Лукаш Орбитовский

Счастливая земля

Łukasz Orbitowski

SZCZĘŚLIWA ZIEMIA

Szczęśliwa ziemia © 2013 by Łukasz Orbitowski.

© В. Кумок, перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Это книга для моих лучших друзей:

Ярека, Лешека, Лукаша, Миколая, Павла,

Петра, Пшемека и Томека.

Спасибо, что вы есть.

Глава первая

1

ВТОРЫМ ИМЕНЕМ моей матери было Бешенство. Мы жили вместе, когда я начал слышать.

Я долго просил ее, чтобы она отвела меня к врачу. Она сама засунула мне пальцы в уши. Сказала, что все в порядке и надо быть мужчиной. Маленький мужчина – все равно мужчина. А потом выкрутила мне ухо.

– А врач всадит тебе туда иглу, – услышал я. – Вот тогда будет по-настоящему больно.

2

Говорят, что правду и удачу можно найти лишь в больших городах, но я очень долго не представлял себе жизни кроме как в Рыкусмыку. А вот мама хотела бы уехать. В Легнице меня пугали длинные ряды огромных каменных зданий. Приезжая туда, я высматривал тех гигантов, что живут внутри них. Вроцлав – где мы бывали редко – состоял для меня из зоопарка, иногда – парка аттракционов, мороженого близ Центрального рынка и кинотеатра со старыми рисованными диснеевскими мультиками. После сеанса я садился в автобус и был рад, что возвращаюсь домой. Именно поэтому я никуда не ездил и на каникулы. Рыкусмыку давал мне все, что было нужно.

Кроме тишины.

На Замковой площади, за автобусной остановкой, находился рыночек, где каждый день продавалось что-то новое. В понедельник – цветы, во вторник – животные, в среду – одежда, в четверг – автомобили, и так до воскресенья, когда торговали контрабандой – цветные зажигалки из Германии, русские электронные игры с волком или подводной лодкой, одежда для рабочих и футболки с Сандрой[1]. Больше всего на свете я мечтал, чтобы у меня был маленький калькулятор, такой округлый и красно-белый, как футбольный мяч. Мама даже дала мне на него деньги, которые я немедленно спустил в автоматах. Калькулятор я нарисовал себе сам, в тетради по математике.

Рынок тогда был очень потрепанным, а хуже всего выглядело здание городской рады, выстроенное после войны. Казалось, что оно разваливается от жалости к судьбе этих каменных зданий, избитых, будто те хулиганы, что с утра до ночи гуляли в «Ратуше». Высоко над лысеющими крышами торчала Стшегомская башня, близ которой стоял наш дом. Мимо бежала Старомейская улица с парикмахерской и магазином игрушек, в ее торце стоял закрытый кинотеатр и дом культуры, где работала мама. Если идти прямо, то скоро можно было выйти из Рыкусмыку на поля, и тогда передо мной открылась бы шапка леса, скрывающая затопленный карьер. Направо гравийная дорога с тополями по обеим сторонам вела в кузнечные мастерские, а поворот в другую сторону приводил в парк с прудом, полным уток с радужными головками. Была там и небольшая игровая площадка – качели из бревен и шин на цепях. Чуть дальше бежала речка, а перед ней, на небольшом холме, стоял скелет бетонного дота, приглашающий поиграть в войну. На другой стороне речушки разрастались новые кварталы. Люди, что там жили, казались столь же чужими, как какие-нибудь варвары, что украшают татуированные лица костями врагов.

Будто бы именно там однажды изнасиловали какую-то женщину, приезжую. Никто не знал, зачем она приехала – сняла комнату на частной квартире и целыми днями крутилась вокруг замка. И кто-то напал на нее, сразу за рекой. Она заявила в полицию, но тут же забрала заявление, утверждая, что все произошло по ее согласию. А потом уехала. Я был совсем маленьким, когда случайно услышал эту историю, а взрослые отказались объяснить мне то, чего я тогда не понимал.

С другой стороны городка располагался еще один парк, побольше размером и менее ухоженный. Там стоял Собор Мира, гордость Рыкусмыку, построенный без единого гвоздя после Тридцатилетней войны, символ примирения между католиками и протестантами. Можно было зайти в соседний дом и попросить пастора, и тот открывал собор и запускал запись, рассказывающую об истории этого места, Бога и Рыкусмыку. Местом игр нам служил разрушенный дом, в котором до войны находилась кофейня. А за забором и улицей были уже только пути железной дороги да артель инвалидов «Инпродус». Я представлял себе, что там производят людей без рук и ног, а потом рассылают их поездами туда, где они нужны.

А еще у нас был замок. Замок был самым главным. Располагался он между рынком и Замковой площадью, на выветренном холме; замок цвета песка, так что он ассоциировался с одним из Пястов, который наверняка когда-то в нем жил. Построил его князь Радослав из Чехии. Посещали замок короли, посещала Марысенька[2]. В девятнадцатом веке замок стал тюрьмой, а через сотню лет – лагерем принудительного труда, что некоторые из нас еще помнят лично. Может быть, именно из-за этой памяти и замуровали все входы в него да позабивали окна на нижних этажах. И все же я сам видел свет на его башне.

А ночью из чрева замка доносились крики, смех – и звуки иного рода, которых я по малолетству не мог понять.

3

Мать была очень красива. Однажды я взглянул на себя в зеркало нагишом. У меня был впалый живот с неглубоким пупком и маленькие глазки, разделенные длинным носом. Я пошел к маме и спросил, отчего она мне не сказала, что она не моя мать. У красивой женщины не может быть такого уродливого потомства, хотел я добавить, но получил затрещину.

4

Наши первые игры были связаны с замком. Трудно сказать, сколько нам было лет – может, восемь, может, даже меньше. Взрослые говорили, что там опасно и что можно свалиться, я слышал о лабиринте без выхода и мальчике, который попал туда когда-то и блуждает там до сих пор, хотя давно уже и вырос. Но мы, понятно, знали лучше.

Кажется, это Тромбек нашел вход – дерево и сук, ведущий к самому окну на втором этаже. Мы ходили туда все впятером не реже раза в месяц. Летом даже чаще. Я соскальзывал с ветки прямо в холод, на мусор и стекло. Уходящий вниз коридор не пропускал света вообще. Мы опирались на каменный парапет. Каждый пытался шутить, чтобы добавить смелости себе и другим. Испытание всегда выглядело одинаково и кончалось всегда одинаково. Кто дальше всех войдет в темноту? Дойдет ли кто-нибудь до конца этого коридора? Сикорка утверждал, что там внизу есть подземное озеро, но не мог объяснить, откуда он это взял.

Зажигалку я держал через тряпку или перчатку, чтоб не обжечь ладони. Шел близ стены. Оглядывался назад, на уменьшающийся светлый прямоугольник, на четыре озабоченные тени. Я считал, и они тоже считали. Считали шаги. Ногу я ставил осторожно, разбрасывая обломки носком ботинка. Становилось все темнее и холоднее. Приходили мысли о мальчике, что живет в подземельях, об озере, полном чудовищ, о бандитах, что устроили там свой схрон. Окно становилось все меньше, я шел все медленней и в какой-то момент поворачивался и бежал со всех ног назад с громким криком. И стыдно не было, потому что все так делали. Если я проходил больше шагов, чем кто-то смог пройти до меня, то DJ Кривда выцарапывал рекорд на стене. Если нет, то не выцарапывал.

А потом мы шли на опустевший уже рынок и усаживались на длинных столах. Рассказывали друг другу, что мы еще совершим, как будет здорово, когда наконец доберемся до низа, пересказывали друг другу разные истории, связанные с замком. Что-то живет, что-то ждет. Замок был нашей первой игрой. Оказался и последней.

5

Мы занимали квартиру на Средней, недалеко от маленького рынка. Вход был со двора, где расправлял свои ржавые плечи турник, на котором выбивали ковры. В окнах, под которыми лежали горы щебня, висели выцветшие занавески.

У меня был свой угол, но настоящим источником радости была комната мамы. Она запретила мне туда входить, но с раннего детства я целыми днями оставался один и мог делать все, что захочу. Я прыгал по огромной кровати и листал женские журналы. Мне казалось, мамин туалетный столик растет сам по себе, вроде собора, что достраивается веками. Тогда я не использовал бы такого сравнения, конечно. У меня было иное сравнение, связанное с зеркалом, что стояло запыленным, кроме центральной части, в которую смотрелась мама. Я представлял себе, что смотрю на мир через окно, усыпанное черным снегом.

А рядом лежали сокровища: чашка, полная клипс, брошек в виде насекомых, кусочков черепашьего панциря на шнурке. Я наносил на лицо боевую раскраску мамиными тенями и карандашами. Обвешивался бусами. Склеенные липкой лентой тюбики помады изображали патронташ. Я нацеливался феном в зеркало и говорил: «Сдохни».

6

Бомбочки, как ничто иное, подходили Сикорке. Не помню, были мы знакомы с ним раньше или в первый раз увиделись на свалке. Помню, что он копался в каждой мусорке, не пропускал ни одной. Часто обшаривал двор нашего сельпо, «Сполэм», на Школьной улице. Ранец его вечно был полон пустых аэрозольных баллонов. Сикорка заявлял, что на свалках всякое может случиться, а запас карман не тянет.

Как-то раз мы пошли на свалку, а он уже был там, король цветных дюн. Поджег гору мусора и стоял, руки в брюки, будто глядел на пылающий город, только что им завоеванный. С серьезным лицом. Мы подошли, и Тромбек спросил у Сикорки, что тот, собственно, делает. Сикорка посоветовал спокойно подождать, ну мы и стояли, смотрели на огонь. Мусор горит не так, как что-то другое, – огонь задыхается, не достигает полной силы, лишь изредка высовывает синий язык над закопченными краями.

И действительно, взрывов стоило подождать. Аэрозоли взрывались одна за другой, разбрасывая мусор, а лицо Сикорки светилось восхищением. Обычно-то он редко улыбался. Мы сразу же разбежались в поисках новых баллонов. Сикорка был прав, найти их было непросто. Я нырял за ними в мусор. Хотел принести больше остальных. Никто не хотел, чтобы этот вечер кончился, и все поздравляли Сикорку с блестящей идеей. Мы долго разводили огонь, потом напряженно ждали грохота и необычайного вида горящей бумаги, медленно опускающейся с темнеющего неба.

И мы начали туда возвращаться, к отчаянию Сикорки, который уже тогда ценил одиночество. Раскладывали бомбочки хитрыми способами, старательно разводили огонь так, чтобы последовательность взрывов была максимально зрелищной. Несколько раз мы теряли контроль. Огонь становился метровой стеной, видной издалека. Однажды я понял, что огонь везде вокруг нас. Мы бросились наутек, а вокруг нас стреляли бомбочки, как будто мы прорывались через минное поле.

У нас был самый настоящий враг. Пан Герман искал на свалке выброшенные сокровища, потом грузил их на тележку и тянул в свою хату за городом. Он выследил нас и начал преследовать. Залегал в засаде и выскакивал из укрытия. Рассчитывал застать нас врасплох, но его присутствие выдавала тележка, стоящая за сеткой. Мы со смехом разбегались, каждый в свою сторону, а пан Герман только дергался, будто пес на короткой цепи.

7

Через год-другой мать все же отвела меня в районную поликлинику на Монюшко.

Она крепко держала меня за руку и все время повторяла, что никто мне больно не сделает, а если и сделает, то я сам этого хотел. Переживала о чем-то своем и отстраненно тянула меня через весь Рыкусмыку.

Поликлиника размещалась в длинном одноэтажном здании, запах внутри подавлял. Мы уселись в зеленоватом коридоре. С плакатов на стенах на меня смотрел грустный карапуз под угрозой рахита; его старший товарищ пил молоко и отправлялся в детский сад, а Тромбек, ждущий с отцом своей очереди, был удивительной смесью их обоих. Он сидел напротив меня, придавленный красной рукой папы, и болтал ногами. Потом исчез в кабинете – к сожалению, слишком ненадолго. Подошла моя очередь.

Я очень боялся, что врач вставит мне в ухо иглу. Но этого не случилось. Он лишь поковырял ваткой, посветил внутрь, вынул черный аппаратик и с минуту что-то делал с ним близ моего уха.

– Слух обычный, – сказал он. – Я давно не видел настолько чистых ушей. Если вы хотите моего честного мнения, то я бы советовал пойти к другому врачу, – добавил он, со значением постукивая себя по лысине.

8

На кладбище, под вечер, мы играли в прятки. Дети из других городков наверняка не смогли бы этого понять. Но мы боялись коридора в замке, и на могилы нам страха не осталось.

Кладбище закрывали в восемь вечера. Вскоре после этого мы перебирались через стену. Мы тянули спички, и тот, кто вытягивал короткую – странно, но чаще всего это оказывался Блекота, – становился лицом к двери часовенки, а четверо остальных неслись к заранее присмотренным местам. Я забирался на клены и каштаны так высоко, как только мог, а потом так крепко прижимался к ветви животом, как будто хотел стать ее частью.

Вдобавок DJ Кривда научил меня, как вламываться в большие склепы. В этих случаях я закрывал за собой решетчатые двери и съеживался в уголке, прикрывая рот рукой. Или бежал как можно дальше, чтобы спрятаться за какой-то непримечательной декоративной стенкой. Наступала тишина. Мы искали, нас искали.

Мне так никогда и не хватило смелости спрятаться в могиле. Это сделал Тромбек, причем, к несчастью, именно когда я водил. Я стащил DJ Кривду с крыши часовенки, обнаружил в огромном дупле Блекоту и треснул по уху Сикорку, что задремал за каменным ангелом. И только Тромбека я никак не мог найти. Я двинулся наверх, к концу аллейки, где росла высокая трава и покрывались трещинами заброшенные могилы. Шел я на нервах, потому что мне уже все надоело и хотелось домой. И вдруг в мою сторону двинулся кусок надгробной плиты. Я орал до тех пор, пока не увидел, как из ямы сверкают веселые глаза Тромбека. Он прекратил смеяться только тогда, когда я ему врезал, и мы покатились, сцепившись, назад, в сторону часовни.

И еще раз мы стали свидетелями чего-то необычного. Услышали такие стоны, которые могут издавать только души в аду. Из-за потрескавшегося надгробия взметнулась черная шевелюра. Мужчина заметил нас и сбежал, подтягивая джинсы. На могиле лежала девушка в спущенных до колен брюках и измятой блузке. Плакала; но когда мы спросили, не помочь ли ей, нашла свою обувь в траве и тоже сбежала.

Я любил разглядывать снимки и придумывать истории умерших. Те, чьи могилы стережет крест, соображал я, попали на небо. А те, у кого памятники пусты, – в аду. А еще я вычитал год рождения из года смерти. И таким образом заметил, как много молодых женщин умерло в Рыкусмыку.

9

Словно проклятья, изрыгаемые человеком с перерезанным горлом. Словно звук лица, разбиваемого о стену. Вой избитого пса. Стон вьючного животного, которое вот-вот рухнет наземь. Вот что-то наподобие этого.

Я сперва думал, что это мертвые зовут меня, но мама сказала, что мертвых нет. Бешеный голос, сперва еле слышный, усиливался год от года. Раз это не мертвые, подумал я, значит, меня зовут живые, которым это нужно. Я обошел кирпичный дом на Средней – серое здание с отваливающимися водосточными трубами – и пробрался на чердак. Я бродил среди перевернутых кресел в неработающей части детского сада. Все впустую. Каждый звук усиливается, когда приближаешься к его источнику, – здесь не так. Везде было одинаково страшно и тихо/громко.

Я взял с собой хлеб и сотенную бумажку с портретом Варынского[3] и сбежал. И остановился только в полях по дороге в Мыслибуж. Звук был чистым и громче, чем раньше. Я прижал ладони к ушам. Ударил себя камнем по голове. Я мог поклясться, что за мной стоит орущая толпа, хотя там не было никого. «Где вы находитесь? Зачем вы это делаете?» – спрашивал я. Сейчас-то мне известно, что мир никогда не отвечает. У него свои песни. Одну мне довелось услышать.

Словно стук тел, падающих в мокрую яму. Словно танк, едущий по костям. Вой матери, чьих детей распотрошили живьем. Вот что-то наподобие этого.

10

Велосипеды означали свободу. Мать позволяла мне ездить только по парку, но никогда не интересовалась, куда я исчезаю на целые часы. Так что мы встречались в парке, под скелетом дота, и отправлялись в дальние экспедиции. У всех были «Вихри-3», только у меня был кремовый трехскоростной «Юбиляр», ибо только я слышал то, что слышал.

Летом мы ездили на затопленный карьер, несли велосипеды по узкой тропинке на известняковых скалах, высоко над твердым зеркалом воды. Купались голыми. Потом я злился на солнце, потому что хотел поскорей обсохнуть. У DJ Кривды в камышах была спрятана удочка, но он никогда ничего так и не поймал. Может, потому, что ловил только на хлеб?

Мы уезжали все дальше и дальше, руководствуясь дорожными знаками – столько-то до ближайшего населенного пункта. Мыслибуж, Болькув, Валбжих. Машины на полной скорости пролетали мимо нас, злобно гудя. Мы срезали дорогу через лес и поддерживали друг друга, когда дорога становилась слишком тяжелой или когда мы теряли направление. Однажды мы добрались до самой Легницы, и каждый заказал по порции мороженого со взбитыми сливками. Блекота оставил деньги дома; мы заплатили за него. Ели медленно, пьяные от победы и тайны. Никто не знал, где мы и что делаем. Эти минуты были только нашими.

На волне этой победы мы решили взять Вроцлав. Ну, не так уж он и далеко? Мы выехали сразу после завтрака, и все шло хорошо, пока мы не добрались до старой, немецкой еще, автострады, где на серых плитах подпрыгивала машина за машиной. Оставалось только грустно смотреть, как на дальний берег, оказавшийся слишком далеким. Тромбек сказал, что ничего страшного, он все равно когда-нибудь уедет. Во Вроцлав и еще дальше. Объедет весь мир, чтобы только не возвращаться в Рыкусмыку.

Мы догадывались, в чем тут дело. Домой возвращались в молчании.

11

У матери было много мужчин. Надолго не задержался ни один. Некоторые ошибочно ее оценивали. Считали, что одинокая женщина с ребенком нуждается в новой семье. Но мама желала жить в большом городе, мечтала о кафе и отелях; она задыхалась в Рыкусмыку. Сидела в «Ратуше», ловя взглядом некоторых приезжих. Раз в неделю она ехала в Легницу и не возвращалась оттуда на ночь. Но мужчины сбегали, в испуге от ее ярости и сладости, что сливались в единую подземную реку.

Она могла быть милой и доброй целыми неделями. А потом взрывалась гневом по ничтожному поводу. Как-то раз, когда я капризничал за столом, запихала в себя мой обед, свой обед и все, что нашла в холодильнике. Это случилось мгновенно. По ее подбородку стекал суп. И она сказала, что не голодна – просто несчастна.

Помню матовое стекло двери в ее комнату, озаряемое изнутри свечами. Она расставляла их на полу. Как-то раз один из ее любовников голым телом плюхнулся в огонь. Помню, лил ему на задницу холодную воду.

Когда мне было десять лет, появился полонус, эмигрант-американец. Он родился в Валбжихе, рос в Рыкусмыку, счастливая судьба забросила его за океан и вручила пачку зелени. Курсировал между Польшей и Нью-Йорком, познакомился с матерью, и они влюбились друг в друга насмерть. Она стала еще красивее. Зажигала свечи и ждала гостя. Записалась на курсы вождения и обещала, что покажет мне Америку. В рекламных целях рассказывала, что у меня будет, когда мы там поселимся. Пистолеты в кожаной кобуре. Космические корабли из «Звездных войн». Трансформеры. Компьютер «Коммодор» и кассеты с играми. Даже у DJ Кривды не было таких, хотя его отец постоянно ездил в Германию.

Как-то вечером мама зажгла свечи, но полонус не пришел. Я услышал звук пробки, вылетающей из бутылки. Заглянул в ее комнату. Мать лежала на полу. Из расстегнутой блузки торчал краешек соска. Она пела:

Уничтожим всех людей, всех людей, всех людей,

Пусть придется потрудиться, уничтожим всех людей.

Спровоцируем Создателя, Создателя, Создателя,

Пусть устроит страх и трепет, спровоцируем его!

Мои уши почти одновременно обрели слух. Скрежет, раньше бывший дальним зовом, зазвучал явственней. Я даже различал отдельные голоса. На крышах лежал снег.

12

У меня было много сокровищ. Часы, найденные на свалке, камень со следом раковины, похожим на бородатое лицо, шарики для подшипников, что выносили из кузнечных мастерских. Самым ценным из всех был гвоздь из Собора Мира. Собор, возведенный без единого гвоздя, все же нуждался в стали, чтоб простоять века. Тромбек украл у отца молоток, отвертку и долото. Мы пошли в парк. Было утро субботы.

Мы выбрали стену с обратной стороны от дома пастора. Там никто никогда не ходил. Мы тщательно проверили – в досягаемости руки не было ни единого гвоздя. DJ Кривда сказал, что в этом ничего странного, потому что в эту игру играли еще наши прадеды. Гвозди мы найдем выше. Так он сказал и, словно обезьяна, начал карабкаться по толстым бревнам. Залез метра на три. Мы бросили ему долото, потом молоток. Он спрыгнул, держа в зубах здоровенный ржавый гвоздь, потом дал нам всем его подержать. После него влезли Сикорка и остальные. Блекота приклеился к стене собора, словно неудачливый паук, у которого оторвали четыре ноги. Поддевал металл долотом, делая из молотка рычаг, упало долото, упал молоток, упал и Блекота. Но свой гвоздь он получил.

Пришла моя очередь. Я не смотрел вниз. Начал ковыряться близ ржавой шляпки. Понемногу вырывал металл у дерева и знал, что это буквально вопрос минут. Но тут DJ Кривда зашипел, что мне нужно торопиться, ибо пастор идет в нашу сторону. Друзья нервно поглядывали в сторону кустов. Я дернул еще несколько раз и спрыгнул без гвоздя.

Мы сбежали все, но стыд преследовал только меня.

Той ночью я не мог уснуть. Взял хлебный нож и тихо смылся из дома. Мама спала пьяная, а парк вспухал звуками ночи. Ожили духи. В кустах таились тени, скрещивая когти на худых коленях. Собор Мира тогда еще не был подсвечен. Я взобрался на ощупь и нашел свой гвоздь. Дерево долго не хотело отдавать его мне, и я выщербил нож. И наконец он был у меня в руках – теплый, как клык громадного зверя, которого я убил своими руками.

Возвращаясь домой, я избегал аллей. В кустах наткнулся на бандита, шестнадцатилетнего Вильчура, увлеченного расстегиванием лифчика у какой-то пьяной девушки. Он заметил меня, крикнул, потянулся за камнем, но пока бросил – я уже был далеко.

13

Классе в восьмом я спросил про отца. Скорей всего, спрашивал и раньше, но не помню. Раз в месяц приходили переводы на почтовых бланках, заполненные квадратным почерком. Мать всегда хватала их первой, чтобы я не подсмотрел адрес и фамилию. В Рыкусмыку все знали всех.

– Было дело, давно уже, – ответила она мне как мужчине. – Мимолетное приключение, наверняка страшное, а может, и забавное. Но удачное, потому что ты плод этого приключения. Я рада, что ты есть на свете, и рада, что мы остались вдвоем.

Я не дал ей уйти от ответа и повторил свой вопрос. Она выдохнула сигаретный дым мне в лицо.

– Выйди из дома, – услышал я. – Посмотри на стену, на потек мочи на стене, на человека у этой стены. Это и будет твой отец. Не ищи.

14

Отец DJ Кривды ездил в Германию и привозил сыну пластинки. В те времена пластинка с Запада была чем-то необычайным. У нас были свои ситец и бусы, как у индейцев.

DJ Кривда жил в двухкомнатной совсем рядом со мной. Он не любил этот город и часто обещал, что как только поступит в вуз, сразу переедет к какой-то тетке в Краков. Его трудно было понять. Мать не хотела, чтобы я вешал плакаты, даже у себя, а он мог. Был у него один с мускулистым варваром, ведущим победный бой на горе скелетов. И другой, где священника в кандалах преследовал рогатый гигант. Когда мы приходили в гости, всегда горела лишь одна небольшая лампа, а на окне стоял единственный цветок. Мы усаживались на пол. DJ Кривда включал проигрыватель. Мы сосредоточенно слушали; обложка диска гуляла по рукам, разжигая воображение. Одетые в черное музыканты напоминали богов подземелий. Трупы и замки, люди и чудовища – все это было как ворота в иной, лучший мир.

