению исландского литературоведа Халльдоура Гвюдмюндссона, исследователя творчества Лакснесса, эта дискуссия была не чем иным, как возобновлением прежних дебатов времен холодной войны, и ее участники были склонны считать описание политических «просчетов» героя «Автора Исландии» правдивым или лживым в зависимости от собственных симпатий или антипатий к мировоззрению Лакснесса. Сам же исследователь дает ему такую оценку: «Жизнь писателя всегда должна рассматриваться как один из ключей к его творчеству, особенно, когда она пересекается с экстремальными событиями эпохи. В то же время, когда Халльдоур стал свидетелем исторических событий и в своих эссе скатился в болото сталинизма так глубоко, как только возможно, его художественный талант достиг высочайшего уровня. <…> “Свет мира”, в котором Халльдоур наиболее ярко выразил свое стремление к прекрасному, был создан в эти годы (1937–38). Именно его способность выражать эти противоположности сделала его великим писателем».

Однако многие участники полемики, вызванной «Автором Исландии», проигнорировали тот факт, что речь идет о художественном произведении, герой которого не полностью тождествен Лакснессу. При всех совпадениях сюжета романа и схожести фигуры рассказчика с фигурой Лакснесса «Автора Исландии» все же нельзя назвать романом «по мотивам» его биографии и творчества. Писатель Эйнар Гримссон много рефлексирует о месте своей родной страны в мире, о сущности литературного творчества, о влиянии модернизма и современной масс-культуры на Исландию, об эпохе, в которую ему довелось жить. Сама такая рефлексия – прямая противоположность «бесстрастному» стилю большинства произведений Лакснесса. Единственное, что в книге напоминает о собственных взглядах Халльдоура Кильяна, – негативное отношение Эйнара Гримссона к творчеству Гамсуна, которое было свойственно Лакснессу на протяжении всей жизни. Хотя годы жизни Эйнара Гримссона ненамного отличаются от годов жизни Лакснесса, круг тем, которым посвящены высказывания Эйнара, характерен для человека более младшего поколения. В «Авторе Исландии» Лакснесс становится своеобразным alter ego Хатльгрима Хельгасона: порой автор вкладывает в уста Эйнара Гримссона мысли, напоминающие то, что он высказывал от собственного лица в эссе и газетных статьях. На родство автора и персонажа указывает уже само имя этого героя с компонентом GRÍM: настоящее имя Эйнар Йорген Аусгримссон, творческий псевдоним Эйнар Гримссон.

После «Автора Исландии» жизнь и творчество Лакснесса больше не становятся центральными темами романов Хатльгрима Хельгасона, – однако великий писатель по-прежнему является для него эстетическим ориентиром.

Переводчик О. А. Маркелова

Автор

О. А. Маркелова

(Источник вдохновения: роман Хатльгрима Хельгасона «Автор Исландии»)

1. Я стою на жёсткой сухой траве

в придуманной части света.

Господи! Я – голова в голове!

Я – взгляд, облетевший планету.

2. Озеро, пастбище, камни в овраге —

этот пейзаж я сам сочинил.

И шелест травы – как шорох бумаги,

озёрная синь – как капля чернил.

Что наше творчество? – Трудный вопрос.

Развернулся сюжет как карта.

«Автор мёртв!» – прочирикал дрозд,

читавший Ролана Барта.

– Автор Исландии.

3. Я автор… Господи, я творец!

И сам я – во мной сотворённой книге.

Я знаю всех этих людей и овец:

я стряпал их будни, как пекарь – ковриги.

4. Пока сочинял, продолжалась игра.

Но – святый Лакснесс! – поставлена точка.

Творенье вышло из-под пера,

пошло по вселенной гулять в одиночку.

То ли я делаю? – Вечный вопрос.

Какие у творчества смысл и цель?

«Автор мёртв!» – прочирикает дрозд.

«Герои живые!» – булькнет форель.

– Автор Исландии.

5. Автор – как стрекоза в янтаре

в своём творенье, в своём творе…

Глядит на страдания, сжав кулаки,

не властен о них изменить ни строки!

6. Девчонка в слезах закусила губу,

подол окровавленный сжала в горсти.

Я сам сочинил ей такую судьбу —

мне самому её не спасти!