Грохот музыки захватывал нас всех, даже Сикорку, который сидел чуть поодаль и кивал головой, словно бился о невидимую стену и ему это очень нравилось. Рев вокалистов тянул нас в глубь самих себя и куда-то еще, гитары безумствовали, как огонь в деревянной церкви, гул ударных заставлял оцепенеть одни части тела и ожить другие. Мы все верили в то, что в этой музыке скрывается нечто большее, чем просто сердце и звук. Металл был больше, чем Рыкусмыку, а может, даже и чем Легница.

Потом каждый вынимал чистую кассету, купленную в пятницу на Замковой площади. DJ Кривда изображал, что злится. Говорил, что это его затруднит, что ему придется слушать одно и то же еще четыре раза. Но в конце концов он соглашался. Мы начинали разговор о том, кто что в последнее время слушал, какая пластинка лучше, а какая хуже, кто из вокалистов лучше всего орет. Сикорка все время напоминал, что надо говорить не «песни», а «произведения».

Дома я садился за стол, включал плеер, рисовал сперва эмблему, а потом обложку группы, в которой я когда-нибудь буду выступать. Сочинял список произведений и подписывал название фирмы, крупнейшей из тех, которые я знал. Абсолютно уверен, что все, кроме Сикорки, делали то же самое.

15

Как-то раз я увидел маму в состоянии пьяней обычного. Вечер был теплым, и мы задержались на свалке, глядя, как голубоватый огонек ползет под горами мусора к хитро уложенным бомбочкам. Я возвращался, пахнущий серой и счастьем; дверь оказалась закрытой, и пришлось подождать. Я слегка разозлился. Не знал, что делать. Мама ввалилась во двор с туфлей в руке.

Грозила небу кулаком и упала на капот автомобиля. Я завел ее домой. Со стыдом думал, что все соседи подглядывают за нами в замочные скважины. На кухне мама вынула бутылку и наполнила две рюмки. Мы уселись друг напротив друга. Я не знал, что должен сделать, но чувствовал, что если напьюсь, то потом пожалею. Мама протрезвеет и будет обижаться, что я не удержал ее. Так что я просто молчал, ожидая дальнейшего.

– Есть проклятое место. Настолько плохое, что даже Бог туда не заглядывает, – сказала она. – Там темно, грустно и плохо. Только люди об этом не знают. Думают, найдут что-то, какое-то солнышко. Хрен там, сыночек любимый. Один хотел бы женщин. Другой денег. Третий еще что-то, и каждый – прыг через рога, а рога острые, и даже если получится, догонят, достанут. Всегда будешь чувствовать их позади себя. Прикажут тебе вернуться. О да, каждый возвращается. За добавкой или за смертью.

Мои мысли кружили совсем в другом измерении. Я спросил, зачем она мне это говорит.

– Ты мой сын. Мир для тебя – слишком мало. Ты будешь ходить. Но туда не иди. Не ищи. И моли Бога, чтобы самому остаться не найденным. – Она понизила голос: – Он тебя хочет.

Я уложил ее спать и вернулся на кухню, где стояла бутылка водки и полные рюмки. Повертел свою в руках и вылил содержимое. Лег сам, но заснуть не мог. Тогда я вернулся обратно и вылил всю бутылку. Думал о том, что услышал, а мама пела во сне.

16

Я решил поискать отца. Поскольку мама всю жизнь работала в доме культуры, начал именно оттуда. Я ходил на рисование и танцы, приглядываясь к преподавателям. Кто из них? Наблюдал я и за техническим работником, паном Габлочяжем, пытаясь найти свои черты в его добром бездумном лице.

Я проник в отдел кадров и провел полдня среди картотек. Проверял, кто и когда устраивался на работу и когда увольнялся. Выписал себе пару фамилий. Покопался, оба не подошли. Зато наткнулся на несколько фотографий моей мамы, сделанных давным-давно за кулисами концертов, выставок и театральных представлений. Всегда с улыбкой, с сигаретой в мундштуке и остатками вина на дне бокала. Она напоминала мне капитана Корабля Дураков, что как раз собирается на покорение Островов Счастья. Не доплыла. Другие и вовсе утонули.

Дом культуры не принес ответа. Я перенес внимание на милиционера Кроньчака, у которого, по слухам, женщин было больше, чем у любого другого в Рыкусмыку. Каждое воскресенье он прогуливался в костюме с новой любовью под боком, а в будни влеплял конские штрафы всем, кому не везло в любви. Я крутился вблизи отделения. Выискивал взглядом его «полонез», пока Кроньчак не сообразил, в чем дело. Остановил меня и поинтересовался, не хочу ли я, случаем, хорошенько по шее? От испуга я выпалил правду. Он нахмурился, сказал, что это чушь, наорал на меня и прогнал. И я поверил ему, потому что он весь посерел и затрясся, а в его глазах повисли две тяжелые слезы. Милиционер Кроньчак не был моим отцом. И по какой-то причине очень об этом жалел.

Безумная Текла тоже искала своего папу, и я решил, что она могла бы помочь. Кто тебя делал, жилистая девочка, скажи мне. А когда скажешь, добавь, прошу, отчего у него не получилось. Текла была старше на десять лет и бесцельно таскалась по всему городку. Усаживалась на невысокой стенке близ замка, разговаривала сама с собой, а ее пальцы, все в дешевых колечках, вели друг с другом сложные состязания. Когда она была младше, каталась по земле. Говорили, что на спине у нее остались шрамы от битого стекла. Но лицо ее было симпатичным, веснушчатым.

Я нашел ее во дворе на Костельной, где она собирала ловушку для куницы. Сказала, что зверек приходит ночью и душит цыплят и что с этим надо что-то делать. Ловушка состояла из ремня, завязанного петлей, кирпича в качестве противовеса и приманки в виде кусочка сыра. Я объяснил, что меня мучает. В смехе Безумной Теклы прозвучало участие и доброта. Она предложила мне спрятаться вместе с ней и ждать. А ну как в ловушку вместо куницы попадется мой отец? Я не успел принять решение – во дворе нарисовалась мать Теклы, богачка Владислава, и забрала дочку домой.

После этой встречи я понял, что никогда не узнаю отца. Но еще немного пошатался по городу. Заходил в «Ратушу» или в бар на Монастырской, где по вечерам подрабатывал молодой бандит Вильчур. Так долго вглядывался в лица мужчин, что меня прогоняли. Тогда я садился на остановке, словно рассчитывая на то, что папа однажды вернется.

Что случилось бы, если б я его нашел? Ничего особенного. Как-то так я себе это представлял: подхожу к человеку и попросту спрашиваю: «Это ты мой папа?» И он даже не успевает ответить, как я вижу ответ в его испуганных глазах. И тогда я говорю, что пусть не беспокоится, я сейчас уйду и никогда больше не вернусь. Скажи мне только одно, папочка. Почему я слышу то, что слышу? Почему оно так страшно скрежещет и даже сон не дает мне отдыха? А когда ответишь, то хотелось бы еще услышать, как с этим справиться. Дай мне лекарство. И если ты это сделаешь, то никогда больше меня не увидишь.

Но я никому этого так и не сказал. Я все же был не дурак и начал подозревать, что мой отец живет где-то далеко, а в Рыкусмыку появился лишь случайно.

17

В лицее была такая Ника. Волочилась за парнями и, насколько я знаю, считала себя некрасивой. Любила мешковатые брюки и фланелевые рубашки. В ухе носила металлическое колечко. Я не мог отвести взгляда от пенящегося пузырька слюны, что пульсировал у края ее губ. Мы все пробовали мутить с ней, и больше всех Блекота, который прямо влюбился. Но ее интересовали те, кто был к ней равнодушен.

Ну и я подкатывал понемногу, без особенных надежд. Пару раз засунул ей руку под рубашку. Наврал ей про девушек, с которыми спал раньше, но она посоветовала врать поменьше, потому что впечатления это не производит.

– Ты слишком милый и чересчур стараешься, – сказала она. – Если хочешь, покажу тебе пару вещей, в будущем пригодятся.

Тело было ее, место обеспечивал я. Убедился, что мать зависла в театре, и мы пошли на Среднюю. Мы разделись. Я искал влажное место выше, чем было нужно.

– Не здесь, дурачок. – Она рассмеялась. – Не нервничай ты так. Может быть, сначала как-то по-другому? Чтоб ты расслабился?

Я отказался. Хотел уже, чтоб это все быстрее закончилось. Боялся, что не смогу или что у меня лопнет уздечка и зальет кровью все у нее внутри. Но Ника очень помогла мне. Я очутился в ней, она положила мне руку на шею. Я двигался медленно, чтобы не разочаровать ее. Так вот ради чего все в жизни, подумал я – и тут у меня взорвалась голова.

Стон убиваемых. Вой человека, проклинающего смерть. Я услышал это. Ослеп. Сталь распорола мне пах. Наверное, я кричал. Не помню.

Я очнулся на полу у стены. Скрежет стал громче. Ника тряслась на другой стороне комнаты. Я простонал «помоги», но она подхватила одежду и одним прыжком оказалась у дверей. Я слышал, как она с криком упала на лестнице. Должен был ей помочь. Но не мог. Ничего не мог на тот момент. И мне было абсолютно все равно.

18

Блекота никогда не приглашал нас к себе, зато много рассказывал о коллекции хоррора на кассетах и об американском видеомагнитофоне. Часто занимал у нас по мелочи и забывал отдать, что раздражало, ибо никто из нас в золоте не купался. В конце концов мы узнали правду.

Блекота жил с родителями на двадцати квадратах, туалет был в коридоре, а собственную комнату ему заменяла кровать, отделенная перегородкой от остальной части. Плюс еще полочка с книгами да стол, за которым он делал уроки. Мать была уборщицей в кузнечных мастерских, отец появлялся и исчезал. Блекота очень устыдился и сообщил нам, что втихаря учится водить машину и у него отлично получается. И что вскоре уедет отсюда. И все бы было ладно, если б не Сикорка, который – злясь на вранье – начал его подкалывать. Пусть, мол, покажет нам, как это он якобы водит, а еще лучше – пусть куда-нибудь нас свозит. Все подключились к этим уговорам. Блекота встал и сказал, что раз так, то делать нечего и он приглашает в «трабант»[4].

Думаю, что каждый, кроме Сикорки, хотел остановить Блекоту. «Трабант» стоял запаркованным в тени каштана на Школьной. Мешки с одеждой, набросанные на заднем сиденье, мы с трудом убрали в багажник. Блекота подвинул водительское сиденье себе по росту, повернул ключ зажигания, и автомобиль поехал по Рыкусмыку, ведомый, казалось, уверенной рукой. Я был рад, что сижу в середине и никто не может меня увидеть. Предложил Блекоте, чтоб тот кратчайшим путем выехал за город. Он так и сделал. Черница уже спала. За деревней асфальтовая дорога разветвлялась на Валбжих и в сторону леса. Блекота выбрал второе направление. Его распирала гордость. Он опустил стекло и выставил локоть в окно.

Дорога взбиралась на покрытый лесом холм, ночные бабочки танцевали в свете фар. Мы остановились на вершине, встали, опершись на «трабант», и разглядывали тихий Рыкусмыку внизу. Автобус въезжал на площадь, отделение милиции щурило свои неоновые глаза, окна постепенно гасли. Тромбек крикнул, что в замке на нижнем этаже горит свет, – это было невозможно, поскольку окна там были давным-давно забиты. Но он был прав. Блестело так, словно кто-то развел огонь в подземельях. Мы долго стояли так, завороженные, потом Блекота объявил, что пора домой.

Мы уселись в машину. Блекота попробовал развернуться. Неизвестно, то ли он слишком сильно нажал на газ, то ли не справился с управлением. «Трабант» слетел в кювет, и остановило его только дерево. Взвизгнул трескающийся дюропласт. Панель управления свалилась на колени Блекоте и Тромбеку, погас свет, и настала тишина.

Мы вышли из машины. Задние колеса автомобиля сонно крутились над асфальтом. Блекот попытался открыть капот, но ни у кого не оказалось фонаря или спичек, чтобы оценить масштаб катастрофы. Он весь трясся и повторял, что теперь ему можно домой уже не возвращаться и лучше б ему было умереть. Мы начали утешать его и безрезультатно пытаться вытянуть машину обратно на дорогу. Блекот уселся, обхватив руками голову.

DJ Кривда присел напротив него и объяснил, что нужно сделать. Оставим машину и вернемся в Рыкусмыку через лес, напролом, чтобы никто нас не увидел – и как можно быстрее. Ключи вернутся на свое место, и мы обо всем забудем. Кто-то украл машину, кто-то когда-то ее найдет. Так он сказал и помог Блекоте встать.

19

Дорога круто спускалась вниз. Мы шли цепочкой. Ветви хлестали по нашим лицам, а месяц светил ясно, серебря шероховатые стволы и предательские обрывы, разверзающиеся под нашими ногами. В воздух взмывали ночные птицы. Какое-то крупное животное выскочило из кустов в паре метров от меня и метнулось куда-то вслепую, теряя по дороге сон. Мы быстро потеряли Рыкусмыку из виду. Я пытался прикинуть, сколько километров мы проехали на «трабанте». Боялся, что не успеем вернуться до утра.

Лес кончился, мы перебежали поля и углубились в рощу на другой стороне. Местность пошла равнинная. Блекота трясся и плакал. Никто не знал, сколько времени, и при виде мигающего из-за деревьев огонька все пустились бежать. Одноэтажную хатку окружал щербатый забор. Во дворе нас встретил собачий лай – с цепи рвался здоровенный пес. В дверях дома показался пан Герман, пьяный в лоскуты и с ружьем. Он сразу же заметил нас. Спросил, что мы тут делаем, и заявил, что сейчас всех поубивает. Крабьим шагом подошел к конуре. Перебросил ружье в левую руку, а правой схватил цепь. Крикнул:

– Взять их, Гучо!

Мы бросились бежать, слыша за собой лай и ругань. Герман тонко прочувствовал момент и спустил пса, когда мы уже подбегали к забору. Бешеная пасть искала проход между штакетинами. Помню долгий бег и фары на дороге. Блекота упал на колени, и не было сил, чтоб его поднять.

Автомобиль переключил фары на ближний свет и остановился. Внутри сидел молодой бандит Вильчур. Спросил, что мы тут делаем, но не дождался ответа. Мы глядели на него стойко, и даже Блекота вытер слезы. Молодой бандит Вильчур покивал тогда и сказал, что раз так, то тайна должна связывать людей, а не разделять, и чтоб мы садились. Без единого слова довез нас до Рыкусмыку, высадил близ рынка и, помахав грязной рукой, побрел к «Ратуше».

Блекота отнес ключи на место, и все на этом закончилось. Его отец бесился, но так никогда и не узнал правды. Гораздо позже я узнал, что милиция задержала молодого бандита Вильчура и долго его допрашивала по вопросу «трабанта». Он не сказал ни слова.

20

С отцом я познакомился, когда он подал на меня в суд. Посчитал, что раз уж я совершеннолетний, то на алиментах можно сэкономить.

Мама взяла это на себя. Вскоре появилась с бумагами от адвоката, я подписал и даже не знаю, когда состоялось слушание. Потом суд рассмотрел наш иск и алименты повысили. Мама ликовала, я тонул в невеселых мыслях. Отец, раньше всего лишь тень, спрятанная за капелькой спермы, превратился в человека и адрес. Жил на Стальной, дом семь, квартира сорок.

Я пошел туда только после выпускных экзаменов. Едва сдал на аттестат, но сдал, и мне казалось, что отец это оценит. У дома стояли три одинаковые голубые «Шкоды» с номерами, отличающимися только на одну цифру. Я чувствовал, что это его машины. Он открыл мне дверь в майке-алкоголичке и брюках от костюма. Сразу же понял, кто я. Пригласил внутрь.

У него были усы, землистого цвета физиономия и траурная кайма под ногтями.

Я представлял его совсем иначе.

– Извини за эту ерунду с судом. – Ему явно было тяжело вести этот разговор. – Мы кое-какие дела не закрыли с твоей мамой. Она страшные деньги с меня содрала. Тебе вообще хоть что-то дала?

Я ответил, что справляемся как-то. Он задавал идиотские вопросы – есть ли у меня девушка, как дела в школе, что я собираюсь делать в жизни. Когда он услышал, что планирую учиться дальше, глаза его сузились в щелки.

– Я хотел пойти работать, но раз уж есть аттестат, то, может быть, в студенты? – Я подал ему аттестат. Он надел очки. Читал медленно. Встал, вынул бумажник из искусственной кожи, подал мне несколько банкнот, а потом руку. На прощание.

– Лучше тебе сюда не приходить, – сказал он. – Нужны будут деньги, звони. У каждого из нас своя жизнь, и пусть оно так и будет. Прости, но, наверное, так будет лучше.

Я спускался по ступеням, словно медленно погружаясь в пропасть. Темнота поглотила меня. Пришел в себя я лишь на автобусной остановке, судорожно сжимая пальцами оторванное зеркальце от «Шкоды».

21

Я пытался отойти от встречи с отцом, а Тромбек зашел в подземелья замка дальше, чем кто-либо до него. Сук трещал под моей тяжестью, зато прохлада внутри была очень приятной. Тени коридора складывались в усатое лицо моего папы. Деньги горели в кармане.

Тромбек пошел первым и, как оказалось, последним. Линейка цифр, выцарапанных на стене, кончалась числом сорок восемь. Мы начали считать. Тромбек превратился лишь в тусклый свет зажигалки. Мы дошли до сорока, и стало понятно, что происходит нечто невероятное. На пятидесяти шагах мы начали аплодировать, а еще через десять шагов у нас перехватило дыхание. Мы были уже в том возрасте, когда неприлично бояться подземелий и темноты, и все же у каждого душа ушла в пятки.

На шестьдесят седьмом шагу Тромбек испустил сдавленный крик. Зажигалка погасла. Мы звали его, спрашивали, все ли в порядке. Из глубины повеяло холодным воздухом, и в освещенную окном зону шагнул Тромбек. Он был весь мокрый и прижимал к груди какой-то небольшой предмет. Не проронил ни слова, пока мы не покинули территорию замка. Лишь тогда он тяжело уселся на стол в самой темной части торговой площади, попросил пить и показал, что нашел в коридоре.

Это был кусок рога какого-то большого зверя, неровно отломанный, длиной с указательный палец. И очень старый. И со следами крови.

22

В тот день я перестал верить в случайности. Мы нашли рог. Я познакомился с отцом и нашел маму – уже холодную. Она уронила голову на свою косметику перед зеркалом. Рядом стояла едва початая бутылка «Люкса». Врач сказал, что она умерла трезвой, а причиной смерти указал аневризму. Я в это не верю, потому что аневризма лопается, когда ей заблагорассудится, и ничего не ждет, как ждала мама, когда я стану взрослым и смогу справляться дальше без нее.

Глава вторая

1

ЭТО БЫЛА последняя неделя лета; все, кроме меня, уезжали, и никто не собирался возвращаться.

В Рыкусмыку обанкротился первый из трех пунктов видеопроката, тот, в котором не было порно, а только мягкая эротика. Хозяин, пан Габлочяж, продал конкурентам все кассеты, которые они хотели купить, а остальное выставил на торговой площади в рядах картонных коробок. Он перекрасил изнутри свой пункт, смонтировал решетки и уселся за широким прилавком ломбарда. За его спиной громоздились утюги, плееры, телевизоры и небоскребы видеомагнитофонов, словно напоминание о его фиаско. Он никогда ни о чем не спрашивал, а когда Кроньчак приходил с ордером, то просто впускал его внутрь. Сам же в это время курил перед входом и совершенно расслабленно ожидал дальнейшего. В музыкальном магазине на Старомейской появился отдел с глянцевыми журналами и косметикой.

Косметику продавали также и со столов под арками у рынка. В основном это были фальсификаты известных марок; стерегли их ворчливые старушки и языкастые шиксы с пальцами, созданными, чтобы считать мелочь. В брезгливо оттопыренных губах тлели сигареты. В витринах, темных еще недавно, появились распродажи тряпья, секонд-хенды, которые с утра опустошали женщины, а вечером мужчины, ищущие дешевую одежду для работы за Одрой. Шампиньоны сохли на жирных жюльенах, малолетние карапузы гордо рубали блины с клубникой и рисовали пальцем узоры на стеклах кафе-мороженого.

Тем летом на рынке выступали старые артисты – Поломский, Гулевич и Цвынар, собирая случайных зрителей. Молодежь слушала Massive Attack и Мэрлина Мэнсона. Собирались на втором этаже бара «Левиафан», у реки, вливали в себя местное пиво «Пяст», крутились между столиками, стреляя сигареты. Предприимчивый Вильчур продавал разливное пиво поблизости от замка. Я слыхал, там можно было купить не только пиво, если задать правильный вопрос. Девушки ездили во Вроцлав, торговали там бижутерией ручной работы. Парни сняли хозяйственную постройку у гаражей на Рапацкого, подвезли туда штанг и гантелей. Принимали всех за смешные деньги, благодаря чему Сикорка существенно окреп.

По городку кружили активистки организации, борющейся за права женщин; похоже, что их привлекли истории об изнасилованиях, как любимом занятии мужчин Рыкусмыку. Кроньчак утверждал, что ничего о подобном не знает, активистки же отвечали, что по таким случаям заявлений не пишут. Организовали лекции в здании лицея для взрослых, раздали кучу листовок и поехали себе дальше, ибо, как известно, изнасилования случаются во всем мире.

Полицейский Кроньчак купил себе «Порше» во вроцлавском салоне и ездил на нем даже от участка до «Ратуши», паркуясь перед самым заведением, ко всеобщему возмущению. Потом шел за косметикой под арки и долго разговаривал с девушками. В то лето он гулял с миниатюрной красавицей, вроде бы аспиранткой химии в политехническом. Я видел, как в воскресенье после обеда он провожает ее на автобус, как они обнимаются на прощание, как он нервно поглядывает на водителя и уходит, чтоб застыть над рюмкой водки.

Городская рада, по инициативе богачки Владиславы, попыталась победить Кроньчака. Идея огородить рынок бетонными вазонами рухнула, но зато удалось сделать нечто иное – за июль вокруг замка возвели ограду с колючей проволокой поверх нее и будкой охранника на входе. Местный журналист спрашивал, для чего это все, но не дождался ответа.

Бог во всех проявлениях посетил Рыкусмыку. К ужасу пастора, появились даже пятидесятники со своей общиной. Говорили на языках и возлагали людям руки на головы. Кришнаиты тряслись над своими четками, последователи какого-то корейского безумца сняли целый этаж в доме культуры и там обучали, как на самом деле устроен мир. Каждую субботу мусорки в новых кварталах были полны экземплярами «Сторожевой башни»[5]. На стене кладбища появились граффити, прославляющие Сатану, явно нанесенные очень наскоро.

Был конец августа, и день трещал от солнца. На рынке шел фестиваль хлеба; он привлек птиц со всего района, скрутив их в голодную воронку. Я смотрел, как они уходят в небо. Скрежетали в моей голове, а парк был разноцветным от велосипедов, шариков и плакатов.

2

В последнюю субботу лета странности начались сразу после обеда. Я возвращался с закупками для костра. Скрежет сдавил мне голову; из сетки, что я выронил, выкатились сосиски и три банки «Пяста». Я уселся перед «Ратушей», на солнце. Официантка спросила, как я себя чувствую. Я соврал ей что-то и заказал кофе. После стольких белых ночей сон накрывал меня где угодно.

Я корчился в кресле, умоляя скрежет стихнуть. Поднял голову. С улицы Храброго, то бишь со стороны замка, показался пан Габлочяж в цветной синтетической рубашке. Курил сигарету и разглядывал Рыкусмыку как свою собственность. В двадцати метрах за ним шла Безумная Текла. Затягивалась летним воздухом и повторяла его шаги. Большой палец засунула за лямку пояса, в точности как он. Сумасшедшая тень.

Габлочяж не видел Безумную Теклу, да, похоже, вообще никого не видел. Просто вышагивал вдоль стены рыночка и наверняка направлялся в свой ломбард. Безумная Текла точно поймала ритм его шагов. Двигалась яростно, вколачивая ноги в землю, так что птицы разлетались.

Когда пан Габлочяж добрался до Костельной, Безумная Текла остановилась и встала навытяжку. Пан Габлочяж рухнул, словно получил удар в середину спины. Охнул. Обернулся в поисках врага, но увидел лишь меня у столика, пьяниц под арками и Безумную Теклу, что засмеялась и побежала в обратную сторону. Тогда он встал и тоже ушел, с недоумением крутя головой.

3

Я думал, что этим вечером мы займемся не тем, чем обычно, так что удивился при виде Сикорки, тащившего компьютер с монитором. Кабели путались у него под ногами. Он сразу же начал расставляться, сконфигурировал связь. В те времена беспроводной сети не было, и, чтобы поиграть в Quake, приходилось вот так мучиться. Я спросил у Сикорки, зачем он это делает, ведь мы собирались на костер и так далее. Он ответил, что одно другому не мешает, а если я планирую устраивать какое-то торжественное прощание, то он против.

– Знаешь, что мне отец сказал? – буркнул он. – Даст мне работу! На стройке. У него полсотни фраеров на окладе, а мне другой работы не нашлось.

Сикорка не попал на юрфак, и ему нужно было куда-то приткнуться на год. Его отец строил Варшаву, что-то типа этого. Я ответил, что, возможно, не все так плохо и он, по крайней мере, увидит другой город, что-то подкопит, а год – не приговор. Сикорка только махнул рукой да мрачно заметил, что в Англии заработал бы больше и что, наверное, туда и поедет. Попросил помочь ему с кабелями и подключением. Монитор мы поставили на книги. Сикорка замер перед экраном. Так было всегда. Он приносил свой компьютер, и мы гоняли в кваку[6] целыми часами. Потом я шел в бывшую мамину комнату, которая теперь стала моей, ложился, и под моими веками коридоры и разлетающиеся головы врагов сливались с бледным рассветом.

Я предложил партию для разогрева, до начала турнира. В дверях объявился Блекота, тянущий за собой измученного DJ Кривду. Рукопожатие DJ Кривды было влажным. Он уселся в углу и сказал, чтоб мы пока играли без него. Подтянул к себе полный пива рюкзак, и мне показалось, что он хочет поскорее напиться, что было совсем на него не похоже. Я спросил, что случилось. Он пожал плечами, ответил, что ничего особенного и он-де просто думает, что же будет дальше, раз мы все уезжаем из Рыкусмыку. Я рассмеялся, поскольку планировал остаться – я поступил в политехнический и рассчитывал каждый день ездить во Вроцлав, чтобы сэкономить на проживании. Проезд тоже денег стоит, заметил Блекота.

Мы начали играть. Я старался сразу же набрать как можно больше очков. Разрубил Сикорку, расстрелял Блекоту. DJ Кривда мял в углу пустую банку из-под пива. Я рассказал про Безумную Теклу и про то, что она сделала с бедным Габлочяжем.

– Я слыхал, что эта самая Владка ей не мать, а бабка, – сказал Сикорка. – Старой карге ведь лет семьдесят верных.

– Я даже не знаю, сколько самой Текле лет, – ответил Блекота. – Говорю вам, господа, надо валить отсюда как можно дальше. Никаких Безумных Текл, к черту Владиславу и Габлочяжа. Мне, пожалуйста, немного нормальности.

DJ Кривда хотел ему что-то на это сказать, но передумал. Тромбек вошел без стука и молча пожал каждому руку. Под глазом у него был сизый фингал. Я спросил у него, в какую историю он впутался. Он лишь покрутил головой и сказал, что в такую, как обычно. Мне стало неловко. Тромбек прогнал меня из-за компьютера и спокойно добавил:

– Но, может быть, и нет.

4

Блекота, подозрительный по природе своей, утверждал, что большой мир только и ждет, чтобы раздавить таких жучков, как мы. Рассказывал про старших знакомых, обманутых на съемных квартирах, которые потом, как бы ни старались, все равно заканчивали с какой-нибудь страшной девкой в норе у черта на рогах и без денег на повторный год учебы.

– Надо за этим делом следить. Трахаешься-трахаешься, а потом просыпаешься – а рука в ночном горшке. Девушек надо опасаться. Каждая только и хочет поймать парня, а потом захомутать его.

Мне хотелось спросить, откуда бы Блекоту знать об этом. Думалось о том, что через неделю Сикорка уже не придет с компьютером и придется справляться самому. Сикорка дергал мышкой и лупил по клавишам так, словно хотел их разнести. Но ничего не мог сделать. Тромбек просто играл лучше. DJ Кривда смял еще одну банку и сказал, что теперь его очередь. Сикорка не уступил места, он хотел отыграться.

– Да как хочешь, – буркнул DJ Кривда. – Нет смысла напрягаться, везде по ходу одно и то же. Те же проблемы.

– Ну нет, – ответил Блекота. – Например, той же Теклы в других местах не будет. Затеряется в толпе. На Западе каждый хочет тебе помочь, а тут каждый следит, чтоб ты не вылез выше других. Даже бабы смотрят только на кошелек. Вот и весь ваш Рыкусмыку.

– Везде смотрят.

– Вот и нет. Есть нормальные девушки. Мне такая нужна.

Сикорка сжал губы и швырнул мышку на пол. Все бы обошлось, но Тромбек начал смеяться. Я не успел глазом моргнуть, как они уже стояли друг напротив друга и лаялись. Осатаневший Сикорка бешено выкрикивал кодекс игры в квейк, который только что сам и придумал, Тромбек же гоготал и ругался. Вот-вот сцепились бы всерьез, но тут DJ Кривда встал и сказал, что если будем так играть, то и на фиг бы такие игры. Мы не дети, господа. Сикорка ответил ему бешеным взглядом. Уселись обратно, как можно дальше друг от друга.

5

Именно DJ Кривда сказал, что хотел бы сегодня вечером пойти в замок и еще раз прогуляться в глубь коридора. Сказал, что ему все равно, до костра или после.

– Не сделаем этого сейчас, не сделаем никогда, – добавил он, а Блекота высунулся из-за компьютера с вопросом, о каком костре вообще речь. У Сикорки было собственное мнение.

– Я в последнее время разное слышал. Будто бы подземелья хотят залить бетоном, из-за того мальчика, что пропал там. Не полностью, только входы. И опять же, Текла ходит по городу и рассказывает, что замок исполняет желания каждому, кто спустится в самый низ. Выходишь с полными карманами, даже если раньше гроша не имел. Только надо кого-то пожертвовать. Или себя. Тогда получишь то, что хочешь.

– А чего бы ты хотел? Денег? – поинтересовался Тромбек.

Так оно все и началось. Какое-то время мы спорили, кому чего в жизни нужно и решают ли деньги все проблемы, только часть их или вообще ни одной. Блекота снова размечтался о любви, и только DJ Кривда уперся, чтоб снова пойти в подземелья, хотя там никто и не исполняет никаких желаний.

– Если б там сидела какая-то добрая фея, то Рыкусмыку выглядел бы иначе, верно говорю? Был бы тут хоть один человек, у которого дела бы шли нормально. Я не жалуюсь, просто говорю, что Рыкусмыку как бы не совсем Лас-Вегас.

– А я думаю, Безумная Текла права. У каждого, кто спустился вниз, было одно желание. Свалить отсюда и не возвращаться. Я вам обещаю, что если спустимся туда, то именно что-то в этом роде скажу. И вам то же советую, – сказал Сикорка, а смех его напоминал звук пустых банок, катящихся вниз по каменным ступеням. Тут ничего было не поделать, мы просто ждали, когда он закончит.

6

DJ Кривда продолжал свой марафон к бессознательному состоянию. Тремя могучими глотками осушал банку пива, сминал ее и аккуратно откладывал, как если б она была из тонкого стекла. В перерывах между партиями в квейк опирал голову на запястье и смотрелся в погнутое донце. Вынимал из рюкзака следующую банку «Пяста», открывал. Пиво текло у него по рукам, но он не обращал внимания.

– Чего мне будет не хватать? Да ничего. О чем вообще вопрос? Я ведь остаюсь здесь, – рассуждал я вслух. – Курсе на третьем-четвертом, может, и перееду во Вроцлав. Чего дому стоять пустым? Кто-то ведь должен остаться, верно?

DJ Кривда достиг наконец своей цели. Его глаза остекленели. Он начал играть и разнес всех, даже Тромбека. Вдыхал глубоко, и казалось, воздух так и остается внутри него. Боролся с уголками собственных губ. Поднимал их, а они все равно падали.

– Я всегда знал, что будет. – Он убрал пальцы с мышки. – А теперь не знаю. Довольны?

– Я тоже. Но я и сейчас знаю. Буду возиться в пыли с бандой придурков, – сказал Сикорка. – Спасибо большое за такое развлечение.

– Ты так говоришь, как будто у тебя жизнь закончилась.

– Я так говорю, как будто у меня есть проблема.

– В Рыкусмыку всегда симпотные бабы были, – заявил Блекота и дал понять, что охотно сыграет еще раз. Смеркалось, и нам пришлось задернуть шторы, чтобы красное солнце не отражалось в мониторе. Тромбек ощупывал опухший глаз.

– Знаете, что я вам скажу? Вы все пургу несете. Мы едем туда, где лучше, однозначно. Понимаете? Тут такой сиф, что от пердежа нос отваливается, или вы, курва, ослепли? Я сматываюсь отсюда, и пока, до свиданья, господа, пусть даже придется вкалывать на стройке рядом вот с этим тут.

– Ну спасибочки, – ответил Сикорка.

– Не спасибочки. А так оно и есть. Вот увидите. Через пять-десять лет вам захочется блевать, вспоминая эту дыру. И я вас уверяю, вы натурально проблюетесь на каждое Рождество, Пасху, или на что вы там вынуждены будете сюда приезжать. Родительская еда поперек горла вам встанет. Вы что, реально этого не понимаете?

– Я все думаю, что с нами будет, – сказал Блекота. – С нами, в смысле – с нами. Сечешь, Тромбек?

– А что с нами случится, мир не такой большой. С чего бы, черт побери, нам забывать такую дружбу? Потому что нам еще мало лет? Потому что никого больше не знаем? Мы ведь столько времени держались вместе как можно дальше от этой гнили. Ведь дружба, курва, – она навсегда. Не слыхали об этом?

Я не понимал, сарказм это или Тромбек говорит серьезно. DJ Кривда, посеребренный отблеском экрана, переспросил, что он имеет в виду.

– Ничего, – громыхнул Тромбек. – Говорю, как дела обстоят. И еще я бы хотел, ну, чтоб вы хоть чуть поняли, сказать, что…

DJ Кривда отложил мышку:

– Ты злишься и бредишь.

– Ну да, ну да, это проще всего сказать. Я считаю, что не надо ни на что рассчитывать, и кроме того…

Мы так никогда и не узнали, что же он так сильно хотел нам сказать. Раздался стук, и Тромбек смолк, в испуге глядя на дверь.

7

Я проводил Тромбека в бывшую мамину комнату. У меня была там постель и книжки у настольной лампы, ее фото, а в шкафу стояла бутылка водки, перед которой она умерла. Он лег за кроватью и шепнул мне, чтоб я погасил свет. В коридоре стоял полицейский Кроньчак в кожаной куртке и блестящих ботинках с набойками. Чистые ботинки для Рыкусмыку были чем-то невиданным.

Он не переступил порога, но внимательно осматривал помещение все глубже. Извинился за беспокойство и сразу же спросил, не у меня ли Тромбек, потому что он должен найти его и как можно быстрей доставить в участок. Я ответил, что нет, и поинтересовался, что, собственно, случилось. Кроньчак только этого и ждал. Спросил, может ли войти, и тут же оказался внутри. Обводил взглядом моих друзей и старый диван, на котором они сидели, столик с облезающим лаком, сток на полу в ванной, что был виден через открытую дверь. Астероиды банок, окружающие DJ Кривду. Потом сказал:

– Суббота была такая спокойная, пока не появился ваш товарищ и не наделал нам всем проблем. – Засунул свой нос в ванную, оглядел нас, выбрал Блекоту: – Ты точно его не видел? Я бы поклялся, что вы все время таскаетесь вместе.

Никто не отозвался. Блекота старался не отводить глаз, промямлил, что не знает, что случилось, и ничего общего с этим не имеет. Кроньчак начал его утешать, даже положил ему руку на плечо. Зыркнул в оба монитора. DJ Кривда не отводил взгляда от полицейского и пил маленькими глотками.

– Я бы тоже бахнул пару пива, но, к сожалению, должен искать вашего приятеля. Завидую вашей молодости и беззаботности.

Ладонь Кроньчака сомкнулась на ручке двери в соседнюю комнату. Я начал объяснять, что там еще мамины вещи, и что я сам не осмеливаюсь туда войти, и уж точно друзей не пускаю. Мама ведь умерла недавно.

– А мне казалось, что уже довольно давно. Да, я отлично тебя понимаю, я и сам терял близких. Ну, не хнычь. – Он говорил все громче в сторону двери. – На сегодня, пожалуй, закончу с поисками, но если вы каким-то чудом встретите своего дружка, то передайте ему, что завтра с утра я его жду и что ему было бы лучше все же прийти. У меня тоже был отец, и я знаю, как оно в жизни бывает.

И он ушел, не поворачивая головы. Еще какое-то время стоял под окном и смотрел вверх. Мы молча ждали, пока он уйдет совсем. Из второй комнаты высунулась голова Тромбека, мокрые волосы липли к бледным щекам.

8

Мы кое-что знали об отце Тромбека, и ни у кого не нашлось смелости спросить, что же случилось. Летними днями этот невысокий, но жилистый мужчина делал в парке шпагаты, опираясь щиколотками на две параллельно поставленные лавки. Когда мы были помладше, он брал нас собой на речку и там показывал приемчики. Любил заходить в «Ратушу» и к Дызю, а потом садился на лавке и, всматриваясь в небо, ждал трезвости. Брал в библиотеке кучу остросюжетных книжек. Загибал уголки страниц, к которым собирался вернуться. Раз в месяц крики из дома Тромбека разносились на весь квартал Тридцатилетия, а порой долетали и до Пястовской башни.

Тромбек взял пиво у DJ Кривды, напился и больше его не трогал. Он хотел смываться, потому что был уверен, что Кроньчак сейчас вернется и на этот раз точно заглянет во вторую комнату. Блекота напомнил ему, что все в порядке, если не считать утреннюю прогулку в комиссариат.

– Кроньчак падла и тот еще трус, – ответил Тромбек. – С моим стариком выпил море водяры, так что я отлично знаю, что будет. Откуда, вы думаете, у него этот «Порш»? И бабло на девочек? Из собачьей миски вытащил, с зарплаты полицейского? Щас прям.

– Может, ничего страшного не случилось?

– Случилось.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, и все тут. Давайте, ребята, умоляю, дергаем отсюда.

Вещи для костра уместились в два рюкзака. Тромбек сказал, что не собирается идти до карьера пешком и мы поедем на машине. На самом деле он боялся встретить Кроньчака, который в его воображении подстерегал в каждом темном углу Рыкусмыку. DJ Кривда обрадовался такой перспективе и сказал, что нет проблем, он поведет машину. Он смял очередную банку, погасил монитор. Ждал. Я настаивал на том, чтобы пойти пешком, а DJ Кривда болтал про «Пунто»[7], который получил от тетки за сданные экзамены. Стоит, мол, и только ждет, чтоб на нем поехали.

– Перегоним ночь! Поедем себе так запросто, как ездили когда-то! – призывал он, а Тромбек сказал, что раз уж единственный из нас с правами пьян в дрова, то он охотно поведет сам, поскольку умеет.

Да кто его знает, может быть, он и умел? В свое время маленький Тромбек садился в побитой «Шкоде» на колени к отцу и хватался за руль. Отец включал вторую передачу, и так они катились через весь Рыкусмыку. Тромбек нажимал на гудок, люди оборачивались, и на их бешеных лицах внезапно появлялась улыбка.

9

Мы знаем, что было, да и будущее не тайна. Не дается только момент перехода.

Давайте представим. Вот я прихожу в гости к другу. Сперва я должен узнать здание, в котором он живет, и вот я уже знаю, какое оно. Квартал, дом, подъезд. Звоню. Он открывает. Я здороваюсь, снимаю куртку и ботинки. Вижу вешалку, шкафчик в прихожей, электрическую розетку с черным следом от грязных рук. Фотографии. Свет, льющийся из кухни. Моего друга. И это я запомню.

Но каким был косяк двери между лестничной клеткой и квартирой? Новым или потрескавшимся? Белым или каким-то иным? Есть вещи, что проходят мимо нас. Правда на лицах близких. Честные намерения женщин. Момент перехода.

10

Я смотрел в ночь с переднего сиденья. За мной кукла DJ Кривды билась головой о стекло «Фиата Пунто», Сикорка щурил глаза, а Блекота словно бы исчез, втиснутый в угол и заваленный рюкзаками. Мы миновали сторожа, печально сидящего на ступенях детского сада «Прымусек», и кондитерскую с кучей пирожных, сохнущих на витрине. Тромбек вел осторожно, сжимаясь каждый раз, когда мы кого-то проезжали. Разговаривать хотел только со мной.

– Мы должны туда сегодня пойти, – сказал он. – Просто должны.

– Ты веришь в желание?

– Да какой там. Просто хочу закрыть вопрос. Этот тут прав был, если не сейчас, то когда?

Мы въехали в круг света от фонаря. Тромбек сжимал руль. Только тогда я обратил внимание, что костяшки его пальцев в свежих ссадинах.

– В конце концов это нужно сделать, – повторил он.

Блекота начал рассказывать о простых вещах, которых он ожидает. Он получил комнату в общежитии и выразил надежду, что сосед ему достанется тихий. Этажи там, во Вроцлаве, чередуются: этаж – девушки, этаж – парни, а в субботу он сможет вставать, во сколько захочет. Убьет любого, кто начнет стучаться до двенадцати. DJ Кривда буркнул, что в общежитии свои законы. Блекота спросил, есть ли у него уже комната в Кракове.

– Первый год поживу у тетки, а потом видно будет.

Блекота ответил:

– Я через год уеду еще дальше. Ты не попытаешься жить отдельно? Или тетя тебя заставила?

– Да что сразу тетя. Просто у меня бабок меньше оказалось, чем я полагал.

– Господи боже, ну что вы за чушь несете, – подключился к разговору Тромбек. – Какая разница, что там будет? Важно то, что ты возьмешь с собой. И если ты прихватишь весь Рыкусмыку, то эта дыра тебя достанет, хоть бы ты блядей пялил в Гонолулу, понимаешь, в чем дело. Ну, Седес? Что сидишь с таким видом, будто у тебя под носом воняет?

Мне захотелось сказать им правду: я молчу, потому что у меня воет в голове, и от этого желудок превращается в высушенный, как камень, кулак. Буркнул в ответ, что видно будет, и решил посмотреть на дорогу, раз уж Тромбек отвлекся на что-то поинтереснее.

Мы проехали Черницу, и горб карьера был уже рукой подать. На равнинах Нижней Силезии луна не такая, как везде, она больше и более матовая. В ее свете массивный силуэт с бледными глазами прыгнул нам прямо на капот, перекатился и упал под колеса.

11

Животное лежало под «Фиатом» и сдохло, прежде чем мы нашли в себе достаточно смелости, чтобы приблизиться к нему. Тромбек, который в таких ситуациях паниковал, сейчас сохранял спокойствие. Полагал, что надо просто ехать дальше, но помог мне вытянуть тело на обочину. Мне казалось, что пес остывает прямо у меня в руках. Это был Гучо.

Мы схватили его с Тромбеком за мокрые лапы, раскачали несчастного Гучо, чтобы зашвырнуть его подальше в чащу. И в этот момент нас застал пан Герман. Он показался из леса по другой стороне дороги. Я не уверен, но, мне кажется, он все же издал рыдающее «О нет!». Начал орать на нас и оскорблять последними словами. Кричал, что мы должны отдать ему пса таким, как был, а не иначе, а как мы это сделаем – наша проблема, но мы должны, а иначе он нам покажет. На этот раз охотничьего ружья у него с собой не было. В плаще, с растрепанной шевелюрой, вышагивающий в нашу сторону, он напоминал обезумевшего аристократа, блуждающего среди руин сожженного имения.

Мы положили Гучо и встали впятером против пана Германа. Он затих, замедлил шаг, присел рядом с псом и схватил его за голову. Тянулось время. Потом он встал, словно принял какое-то важное решение. Снова завизжал, на этот раз уже совершенно бессвязно. Вопил, что мы сделали это нарочно и что мы подонки, чем перед нами провинился бедный Гучо? Сжал кулаки и зыркал налитыми кровью глазами. Волосы его серебрились в лунном свете.

– Поубиваю вас, одного за другим, господь свидетель!

Тромбек выступил вперед и посоветовал пану Герману начать с него. Раскрытыми ладонями ударил того в грудную клетку. Старик пошатнулся. На его лице появился испуг, а Тромбек раз за разом отталкивал его в сторону обочины. Пан Герман пробовал защищаться. Тромбек схватил его за запястья и тряс.

– Вломи уже ему! – кричал Сикорка, всегда самый быстрый на руку.

DJ Кривда буркнул себе под нос что-то, чего мы не смогли разобрать. Невыносимо тянулись секунды. Пан Герман гнулся перед Тромбеком, косясь то на него, то на Гучо. Явно удивлялся, каким чудом все это случилось. Он уже повис над кюветом. Сикорка подпрыгивал рядом, а DJ Кривда схватился за голову и простонал, на этот раз громко:

– Я заделал ребенка. Заделал ребенка, парни.

12

В зеркале заднего вида отражался пан Герман, пытающийся придумать, как забрать пса с дороги. Они уменьшались на глазах. Мы въехали на полевую дорогу с отчетливыми следами шин, между черными сухими стеблями и зарослями крапивы, разбросанными по камням, поросшим редкой травой. Впереди вставала известняковая стена с безумной шапкой деревьев, ветви которых были изломаны ветром. DJ Кривда обещал, что расскажет нам все, но только у костра, потому что ему надо прийти в себя. Сикорка ответил на это, что вряд ли он оклемается, но DJ Кривда все же хотел попробовать.

Мы понесли рюкзаки по тропинке, круто поднимающейся в гору. На тихом ветру скользили летучие мыши. Вскоре под нашими ногами распахнулась черная поверхность залитого карьера. В ней отражались звезды и еще два костра, красноватые ленты, развернутые по воде. Приходилось идти осторожно, чтобы не упасть; я волновался за DJ Кривду, идущего последним с банкой в руке. Все время оборачивался, чтобы проверить, с нами ли он еще.

У очага мы нашли шпажки для жарки сосисок и немного дров. Разошлись по лесу. Деревья тут росли невысокие и крепкие, падали редко, и прошло немало времени, пока я насобирал сухих веток. Я слышал перекличку друзей и сопение Сикорки, который пытался вырвать из земли молодое дерево. Когда я вернулся, из кучки хвороста уже шел дым, а Блекота лежал на траве и раздувал костер.

Я уселся на бревне. На дне карьера поместился бы весь рыночек Рыкусмыку вместе с прилегающими улочками. Говорили, что в полусотне метров под нами, на дне, до сих пор ржавеют машины, что побросали рабочие в ужасе от давней катастрофы. От соседнего костра долетали голоса девушек. Я был рад, что там не сидит Вильчур со своими братками.

Вскоре Блекота добился успеха. Мы подбросили веток, огонь выстрелил высоко и весело. Исчезли другие костры, звезды и карьер, остались лишь мы, прикрытые куполом света.