То ли я делаю? – Вечный вопрос.

Какие у творчества смысл и цель?

«Автор мёртв!» – прочирикает дрозд.

«Герои живые!» – булькнет форель.

– Автор Исландии.

7. Книга живёт. И я в ней – живу.

Сюжет словно цепь на шее.

Не остановить мне злодея,

ни даже скосить траву…

8. И страшно подумать, что будет со мной,

в какие посмертья меня занесёт,

когда прилежный читатель мой

страницу последнюю перевернёт.

Кто я для потомков? – Тревожный вопрос.

В ушах всё тот же докучный мотив.

«Автор умер!» – чирикает дрозд.

Но книга есть, а значит, я жив.

– Пока книга есть, я жив!

7 ноября 2016, Коупавог

Примечания

1

Улица в центре Рейкьявика, на которой расположено множество дорогих магазинов и кафе.

2

Ах, вот как! (нем.)

3

Долина названа по имени Хель – царства мертвых в древнескандинавской мифологии, в которое попадают люди, умершие от старости и болезней, и где царят стужа и голод.

4

Бреннивин – крепкий исландский алкогольный напиток, выгоняемый из картофеля.

5

Тун – на исландских хуторах сенокосный луг перед жилым домом или вокруг него.

6

Хердюбрейд – высокая гора на востоке Исландии. Название издательства вымышлено, но напоминает название реально существующего исландского издательства «Вака – Хельгафетль», в котором также фигурирует название горы.

7

Искаж. нем. «Ja, so!» – Ах, вот как!

8

Строка из рождественского псалма на стихи Свейнбьёртна Эйильссона (1791–1852) «Heims um ból, helg eru jól» («По всему свету свято Рождество»). Этот псалом широко известен в Исландии; он исполняется на ту же мелодию, что псалом «Тихая ночь» (слова Йозефа Мора, музыка Франца Грубера), но тексты этих псалмов весьма разнятся. Исландский псалом не переводился на русский язык.

9

Гюннар Гюннарссон (1889–1975) – крупный исландский прозаик XX века. (На русский язык переведена его повесть «Адвент» (1939). Четыре раза он был номинирован на Нобелевскую премию, но в итоге ее получил не он, а Халльдоур Лакснесс.

10

Сислюманн – представитель административной власти в сисле (старинная территориальная единица в Исландии).

11

Раз, два, три… раз, два, три… (дат.)

12

«Прибытие», «куда», «откуда», «отбытие» и «порт приписки» (дат.).

13

Спаривание овец происходит в середине зимы.

14

Праздник летом 1930 года на Полях Тинга, приуроченный к тысячелетию древнеисландского народного схода. Этот праздник был официально открыт датским королем Кристианом X и имел важное культурное и общественное значение для Исландии, в ту пору еще не получившей независимость от датской короны.

15

Утопительный омут (Drekkingarhylur) – место на реке Эксарау, протекающей на Полях Тинга, в котором в XVII–XVIII веках топили женщин, в том числе за прелюбодеяние.

16

Город Сиглюфьёрд долгое время был «столицей» селедочного промысла в Исландии.

17

Имеется в виду обработка селедки в Сиглюфьёрде.

18

Давид Стефаунссон (1895–1964) – исландский поэт; наибольшую известность ему принесла книга лирических стихов «Черные перья» (1919).

19

Аллюзия на цитату из народной сказки про волшебную корову Букотлу. Когда мальчик – герой сказки – искал свою корову, похищенную троллями, он звал: «Букотла, помычи мне!»

20

Полцарства за дверную ручку! (англ.) Искаженная крылатая цитата из Шекспира.

21

Речь идет о почтальонах сельской Исландии в первой половине XX века, которым приходилось разносить почту на большие расстояния (пешком, верхом или на лыжах), часто по труднопроходимой местности и при разгуле непогоды.

22

Отсылка к эпизоду из романа Халльдоура Лакснесса «Самостоятельные люди», в котором главный герой фермер Бьярт из Летней обители (отчасти послуживший прототипом Хроульва в «Авторе Исландии») переезжает ледниковую реку Йёкюльсау верхом на северном олене.

23

Холодно! Холодно! (итал.)