13

– Ну, что вам рассказать-то? Что тут вообще рассказывать? Мне, что ли, хрен себе узлом завязать или сразу застрелиться, а чего? Могу советы давать, как себе проще всего жизнь изгадить. Возвращаюсь это я, дубина конченая, из Кракова поездом и вижу, как Ника садится в купе, Ника тоже возвращается. Ну, мы заговариваем, в Катовицах заходит мужик с пивом, я покупаю, пиво теплое, противное. С первой упаковки она мне рассказывает про своего парня, со второй я уже вижу, что может мне и обломится, слышу от нее, что, мол, как хорошо, что будем вместе в одном месте и все такое, под конец выходим и бежим на автобус. Я уже чуть пьян, садимся рядом, темно, ни одной знакомой рожи. И только поехали, как Ника мне голову на плечо, руку на бедро, колено на колено, и ничего мне и делать не пришлось, хоть я, может, и хотел. И отцепилась от меня только в Рыку. У меня родители, я ее уговариваю заскочить к Дызю, в бар, подумать, что дальше, мне так-то не хотелось верить, что дела покатились именно так, а она на это сразу, что и речи быть не может, потому что Вильчур, что там наливает, не умеет держать язык за зубами. Я ей сказал, что другого о нем мнения, а она давай ржать и говорит, что именно от него знает про ту историю с «трабантом». Ну что ж, думаю себе, Вильчур ее точно порол, нет другого выхода. Ну, мы и очутились у замка. Ну, я не буду врать, что в самом замке, но там за деревом площадка, за площадкой стеночка, ну и мы за этой стеночкой, знаете, пока уж не стало рассветать. Сказала, что надо возвращаться, пока мать не встала, а то как встанет, так сразу догадается. Ну а что еще можно делать в Рыку в четвертом часу ночи, только пялиться. И представляете себе, я об этой всей истории забыл. Ну, может, не совсем. Пару раз пересеклись с ней – привет-привет, и ничего больше. Вроде как бортанула этого своего маппета, ну я подумал, что рубит хвосты перед Краковом, где в конце концов хрены что драконы, верите ли. Извините. Я правда не могу. Ну ладно, в конце концов, ничего особенного, мир будет вращаться и дальше. Во всяком случае, вчера звонит она мне, дескать надо поговорить, я льщу себя надеждой на повторение того праздника, а телка приходит с улыбкой шире ушей. И говорит: «А ты знаешь, нас будет трое!» Я даже не сразу понял, что она имеет в виду-то. Так легко, как что-то очевидное. Не спрашивайте, как я себя чувствовал. Думаю, какими ужасными могут быть слова. И самое плохое было даже не «трое», а это несчастное «нас».

14

У нас с собой была картошка, но пока никто не успел проголодаться. Мы сгрудились вокруг DJ Кривды, я подбросил дров, и огонь раскрыл красные ладони перед его мокрым лицом. Ему все время надо было что-то держать в руках, банку, палочку, горсть травы. Он переводил взгляд, ища спасения. Никто из нас не мог ему помочь, никто из нас об этом не знал. Сикорка сказал:

– Давайте скажем прямо. Барышня на тебя запала. Видал того дебила, с которым она гуляла раньше? Хапнула тебя – и порядок. Но еще можно отбиться. Надо узнать, твой ли это ребенок. Как знать, может, она совсем дура?

– Не знаю. Говорила как обычная девушка.

– Вот увидишь, так и будет. Телка к тебе приклеится, совьете гнездышко, а она так тихонько устроит выкидыш и все вернется в норму. И вообще, говорю тебе, может быть, ребенок того парня, а не твой?

– Как это не мой? Иисусе…

– Кстати, говоря об Иисусе, может, она того, избавится? Выходы найти можно, деньгами скинемся. В одной Польше с этим трудности. В Лондоне матери дочкам аборт покупают на восемнадцатый день рождения, а у нас тут три года за факт склонения. Это чтоб ты знал. Не шучу.

Я пытался вклиниться, но думал о себе. Я никогда не хотел иметь детей, но завидовал DJ Кривде – сделал с Никой то, чего я не смог. Хорошая она девушка-то. Рассказала ли ему о моей неудаче? Если останутся вместе, то рано или поздно расскажет.

– Я рос без отца, и было не так уж плохо. – Пришла моя очередь давать советы. – Плати честно, но не женись, если Ника тебе не подходит. Ты нормальный парень. Тетка тебе поможет, да и ребенок не так уж дорого обходится. Сначала, конечно, будет говно, Ника встанет на уши, чтоб тебя удержать. Но и мы в свою очередь встанем за тебя стеной. И твоя тетка из Кракова тоже. И ни у кого не будет права назвать тебя подлецом, и ты не смей о себе так думать.

Девичий смех от соседнего костра становился все громче. Трудно было не узнать в нем призыв. Слышался стук стекла о камни. DJ Кривда поглядывал туда, как на дом, вход в который ему заказан. У Блекоты светились глаза.

– Дети важнее всего, – сказал он. – Мы должны уважать наших родителей и воспитывать собственных детей так, чтобы они нас уважали.

– Сиськи у тебя режутся, что ли, – отозвался DJ Кривда, но слушал дальше.

– Возьми ребенка себе. Ты умный парень. Иначе Ника отдаст его дедам или еще кому-то, найдет какого-нибудь утырка, сварганит с ним еще одного ребенка, а на твоего ребенка забьет. Ника на такое пойдет. Она ведь хочет закончить институт.

– Так и я хочу.

– И закончишь. Тетка им займется. От матери-одиночки все хотят избавиться. А отцу-одиночке каждый звездочку с неба достанет. Преподаватели пойдут навстречу. Работу получишь получше, а работать придется поменьше. И знаешь, что еще? Телки обожают таких папаш. У тебя впереди лет десять потрахушек точно. Отвечаю. Дети самое главное.

– Да тебе-то откуда такое знать? – вступил молчащий до сих пор Тромбек, и Блекота понурил голову. Тромбек сидел неподвижно, опустив ладони между колен, и смотрел в огонь. – Вы все неправильно рассуждаете об этом. DJ Кривда сделает то, что ему судьба подсунет. То, что ему велят. Вот так оно все на самом деле. Так что я бы вообще этим себе голову не морочил. Важно, чтоб ты понял, что это не конец света. Через двадцать лет ребенок вырастет, а ты все еще будешь молодым, и ничего от тебя не уйдет. А теперь задумайся хорошенько, что для тебя важно, что радует и что ты хочешь спасти. Ответственность – это одно. Ты должен быть ответственным. Но второе – это сохранить себя, потому что важны все. Ты, она, ребенок. Никто не важнее других. Так что говорю тебе, спаси себя.

Его равнодушный голос звучал так, словно говорил кто-то много старший. Тромбек, похоже, был сам поражен своими словами, не ожидал, что может такое сказать. Вдали зазвучал плеск. Одна из девушек прыгнула в воду, расплескивая отражение костров. Вынырнула, от нее пошли волны. Волосы растекались по черной поверхности. Позвала подруг за собой.

15

Блекота рвался искупаться, но ни у кого, кроме него, не было желания. Он разделся, открыв татуировку на худом плече. Два дракона переплетались между собой, черный смыкал клыки на белом, а белый – на черном. Попросил подождать его, сложил ладони над головой и прыгнул с громким плеском. Крикнул, что вода отличная и мы дураки, что сидим на берегу. DJ Кривда буркнул, что он пьян и может утонуть, от контраста тепла и холода остановится сердце. Уткнулся подбородком в колени и повторял: «Может, так и лучше, может, так и лучше».

Я вытащил толстый короткий сук, разворотил угли и уложил картошку. Картофелины показались мне яйцами в гнезде саламандры. Старательно засыпал их обратно, добавил дров. Тромбек подсел к DJ Кривде, и они шептались о чем-то, чего я не мог услышать. Думаю, жаловались друг другу на то, как тяжела жизнь, и наверняка считали себя старше, чем на самом деле были. И были правы, ибо нет никого старше восемнадцатилетнего парня, который избил собственного отца или только что сделал ребенка.

Блекота сделал пару кругов, собрался с духом и двинулся в сторону девушки. Плыл баттерфляем, высоко взметывая воду. Как назло, девушка, казалось, ничего не замечала, но, когда наконец посмотрела в его сторону, не выказала удивления. Все так же качалась на воде и кричала подругам что-то, а Блекота двинулся вокруг нее, сменив стиль: повернулся на спину, так что грудная клетка его, худая и мокрая, заблестела под слепой луной.

– О, тащатся к нам, – сказал Сикорка из-за костра.

Так и было, хотя и не совсем точно: одна из девушек отделилась от остальных, чтобы исчезнуть вне круга света. Мы слышали, как она продирается сквозь кусты и ломает ветки. Она шла над самым обрывом, и Тромбек начал задумываться, не выйти ли ей навстречу. Я ответил, что так мы ее только испугаем, и глянул, как дела у Блекоты. Тот прекратил свой брачный танец. Висели с девушкой в воде друг напротив друга, разговаривали. Одновременно поплыли в сторону берега, остановившись в воде у известняковой ступеньки. С длинными распущенными волосами, они напоминали подводные создания, радующиеся последнему теплому дню; скоро осень загонит эту пару обратно в глубину.

Вторая девушка сошла с тропинки над обрывом и встала, освещенная, близ нас. Это была Ника. Явно ожидала застать тут кого-то другого. Я сразу увидел, что DJ Кривда говорил правду. Ника тоже поняла, что мы уже знаем. DJ Кривда выглядел так, словно увидел привидение. Он попробовал встать, но не удержался на ногах и рухнул задницей обратно на траву. Ника просто исчезла. Только что стояла с нами, и через мгновение ее уже не было. Мы услышали тихий плач, сразу оборвавшийся. DJ Кривда попытался пойти за ней, но тут же вернулся и достал очередную банку пива.

Блекота, вцепившийся в скалу, еще сильней напоминал гнома. Рухнул в воду, поджимая ноги. Девушка последовала его примеру. Они смеялись. Она закинула руки ему на шею. Ника вернулась к своим, бросила в огонь пару щепок, встала на берегу и начала что-то кричать. Не знаю, что это было, но девушка в воде оттолкнула Блекоту и оставила его одного, возвращаясь на берег.

16

Я думал, Блекота дрожит от холода. Он вытерся майкой, надел рубашку, но продолжал дрожать. Глотал слезы. DJ Кривда сидел, повесив голову. Блекота выдавил:

– Что со мной не так? Руки-ноги разве не на месте? Или с мордой чего не в порядке? Или что вообще не так? Ведь любой дурак из ПТУ может, вы все можете, и только я вообще никак не могу. Вы и представления не имеете, насколько это трудно. Иногда я думаю уже, что не выдержу. А потом как-то выдерживаю, до следующего раза. Я бы даже с тобой поменялся бы, – указал на безучастного ко всему DJ Кривду. – Сейчас, вот прямо сию секунду. Я ведь никогда еще… Курва, я сам не верю, что говорю это. Вот просто никогда. И этим чертовым летом я хотел все же пройти это. Дело-то ведь не просто в чпок-чпок и тык-тык, чтоб хоть как-то быть вдвоем, разве нет? Я бы такой всё, слышите? Весь мир бы мне заменила. Дело же в этом, а в чем еще-то? В чем? Вы меня вообще слушаете? Тут опять что-то случилось?

Не дождался ответа. Смолк, закрыв лицо руками. Вскоре его, видимо, отпустило. Девушки оставили дымящийся очаг и пошли вокруг карьера, длинной дорогой. Звезда зажигалась от звезды, а ветки помалу превращались в столбики пульсирующего жара, над которым дым сплетался в черную косу.

В красноватом круге появился Тромбек, разгреб кострище и палкой выкатил картофелины под камни. Потом переложил их на кусок фольги, разрезал каждую и начал подавать их нам на раскрытой ладони, словно перестал ощущать их нестерпимый жар. Смотрел, как мы жадно ели их, молча вгрызаясь в опаленную шкурку, пока наши щеки не почернели от угольных улыбок.

17

Тромбек не хотел уже больше вести машину; за руль сел Блекота и привез нас обратно в Рыкусмыку. Мы припарковались под огромным каштаном, близ кузнечных мастерских и подальше от любопытных взглядов. Надо было идти, однако разгорелся спор – куда. Сикорка предложил вернуться ко мне, но Тромбек с DJ Кривдой уперлись, чтоб зайти выпить по одной у Дызя. Я удивился и спросил, а что будет, если в бар заглянет Кроньчак. Тромбек сказал, что ему наплевать и, может быть, он там вообще до утра останется.

Мы пошли по Тополиной в сторону заправки, там нас остановила богачка Владислава. Выскочила из серебристого «Рено Меган» и спросила, не видали ли мы где-нибудь Теклу, потому что, мол, ищет ее уже десятый час. Внимательно приглядывалась к нам из-под меховой шапки. Я ответил, что да, видели ее на рынке, но около полудня, а Сикорка бросил, что с Теклой нам никогда не было по пути.

– И на том спасибо, – отрезала богачка Владислава, завела машину и медленно удалилась в глубь Рыкусмыку. Тромбек рявкнул на Сикорку, чтоб тот держал язык за зубами. Сикорка огрызнулся, что всего лишь сказал правду, а место Теклы в смирительной рубашке. Иначе что-нибудь с собой сделает.

Над Рыкусмыку воцарилась тишина. Окна домов были темны. Я заметил две маленькие ладони, тянущие шнурок с посылкой между зарешеченными рамами исправительного дома. Из подворотен на Старомейской доносились шумы и шелест. Мы прошли под Пястовской башней и оказались на рынке, где под арками кто-то долбал банкомат, недавно прибитый к стене. Около городского театра на лавке под фонарем сидел Габлочяж и рассматривал разбитое колено.

Под арками тянулись покинутые магазинчики, ожидающие новых хозяев. Двое мужчин покорно сидели перед решеткой винно-водочного. Я спотыкался о торчащие плиты тротуара. Из мусорного бака несло гарью. Мы повернули, и нас залил мягкий свет улицы Храброго, на которой размещалась забегаловка, настолько сизая от дыма, что казалось, там что-то горит. В открытых подворотнях собирались тени, маленький мальчик с трудом догонял банду подростков. Из открытых дверей круглосуточного магазина свет падал на брусчатку.

И над всем этим вздымался замок, вырезанный из темноты. И казалось, именно он, а не что-то иное воплощает собой последнюю ночь лета.

18

У Дызя было пусто, не считая Вильчура, тянущего сигарету за барной стойкой. Я спросил, можем ли мы тут передохнуть, а он жестом пригласил нас войти. Очки добавляли ему мягкости, татуировки и шрамы на предплечьях ее уменьшали. Мы сели. Все заказали по пиву, только я колу. Пахло старым маслом и хотелось домой.

Мы долго сидели в молчании. Сикорка свесился на подлокотник и презрительно поглядывал на пустые столы и портрет Святого Отца, висевший над баром. Пробормотал, что стройка в Варшаве уже не кажется ему такой страшной, как раньше. И снова повисла тишина. Вильчуру надоело крутиться в подсобке, он подсел к нам и спросил, может ли чем-то помочь.

– Кроньчак тебя разыскивает, – обратился он к Тромбеку. – Тут все разговоры были только о тебе. Мое мнение – ты был прав, давно пора было это сделать. И надеюсь, что Кроньчак тоже так считает. Не сдавайся, парень.

– И не собирался.

– Поверь, все обойдется. Если получишь санки, пусть кто-то из вас валит ко мне как в дым, есть связи, никто тебя не тронет в оранжерее. Мой поэт не из таких проблем людей вытаскивал.

– Ты о чем вообще?

– Ну, я так, просто говорю, на всякий случай. До суда сидеть паршиво, после приговора уже нормально.

Вильчур замолк. Мы сидели вшестером за одном столом. Я ждал, пока все допьют, по радио играли Varius Manx. Вильчур спокойно сказал:

– Я тоже отсюда двину. Только дураки остаются в Рыкусмыку. Бабло лежит под ногами, но эта дыра мала для меня. Вот увидите. Через десять лет будем пить виски в Нью-Йорке или еще где. Вы как, поступили? – По нашему молчанию понял ответ. – Если да, то подумайте еще раз. Нынче каждый дурак учится, а кто поумнее, тот устраивается иначе. Не то что я себя незнамо за кого считаю, но мы с вами знакомы все ж, так что скажу вам. Оно того просто не стоит. Надо ловить жизнь.

Сикорка ответил:

– Знаю таких. Сегодня ловят жизнь, завтра гроши на паперти.

– Чо щас сказал?

– Правду, а что? Ты свою, а я свою.

– Ладно. Пусть будет так.

Мы все понимали, к чему дело идет, и начали успокаивать Сикорку, но напрасно. Он сидел прямо, готовый вскочить, и напрягал мышцы, накачанные в спортзале. Сказал, что рад, что уезжает, потому что не будет больше встречать таких умников, как Вильчур, а если даже и вернется, то хорошо, что больше они не встретятся. Прошипел:

– Рыкусмыку говно. А ты и есть Рыкусмыку.

Вильчур встал и попросил нас забрать друга и выйти. Добавил, что к остальным у него претензий нет. Я оставил колу на столике, и мы вывели Сикорку. Я закрыл за собой дверь. Ночь принесла холод. Сикорка остановился на середине ступенек, что вели в бар, и обоссал ступени, откидывая голову назад. Даже закончить не успел, как Вильчур схватил его за вихры и поволок в глубь бара. Сикорка дергался, но не мог даже застегнуть штаны. Мы стояли, не зная, что делать.

Так ничего и не успели решить, а Сикорка уже вылетел из бара как из пушки, сжимая в руках пластиковую швабру. Вильчур стал на пороге, скрестив руки на груди. Ждал, пока Сикорка уберет за собой, а во взгляде его не было враждебности. Сказал:

– Просто заберите его.

19

Мы усадили Сикорку на автобусной остановке; он метался и обещал вернуться и убить. Потом начал плакать. Я спросил у него, зачем вообще это ему. Сказал, что не знает, и попросил нас не искать двойного дна. Он всегда хотел это сделать и однажды точно сделает. Я поверил ему. Тромбек кружил у остановки. Перед нами тянулась пустая рыночная площадь, за которой, напоминая неровные ступени в самое небо, вздымались крыши домов. Рядом, в будке охранника перед замком, зажегся экран телевизора. Тромбек нацелился пальцем в Сикорку:

– Однажды ты втравишь нас в настоящее говно.

– Правда? А я думал, что как раз тебя уже в большее не получится, – ответил Сикорка и встал. Они сцепились, треснуло стекло остановки.

Тромбек – кулак которого как-то все не мог найти дорогу к лицу или животу Сикорки – шипел, что прекрасно его понимает, потому что тоже всегда хотел сделать именно то, что сейчас делает. Убьет его именно сегодня, потому что и так терять нечего. Мы растаскивали их, словно челюсти бешеного зверя. Через минуту Сикорка поднимался с земли, а Тромбек рвался к нему, раздуваясь от ярости. Мы втроем кое-как удерживали его.

Сикорка встал. Старательно отряхнул брюки и осмотрел разорванную рубашку.

– Если ты такой крутой, то пойдем со мной, – сказал он и направился в сторону ограждения, закрывающего доступ к замку. Мокрый Тромбек выскользнул у меня из рук, как огромная рыбина. Присоединился к Сикорке.

Мы двинулись за ними молча.

20

Я спросил у DJ Кривды, каким образом он с Никой добрался до замка. Он мрачно ответил, что тогда тут ничего еще не стояло. Зато теперь ограда была высокой и с короной колючей проволоки сверху. Давно мы тут не бывали. Я нашел место, не видимое ни с площади, ни со стороны реки, запрыгнул Тромбеку на плечи, обмотал колючую проволоку рубашкой и попробовал приподнять. Щель получалась слишком узкой, ну и кому-то из нас пришлось бы остаться внизу.

Бар «У Дызя» непосредственно прилегал к стене замка, но перепрыгнуть было невозможно, окно находилось слишком высоко. Тромбек сказал Сикорке, что если б тот не набедокурил, то мы вошли бы в подземелья через подсобку. Потом отправился по Храброго вверх, чтобы проверить дворы. Мы задумались, не знает ли кто из нас охранника и нет ли способа его уговорить. Тромбек вернулся с пустыми руками и позвал нас обратно на торговую площадь.

Нам пришлось немного подождать, потому что на площади появилась женщина в платье и с туфлей в руке. Я не мог определить, сколько ей лет, потому что в нашем возрасте все настоящие женщины казались старыми. Она рыдала и в ужасе оглядывалась. Сумочка вываливалась из ее рук, а по внутренней стороне бедер стекала струйка крови. Посмотрела на замок, заторопилась и вскоре пропала из глаз. Сикорка сказал, что так должен выглядеть герб Рыкусмыку: помятая баба с туфлей в руке.

Сторожкой служила будка из гофролиста, с единственным окном, обращенным в сторону Рыкусмыку, и дверями, как мы догадывались, выходящими на замок. DJ Кривда минуту приглядывался к сооружению и прикинул, что должно получиться. Сказал, что нам нужно просто отойти от него подальше и обождать. Спросил, нет ли у кого перочинного ножа; Блекота дал ему свой и хладнокровно заметил, что DJ Кривда едва держится на ногах. Тот пожал плечами, подошел к ограде и начал красться в сторону сторожки. Мы спрятались за грузовичком. Голова сторожа, хорошо видимая в окошко, качалась перед телевизором.

Я впустую высматривал DJ Кривду. Тромбек сказал, что этот дуралей наверняка попер напрямую и быстро не вернется. Телевизор погас. Через минуту сторож появился на площади и двинулся в ту же сторону, где исчез DJ Кривда. Мы проскользнули за его спиной мимо сторожки и запрыгнули на камни, скрывшись меж деревьев. Я мог уже буквально дотронуться до стены замка.

Из-за ограды выскочил DJ Кривда и потрусил в нашу сторону. Ноги у него заплетались, и вскоре он рухнул на гравий. Неуклюже поднялся, а из-за ограды показался запыхавшийся сторож. Собственно, лишь силуэт на фоне уличного освещения. DJ Кривда был прямо перед ним в круге света, но казалось, сторож его не видит. Смотрел на деревья и тенты. Покачал головой, словно бы стал свидетелем чуда, смысла которого не мог понять. Открыл дверь сторожки и вошел в снежную метель Полсата[8].

21

Дерево сильно выросло и окрепло; ветка толщиной с бедро, казалось, врастала в стену под окном. Тромбек изучил наросты на стволе и заверил, что взберемся без проблем. Рыкусмыку с высоты превратился в лабиринт темных отесанных скал, разделенных каньонами оранжевого света.

– Я бы хотел, чтоб это все закончилось, – сказал Тромбек. – Вот просто. С меня хватит.

– Пусть они пропадут. Не знаю как, но, в конце концов, я не обязан ломать над этим голову. Ника и это ее отродье. Пусть их не будет, – дышал DJ Кривда. – Ну, то есть я не желаю ей зла, пусть у нее кто-нибудь будет, пусть будет счастлива. Не хочу видеть ее рядом только потому…

Его прервал смех. Сикорка поверить не мог, что в самом деле это слышит, что DJ Кривда говорит так. Тромбек поторопил его, была его очередь загадывать желание. Сикорка заявил, что это идиотизм, потому что там внизу ничего нет, но в конце концов сказал:

– Бабки, годится? Бабки тебя устраивают? Тогда мне воз бабла.

– Только любовь, – шепнул стыдливо Блекота. Тромбек приобнял его и сказал, что это прекрасное желание. Подошла моя очередь.

Я не знал, что я должен сделать. Скрежет разрывал мне голову и вбивал желудок в горло. Я собирался пробормотать, что ничего не хочу, но мне никто бы не поверил, и они поняли бы, что я лгу, ибо лжи этой ночью не было места.

– Я бы хотел перестать слышать, – просто сказал я. – Давайте не тянуть уже.

Мы пожали друг другу руки. Тромбек первым встал на ветку. Общими усилиями мы втащили DJ Кривду, а я протолкнул его через окно в холод замка и прыгнул за ним.

Стекло захрустело под каблуком, прозвучал крик, и мне на лицо упала мокрая рука.

22

Это была Безумная Текла с обгрызенными до крови ногтями. Она съежилась под окном в длинной рубахе и дешевых «Адидасах». Встала. Сикорка уклонился от ее ладони. Остальные позволили погладить себя по лицу. Со мной задержалась, словно нащупала что-то под кожей. Я сказал, что ее ищет мать. Мы углубились в коридор под причитания Безумной Теклы:

– Нет! Нет!

На фоне окна она напоминала тряпку, что треплет ветер. Я держался сзади. Друзья несли огоньки зажигалок, у меня своей не было. Я поверить не мог, что мы это делаем. Напряжение, знакомое по прошлым попыткам, исчезло. Я искал ответа в шероховатой стене. Изучал щебенку, гладил камни. Находил части чего-то большего. Отбрасывал окурки и считал шаги. На шестьдесят седьмом Тромбек опустился на колено, минуту искал что-то на земле, но ничего не нашел. Становилось все холоднее. Безумная Текла прыгнула мне на спину, сбила с ног и прижала коленями к полу. Схватила меня за виски и все твердила свое «нет, нет, нет». Ее скрежет напомнил мне мой собственный.

Друзья дергали ее за плечи, но были слабы, а она сильна. Вдруг она обмякла.

– Они – да, ты – нет. Не ходи, прошу, прошу. – Водила мне по щеке сломанным ногтем. Целовала в губы и подбородок. Показалась другой, более человечной.

Сикорка и Тромбек отбросили ее далеко, в темноту и плач. Я встал и сказал, что ей стоит позаботиться о себе, а не обо мне. Слышал, как она отползает. Я двинулся в глубь туннеля и сразу забыл о Безумной Текле. Скрежет, мой неразлучный попутчик, друг, враг и отсутствующий отец, исчезал с каждым шагом. Мне хотелось бежать. Хотелось танцевать, хоть я и не знал, что такое танец.

23

Коридор кончался стенкой. В щелях между кирпичами торчали восковые огарки с короткими черными фитилями. Мы зажгли несколько. Стена была просто стеной и означала конец нашего путешествия.

DJ Кривда чуть отошел, изучал стену, нажимал те кирпичи, которые казались ему отличающимися от остальных. Не мог поверить. Сел и заломил руки. Сикорка заявил, что заранее знал, что так будет. На вопрос, был ли он тут раньше, ответил, что не идиот. А чего мы ожидали? Блекота хотел возвращаться, Тромбек ходил по кругу. Время шло. Я наслаждался молчанием и представлял себе, что останусь здесь.

DJ Кривда поднял с пола кусочек воска. Посветил. Всюду лежали обломки свеч. Тогда он подошел к стене и еще раз присмотрелся к кирпичам. Вынул первый попавшийся огарок, вложил пальцы в образовавшуюся щель. Занялся следующим. На вопросы, что он делает, не отвечал, а лишь поднял огонек над головой. Огонек тут же погас, но этого хватило.

DJ Кривда влез на плечи Тромбеку. Зажигалка высветила дыру под потолком, высотой с метр, довольно узкую. DJ Кривда оставил зажженную свечку у ее устья, спрыгнул и начал нас уверять, что чувствовал с той стороны дуновение воздуха. Добавил, что коридор длинный, но чем-то все же должен кончаться.

Никто не слушал протестов Блекоты. Мы вытащили остальные свечки и нашли места, где можно зацепиться пальцами. DJ Кривда пошел первым. Я увидел, как его ноги исчезают в кирпичной пасти. Крикнул, что все в порядке и что он вроде бы видит конец туннеля. Мы двинулись за ним.

По бокам были навалены обломки кирпича, между которых торчали рукава курток, носки ботинок и уголок сотового телефона. Середина тропы была гладкой и чистой. Я быстро начал задыхаться, а когда мы остановились, врезался в Блекоту. Услышал DJ Кривду, его полный удивления вздох, а потом тишину.

24

С другой стороны побитая стена выглядела так, словно на нее пытался въехать танк. Кто-то явно штурмовал этот заслон, напрасно пытаясь пробиться наружу. Сикорка сказал, что дело давнее и наверняка использовали таран. Ржавые отметки виднелись на кирпичах.

Становилось все холодней, зажигалки давали все меньше света. Мы добрались до развилки, потом еще до одной. Поворачивали как попало, к теплу, к холоду, к кажущемуся движению воздуха.

Что-то хрустнуло под ногой Тромбека и заставило его нагнуться. Мы сгрудились над скелетиком ребенка, в обрывках светлой рубашки и коротких штанишек. Маленькие ножки все еще были в сандаликах. Рядом лежали электронные часы. DJ Кривда взмолился, чтоб мы возвращались, но уже никто не знал, как это сделать. Шли словно сквозь сон. Свернули в очередной закоулок. Тел там было больше.

Мы видели их на какой-то момент в свете зажигалок – молодые и старые, с потемневшей кожей, облегающей черепа, и с вытянутыми перед собой руками, словно мертвые в последний миг старались отбросить их как можно дальше от тел. Мужчины в мундирах, остатках костюмов и свитеров. Женщины в расстегнутых блузках, обнажающих кратеры на месте грудей.

Окружающий нас запах не позволял дышать. Тромбек погасил зажигалку. Остальные последовали его примеру, и мы осторожно пошли дальше, оставляя мертвых позади.

25

Сикорка бил кулаками в беленые стены и кричал. Мы ежеминутно останавливались и в свете зажигалок присматривались к собственным перепуганным лицам. На стенах виднелись осьминоги, утки, зебры и дельфины, нарисованные давным-давно. То и дело мы попадали в неглубокие ямы, пахнущие вином.

Безуспешно пытались оценить направление по пламени зажигалки. DJ Кривда какое-то время пробовал поворачивать только направо, потом бросил. Мы шли вслепую, отдыхая на развилках, где можно было сесть кружком. Я забыл обо всем, что случилось этой ночью. Мои друзья были взволнованы и испуганы, шептались, что уже никогда не выйдем на свет.

Я наслаждался тишиной. До сих пор я и не знал, что тишина существует.

Лег и хотел заснуть. Меня подняли. Тромбек услышал в коридоре топот. Сказал, что надо идти на этот звук. Никто не спросил почему. Я шел в центре, за мной Блекота волочил ноги и шептал, что не хочет еще умирать.

Звук вскоре стих, и мы оказались в тишине. Зажигалки догорали. Мое тело было грязным изнутри, словно все яды вошли под кожу. Коридоры становились все короче, развилки все чаще, я терся головой о потолок. Стало тепло и душно. Неожиданно Тромбек бросился бежать. Мы помчались за ним, стукаясь о стены. Я думал, что он сошел с ума.

Мы кричали ему, чтоб он бежал помедленнее. Он не отвечал.

И вдруг мы увидели его массивный силуэт на фоне лунного света.

26

Нож, свисающий с потолка, отсекал свет от тьмы. Через световое окно вливался слабеющий блеск луны. На стенах проказничали грифоны, у них были кошачьи тела и грозные птичьи головы. Углы помещения тонули во мраке. Кровь забронзовела на песке, а пол пульсировал оглушающим грохотом барабанов.

Мы выглядели как мертвецы, поднятые из могил в день суда. Пыль побелила черную одежду Блекоты, а его длинные волосы скрутились в запыленные космы. Сикорка разевал рот на покрасневшем лице, словно только что выплюнул жирный кус. Пот блестел на DJ Кривде. Тромбек стоял, широко расставив ноги. Из-под мокрой рубахи вываливался белый живот.

Если мы еще и не были мертвы, то – я был уверен – умрем через мгновение. Рухнем мертвыми в песок, все в один миг, как и положено настоящим друзьям. Но мы начали танцевать.

27

Мы танцевали под луной, окруженные огнем. Я не видел себя. Мои ноги ступали сами, и я даже не догадывался, что они способны на такое. Мощно и уверенно, словно утаптывая землю перед каким-то важным событием. Барабаны кружились у меня в животе, бежали вверх, заставляя голову дрожать.

Я видел лишь их тени. Сикорку танец разделил – его мощный торс колыхался мягко, в такт, руки извивались, словно лишенные костей, пальцы взмывали высоко, к световому окну, хватали месяц, его серебро – богатство, которое было ему так нужно. Но его ноги долбили в одно место, сильно и яростно. И кто попал бы под них, был бы растоптан. Я готов был поклясться, что Сикорка смеется.

DJ Кривда танцевал, словно конькобежец на слишком маленьком катке. Балансировал бедрами и бил в ладоши, то и дело отирая пот со лба. Ноги поднимал высоко и медленно, опускал резко. Отталкивался от земли. Наклонялся за песком и бросал его как можно дальше от себя, словно тот обжигал ему ладони. Наконец обхватил руками голову и начал раскачиваться.

Тромбек крутил пируэты, вздымая песок, что превращался в покрасневший от огня вихрь. Раскинул руки. Я чувствовал ветер, что он поднимал. Казалось, он взлетит к окну или даже еще выше, но Тромбек лишь потерял очертания. Стал безголовой лентой с черным выцветающим пятном на месте живота. Он единственный из нас смог издать какой-то звук, что-то среднее между стоном и восхищенным выкриком.

Блекота делал мелкие шаги и прижимал к груди невидимый силуэт. Ласкал его и гладил, начал бороться с ним, выпустил и схватил вновь. В этом и состоял его танец – он подбрасывал невидимую фигуру, притягивал ее и отталкивал. В какой-то момент сбавил темп, его плечи напряглись, и лишь ступни продолжали разбрасывать песок. Поворачивал голову ко мне и остальным, словно желая спросить, хорошо ли танцует и таким ли должен быть танец.

Из живота, сердца и головы у меня выходили темные тени, как и у остальных. Я тщетно пытался их разогнать – они отбегали в углы помещения, но тут же возвращались. Да и ладно, подумал я, пусть будут, они мне не мешают. Хорошо танцевать здесь, в подземельях. Это стоит того. За каждую бессонную ночь и поломанный день. За ледяные месяцы, что разогревал лишь гнев. За дороги, полные сожженных домов, и зарево на горизонте. За изломанное тело и его гнев калеки. За неоконченные дела. За женщин с голодными лонами и мое собственное иссыхание. За рассвет, что встречаешь на кухне. За Рыкусмыку. За руку, что не слушает головы. За темные улицы, дышащие ужасом и злом. За девушек, что всегда уйдут к другому. За унылых баб, что всегда остаются. За бешенство и Бешенство. За дыру на месте отца, которую не заделать.

За ребенка, умершего в случайной матке. За любовь. За деньги. За то, чтоб уже настал конец. За тишину, чтоб продолжалась.

28

Я смотрел на себя в танце, как на кого-то незнакомого. Из живота, паха и головы текли черные нити, искали друг друга на песке, словно слепые котята. Собравшись в темную тучу, двигались к каменным лавкам, чтоб там сгуститься и слиться воедино. Другие тоже видели их. Блекота поднимал ноги еще выше, чтоб не наступить на них.

Я чувствовал облегчение. Становился легким. Подвешенное лезвие начало блестеть, а барабаны ударили еще громче.

29

Бык, огромный, с обломанными рогами, торчащими из мокрого лба, стоял между нами. Огонь тлел в окутанных паром ноздрях, мускулистое тело несло следы многих ран. На месте передних копыт в песок врезались огромные ладони. По хребту бежала полоса лысой красноватой кожи.

Разлепил веки и обвел нас холодным взглядом. Качнул телом в знак того, что готов. Переступал с кулака на кулак. Не мог поднять головы слишком высоко.

Мы не переставали танцевать. Барабаны слали удары горячего воздуха, и на мгновение я был уверен, что это я прыгну. На самом деле. Другим было еще что терять. Кулак чудовища ритмично бил в песок. Оно сопело. На подгибающихся ногах я двинулся к нему, но нашелся кто-то, кого ночь сломала больше, чем меня.

30

Тромбек попрощался кивком головы с каждым из нас по отдельности. В выражении его лица было что-то извиняющееся. Он ничего не сказал, но все знали, что он действительно этого желает.

Переваливаясь с ноги на ногу, он вышел и встал напротив быка. Его мощный силуэт словно уменьшился перед чужой мощью. Казался хрупким; бестия присмотрелась к нему внимательно, сделала шаг назад, уступая территорию. Капля темной слюны с шипением упала на песок. Тромбек пожал плечами, словно ему уже было все равно. В последний раз взглянул на нашу четверку. Усмехнулся. Снял рубашку, наклонил туловище и бросился вперед.

Оттолкнулся и попробовал схватиться за рога, как за поручни, но бык махнул головой, и Тромбек рухнул с распоротым животом. Жил еще минуту. Отползал на локтях. Бык прижал его к земле и погрузил свой горячий нос в его внутренности. Барабаны смолкли, а мы побежали коридором вперед, вслепую.

Может быть, все случилось именно так.

31

Оранжевый автомобиль подъехал со стороны Легницы и начал взбираться в направлении рынка. Местные, в куртках и шапках, грузились в утренний автобус, а серые струи тумана медленно поднимались между домов. На площадь въезжали грузовички доставки, торговцы выкладывали товары на прилавок. Мы остановились на мосту. Я свесил ладони над сонным течением Бжанки. Рыкусмыку пах сигаретами и дешевым стиральным порошком.

Не могу сказать, кто заговорил первым. Голова у меня начала сжиматься и хотелось уже поскорее оставить за спиной этот разговор. Так что мы договорились. Четверо чумазых парней, перегнувшихся через перила моста над речкой в Рыкусмыку.

Все, кроме меня, уедут, чтобы никогда уже не вернуться. Останутся глухи к призывам семьи, не приедут на праздники, крестины, похороны. Я останусь, потому что одному можно.

Мы никогда больше не увидимся. Не будем друг другу звонить, писать, и ни один не вправе встречаться с другими. У каждого будет свой город, и пусть держится за него, если сможет.

Мы вытанцевали свои жизни, и только глупец не использовал бы этого. Иначе смерть Тромбека будет напрасной.

Никогда никому мы не расскажем, что случилось в подземельях.

Никто не узнает, почему на самом деле не вернулся Тромбек.

Мы расстались без слов и рукопожатий. С Блекотой я прошел еще немного. В какой-то момент он сел прямо на тротуар и заплакал. Я помог ему встать и утешил его, хоть у меня и были свои проблемы. Скрежет, несмотря на желание, вернулся. Я провожал взглядом Блекоту, плетущегося в свою крохотную квартирку, и думал, что же я сделал не так.

И со злостью осознал, что желания требуют времени.

32

Под Пястовской башней ждала Безумная Текла. Я позволил взять себя за руки и сел рядом с ней. Внезапно она показалась мне самым нормальным человеком в Рыкусмыку. В ее руке появилась пластиковая бутылка. Она долго и старательно вытирала мне лицо мокрым рукавом. Посмотрела мне в глаза и сказала:

– Я тоже это слышу, Шимек.

Глава третья

1

НОГА МОЕЙ ЖЕНЫ заплясала в начале лета 2012 года, когда на крыше водонапорной башни грелись птицы. Ремонт рынка был окончен, а на углу Липовой и Старомейской воздвигли ржавый монумент, чтобы увековечить это событие. Дома получили новую раскраску – через один синюю и оранжевую, – а распахнутые рты арок по-прежнему скрывали кафе-мороженое, продуктовый, круглосуточный, магазин Амадео, полный подделок итальянской обуви, магазин религиозных товаров и киоск, в котором можно было купить все. Между ними по-прежнему располагались подъезды с привычно обшарпанными дверями, ведущими в полумрак, к деревянным лестничным клеткам. В окнах стояли горшки с цветами.

Выставка в ратуше была посвящена семисотой годовщине основания города. Люди посещали ее в поисках бесплатной прохлады. Приглядывались к копиям гравюр и обрывкам документов, доспехам, мушкету и ухоженным немцам на довоенных фотографиях. Дети клянчили брелочки с изображением замка, запаянным в пластик. Городской театр, вот уже долгие годы испытывающий финансовые трудности, объявил перерыв до конца года. Его второй этаж сдали фонду «Современная Провинция», который пока не набрал сотрудников, так что этаж был наглухо закрыт. Ходили слухи насчет того, кто же настоящий хозяин фонда и чего он ищет в Рыкусмыку. Младший инспектор Кроньчак обнаружил утром очередной плод в мусорке. Вокруг рынка парковалось вроде бы побольше новых автомобилей. Маршрутки все так же приезжали и отъезжали с торговой площади. Курсы распустили на каникулы. Вокруг кишела толпа.

Ломбарды исчезали незаметно, а от того, что открыл Габлочяж, не осталось даже следа. Сам Габлочяж проводил дни в своем логове, а каждую вторую ночь дежурил в сторожке близ огороженного замка. Не он один. Магазин «курительных смесей», уже больше года как закрытый, внезапно ожил. Сейчас в нем продавали еще и электронные сигареты, и зачастую в кафе и на улицах я теперь натыкался на людей с черными палочками во рту, испускающими пар.

У нас было два многоэтажных супермаркета – Теско и Лидл, – так что слухи о постройке третьего возбуждали местных не меньше, чем существование фонда, который ничего не спонсирует. Тем летом каждую неделю вспыхивали сплетни о том, где именно его построят, причем каждый раз это было новое место. Крупный спортивный комплекс, разместившийся на окраине Рыкусмыку, получил конкурента в виде небольшого спортзала, построенного на месте бывшего центра помощи в кризисных ситуациях, – где неоднократно бывала Текла. На первом этаже открыли комнаты для гостей и небольшой бар со спортивными напитками. Старый Герман все реже появлялся в городке. Тем летом я видел его лишь раз, среди ночи, – стоял посреди торговой площади и озирался, будто заблудился.

Пятидесятники исчезли, сатанистские надписи перестали появляться на стенах, и, если я правильно помню, на рынке прошел всего один концерт безымянного певца, поющего никому не известные хиты. Дети больше не вытаскивали гвоздей из Собора Мира, но сам собор стоял, ничуть не изменившись. В парке сделали кафе в отреставрированном деревянном павильоне. Пастор со своей семьей приходил туда в погожие дни. Дети ели мороженое, пастор с женой пили айс-кофе, другие гости пили другие напитки.

Появилось новое агентство недвижимости, а языковая школа объявила о скидке на летние курсы. За вторым парком, там, где текла Бжанка и был пруд с утками, появился небольшой современный жилой комплекс. Рос он что-то слишком быстро. Разноцветные дома вгрызались в зелень. Один из них принадлежал матери Теклы. Раскрашивались и пятиэтажки семидесятых, и волна цветов медленно, но упорно закрывала собой серость. Летний ветер срывал пленку со строительных лесов и нес над городом.

Тем летом – когда заплясала нога моей жены – одна из маршруток перелетела через барьер и скатилась в Бжанку, прямо возле моста. Ни с кем ничего не случилось, и, когда подоспела помощь, пассажиры уже сумели выбраться на берег или бродили по мелкой воде в поисках рюкзаков, сумочек и бумажников. Маршрутку вытащить не удалось. Ночью над рекой вспыхивали фонари – это дети искали сокровища. Над ними возвышался замок, давно уже темный и тихий, словно то, что жило в подземельях, устало от всех нас.

2

Нога моей жены заплясала в сумерках. Выстрелила из-под пледа и начала ритмично качаться, словно бы в такт музыке, которую я не мог услышать. Я спросил Теклу, что происходит, но она не смогла ответить. Тапочка полетела в воздух, и голая жилистая ступня затрепетала у меня в руках. Удивление на лице Теклы перешло в улыбку. Она испугалась. Я попросил ее встать с кресла. С моей помощью ей это удалось. Ступня, прижатая к полу, остановилась. Мы обнялись, соприкасаясь лбами. Я умел делать вид, что это помогает.

Я усадил ее обратно в кресло, между незаконченными или забытыми вещами: книгами, которые мы так и не дочитали, нераспечатанными фильмами, клубками пряжи, циновкой для йоги, гантельками, запыленным компьютером и телевизором, на котором мы никогда не переключали каналы. Еще там был покрытый пылью музыкальный центр от Владиславы и разбитая тарелка – тоже от нее. Боги всех религий, захлопнутые в книжках на дне сундука под окном. Я сказал Текле, что мы могли бы вместе навести тут порядок, Текла кивнула седеющей головой, на которой пульсировали вены. Мы уставились на ступню. Тянулись минуты. В тишине, ибо мы вообще мало говорим.

Я сделал хлопья; стемнело. Текла шепнула, что, когда нога начала плясать, она почувствовала небольшое облегчение. По крайней мере, ей так кажется. Текла время от времени чувствует себя лучше, но кончается это всегда одинаково. У нее бледное лицо и ладони старушки, что всегда дрожат, когда им не за что взяться.

Той ночью мне надо было на работу, но мы легли вместе. Текла приняла душ за закрытой дверью. Я вытер ей лоб мокрым бинтом. Думал о ней и о себе. Через десять лет я буду слышать то же, что она. Где через десять лет будет Текла? Я лег рядом. Она дышала мне в губы. Я держал ладони на ее висках, пока она не уснула. Я взял термос и контейнер с супом. Заглянул в спальню.

Текла спала, а ее нога двигалась под одеялом.

3

Разрастание Рыкусмыку привело к упадку Габлочяжа, который еще в конце девяностых был королем темных дел городка. Открыл бедность как источник дохода, открывал ломбард за ломбардом, основал агентство краткосрочных займов и несколько магазинов дешевой одежды. Я видел, как он стоит в окне полуголым и созерцает свою карманную империю. Потом он надевал двубортный пиджак, цепь из белого золота и шествовал на обход. Я работал в его секонд-хенде, но он уволил меня. Сказал, что я нормальный, хоть и обе руки у меня левые, но посоветовал что-то сделать с собой, иначе я стану рабом, как и все здесь. И будет стыдно.

До нас наконец дотянулись банки и реестр долгов, с кредитами стало труднее, зато сильно понизился их процент. Телевизоры, компьютеры, утюги и домашние кинотеатры внезапно сильно подешевели, и никто больше не носил их в переполненные ломбарды. Со мной мало кто разговаривает, я чужак в собственном городе, но я слышал, что тот же самый банк крутил дела с ростовщичеством, а под конец распродал с торгов все, что можно было распродать, и Габлочяж остался гол как сокол. Тогда он выпросил себе должность сторожа и следил, чтоб никто не заметил его бедности. Он все так же носил двубортный пиджак и цепь из белого золота. Не пил спиртного, питался здоровой пищей. Начал проводить время в библиотеке и брал книги на дом. Я встречал его в сторожке, среди толстенных довоенных томов, выписывающим слова в блокнот. Собирал материалы к истории Рыкусмыку, которую никто еще не написал.

Как-то он сказал мне, что сторож – это никто, а вот историк уже кто-то. Я должен помнить об этом, сказал он. Я спросил, для кого он пишет эту книжку, а он ответил, что для немцев. Немцы любят историю, а когда-нибудь вернутся за своим, можно не сомневаться. Так он сказал и пошел. Насколько я знаю, он окончил ПТУ для электриков в Валбжихе.

4

Я любил летние ночи в Рыкусмыку. Стоял, опершись спиной на сторожку, так, чтобы не смотреть на замок. Между будками на торговой площади мелькали тени подростков, звенело стекло и вспыхивал запрещенный огонек. Бывало, что мне удавалось выловить его из темной массы, и тогда человек или предмет обретали четкий контур.

До меня доносились отзвуки коротких драк. Пробегали коты. Видел я и лис с куницами. Машины проносились по шоссе над рекой. Пьяницы от Дызя пытались мочиться под забором, и мне приходилось их прогонять. Спрашивал их, чего бы им перед выходом не опорожниться. Люди меня боятся. Птицы спали на пологих крышах домов. Ниже орал телевизор, муж бил жену, молодые любились на чердаке. Иногда звуки доносились по отдельности, и я мог отличить стон от крика.

Я любил эти минуты, становящиеся часами, и казалось, что мне снова двадцать лет. Иногда я забывал о Текле.

В сторожке я плюхнулся на вращающийся стул, а потом на кушетку, которой здесь не должно было быть, но всегда была. Я делал вид, что сплю, закрыв глаза рукой. В маленьком телевизоре шел снег. Я листнул какую-то газету, прочитал имя и фамилию. Просмотрел книжки Габлочяжа и его блокнот, заполненный детским почерком. Открыл консервную банку и почти почувствовал запах фасоли. Обычно-то я не чувствую запахов. Разогрел суп, прокатился языком по небу, вылавливая перец. Соревновался с часовой стрелкой. Без малого в три загудела автомобильная сигнализация, возвещающая спокойствие. Рыкусмыку впал в мрак и тишину. Я был единственным сторожем, который не спал.

Скрежет усиливался из года в год. Вчерашние страдания сегодня казались приятным воспоминанием. Я никогда не верил, что может стать еще хуже, – и всегда ошибался. Сторожка приносила облегчение. В замок за ней войти я не отваживался. Предлагал Текле проводить ночи со мной, я на кресле, она на кушетке. Она ответила, что никогда так не поступит со мной, хотя и боится, что однажды я не вернусь. «Замок заберет тебя», – говорила она. Всегда, когда бы она ни выходила из дома, делала крюк, лишь бы подальше от этого здания. «Ты, как завязавший пьяница, проводящий вечера над полной рюмкой», – сказала она однажды. И еще: «Напоминаешь курильщика с незажженной сигаретой во рту». Ты права, белая женщина, подумал я, но нет названия моей болезни и не помогут врачи.

Из утреннего тумана показался Габлочяж с сумкой через плечо. Я передал ему ключи. Вот так мы с ним и работали. Он спросил, слышал ли я новости, и сообщил, что не кто иной, как Вильчур, вернулся в Рыкусмыку. Выразил уверенность, что вернутся все. Ждал чего-то. Я просто пошел домой. Спокойный голос Габлочяжа слился с шумом утреннего автобуса. Габлочяж сказал мне вслед:

– Надо тебе сказать, что фонд в театре принадлежит именно Вильчуру. Как ты думаешь, чего он тут ищет?