24

Старинное уменьшительное от имени Эйнар.

25

Ржанка в Исландии считается первым вестником весны; именно в этом качестве эта птица вошла в исландский фольклор и поэзию.

26

Скир – кисломолочный продукт. В данном случае речь идет о будничной еде.

27

Исландское прозвище советского автомобиля «Нива».

28

Имеется в виду роман Тоурберга Тоурдарсона (1888–1974) «Письма к Лауре» (1924), в котором крайне сильно автобиографическое начало, как и в других книгах этого автора.

29

Тобби – уменьшительное от имен Тоурберг и Торбьёртн. Тобби-Безумец (Æri-Tobbi) – Торбьёртн Тоурдарсон, сумасшедший поэт, живший в XVII веке, вошедший в историю исландской литературы своими причудливыми стихами, изобиловавшими «заумными» словами.

30

Бадстова – жилая комната в землянке на традиционном исландском хуторе или сама эта землянка.

31

Хейди – высокогорная пустошь.

32

Имя героини стихотворения Давида Стефаунссона – прекрасной дикарки, которая убивает влюбленного в нее героя. Эти стихи были положены на музыку.

33

Название фирмы, производящей доильное оборудование.

34

Во время Второй мировой войны британская армия находилась в Исландии в 1940–1941 годах. (Впоследствии ее сменила армия США, задержавшаяся в Исландии до 2006 года под разными предлогами.) Многие явления современной цивилизации появились в стране (особенно в столичном регионе) только с ее приходом. Присутствие британской армии обеспечивало часть населения Исландии хорошо оплачиваемой работой на постройке аэродромов, дорог и прочего. Бараки, о которых идет речь, – длинные полукруглые постройки из рифленого железа, в которых размещались солдаты, а после ухода британской армии стали жить малоимущие исландцы. Немалая часть исландцев была настроена категорически против британского военного присутствия и называла его «оккупацией»; антипатия к англичанам в обществе усугублялась еще и тем, что иностранные военные оказались весьма привлекательными для исландских девушек.

35

Летом скотина в Исландии постоянно находится на пастбищах, лишь по осени ее загоняют в помещения.

36

Обыгрывается немецкое название книги Ницше «Also sprach Zaratustra».

37

Это имя можно истолковать как исландское словосочетание «ei vís» – «не уверена».

38

В середине XX века особенности телефонных линий позволяли слушать чужие разговоры, сняв трубку телефона в своем доме. «Старый сельский телефон» в исландской культуре стал символом тесного замкнутого общества, где все сплетничают друг о друге.

39

Спренгисанд – песчаная пустыня на Восточном высокогорье Исландии.

40

От норв. jente – «девочка, девушка».

41

Усадьба Гамсуна.

42

Аллюзия на персонажа романа Х. К. Лакснесса «Салка Валка».

43

Аллюзия на поэта Йоуна ур Вер (1917–2000), основное место работы которого много десятилетий было в городской библиотеке Коупавога (город-сателлит Рейкьявика), а также и других исландских писателей, работавших библиотекарями.

44

Аллюзия на эпизод из древнеисландской «Саги о названных братьях», в котором главные герои – побратимы Тормод Скальд Чернобровой и Торгейр Хаварсон отправились в горы собирать дягиль. Под Торгейром осыпался грунт, и он повис над пропастью, держась за стебелек дягиля, но, даже будучи в таком положении, находил в себе силы разговаривать и шутить.

45

Скрытая цитата из народного стихотворения о ржанке: «Ржанка прилетела, чтоб прогнать снег…».

46

Торри – месяц традиционного исландского календаря, длящийся с середины января до середины февраля; считается самым лютым зимним месяцем.

47

Несмотря на то что в Исландии господствует метрическая система, у рыболовов по сей день принято измерять вес пойманных рыб в фунтах.

48

«Юлий Цезарь» У. Шекспира цитируется в переводе М. Зенкевича (цит. по: Шекспир. Полное собрание сочинений в 8 томах. Т. 5. М.: Искусство, 1959. С. 231).

49

Снятое молоко.

50

Исторический квартал в центре Рейкьявика.

51

От франц. Impasse – «тупик».

52

Современно и несовременно (франц.).