5

Зловредная Владислава напоминала Пястовскую башню: торчала в Рыкусмыку независимо от перемен. Наши отношения дрейфовали от ненависти до неумело изображаемой неприязни. Когда она узнала, что я собираюсь жениться на Текле, подсылала Кроньчака, чтобы решил со мной вопрос. В конце концов – как я слышал – Кроньчак велел ей радоваться, что кто-то вообще берет ее чокнутую дочурку, и на этом все и закончилось.

Она состояла в городской раде, а когда Рыкусмыку отказал ей в своих голосах, принялась мстить, действуя через разные сообщества. Проталкивала инвестиции, которые ее устраивали, не стояла за ценой. Отброшенная, просто расширяла поле деятельности. Переехала в новый дом и купила сад, в котором всегда было чем заняться, а местные могли заработать сотню злотых за работу от рассвета до заката. Рассказывала мне, где лучшая говядина, а у кого отличная картошка и где стоит покупать фрукты. Когда она состарилась, я сопровождал ее, тягая авоськи. Уговаривала нас сделать ремонт, и, наверное, именно поэтому мы так его и не сделали. А может, и по какой-то другой причине.

Старые люди не имеют иного будущего, кроме чужого. Владислава обожала рассказывать, как она всю жизнь тяжело работала. Вставала в пять утра и весь день на ногах. Не знаю, как это возможно. Гордилась тем, что обеспечила себе достойную старость.

Некоторые любят ожидать часами в государственных приемных, но она не любит. Спрашивала, что с нами будет, если мы не возьмемся за ум. Говорила, что мне надо озаботиться пенсией жены и своей, открывала бумажник и давала стозлотовку. Я никогда не потратил ни одной. В ящике стола у меня пачка сотенных толщиной с Библию.

6

Владислава считала, что мы не умеем есть, и каждое воскресенье приглашала нас на обед в ресторан «Ратуша». Люди смотрели на меня и на Теклу, словно я вел собственную мать.

На этот раз мы опоздали на десять минут, что Владиславе не понравилось. Я сказал, что сегодня все же воскресенье, и четверть часа туда или сюда не играет роли. Она согласилась со мной и спросила, отчего же в таком случае мы никогда не приходим на четверть часа раньше? Я повесил куртку на спинку стула. При виде этого ноздри Владиславы задвигались.

– Свежий ли этот лосось? – допытывалась она у официанта. – Дорогой, я знаю, что рыба приходит к вам в четверг, и поэтому мне надо знать. Очевидно, вы не подали бы испорченную рыбу, да, это ясно, но я понимаю вас, а вы понимаете меня. Ну, раз так, то я попрошу что-нибудь другое, самое лучшее. Бутылку вина. И два бокала. Шимек, хочешь выпить? А не идешь на работу? Хотя какая там работа эта твоя работа. Переживаю, столько сторожей уже спилось. От чистого сердца. Видела, знаю. Был у меня один такой, который…

Я не пью. Алкоголь приносил облегчение, но похмелье усиливало скрежет.

В «Ратуше» собирались люди. У пятилетнего блондинчика, видимо, был день рождения. Он собирал подарки и кидался бумажками. Появился мужчина в старой кожаной куртке и с дорожной сумкой. Видимо, отец. Нечасто случается. Мальчик обнимал его, как куст можжевельника. Очередные гости клали локти на алые скатерти, будто чего-то ждали. Столик в центре был пустым, зарезервированным для кого-то.

Мы начали есть. Я выпил бокал вина, просто назло. Владислава вернулась к теме ремонта и хотела знать, отчего мы так упираемся. В восьмидесятых без проблем обеспечила бы мне работу в офисе, но сейчас времена не те. На ее шее качалась красноватая цепочка. Я выпалил, что у Теклы скромная пенсия, так что я зарабатываю на двоих.

– Пенсия это пенсия. – Владислава резала мясо на мелкие кусочки. – Ты зарабатываешь на двоих, но не как двое, а я не для того растила дочку, чтоб она работала. Ну, не злись так. Ты же знаешь, что я переживаю, правда? Не могу иначе. Иногда не сдерживаюсь.

Я понял, к чему идет, но было поздно. Текла повторяла движения матери. Беззвучно шевелила губами и поднимала вилку именно тогда и так, как она. Точно такая же прямая, со свободной ладонью, лежащей на краю стола. Это длилось несколько минут. Владислава сказала, что нам надо чаще ездить в отпуск, что мир велик и прекрасен и что она восхищается всеми хваткими людьми из больших городов, такими как Сташек или Кароль. Что там, кстати, у них?

Она вложила вилку в рот, а Текла резко опустила свою. Владислава выпучила глаза, побагровела, не могла глотнуть воздуха. За ней вырос официант. Она била себя в грудь. В конце концов выплюнула кусочек и мгновенно прикрыла ладонью. Подняла взгляд, но не смела взглянуть в глаза дочери.

7

Молодой бандит Вильчур задержался в Рыкусмыку еще на несколько месяцев после тех памятных каникул. И исчез. Еще вчера работал у Дызя, сегодня его уже не было. Одни видели, как он поспешно загружает машину и уезжает на полной скорости, другие клялись, что спокойно сел в автобус. Старый Герман будто бы видел в лесу его могилу.

Будто бы Вильчур выехал в Германию и пробовал заниматься там тем же, чем и в Рыкусмыку. Будто бы его быстро поставили на место. С бандой себе подобных собирал дань с уличных торговцев крэком, подстрелил полицейского и пошел сидеть на долгие годы. Кто-то выбил ему глаз отверткой.

Говорили, что из Рыкусмыку он поехал прямо в аэропорт Вроцлава и улетел в Таиланд. Там скрывался, развлекал богатых туристок из Европы, до тех пор пока одна из них, пожилая, не взяла его с собой в Бельгию. Вильчур теперь управляет транспортной фирмой, и у него несколько катеров, что курсируют по Балтийскому морю. Он раздобрел, но сайт со снимком не оставляет сомнений – это он же, только толще. Принял фамилию жены.

Еще я слышал, что Вильчур зацепился в Лондоне, как и миллионы других. Сперва работал в охранном агентстве. Понемногу рос и теперь держит на поводке три десятка дуболомов, охраняющих массовые мероприятия. Женился на чешке, они вместе поехали в Южную Америку и сняли на фотоаппарат несколько фильмов, которые можно посмотреть в сети. Обезьяны, крокодилы. У Вильчура родились трое детей. Один ребенок болеет.

Когда среднее поколение открыло ютуб, о Вильчуре стали кружить новые легенды. Его видели на роликах с улиц Нью-Йорка 11 сентября, всего в пыли. Его снесло волной от падающей башни. Он бежал с карабином, когда в Ливии свергали Каддафи. Танцевал вместе с сотней мужчин, когда Шакира давала концерт на пленэре. Промелькнул в репортаже о бездомных в Торонто, сидел на московском процессе олигарха в очках и зиговал под греческим солнцем. Еще на одном ролике мускулистый Вильчур крутил двух негритянок между бассейном и белой калифорнийской виллой и щурил глаза при каждой фрикции.

8

Вильчур занял зарезервированный столик и что-то заказал. В темно-синем пиджаке, с кашне на шее и туфлями из светлой кожи, он напоминал райскую птицу среди мокрых голубей. Взгляды всех устремились к нему, даже Владислава выкрутила шею. Вильчур смотрел куда-то над всеми нами. Воцарилась тишина.

Ему принесли вино. Один из мужчин подошел к нему, поклонился и, получив согласие, присел на краешек кресла. Что-то говорил минуту, а Вильчур слушал. Сказал пару слов, принял листок с какой-то записью и отослал мужчину жестом ладони. Тут же подошел следующий. Ситуация повторилась, с той лишь разницей, что Вильчур вздохнул и толкнул в его сторону банкноту. Женщина даже не присела, шептала ему что-то в ухо, а он положил ей ладонь на плечо и отвечал.

Официантка принесла еду. Он накручивал макаронину на вилку, ложкой обрезал краешек и слушал дальше, глядя прямо на собеседника. Молчал, пока не закончил есть. Тогда что-то записал в блокнот. У него зазвонил телефон. Вильчур глянул в экран и отклонил звонок. Заказал эспрессо. Мы закончили есть. Владислава предрекла, что возвращение Вильчура не сулит ничего хорошего.

Я подошел к нему с протянутой рукой. Он разговаривал с какой-то пожилой неухоженной женщиной, которой раньше я не видел в «Ратуше». Он поднял взгляд, но руки не подал. Сказал, что у него тут свои дела и если я хочу поговорить, то должен ждать своей очереди, так что я опустил руку.

– Это не концерт по заявкам. Должны быть какие-то принципы. Кем бы мы были без них? – громко рассуждал бывший бандит Вильчур.

Текла оттащила меня от него, а в «Ратушу» ввалился Кроньчак. Заметил Вильчура, неслышно выругался, поклонился Владиславе и хлопнул дверью.

9

Лучше всего я помню Теклу по первому периоду нашего брака, когда она покрасила волосы, начала пользоваться косметикой и купила немного фирменных вещей за те деньги, что мы собрали на свадьбе. Нам казалось, что вместе мы преодолеем это, перестанем слышать. Минус и минус дадут плюс. Мы просто терлись друг о друга, ничего больше. Наступило ухудшение, и Текла согнулась, как дерево в ураган.

Я сжимал зубы и хотел еще немного пожить. Текла выбрала иначе и потянула меня за собой. Мы были и у психиатра, и у экзорциста, но ни дьявол, ни болезнь нас не мучили. Никто нам не верил. За деньги Владки мы ездили по санаториям. Текла пробовала марихуану и психотропы. Читала мантры. Пятидесятники возлагали ей руки на голову, а она говорила языками. Я снял ее со шнура лампы. Перевязал неглубокие раны на запястьях.

Она перестала таскаться по Рыкусмыку, но не смогла найти работу или задержаться на найденной. Владка вымолила для нее пенсию. Еще несколько лет назад Текла пробовала писать стихи и разгадывала судоку в толстых журналах. Иногда что-то записывала на полях. На рассвете, вырванная из сна, проклинала своего неизвестного отца, который ушел, но оставил ей скрежет. Я отвечал, что у меня тоже нет отца, но это не приносило утешения.

Из года в год ей становилось все хуже, так же как и мне. Текла была старше и страдала сильнее. Я видел в ней свое собственное будущее – когда-нибудь и я так же просто сяду и буду трястись. Едва смогу дойти до «Ратуши». Глядя на нее, я хотя и понимал, что меня ждет, но в то же время забывал о собственных мучениях. Текла однажды сказала, что мы, видимо, кого-то обидели в прошлой жизни. Я ответил, что у нас не было прошлой жизни. Она задумалась над этим и сказала, что очень жаль, ибо было бы хорошо, если б можно было встретиться еще раз, заново, без боли.

Да, шепнула она, ради этого стоило бы жить.

10

Текла раздевалась передо мной. Я лежал в постели, а она крутилась по спальне, подгибая правую ступню. Расстегнула блузку, показав белые костлявые плечи. Лифчик освободил треугольные груди с сухими сосками. Стянула штаны. Над растянутыми трусами взошел полумесяц лобковых волос. Блестели лунные колени. Обнаженная Текла очень медленно уселась в кресло и начала натирать свое тело кремом, словно пытаясь содрать с себя кожу. Правая ступня колебалась в такт несуществующей мелодии. Несколькими дергаными движениями Текла встала и надела ночную рубашку. Она не могла шагнуть из-за своей ступни и до кровати добралась, держась за стену. Ее худое тело напоминало камень. Укладывалась долго, кусала губы.

– Я бы хотела когда-нибудь водить машину, – шепнула она. – Как ты думаешь, моя нога справится? Похоже, она просто рвется к такому. Удивительно забавно, правда?

Какое-то время мы лежали рядом. Голова коснулась головы. Я сказал пару слов. Текла согласилась, кусая губы. Обычные глупости о том, что надо держаться. Я помог ей повернуться на бок, вытер виски мокрой марлей. Мы не обнялись, потому что мы не обнимаемся. Скрежет положил меч между нами.

11

Сперва мне показалось, что это старый Герман крутится у замка. Я вышел из будки, чтобы прогнать его, и обнаружил задирающего голову Вильчура. Вместо костюма на нем были джинсы и олимпийка. Я сказал, что это частная территория. Вильчур подскочил ко мне с протянутой рукой. Я не вынул руки из карманов.

– Извиняюсь за тот случай, – сказал он. – В первую минуту я тебя не узнал, а потом не знал, как должен поступить. Глупо так возвращаться в Рыкусмыку. Ну ладно, это чистая правда. Я виноват, и мне нечего сказать в свое оправдание. Можно?

Он уселся в сторожке на край постели. Вынул бутылку «Ред Лейбла» и спросил, есть ли стаканы. Получил один. Спросил, пью ли я на работе.

– На здоровье, – сказал я. У меня было впечатление, что Вильчур хочет побыстрее закончить этот разговор.

– Я думал, ты уехал.

– А вот сюрприз.

– Все думали, куда же именно ты уедешь. Кто бы мог подумать, что ты кончишь в сторожке. Я же говорил, что не узнал тебя.

– Итого две неожиданности в одной. Ночь только началась, так что будь осторожен.

– Слушай, я же пришел помочь.

– Благотворительный фонд за углом. Легко найдешь.

– Осенью мы начинаем пару проектов для Рыкусмыку. Ты бы пригодился мне, да. И тебе не пришлось бы здесь сидеть.

– Ну, придется сидеть где-то еще. Какая разница, сторожем там или тут?

– Я думал о чем-то более ответственном. Ты ведь умный парень, и, строго говоря, это не помощь, а просьба. Ты бы мне пригодился.

– Мне больше нравилось, когда ты был барменом у Дызя.

– Мне тоже. Сам ведь знаешь.

Разговор не клеился. Вильчур пробовал расспрашивать о том о сем, и его явно интересовало, почему я связался с Теклой. Расспрашивал про ребят. Я ответил, что мне уже нет до них дела.

Он поставил бутылку на стол, сказал, что если я передумаю, то всегда могу найти его в «Ратуше», и вышел. В окно я видел, как он пытается прикурить, заслоняясь от ветра. Смешно поднимал ладони. Так и не смог; ушел, а ветер рвал на нем олимпийку.

12

Текла не спала всю ночь. Я увидел это по глазам. Расцеловала меня при встрече в обе щеки и закружилась по квартире, одетая в шорты и блузку на бретельках. Прыскала на мебель и старательно вытирала ее тряпочкой. Я начал рассказывать про встречу с Вильчуром, а она открыла шкаф, достала другую блузку, рассмотрела ее на свет и выбросила в черный мешок. Свитерок же вернулся на вешалку. И так далее. Я рассказывал.

– Не бери ничего в голову. – Текла щурилась, рассматривая жакет. – Ты можешь принять эту работу, можешь не принять. Главное, чтобы тебя устраивало. Эй, что так смотришь, все будет в порядке.

– Владка взбесится, когда узнает.

– А чего это тебя вдруг стала волновать Владка?

Очередь дошла до моей одежды. Спрашивала, в чем я буду ходить еще, а в чем нет. С полок пропала большая часть вещей, сундук стоял открытым, пустым и протертым до блеска. Свежевымытая посуда стояла на сушилке. В углу комнаты громоздились черные мусорные мешки. Я спросил, что тут вообще происходит и все ли у Теклы в порядке. Правая нога толкала ее вперед.

– Мы слишком долго жили в бардаке. Это было ужасно угнетающе.

– Ну да, сейчас сразу повеселеет.

– Фу, не будь таким. Слушай, я должна тебе кое-что сказать. Мне легче, понимаешь? Оно стихает. Ну, то есть не стихает, но становится другим. Не таким плохим.

– Не понимаю.

– Чего тут непонятного? Недавно еще я думала, что умру. А сейчас? Я даже не знаю, как это назвать, потому что оно все так же визжит и воет, потому что… потому что… Но, с другой стороны, оно уже не становится громче, а напротив, тише, остается место для песенки. Будто кто-то мне свищет в оба уха. Фью! Я не могу спать, но я и не устала. Я вообще совсем не устала, любимый.

Здорового пугает больной, а больного здоровый. Я задумался, что же ей ответить, но Текла явно и не ждала ответа, занятая переворачиванием ящиков вверх дном. Я почувствовал гарь. Кухню заполнил темно-сизый дым. Я ахнул, Текла выкрикнула «О боже!» и, смеясь, треснула ладонью себе по лбу. Мы вместе присели у духовки. Если бы не я, Текла голыми руками схватилась бы за почерневшую жаропрочную посуду.

– Ой, вот я напортачила. Забыла про цыпленка! Не спасти уже, да? Дурочка я, дурочка. Прости.

– Текла…

– Текла-кукла…

Она вскочила с пола. Я вытаращил глаза. Текла взяла меня за руку:

– Я знаю, что ты переживаешь. Я сама слегка в шоке от себя. Помнишь, сколько раз мы говорили, что мы сделаем, если оно смолкнет? Я не верила, а вот пожалуйста. Я боюсь, Шимек, но что мне делать? Если оно вернется, если мне лишь кажется, что оно ушло, то я хотела бы насладиться этим днем. Не отбирай его у меня. В самом плохом случае мне останется что вспомнить. Эй, не хмурься, прошу. Ты же мне завидуешь, правда? Боишься, что останешься один? Эй, дурачок мой, что ты.

Она залила цыпленка холодной водой. Я начал открывать окна, а она стала расставлять книжки от самой маленькой до самой большой.

13

Кроньчак давно перестал внушать ужас и теперь напоминал пещерного человека, замороженного в глыбе льда. Несколько лет назад он ушел в отставку с должности коменданта, но не оставил работу в полиции. Обязанностей у него было немного, и время он проводил, раскладывая пасьянс на служебном компьютере. Перешел на электронные сигареты и таскал с собой множество салфеток, которыми вытирал губы, когда на них попадала никотиновая жидкость.

У него была фигура тридцатилетнего и лысый череп, который, по его собственному мнению, делал его похожим на Брюса Уиллиса. Он носил светлые костюмы, водил серебряный «Мерседес» и каждому, кто был готов слушать, повторял, что без звезды нет езды. Начал интересоваться музыкой, охотно обсуждал видеоклипы Леди Гаги и имел собственное мнение насчет Криса Брауна[9]. Сайт полицейского участка, который он завел, давно не обновлялся.

Его все так же видели в обществе женщин. После длительных, аж полугодовых отношений со студенткой культурологии Кроньчак вернулся к старому образу жизни, разве что его девушки теперь были все младше и задерживались все меньше. Он сообразил, что уже мало кто завидует ему, и перестал выгуливать любовниц по солнечному Рыкусмыку. Ездил с ними в соляную пещеру или играл в боулинг, забирал на горные лыжи, а раз в год оплачивал одной из них неделю на Адриатике.

Встречали его и у Дызя. Заказывал стопку ледяной «Финляндии», тут же выпивал и хвалил водку, называя превосходной. Садился, открывал папку и с огромным вниманием изучал лишенные смысла документы. Потом заказывал стопку за стопкой, довольно урчал и просил, чтоб ему поставили пол-литра в ведерке со льдом.

Никто к нему не подходил. Он пил, отрывал взгляд от документов и смотрел перед собой. Повторял: превосходная водка, превосходная водка.

14

С самого утра позвонила Владислава и проинформировала, что Кроньчак отправляется к нам с визитом и наверняка уже в пути. Спрашивала, прибрано ли у нас, и просила принять его как полагается.

Кроньчак поклонился, переступая порог. Текла предложила ему чай. Он отказался с удивлением в голосе. Присел на кресло и собирался с мыслями. В конце концов я спросил, что его тяготит. Текла мыла пол на кухне.

– Неплохо живете. Я слыхал, у тебя был гость, – сказал Кроньчак.

Я не ответил, а Кроньчак поинтересовался, не считаю ли я это несколько странным.

– Вильчур ходит по людям и чего-то хочет.

– Он вернулся и пытается зацепиться. Думает, что у него все еще есть дружки.

– А ты его дружок?

– Ай, о чем вы. Он же уехал.

– И все же я помню, что вы были близки. Дружба важная вещь, я бы так решительно ее не зачеркивал.

– Видите ли, у меня своя жизнь, у него – своя. Я совершенно не против, чтоб так дальше и было.

– Ну да, ну да. Но чего тебе стоит поговорить с ним еще разок? Он, похоже, дружелюбно к тебе относится.

– Поговорю, как будет о чем.

– Но ведь есть же. Ты ж не хочешь быть сторожем до конца жизни? Просто выслушай, что он хочет тебе предложить. Ты мог бы работать днем, а не ночью, и еще оказал бы нам всем услугу.

В такие минуты я мечтал состариться и умереть сторожем. Не знал, что ответить, а Кроньчак продолжал, прищурившись:

– Ты честный парень, и я уверен, что уж ты не сможешь равнодушно пройти мимо некоторых дел. Если кто-то упадет, поможешь ему встать. Если увидишь преступника, позвонишь мне. Ну и все такое, в ту же тему.

– Вильчур прекрасно справится без меня.

– Именно! Но справится ли Рыкусмыку с Вильчуром без тебя? Не закрывай глаз, мальчик, а если деньги лежат на дороге, то лишь глупец за ними не нагнется.

Так он сказал, встал и пожал мне руку. Текла танцующей походкой подошла к нему, чтобы попрощаться. Кроньчак покачнулся и чуть побледнел, словно увидел духа.

15

За несколько следующих дней Текла вычистила пол так, что он стал казаться никогда не использованным. Исчезли мешки с мусором, на полках воцарился порядок, выглаженная одежда попала на душистые полки и новые вешалки. Текла сняла часть снимков и картин со стен, вырвала гвозди, а дырки от них зашпаклевала. Говорила, что нам пригодится новый торшер и еще, может быть, шкафчик для обуви, который мы так и не собрались купить. Исчезли недосмотренные фильмы и настольные игры, боги всех религий вместе с описывающими их книгами дружно отправились под Пястовскую башню, сложенные рядком так, чтобы старый Герман обратил на них внимание. Текла попробовала даже мыть лестничную клетку. Я сказал, что это дело консьержа, и загнал ее внутрь. Я сам и есть консьерж, подумал я потом.

Тогда я не задумывался, как она себя чувствует. Меня переполняли собственные мучения, и я никогда не верил, что может стать хуже. Но всегда становилось. А для Теклы мое завтра означало сегодня. Что она ощущала? Стальные когти, раздирающие череп изнутри. Не один скрежет, а несколько перекрикивали друг друга, вели скрежещущие разговоры и ссоры. Скрежет не смолкает и не спит. Больно даже поднимать веки, а в губах тлеет уголь. Наконец, скрежет становится чем-то новым, чего я не успел еще узнать. Говорят, пытаемые смеются на закате. Так было и с Теклой. Разве что она не смеялась, а танцевала.

На обед были картофельные клецки с мясным соусом, «копытки». Я ел медленно, Текла еле притронулась к своим. Сказала, что напробовалась, пока готовила. Спросила, какие у нас планы на субботу, я лишь пожал плечами. Она мечтала о танцах. Я напомнил ей, что танцев давно уже нету, есть субботняя дискотека в боулинге, где шумно, душно, а молодежь прекрасна, не то что мы. Текла ответила, что чувствует себя красавицей, и мне пришлось с этим согласиться. Я попросил ее, чтоб съела еще немного и чтоб я это видел.

Она ковырялась в тарелке. Потом закрылась в ванной.

Вечера мы проводили перед телевизором. Текла переключала каналы и интересовалась каждой ерундой. Люди в одном белье толпились перед разноцветным жюри. Рука Теклы билась о колени и подлокотник кресла, ноги размеренно стучали.

В середине ночи я просыпался несколько раз. Текла с открытыми глазами лежала на спине. Она мяла постель и шевелила губами, а когда поняла, что я наблюдаю за ней, улыбнулась в знак извинения. Гладила мой лоб и шею. Я был зол на нее за то, что она перестала страдать.

– Я хотела бы дать тебе то, что у меня есть, – сказала она.

16

Старый Герман все так же проживал в хатке у леса за пределами Рыкусмыку. Он не завел себе нового пса, но сохранил ружье, из которого палил по кабанам, что подкапывали его забор. Иногда я слышал далекие отзвуки выстрелов. Люди боялись, что он кого-нибудь убьет, но я был спокоен. Герман не причинил бы никому вреда. Я был в этом уверен.

Он приходил в городок несколько раз в неделю, толкая перед собой свою тележку. Скрип колес слышался еще задолго до рассвета. У Германа было не меньше полусотни благожелательных к нему порогов, он обходил их все, потом отправлялся на проверку свалок. Бутылки и металл относил в пункт приемки, а когда тот закрылся, начал складывать у гаража неработающего вокзала. Говорил, что однажды все заберет. Потом раскладывал под арками свой магазинчик и продавал то, что нашел: утюги, подсвечники, книги и игрушки. Люди покупали их и снова выкладывали на порогах своих домов. Молодые полицейские гоняли Германа, пока Кроньчак не объяснил им, что так делать нельзя.

Перед закатом Герман возвращался к себе или покупал в «Жабке» мерзавчик водки и пару-тройку «Карпатского крепкого» и начинал пить. Отгонял всех, кто хотел составить ему компанию. Садился на край вазона у рынка и бормотал, что мы все умрем за то, что сделали. Рыкусмыку поглотит большой огонь, и лишь он один мудрый, ибо живет за городом.

После заката он бродил по старому городу и твердил примерно то же самое. Стучался на лестничных клетках, долбился в окна, чтобы в конце концов встать посреди какой-нибудь улицы и разрыдаться. Спрашивал про свою тележку. Не помнил, где ее оставил. Начинал искать. Тогда Кроньчак отрывался от своих любовниц и загадок, искал Германа и показывал ему дорогу домой. Если Герман не мог дойти, провожал его в ночлежку при церкви.

Каждый пьяница падает с высот. Каждый пьяница, пока не схватился за бутылку, выигрывал ралли или убивал драконов. Герман вроде бы был воспитателем в интернате. Все его боялись. Он ходил с черным стальным прутом за поясом. Но случилось нечто – и Герман отказался от всего, кроме просто жизни.

17

От замка донесся грохот, словно что-то тяжелое рухнуло с башни на скалу. Я вышел из сторожки, посветил по площади и воротам. Что-то возилось в темноте. Я прокричал, что это частная территория и вход запрещен. Ответила тишина. Я сделал несколько шагов. Свет фонаря упал на стену из песчаника, покрытую старыми надписями. Я осветил ствол дерева и опустил дрожащую руку.

Начал швырять в темноту камни, все так же крича, что это частная территория. Камни отскакивали от скал и стены. Я собрался с духом и прошел еще немного, до начала отмостков у стен. Дальше было абсолютно никак. Луна подмигивала из-за башни. Я поднял еще один камень. Прозвучал глухой удар, за ним стон. Я пожалел, что не прихватил дубинку. Или черный прут из стали. Из чащи вылетела знакомая фигура.

Герман успел бы к воротам, если бы не алкоголь, сковавший ему ноги. Но повалил его уже я. Он вырывался; я вдавил его лицом в пыль.

Выкрутил ему руку, не слишком сильно, ровно настолько, чтоб он заскулил и извинился. Потом помог ему встать. Он сжимался и трясся. Сказал, что уж кто-кто, но я-то должен вести себя не так, как другие. Я спросил, что, черт побери, он искал близ замка? Он закашлялся. Отступил на площадь и ответил, что он-то ничего не ищет, но есть такие, что искали и нашли. Спрашивал, зачем им, тем людям, оно было нужно, и растирал шишку на лбу.

Глава четвертая

1

БОУЛИНГ БЫСТРО СТАЛ любимым местом всего Рыкусмыку. Длинный, как каток, он делился на две части. В первой стояли столики и кресла, там продавались мороженое, спиртное и еда из микроволновки. Вторую часть занимали дорожки. В углу стоял еще небольшой бильярдный стол. Каждую субботу сотрудники выносили часть столиков, остальные передвигали к стенам, а у дорожек огражденный цепью устраивался диджей со своей аппаратурой.

Текла готовилась весь день. Когда закончила, я сказал ей, что она выглядит, как постаревший подросток. Она только засмеялась. Была в юбке выше колен, рубашке, завязанной узлом над белым пупком, джинсовой курточке. Нанесла обильный макияж. Надо признать, убавила себе возраст. Я просил, чтобы она съела хоть что-нибудь, хотя бы через силу. Перед зеркалом я осознал, что выгляжу старше нее.

Когда мы пришли, боулинг пульсировал светом и музыкой, которую я услышать не мог. Только стук десятков ног, расплывчатый бит и несущийся над всем этим скрежет. Все танцующие были младше нас или, по крайней мере, так выглядели – парни в искусственно потертых джинсах и черных футболках, открывающих загорелые татуировки. Девичьи челки бились о низкие лбы.

Бармен удивился, когда я попросил два томатных сока. Текла поменяла заказ и взяла спиртное. Я шепотом спросил, знает ли она, сколько это стоит, а она дернула меня за плечо, указывая на качающуюся толпу. Крикнула:

– Глянь, какая красивая жизнь!

Один из парней задрал футболку, показывая бронзовый рельеф мышц живота. Девицы изображали восхищение, поднося ладони к губам. Бедра бились друг о друга, а из туалета вытекала толпа с отсутствующим взглядом. Юноши кружили вокруг девушки-подростка с бюстом, задранным под горло, а у меня выло в голове. Над толпой возвышался диджей с торчащими дыбом волосами и в темных очках, то и дело поднимая большой палец.

– Пошли, – сказала Текла и потянула меня в гущу танцующих. Те смотрели на нас со смесью удивления и уважения. Я не могу двигаться слишком быстро. Начал переступать с ноги на ногу, словно утаптывая капусту, а счастливая Текла кружила вокруг меня, высоко поднимая руки. Я пробовал поймать ритм, глядя на нее и на других. Лица танцующих гасли и загорались вновь. Текла. Текла-кукла.

Поймала меня за руки и потянула за собой. Смеялась, а у меня темнело в глазах. Скрежет затмил все. На мгновение я согнулся, а она приняла это за фигуру танца. Трясла бедрами и мяла на себе рубашку. Нас взяли в полукруг, аплодировали и снимали на мобильные телефоны. Я выпрямился и снова закачался. Текла спросила разрешения и пошла в пляс с парнем в белой рубашке. Потом с другим. Текло время.

Я ненадолго отошел в туалет. Очередь была длинная, мужчины переступали с ноги на ногу, а женщины вежливо торопили друг друга. Один тип сказал, что если снять зеркала, то каждый сидел бы на толчке вдвое меньше. Но в мужском туалете не было зеркала, только огромная реклама средства для потенции. Стоя над писсуаром, прямо перед лицом я видел мужской пах в обтягивающих джинсах, пояс с пряжкой в форме рогов и красную надпись: «БЫКУЕМ!»

Возвращаясь, мне пришлось пробиваться через веселый водоворот, центром которого была моя жена. Хотелось схватить ее за волосы и утащить домой. Толпа сделалась гуще и гораздо пьянее. Первым мне почудился Блекота, высокий и серьезный, как всегда. Потом остальные. Бездумно веселый Тромбек, неуклюжий Сикорка. DJ Кривда, весь дрожащий. Появлялись из темноты, чтобы исчезнуть в ней. Их лица становились лицами незнакомцев. Они медленно окружали хохочущую Теклу, перед которой трясся какой-то толстяк.

Я выбежал наружу, где молодежь курила сигареты и тыкала пальцами в экраны телефонов. Кто-то спросил, как я себя чувствую. Я уселся у стены и спрятал лицо в ладонях. Кто-то стоял надо мной и вслух задумывался, не помочь ли мне, кто-то другой советовал не трогать пьяного. Вокруг меня падали окурки.

Меня вздернули на ноги. Я услышал, что должен ее забрать, пока не пришлось пожалеть. Небо над горизонтом начало светлеть. В боулинге я застал Теклу, одиноко кружащуюся на танцполе, с бутылкой пива Desperados в мокрой ладони, перед измученным диджеем. Пьяные парочки глазели на нее от столиков у стен.

Она крутилась, как машина. Я не знал, как к ней подойти. В конце концов бармен помог мне выпроводить ее наружу. Бутылка разбилась о стену. Я начал кричать на нее, что она себе позволяет, о чем думает, а Текла бросила туфли в кусты и, по-прежнему вытанцовывая, двинулась в сторону дома.

2

Лишь только я вошел в «Ратушу», Вильчур просигналил, что примет меня без очереди, но я предпочел подождать. На нем был тот же костюм, он пил эспрессо, делал заметки в блокноте и открывал бумажник, полный кредитных карт. На этот раз мы не протянули друг другу руки. Вильчур сказал, что наслышан о том, как я вчера с женушкой дал гари. Я включил дурака.

– Я рад, что ты передумал. – Он подвинул ко мне меню, чтоб я что-нибудь заказал.

Я выбрал тоник и объяснил, что пока еще раздумываю и хотел бы узнать больше, перед тем как приму решение. Что это за проекты? Вильчур выложил папку на стол.

– Есть кое-какие мысли. Я бы хотел, чтобы Рыкусмыку стал городом что надо. Смотри. Потенциал у него есть, в наличии старый город, красивая природа вокруг, деньги в каменоломнях, замок – и никто ничего с этим не делает. Рыкусмыку – это курица, несущая золотые яйца. Надо только подстегнуть ее.

Я говорил что попало, хотел, чтобы он выговорился.

– Ну, вот возьмем, например, кинотеатр. Стоит пустым, сколько я себя помню. Я уже подписал бумаги. Отремонтируем по первому классу, вот увидишь. Будут два зала. Один обычный, под американские блокбастеры, а второй маленький, где будут крутить, ну знаешь, настоящие фильмы. Хорошее кино. В Германии в каждой дыре есть что-то подобное. Ну и замок, Шимек, замок важнее всего. Ты там уже работаешь. Не будем менять того, что действует. Только никому ни слова, ладно? По старой дружбе.

Он разложил передо мной бумаги и объяснил, в чем дело. Он договорился с властями города. Фонд «Современная Провинция» отремонтирует фасад замка, починит крышу и окна, а взамен Вильчур откроет там ресторан с отелем и конференц-зал. С энтузиазмом трещал, что означает такая инвестиция для Рыкусмыку, сколько денег попадет в карманы жителей, ну и в мои с ним. Я похолодел.

– Ну и что ты думаешь? – допытывался он.

– Ну, не знаю. Не хочу шляться по замку. Это развалина. Не знаешь, что ли, что там с людьми происходило?

– Чушь. Но нет проблем, на кой черт тебе-то туда лезть. Шимек, сколько ты уже там в сторожах? Десять лет. – Сукин сын уже навел справки. – Каждый ведь только и норовит меня облапошить. А у меня другие дела. И мне нужен кто-то, кто будет за всем присматривать.

– А что с подземельями?

– Вот за этим ты мне и нужен.

– Я только спросил.

– Так вот именно. С завтрашнего дня по замку будет шарахаться целая толпа, и мне нужно, чтоб ты за ними приглядывал. Я бы, конечно, с удовольствием залил бетоном нижние этажи, а то еще какой-нибудь клиент нарежется и разобьет там себе дурную башку. Мы замуруем двери, а ты мне скажешь, какие именно, – он показал на план. – Я помню, что вы там шастали, но теперь все, конец. Один несчастный случай, и вся наша работа идет псу под хвост. Потому ты мне и нужен. Ты местный, ты честный, знаешь замок и хочешь жить лучше. Я тебе больше скажу. Как закончим, я вам обоим работу дам.

Я задумался над тем, что услышал. Звучало разумно. Вильчур не знал тайны подземелий. Он был бизнесменом, и мне следовало проследить за тем, чтобы так оно и осталось. Но я действительно уже давно работал сторожем. Зачем менять то, что устраивает? Я спросил Вильчура, почему он вернулся и зачем делает то, что делает.

– Я вернулся, потому что заработал достаточно. Когда уезжал, то поклялся, что ноги моей больше не будет в этой жопе мира. А потом… ну, что сказать, люди меняются. Особенно если живешь за границей и думаешь о доме. А у меня нет другого дома, кроме Рыкусмыку, хотя, само собой, хотелось бы иметь. Говорю тебе, достаточно уехать. Это меняет все.

Когда я уходил, он положил мне руку на плечо, сказал, что время у меня есть, но он рассчитывает, что я все же соглашусь и мы еще выпьем с ним водки. Люди в очереди к Вильчуру смотрели на меня с завистью.

3

Владислава долго копалась в помидорах и стучала острым ногтем в красную кожицу, словно пытаясь определить, сможет ли ее пробить. Сказала продавцу, что вот раньше-то были настоящие овощи, а он автоматически поддакнул. Владислава уложила помидоры в сетку. Мы пошли дальше, через площадь. Дети тянули руки к игрушкам за пять злотых.

– Ты должен всему этому научиться, – сказала она. – Когда-нибудь меня не станет, и как вы тогда будете? Будете есть что попало, где попало. И потом разоритесь на врачах. Думаешь, Вильчур тебя спасет?

Я молчал, но Владислава и не ждала ответа. Овощи лежали в грязных деревянных ящиках. Застекленную будку заполняла дешевая одежда – попугайские рубашки, фальшивые ливайсы и бейсболки. Мы сделали еще один круг по площади, и Владислава повела нас крутыми ступенями в сторону рынка и дальше, на улицу Монюшко, где был лучший мясной магазин. Стайки подростков подпирали стены.

– Я в самом деле вас не понимаю. Все вы знаете лучше, все у вас по-своему. Не могу сдержаться; если не скажу, то задохнусь. Ты же меня знаешь. Я вам пытаюсь самое лучшее дать, а ты опять за свое. На кой тебе Вильчур? Зачем ты с ним встречаешься? Он тебе не друг и никому не друг. Помнишь, кем он был, чем занимался? Люди не меняются.

На рынке старый Герман разложил свою торговлю. Там были серебряные потемневшие тарелки, посуда для пароварки и несколько старых книжек. Между ними стояла фигурка быка. Зверь рыл копытом деревянную подставку. Я остановился. Герман пробормотал, мол, всего пятнадцать злотых. Владислава дернула меня за руку. Нас провожал смех, а когда я обернулся, то увидел – это не бык, а конь без всадника.

Мы миновали кооперативный банк. В мясном было две очереди, одна за копченостями, другая – за всем остальным. Сетка оттягивала мне руки, в голове выло.

– Кто б его посадил, – шептала Владислава. – Вильчура этого, значит. Ты отвечаешь не только за себя, ну так отвечай, холера. Я вам всегда помогу. Хочешь хорошую работу, будет тебе хорошая работа. Только говори правду, ради всего святого. Почему ты вечно врешь? Почему про Вильчура я узнаю от других? Будь же мужчиной уже наконец, Шимек, не ради меня, так хоть ради Теклы.

Продавец уже заранее отложил для нее курицу. Долго выбирала шейку. Мы вышли. При свете солнца я заметил, что время ее не пощадило.

Она сказала, что надо еще сходить за сырами, с которыми в Рыкусмыку проблема.

– Ты бы удивился, если б узнал, что еще мне известно. Придет время, поговорим. Почему ты обо мне при людях такое говоришь? Нельзя так. Ведь все рады услышать, что у нас плохо. Точно так же как каждый радуется, когда видит тебя в будке. Или на коленях перед Вильчуром. Ты гордишься собой? Хорохоришься тут передо мной, а потом бежишь на помойке себе новых дружков искать. Когда ты уже поймешь, что семья важнее всего?

Я ответил, что у меня нет никаких дружков и я не понимаю, о чем она. Нырнула в сыры. Я подпирал стену у «Левиафана» и на мгновение стал одним из многих. Вокруг меня сумки трещали от дешевых макарон, тонко нарезанной ветчины, йогуртов и вина по шестнадцать злотых. Владислава вышла. Я не дал ей даже открыть рот. Вынул телефон. Вильчур снял трубку тут же. Я громко и отчетливо произнес, что крайне ему благодарен и берусь за его работу.

Солнце вышло из-за туч. Я поднял авоськи, а Владислава стала тем, кем всегда была, – старой, беззащитной злюкой. Мы молчали.

4

Текла в рабочем фартуке красила квартиру. Не отодвинула мебель от стен. Кое-как прикрыла ее газетами и плескала на пол темно-желтую краску. Я даже не спрашивал, зачем она это делает. Забрал у нее валик и спокойно сказал, что она неправильно подошла к работе. Мы закончим вместе, но сперва надо отдохнуть.

– Что закончим? Что начнем? После чего ты хочешь отдыхать? Текла! Текла-кукла, – мурлыкала она. Сняла фартук, под ним она была голой. Начала целовать меня, расстегнула мне рубашку и брюки. Присела. Сказала, что нам надо отрабатывать потерянные годы, и взяла в рот. Сосала и дергала. Помогала себе рукой, но эффект был тем же, что и всегда. Только усилился скрежет в висках. Текла встала. Потерлась об меня своим обнаженным телом. Толкнула меня на кровать и принялась опять за свое. Я кое-как выдавил, наконец, что мне совсем не лучше и ничего не получится. Мне очень жаль.

Текла выпустила член изо рта, дотронулась до моего уха.

– Не страшно.

Обхватила бедрами мои бедра и начала скользить на этой мокрой тряпочке. Вскоре ее дыхание ускорилось, она задрожала, испустила глубокий стон и начала трястись. Свободной рукой поднимала себе грудь. Кричала при каждом вдохе, а дрожь сотрясала ее снова и снова. В конце концов она соскользнула с меня, костлявая и мокрая. Шепнула слова благодарности. Надела фартук и вернулась к покраске. Я не мог и двинуться.

В тот вечер Текла сказала много разного. Сказала, что раз уж ее посетило здоровье, то и я должен сохранять надежду. Она поможет мне пройти через это, а потом мы отквитаем потерянные годы. Увидим мир. Заведем настоящий дом и кучу детей. Ее сорокалетняя нога стучала по разбрызганной на полу краске; комната становилась зеленой, а потом черной, поскольку уже стемнело.

5

Фонд занимал целый этаж над театром. Вильчур обещал, что покажет мне, что и как, но задерживался. Я сидел у пустого стола и пил воду из кулера. На стенке висел цветной проект реставрации замка. Под стеной парковались блестящие автомобили.

Вильчура не было, зато появился Габлочяж в пропотевшем костюме. Он казался замученным. Я и встать не успел, как он ткнул в меня пальцем и начал орать, что теперь только понял, кто я таков, и решительно не понимает, почему так долго был слеп. Мы ведь работали вместе, а это к чему-то обязывает. Спросил, должен ли он теперь обращаться ко мне на «вы» и добавлять «уважаемый», и сообщил, что только крысы бегут с тонущего корабля. Теперь я буду себе посиживать в офисе, продолжал орать, а он дальше в будке, хотя он уже и в возрасте. Я не знал, что ответить, ну и побаивался Габлочяжа, который метался по офису, сжимая кулаки.

Вильчур вошел бесшумно. Пожал руку сперва ему, потом мне, а Габлочяж поклонился в пояс. Вильчур спросил, как ему работается, как у него вообще дела и есть ли вообще, по его мнению, смысл работать у замка. Габлочяж пробубнил несколько нескладных слов, а руки его искали шапку, которую можно было бы прижать к груди. Вильчур сказал еще, что очень рад этой встрече, поскольку помнит о Габлочяже и готовит для него кое-что особенное.

– Я думал о таком зале с реконструкциями, с историей замка, которую будут рассказывать актеры, – сказал он. – Но кому-то пришлось бы сперва написать текст. Как вы считаете, смогли бы вы найти немного времени, чтобы нам помочь? Разумеется, сперва ремонт, все в строгом порядке. – Он аккуратно подтолкнул Габлочяжа к выходу. Потом свалился в кресло и вздохнул, что вот так с каждым. – Теперь ты понимаешь, почему я доверяю только старым друзьям? Каждый на меня вешается. Каждый! А я ведь ничего не получил на золотом блюдечке. Курвамать.

Мы вышли. Вокруг замка все кипело. Главный вход стоял настежь. Люди в касках и рабочей одежде ходили туда-сюда. Рабочие разгружали ящики с грузовиков, длинные и похожие на гробы. Какой-то малый сидел на земле с белым лэптопом на коленях и все время фотографировал. Вильчур здоровался с каждым, заводил разговор, я держался сбоку и слушал, кто чем занимается. Начинал понимать, что эта работа для меня слишком трудна, в ней слишком много незнакомых терминов и людей, которым я должен понравиться.

Вильчур отошел. Я заглянул в сторожку – Габлочяж собрал свои бумаги в огромную кипу и так их и оставил. Я немного прогулялся перед самым возвышением. Дерево разрослось, ветка, по которой мы когда-то лазали, стала толщиной с бедро, тянулась вверх вдоль стены. Окно – черное и холодное. Звало.

– Меня тоже это беспокоит, – сказал Вильчур. – Я хотел срубить эту дрянь, не позволили, представляешь? Одни на меня охотятся, другие ставят палки в колеса. Что мне с этим делать, Шимек? Кто-то у меня здесь точно долбанется.

Я сказал, что любой алкаш за бутылку спилит дерево. Вильчур только рассмеялся.

– Габлочяж первый донесет куда надо. Видел его сегодня? Старый козел. Тебе это икнется, и мне это икнется. Решетки, слушай, решетки надо сделать. Говоришь, чтобы только ветку? Ну, может быть. Да, ты прав, ветка, пожалуй, пройдет. Ну так что? Садись, парень, и следи, чтоб они тут у меня не убились. Что за люди, что за люди. Смотри, вон тот пиво в сетке тащит. На моих глазах. Вот же банда ушлепков.

Я остался один. Переждал в сторожке, пока не спадет жара, и вынес наружу раскладное креслице. Рабочие клубились под черным окном, и все стало нереальным: они, белый лэптоп и огромные ящики в форме гробов. Мне пришло в голову, что хоть я и не понимаю того, что происходит, но хуже, чем есть, уже не будет.

6

Вечером Текла начала танцевать.

Встретила меня в фартуке, перемазанном краской. Без слов взяла за руки. Мы кружились вокруг общей оси, все быстрее. Превратились в карусель. Я быстро перестал успевать и попросил Теклу притормозить. Не думаю, что она меня услышала. Ее лицо было сведено улыбкой.

Я выскользнул из ее рук и упал. Она танцевала дальше, превратившись в разноцветный вихрь. Ноги ее, казалось, живут собственной жизнью. Рухнул шкафчик с книгами, опрокинулось ведро с краской. Текла ударилась плечом о стену, раздался хруст. Она кружилась дальше, лишь левая рука безжизненно болталась. Я поднялся с пола, попробовал ее поймать. Не успел, лицо моей жены ударилось о косяк двери, взлетело облачко красного тумана. Я попытался снова. Она была очень сильной. Я отлетел в угол.

Текла танцевала еще быстрее, ее метало от стены к стене в треске суставов и костей. На быстро краснеющей голове появлялись все новые раны. Я попробовал заслонить ей дорогу. Казалось, что Текла проходит сквозь меня, летя на встречу со шкафом, в котором висела старательно разобранная одежда. Я словно бы услышал музыку, пару грустных аккордов. Текла осела на пол. Я присел рядом.

Нога танцевала все медленней, пока не застыла. Я хотел еще сделать ей массаж сердца, но не мог к ней прикоснуться, боялся, что поломаю те ребра, которые еще не были сломаны, и только повторял про себя: любимая моя, ты такая худенькая, как я мог не заметить этого раньше? Где я был? Такая худенькая.

7

Я смотрел в окно на темный замок и задумывался, когда же проворонил тот момент, в котором мог еще что-то сделать. Их ведь было множество. Я должен был уложить Теклу в больницу или хотя бы оповестить Владиславу. Я начинал понимать, что Текла сделала бы это для меня.

Замок торчал своим чередом – черное пятно посреди гаснущего города. В темных окнах домов светились еле видимые сигареты. Крыши сливались с небом. Дома, стоящие в отдалении, стали пятном, и весь мир размазался. Меня охватывали волны то жара, то холода, словно бы я терял ту малую часть себя, которую сумел удержать.

Вызванный Кроньчак вошел без стука. Я ожидал, что он начнет меня утешать – или арестует, – но он просто бросил взгляд на окровавленные стены и неподвижную Теклу. Покивал головой, словно хотел сказать: «Ну да, я так и знал, что этим кончится». Потом сказал, что, когда я приду в себя, он запишет мои показания. Спешить с этим некуда. Я все еще смотрел в окно. Водитель еле видимой машины неуклюже парковался. Кроньчак спросил, есть ли у меня кто-нибудь, есть ли у меня место, где провести эту ночь. Я молчал. Внизу пробежала стайка подростков. Кроньчак присел рядом со мной, на подоконник.