53

В XX веке в Исландии долгое время не было собственных журналов, посвященных модам и рукоделию, и исландские домохозяйки выписывали дамские журналы из Дании, от которой Исландия была зависима до 1944 года; знание датского языка, полученное в школе, позволяло им без труда читать такие журналы.

54

Закон о часах бодрствования (исл. «vökulögin») – закон, принятый исландским альтингом в 1921 году, регулирующий время работы и сна на рыболовецких траулерах. До его принятия никаких регламентаций в этой сфере не существовало, и матросы на траулерах могли работать сутками без перерывов, особенно при богатых уловах. (Само промышленное рыболовство с помощью траулеров появилось в Исландии около 1900 года.)

55

Имеется в виду крупная норвежская газета «Афтенпостен».

56

Тоумас Гвюдмюндссон (1901–1983) – исландский поэт, вошедший в историю литературы своими стихами о Рейкьявике.

57

Переделка известной цитаты из стихотворения Торстейна Эрлингссона «Как радостно было детство наше».

58

«Смерть империализму!» (дат.)

59

«Смерть империалисту!» – «Смерть его дочери!» (дат.)

60

На зиму эта птичка улетает из Исландии в тропики.

61

«Мистер Гримсон создал абсолютно блистательный тоталитарный ад принужденного смеха…» (англ.)

62

В Исландии в XX веке женский национальный костюм часто использовался в качестве праздничной одежды.

63

Имеется в виду картина американского художника Джеймса Макнила Уистлера (1834–1903).

64

Родственники коллаборационистов (франц.).

65

Гвюдмюнд Камбан (1888–1945) – ислансдкий писатель, драматург, долго живший в Дании, писавший по-датски. В последние дни перед окончанием Второй мировой войны члены датского движения сопротивления обвинили его в пособничестве немецким оккупационным властям и застрелили.

66

В сельской Исландии существует обычай называть баранов-производителей в честь крупных зарубежных политиков.

67

Площадь в центре Рейкьявика, возле которой находятся здание парламента и главный собор.

68

Цитата из стихотворения Хатльгрима Пьетюрссона (1614–1674), ставшая в исландской культуре крылатой.

69

Тезис известного французского литературоведа Ролана Барта, изложенный в статье «Смерть автора» (1967). Он подразумевает прежде всего то, что в литературе рубежа XX–XXI веков понятие «авторство» перестает быть наиболее важным.

70

Крупный исландский художник XX века (1904–1972), больше всего прославившийся своими картинами, изображающими сельские работы или рыбаков на море.

71

Имеется в виду деятельность барана-производителя.

72

Зима 1918 года.

73

Поэтическое олицетворение Исландии. Горянка и Духи страны часто фигурируют в исландской патриотической поэзии.

74

Уменьшительное от имени Гвюдмюнд.

75

Британское онкологическое общество (англ.).

76

Аллюзия на строку из патриотической песни на стихи Йоунаса Хатльгримссона «Белый, заснеженный берег, Исландия, милая матерь!» («Ísland farsælda Frón»).

77

Европейских норок завезли в Исландию в 1930-х годах, чтобы разводить на мех. Однако сбежавшие с ферм зверьки быстро снискали себе славу вредителей и разорителей птичьих гнезд.

78

Это… (норв., дат.)

79

Я… (норв., дат.)

80

Необъезженная, неприученная к езде лошадь.

81

Предатель родины (норв., дат.).

82

В делах поэтических остроумен, в делах политических недоумок (англ.).

83

Завещание Шекспира. Переводчик А. Величанский.

84

Речь идет о датском короле Кристиане Х, который правил в 1912–1947 годах и неоднократно приезжал в Исландию.

85

Квартал (и холм) в Рейкьявике недалеко от центра.

86

Сорт голландских сигар, продававшийся в табачной лавке на Эйстюрстрайти в первые десятилетия XX века. Назван в честь депутата Альтинга, преподавателя классических языков и писателя Бьяртни Йоунссона (1863–1926).

87

Величайший исландский поэт XIX века (1807–1845).

88

Крупнейший деятель исландского национально-освободительного движения XIX века (1811–1879). Йоуну Сигюрдссону установлен памятник напротив здания парламента Исландии.

89

«Прошу знакомиться: мой ассистент мистер Расскиннсон» (англ.). «Фамилия» в этой реплике произведена от исландского слова «rasskinn» – «ягодица».

90

Да, точно (нем.).

91

Фьорд к северу от Рейкьявика.

92

Одно из первых увеселительных заведений в Рейкьявике.

93

То есть «Остров Гардара» – так назвал Исландию один из ее первооткрывателей Гардар Сваварсон.

94

Гора через фьорд от Рейкьявика, она является неотъемлемой частью городского пейзажа исландской столицы.

95

Герой «Саги о Ньяле». В саге есть эпизод, в котором Гуннара, засевшего в своем доме, осаждают враги, и он в одиночку отбивается от них своим оружием – алебардой.

96

Герой одноименной саги, долгое время проживший в изгнании.

97

Наш милый гей Гардар Хольмстейн (нем.).

98

Древнескандинавское название индейцев; встречается в «Саге об Эйрике Рыжем».

99

От дат. skuespil – спектакль.

100

Целый любовный акт (дат.).

101

Озеро Миватн находится в Южной Тингэйярсисле.

102

Тингэйярсислы две: Северная и Южная.

103

Крупная датская газета.

104

Кстати (дат.).

105

В Исландии о случаях смерти и похоронах объявляют по радио.

106

Уменьшительное от имени Тоураринн.

107

Название Украины часто употребляется в искаженном виде исландцами, малознакомыми с реалиями за пределами Скандинавии.

108

Городок в северной Голландии.

109

Так называемое «Американское радио» (Armed Forces Radio and Television Service Kefavik) – радиостанция, вещавшая для американских военных баз в Исландии. Именно благодаря этой радиостанции исландцы 1950–1960-х годов впервые познакомились с рок-музыкой. Работало с 1951 по 2006 год, когда военная база в Кеплавике была официально закрыта.

110

Существо из исландского традиционного фольклора: призрак младенца, которого вынесли в горы и оставили там умирать. Эти младенцы воют на пустошах по ночам, а также пристают к путникам с просьбой дать им имя.

111

Искажение стихотворения Хроульва из главы 21.

112

Популярная песня нью-орлеанского певца и музыканта Фэтс Домино (1928–2017), в 1955 году выпущенная на пластинке миллионным тиражом.

113

Йоуханнес Свейнссон Кьярваль (1885–1972) – крупнейший исландский художник XX века. Существенную часть его творческого наследия составляют горные пейзажи.

114

Эта крылатая фраза действительно нередко приписывается Сталину, но на самом деле ее автором является немецкий публицист Курт Тухольский (1890–1935) или Э. М. Ремарк.

115

Известный эпизод в истории рабочего движения в Исландии. «Белые» – уничижительное название (по аналогии с белогвардейцами в Гражданской войне в России) добровольных помощников полиции в схватках с бастующими рабочими.

116

Исл.: «Gúttóslagurinn». Событие из истории исландского рабочего движения: масштабная драка рабочих с полицией 9 ноября 1932 года в центре Рейкьявика, возле Дома тамплиеров (это здание имело прозвище Гуттоу). В этот день в том здании проходило заседание мэрии, где рассматривалось предложение понизить заработную плату на муниципальных рабочих местах, созданных с целью противодействия безработице, что вызвало протест жителей города, переросший в драку. В результате это предложение было снято с рассмотрения.

117

Неологизм Хроульва, ироническое переиначивание словосочетания «крепкие хозяева».

118

Представитель власти в хреппе – наименьшей территориальной единицы в старинном административном делении Исландии.

119

«Цена коровы» – устойчивое понятие в исландской экономике.

120

Аллюзия на роман Лакснесса «Герпла» (Gerpla, 1952), источником вдохновения для которого послужила древнеисландская «Сага о названных братьях». Один из главных героев саги и романа – Тормод, ставший придворным скальдом норвежского конунга Олава Трюггвасона. (На русский язык переводился лишь небольшой фрагмент этого романа Лакснесса.)

121

В Исландии принято порой сокращать второе имя до одного лишь инициала.

122

Вид сдобы, который обычно подается к кофе, продолговатой формы, вкусом и способом приготовления напоминающий пончики.

123

То же, что и альвы. (По другим сведениям – близкородственный вид сверхъестественных существ.) Согласно фольклорным текстам XX века, они придерживаются доиндустриального образа жизни и скептически относятся к техническим новшествам.

124

Бастер Китон (1895–1966) – американский актер и режиссер, один из знаменитейших комиков немого кино; наиболее узнаваемой его чертой на экране было «каменное» выражение лица.

125

В именах Гвюдйоун, Гвюдмюнд и прочих первый компонент созвучен исландскому слову «guð» – «бог».

126

Существо из исландского фольклора: чудовищный призрак быка, преследовавший хуторянина Торгейра и его потомков.

127

Из стихотворения Байрона «Поражение Сеннахериба». Цит. в пер. А. К. Толстого. Перевод этого стихотворения на исландский язык принадлежит поэту Маттиасу Йокумссону (1835–1920), автору гимна Исландии, который был пастором и перевел на исландский произведения многих скандинавских и других европейских поэтов, в том числе несколько трагедий Шекспира.

128

Вымышленная цитата.

129

Район города Акюрейри – «столицы» северной части Исландии.

130

Старый ресторан в центре Рейкьявика.

131

Праздник, посвященный скорому окончанию зимы, не имеющий фиксированной даты (обычно отмечается в конце февраля), отмечается застольями с традиционными исландскими мясными продуктами, концертами и развлечениями.

132

Резервуары с горячей водой в Рейкьявике; после реорганизации системы горячего водоснабжения в исландской столице превращены в выставочное пространство.

133

Чертовски красивая речь (швед.).

134

Оригинальное название – «Kaupakonan hans Gísla í Gröf». Песня исландского певца Хёйка Мортенса (1924–1992), впервые представленная публике в 1955 году и по сей день не теряющая популярности.

135

Исландская фирма по производству электроприборов. В наши дни она переключилась с производства на импорт.

136

Уменьшительное от имени Лаурус – Лалли.

137

Милый и уютный (англ.).

138

И не на что глядеть теперь луне, / Взирающей с небес. (Перевод Мих. Донского.) Цит. по: Шекспир. Полное собрание сочинений в 8 томах. Т. 7. М.: Искусство, 1959. С. 232.

139

Названия этих вымышленных печатных органов отсылают к названиям действительно существовавших исландских газет: «Народная воля» («Тьоудвильинн») и «Утренняя газета» («Могрюнбладид»). Последняя выходит по сей день и не всегда придерживалась ярко выраженной консервативной точки зрения.

140

Аллюзия на песню Элвиса Пресли «Голубые замшевые туфли» («Blue Suede Shoes»).

141

Аллюзия на актуальные проблемы Восточной Исландии в годы написания романа: в начале XXI века действительно возникла идея строительства в тех местах такой гигантской плотины и электростанции с целью вырабатывать электричество на экспорт. Строительство велось несколько лет, до 2006 года, и вызывало мощный протест у экологов-активистов в Исландии и по всей Европе, так как подобные масштабные строительства на высокогорье наносили ущерб экосистеме.

142

Государственное страхование, и это… (дат.)

143

По исландскому традиционному календарю – месяц, следующий за торри.

144

Альянс Народной партии и Партии прогресса на парламентских выборах в Исландии в 1956 году, созданный с целью не дать пройти в правительство Партии независимости (крупнейшей консервативной партии Исландии) и расторгнуть оборонительный союз с США. Эти партии договорились между собой не выставлять кандидатов друг против друга в одном и том же округе.

145

Так прозвали Бродвей из-за яркой освещенности в ночное время.

146

Марк Ротко (1903–1970) – художник, работавший в стиле абстрактного экспрессионизма; многие его картины представляют просто сочетание полей разных цветов.

147

Название крупнейшего ледника на Восточном высокогорье Исландии.

148

Гомосексуальность (фарер.).

149

«Баклан» (дат.).

150

Песня на известные в Исландии стихи поэта Стефауна Оулавссона (1619–1688). (По-исландски первые строки звучат: «Björt mey og hrein / mér unni ein / á ísa köldu landi».)

Content

Хатльгрим Хельгасон
Автор Исландии

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Послесловие

Автор

Примечания