– Может, мне лучше было бы помолчать, но самое главное, чтоб ты сейчас был среди людей. Я знаю, что такое потеря. Лучше, чем ты думаешь. Мы пройдем через это, парень. С этим можно жить. Улыбаться трудно, а жить можно. Не хочу тебя так оставлять. Шимек, ты меня слышишь? Ты не будешь тут сидеть просто так. Сейчас кто-нибудь придет. Кому мне позвонить? Есть психолог. У тебя есть номер центра помощи в кризис, того, на Валбжиховской? Шимек? Эх, парень, парень…

Его голос зудел, стал неважным, я перестал его слышать. К дому подъехала «Скорая». Собирались зеваки в распахнутых куртках и штанах неопределенного цвета. У них были одинаковые, расплывающиеся лица. Издалека доносились крики старой Владиславы. Завтра я проснусь, и все будет хорошо, сказал я себе. А может быть, и нет. Окно и то, что за окном.

Над Рыкусмыку повисла новая яркая точка. В замке зажегся свет.

8

Тело вынесли, я захлопнул дверь. Кто-то стучался. Я тихо сидел в темноте. Я не знаю, что такое тишина. Телефон звонил так долго, что разрядился. Пришел короткий сон, ушел, появилась дрожь. Иногда тени на стенах оживали, принимая силуэт Теклы. Тогда я прятал лицо в ладони.

У меня не было воспоминаний. Меня поразило близнецовое сходство наших дней. Другие люди – о которых я мало что знаю – носят в себе запись первого свидания и первого сексуального опыта, хранят снимки из отпуска. Дети растут на записях с жесткого диска. Возвращаются измены и ссоры. Текла говорила мало и всегда через силу. Сидела перед телевизором. Пробовала вязать на спицах. Говорила о том, как себя сегодня чувствует, задумывалась о том, кем был ее отец и почему Владислава такая, какая она есть. За годы я не заметил даже сгущающейся сети морщин.

Она всегда была бледной и тихой. Много времени проводила под душем, из-за чего мы всегда много платили за воду. Готовила мне вареную курицу с рисом и брокколи. Руки ее при этом дрожали. Говорила, что раз уж я не чувствую вкуса, то могу есть здоровую пищу и тогда проживу немного дольше. Была рада, что я не курю. Всегда избегала дыма.

В этой огромной пустоте, в неприсутствии, вырос скрежет. Раньше его приглушали ее шаги, стоны, бормотание. Давил его звон кастрюль и многочасовой шум воды из душа. Бархатный шелест. За окном огни города зажигались и гасли в недоступной мне последовательности. Я открыл кран в ванной, но это было уже не то же самое. Я хотел уничтожить половину кровати.

В конце концов я свалился в углу, на одеяле, укрывшись пледом. Мне не хватало касания ее лба своим.

9

Владислава пыталась прогнать меня из церкви. Заслонила вход и начала кричать в присутствии немногих пришедших на похороны, что я убил ее дочку. Хладнокровно прикончил. Если б она встретила на своем пути кого-то приличного, то все было бы совершенно иначе. Текла уехала бы, как и другие, в города, где есть просторные жилища и профессиональная опека, где такие вещи попросту лечат.

– Она заболела из-за тебя! – орала Владислава. – С ней уже было нехорошо, а ты еще накрутил! Ты больной! Втянул ее в свою собственную болезнь! И еще меня облапошил, что я на это согласилась. Как ты смел сюда прийти?! Люди, вы это видите?! Он сюда пришел!

Кроньчак осторожно взял Владиславу и проводил на переднюю скамью. Я сел с другой стороны. Пришло стадо кладбищенских баб и никто, кроме них. Ксендз говорил о божьем милосердии и о том, что трагедии, сию минуту непонятные, позже обретут смысл. Насколько я знаю, ксендз страдал раком костей, так что мужик знал, что говорит. Вскоре мы пошли за гробом, Владислава впереди, я в самом конце. Был прекрасный день.

Нас сопровождал знакомый чумазый призрак. Старый Герман перескакивал между горбатыми надгробиями, а когда мы пришли на место захоронения, присел за деревом, словно хотел спрятаться внутри ствола. Кроньчак оттащил Владиславу от меня и от гроба. Никто ничего не сказал. Веревки пришли в движение, земля ударила в крышку гроба. До меня долетел плач Германа.

Появился озабоченный Вильчур, в черном костюме и в темных очках, висящих на нагрудном кармане пиджака. Нес с собой большой букет цветов. Владислава впала в ярость и, прежде чем кто-либо успел среагировать, уже лупила Вильчура кулаками и кляла последними словами. Сам Вильчур лишь поднимал локти, прикрывая лицо. Надежный Кроньчак вырос между ними и снова оттащил Владиславу. Что-то ей говорил. Они были плоскими, неумело нарисованными на дрожащем воздухе.

Я уложил венок и присел у свежего холмика. Старухи разошлись, а Владислава кричала, что не уйдет с кладбища, пока эти два сукина сына отсюда не выметутся. Что я должен уйти и позволить ей проститься с дочкой.

10

– Не знаю, что тебе сказать, старик. Все мне кажется глупым. Правда. Вы мне казались странной парой, но ведь ты выбрал ее не без повода. В каком-то смысле я тебе завидую, даже в эту минуту. Звучит по-идиотски, как и все сейчас. Но, курвамать, именно так оно и есть. Напьемся, а? Знаю, что с водярой тебе не по дороге, но иногда пить нужно. У меня никогда никого не было. Не знаю родителей. Ох, ну было сколько-то женщин. Но я всегда себе накручивал какую-то историю. Сперва считал, что я должен чего-то добиться и баба будет в этом только мешать, ну знаешь, весь этот трындеж о стабильности, доме и детях. А я жил на чемоданах. Меня несло туда, где работа, и я не хотел никого тянуть за собой. Потом было еще сколько-то телок. Только, опять же, я боялся, что каждую манят мои деньги, хотят меня выпотрошить, да ты и сам знаешь, какие бывают жадные суки. Эти, повернутые на бабках, отлично маскируются. Но пару раз я мог и ошибиться. Думаю, что все из-за этого сраного приюта. Я не умел никого подпустить к себе. Я, я, я столько лет. Мне нужно было сюда приехать, вернуться, чтобы сделать с этим что-то. Ну, будем здравы, как говорится. Чтобы вышло по-нашему. Шимек, плачь, если хочешь, плакать не стыдно. Я тут ради тебя. Мне скоро сорок. Что, заработаю еще больше бабок? Да срал я на эти бабки. Хорошо, когда можно так сказать: срал я на эти бабки, правда же? Дай-то бог, чтоб и ты однажды так смог. Я одному научился. Важно движение. От задания к заданию, от работы к работе, день переполнен и разбит по четвертям часа так, чтоб ты не мог ни одной мысли туда втиснуть. Помогает. Если хочешь, я тебе такое устрою. Ну, между первой и второй, друг! Я знаю, как это выглядит со стороны. Богач возвращается на старое пепелище, раздает визитки и клеится к старым друзьям. Ну, что мне, притворяться, что я кто-то другой, не тот, кто я есть? Что я не скучал? Сперва я проклинал Рыку, а потом в голове только одно и билось – «дом, дом, дом». Или мне прикидываться, что я сраный нищеброд? Ну, нет, браток, ты меня лучше слушай. Всегда можешь на меня рассчитывать. С чем бы ты ко мне ни пришел. Без исключений. Шимек, да ты вообще слышишь меня, пьянь такая?

11

Пьяный, я взобрался на дерево и взглянул в темноту. Коридор был приятно прохладным. Скрежет почти смолк. Я знал – перед рассветом он вернется с удвоенной силой. Я не буду считать шагов, но он, если хочет, может ко мне прийти. Я жду. Хочу Теклу обратно. Но не буду считать шагов, не спущусь к тебе, я не такой дурак. Подземелье ответило мне тишиной. Я кричал снова и бросал камни лишь для того, чтобы внезапно перестать, – представил себе, что он внезапно встает передо мной и опускает сломанный рог.

И я понял еще кое-что. Текла была старше, и ее судьба предрекала мою. Вскоре у меня тоже запляшет нога. Ведь так оно должно быть, а, рогатая сволочь? Прозвучал крик. Кто-то в Рыкусмыку требовал, чтобы я заткнулся.

Я скоро умру, такова правда. Размажусь по стене, и адиос, амиго. Крик повторился, и я узнал голос Габлочяжа. Он кружил и светил фонарем. Господи боже, я умру. Было бы хорошо пожить еще немножко. Ан нет. Я едва держался на ногах. Обнял ветку и медленно съехал вниз. Приземлился в круге света. Габлочяж узнал меня и желал знать, что я тут делаю ночью. Замолк тут же, лишь только присмотрелся ко мне. Я толкнул его плечом и оставил за собой в испуге.

В первый раз я возьму дела в свои руки. Узнаю, почему мы слышим то, что слышим. (Что она слышала.) Узнаю, почему умерла Текла, и отдалю от себя ее судьбу. Доберусь до тайны замка, а если у Вильчура есть хоть чуть-чуть мозгов, то мы замуруем подвалы вместе с их обитателем. Я взорву это место. Сожгу Рыкусмыку, если будет нужно. Я обещал это себе.

Скрежет догнал меня на мосту и перевесил через ограждение. Помню лишь течение Бжанки, темное и спокойное.

Глава пятая

1

У ПАМЯТНИКА РУСАЛОЧКЕ крутились трое молодых мужчин с прикрытыми лицами. Оглядывались вокруг. Бесшумно спустились в воду, распугивая лебедей, разместили на памятнике взрывчатку, на шее, а один из них быстро нанес спреем несколько арабских букв на маленькой девичьей груди. Они отбежали, рассыпались и не могли увидеть, что их план сработал лишь частично. Взрыв вместо того, чтобы оторвать голову, лишь уничтожил лицо, оставив на его месте черный провал.

Перед клубами на бульварах Андерсена, на Каттесундет и Вестергаде несколько десятков человек в темной дорогой одежде ждали возможности войти. Женщины сверкали коленями, мужчины были в кожаных куртках, а охранники спокойно решали, кто может войти, а кому придется попытать счастья в другом месте. Мощные шеи виднелись из жестких воротничков.

В сердце Христиании стреляли огнем угольные печки, у которых грели руки и курили косяки. Туристы покупали их поштучно и вылущивали из пластиковых трубочек. Торговцы в надвинутых капюшонах склоняли головы над богатствами своих киосков – складные столики были заполнены кубиками гашиша размером с плитку шоколада и мешками марихуаны всевозможнейших сортов. Покупки чаще всего совершались в молчании. Туристы склонялись близ скамеек, зажигали только что купленное, затягивались и кашляли, чтобы тотчас прополоскать горло туборгом из небольшой банки. На них поглядывали старые хиппи с окаймляющими лысины остатками грязных волос, беззубые, обросшие, в растянутых свитерах и кожаных куртках. Из их громадных рук падали окурки. Были тут и более молодые, с жилистыми предплечьями, с татуировками до ушей, а неподвижные, отмеченные шрамами лица их придавали им вид оживших памятников.

Красивые девушки в коротких курточках сбивались в стайки. Между людей циркулировали мощные мускулистые псы. Чуть дальше, на берегу канала, десятки пар глаз бездумно смотрели на неподвижную воду. Один мужчина, который сперва съел печенье с гашишем, потом выкурил с дружком косяк и так разошелся, что побежал за вторым печеньем, полз сейчас грязной улочкой в сторону бараков. Изо рта его свисала толстая нить слюны.

В Эстербро, Хеллрупе и других северных районах, расположенных далеко от центра, группы парней слонялись без видимой цели. Были одеты в мешковатые штаны, бейсболки и куртки, широкие и расстегнутые, так чтоб можно было увидеть футболки, на которых скрещивались револьверы, а статуя Свободы с закрытым лицом целилась в небо из автомата. Ребята шли фалангой, несли камни и куски кирпича, разбивали каждый фонарь, что попадался им по дороге. Сопровождал их треск падающих велосипедов. Когда над улицей сгущалась тьма, разбегались в направлении запаркованных машин.

Женщина, что могла бы считаться красивой, если бы не печаль на ее вытянутом лице, выбила стекло в магазинчике с мармеладками на Фальконер Алле. Застыла на мгновение, словно пораженная тем, что стекло разбилось с первого удара. Или просто задумывалась, готова ли на то, что запланировала. Сбила острые осколки и вошла внутрь, неся в левой руке небольшую канистру. Шла через магазин, жуя яркие разноцветные мармеладки, а за ней лилась блестящая струйка бензина. Поставила канистру в самом дальнем углу, выбралась наружу и бросила спичку. Потом перешла на другую сторону тихой улицы и со скрещенными на груди руками всматривалась в распространяющийся огонь. Поворачивала к нему голову даже тогда, когда под холодным взглядом мобильных телефонов ее тащили в полицейскую машину.

– Это конец, – сказала Хелле Хукоммельсе. – Я не счастлива с тобой. Я много думала, как тебе это сказать и что сделать, чтобы мы оба пострадали как можно меньше.

За окном съемной квартиры Фальконер Алле блестела банком и кофейней. Бартек сидел на табурете в кухне и держался за живот.

– Что я сделал не так?

– Ничего. Может быть, в этом и дело. Слушай, на самом деле у меня нет конкретного повода. Просто что-то не работает. Я правда не знаю. Мне когда-то казалось, что рядом с тобой я найду внутренний покой – и действительно, так было. Но больше этого нет. Это не моя вина. Мы ведь не в ответе за то, что чувствуем, правда?

– Нам надо просто поговорить.

– Мы говорим.

– Но я ведь тоже вижу, что что-то не в порядке. Я не слепой. Но зачем же сейчас бежать? Что будет с тем, что мы вместе построили? Послушай…

Он хотел ее обнять.

– Нет. – Хелле встала. – Нам надо жить дальше. Я много об этом думала, и если я чего-то и боюсь, то как раз метаний туда-сюда. Этого мы в самом деле могли бы избежать. В четверг придут люди и упакуют твои вещи. Ты можешь при этом присутствовать. А я уйду. Я совершенно не против твоего присутствия, но предпочла бы, чтоб ты мне поверил.

Я ничего не пропущу.

– Притормози, пожалуйста.

– А разве не лучше побыстрее со всем развязаться? Вот тебе их номер. Они будут хранить вещи две недели. Тебе должно хватить этого времени, чтоб найти новую квартиру. Если не найдешь, я заплачу за продление. Я и так плачу, тебе никаких счетов не придет. Вот, пожалуйста, возьми.

– А это что?

– Адрес отеля. Номер зарезервирован с сегодняшнего дня. – Она положила ладонь на его ладони. – Давай не будем делать это труднее друг другу.

– Как-то всего этого слишком много сразу, тебе не кажется?

Хелле отстранилась, попала в точечное пятнышко света с потолка. Круглое лицо, вздернутый нос, крестик на груди, первые морщины на шее. Выглядела как мать, отчитывающая ребенка. Бартек умолк. Он водил взглядом по полкам, полным книг, и картинам, полным ярких цветов и продолговатых фигур. Встал.

– Что с тобой будет?

– Подумай о себе. Может быть, у тебя наконец-то получится? Может быть, тебе с самого начала именно этого не хватало?

Снимки и магниты на холодильнике смеялись.

2

Ночь расставила по всему Копенгагену упорядоченные огни. Бартек шел по берегу искусственного озера. На грязной пене колыхались банки, пачки от сигарет и пластиковые бутылки. Дома скользили по воде, его обгоняли бегуны, велосипедисты курили и разговаривали по мобильникам. Бартек хотел остановить одного из них. Спросил бы, почему это с ним происходит.

Подумал, что Хелле будет трудно найти кого-то нового. Разве что у нее уже кто-то есть. Кто-то другой ждал у дома и именно сейчас греется в их квартире. Он представлял, как этот человек обозначает свою территорию: как укладывает собственную стопку газет в туалете и распоряжается местом в шкафах, которые вот уже вскоре будут освобождаться. Ему казалось, что его обманули и что Хелле никогда не была нужна эта связь настолько же, насколько ему.

Он повернул направо, углубился в студенческий квартал, полный музыкальных магазинов и забегаловок со шмотками и дешевой едой. Жалел, что не может вернуться в прошлое. Разыграл бы этот разговор иначе.

В кафе заказал колу со льдом и смотрел на молодежь – в грибовидных шапках, обтягивающих джинсах и кожаных куртках, блестящих словно латекс, – бродящую за стеклом. Они пили пиво из маленьких баночек. За соседним столиком сидели две блондинки. Он попробовал поймать взгляд одной из них, завел разговор, но они желали остаться вдвоем.

Дорога к отелю проходила через переулки красных фонарей. Взгляды молодых женщин скользили по стеклам машин. Бартек приостановился. Пытался вообразить, какие тела скрывают эти курточки, защищающие от ветра. Чувствовал, что все сжимается внутри. Велосипеды, скрученные друг с другом, сложились в виде ворот. На витринах трусики, нежные, как бабье лето, члены из сексуального красного пластика, светлые обложки фильмов и искусственные промежности. Вход в отель прикрывало облачко сигаретного дыма, из соседнего окна доносился пьяный гам, портье напоминал альфонса.

Сказал, что номер готов.

На следующее утро Бартек проснулся рано и не понял, где находится. Узнал стол, зеркало, кровать, в которой провел ночь, но ничего больше не знал.

3

Девушка на ресепшен сказала ему что-то по-датски. Он расплатился картой. В лифте задержал взгляд на своем отражении: бледный парень с редеющими волосами, собранными в хвост.

В офисе сбросил сумку на свободное кресло. Включил компьютер. Почту просмотрел бегло, не открывая, только названия, и пошел за кофе на другую сторону здания, где стояла отличная кофеварка, о которой мало кто знал. Столкнулся с Мортеном Рынке-Блинди. Мортен, вчерашний и заспанный, просветил его, что от жизни не следует ожидать слишком многого.

Первый час читал корреспонденцию и сайты сплетен. Отправился в сторону курилки и стащил грушу из буфета. Пришло время отвечать на длинные имейлы, и он ответил бы на все, если б не телефон. Девушка с непроизносимой фамилией звонила от какого-то французского портала для эйчаров и хотела интервью о коммуникации. Бартек с удовольствием ответил бы ей, что коммуницировать не умеет.

Мортен Рынке-Блинди к обеду оклемался, обсудил с Бартеком детали третьей версии курсов и добавил, что в этом случае быстрее – действительно лучше. Остальную часть дня нервно пересылал чужие письма.

Часы проходили под знаком зависающего компьютера. Бартек вручную расчертил план курсов, задумался над ним и трудолюбиво вносил изменения в файл. Девушка из Парижа звонила еще дважды, потому что забыла о чем-то спросить. Солнце било в окно, экран было не прочесть. Жалюзи опускать не хотелось. Неожиданно в кабинет вошел Мортен и сообщил, что есть проблема. Норвежка, та, что была беременна, оказалась и вправду беременна, так что в Осло с проектом полетит именно Бартек. Потом спросил, не трудно ли ему будет это сделать, и предложил вместе пообедать.

4

Во время обеда в столовой Мортен Рынке-Блинди твердо заявил, что не одна на свете рыжая корова и переживать не о чем.

– Ты вообще как нездешний, – объяснял он. – Люди обычно не делают из этого проблему. Тебе не приходило в голову ну просто подцепить кого-нибудь, развлечься на неделю-другую? Господи, да хотя бы на ночь.

– У меня никогда не было с этим проблем, но дело-то не в этом.

– Мне просто вот эта черта в тебе не нравится, единственная. Хелле по тебе не плачет, не плачь и ты по Хелле. Парень, ей лет-то вообще сколько?

Бартек ощетинился:

– А тебе какая разница?

– Ладно, ладно, эй, порядок. Не мое дело.

– Нет. Это я зря. Да, факт, молодой ее не назвать.

– Ну, вот именно. Еще один плюс того, что ты мужчина, так сказать. Раскрою тебе тайну. Знаешь, как проще всего это решить?

– Ну, что опять?

– Ты действительно единственный из моих знакомых, у кого такие проблемы. Ты тут уже, собственно, сколько?

– Достаточно давно.

– Ну, вот. А на мероприятиях для экспатов я тебя не видел.

– Ну, так ты же, баран, из Дании.

Мортен Рынке-Блинди любил жестикулировать в процессе разговора. Носил свитер с замком-молнией на руке.

– А какая разница? На этих встречах куча женщин, которые приехали из Европы. Ищут кого-нибудь, чувствуют себя одиноко. Я там свой вопрос решил. А у тебя-то вообще бы не было никаких проблем. Они ищут подобных тебе, мужиков из Польши, Испании, откуда угодно. Кого-то, кто уже прошел через то, что им еще только предстоит.

– Ну, ты мне Америку не открыл, схожу, если услышу внутренний голос.

– Так вот ты лучше его услышь. Я меж тем понял, что с тобой не в порядке. Только слов не хватает. Ты такой весь наружу, все сверху. Из тебя льется, вот да, точное слово. В твоей любви, старик, утонуть можно. А здесь это не нужно. Дай по тормозам, не показывай всего сразу. Это другая страна, здесь никто так не делает.

Мортен Рынке-Блинди ел салат, Бартек предпочел бутерброд, прихваченный из отеля.

5

В гостиничном номере вай-фай был так себе, поэтому Бартек спустился к компьютеру в холле. Кофе дымился на стеклянных столах, русские кружили между столовой и портье. Монитор висел на стене, и Бартеку пришлось работать стоя. Он просматривал предложения, присланные агентом по недвижимости, большинство квартир ему не нравились. Одна слишком далеко, другие темные, третьи подозрительные, с гадким полом и окном, смотрящим в стену.

Наконец нашел – три комнаты на втором этаже, двадцать минут до работы на транспорте. Фальконер Алле. Может быть, повстречает Хелле. Россиянки рядом были пухленькими и полными жизни. У них были маленькие, подвижные пальцы.

6

Прошла неделя, и Бартек въехал в новую квартиру. Кухня была длинная и темная, а комнаты расположены далеко друг от друга. Это напомнило ему студенческое жилье, в котором он бывал когда-то, еще в Польше.

Первую ночь он провел на полу. Утром поехал в «Икею», где купил всю мебель, что была ему нужна. Закончил ее собирать ровно в тот момент, когда объявились работники транспортной фирмы, нанятые Хелле. Допоздна раскладывал вещи и пошел спать недовольный, чего-то ему не хватало.

Закупился на ибэе, и дни его наполнились получением посылок. Телевизор на полстены и домашний кинотеатр, радио в кухню, монитор и компьютер в спальню. Электробритва. Читалка и плейстейшн, который долго не получалось подключить. Внешний диск. Кабели. Графические карты и темные очки. Больше всего внимания он уделил кухне.

Заказал тяжелые темные тарелки, кастрюли из нержавейки, в том числе отдельные для макарон и для молока. Скороварку. Приправы он сперва разместил в плетеной корзинке, а когда привезли контейнеры, старательно их туда пересыпал и расставил, как куколок, близ кофемолки. Ножи приехали в самом конце, с белыми лезвиями и зелеными ручками, идеально ложащимися в ладонь.

Вечерами он резал мясо на мелкие кусочки, смотрел в окно и слушал музыку. Задумывался, не завести ли себе кота. Но нет. Коты так мало живут.

7

Бартек побаивался мероприятия, на котором не знал никого, кроме Мортена Рынке-Блинди, и впервые заблудился в Копенгагене. Блуждал по одинаковым улочкам. В окнах стояли лампы с большими белыми абажурами и искривленные растения. Пространство между пятиэтажками занимали маленькие церквушки. В конце концов он настроил GPS в сотовом и пришел куда надо.

Слева стоял несущий какую-то чушь диджей. Гости, человек пятьдесят, толпились возле бара. Похоже, они были друг с другом давно знакомы. Бартек заказал «Корону» с лаймом и слал эсэмэски Мортену. Рынке-Блинди отвечал, что скоро будет. Бартеку приглянулась стройная веселая девушка, с волосами, собранными в хвостик. Видно было, что не знает тут никого. Но вместо нее разговорился с англичанином пакистанского происхождения, живущим в Мальме. Англичанин был очень пьян и сказал, что в телефоне у него есть снимки в купальном костюме Бората и что он охотно их покажет. Бартек сбежал за очередной «Короной».

Толстая итальянка рассказывала о шести месяцах, проведенных в Индии. У нее там был рюкзак, она ездила на поездах, курила гашиш, и жратва была классной. Работала удаленно на макбуке, а обезьяны влезали в ее комнату через открытое окно. Сейчас приехала сюда, к парню, но у них не получилось. Не знала, куда себя приткнуть. Бартек начал было задумываться, что могло бы для него получиться из такого знакомства, но итальянка выпалила, что датчан надо опасаться, закуталась в шаль и ушла. В итоге он оказался в компании единственного поляка, который строил в Копенгагене славянскую империю. Тот просил телефон, уверял, что обязательно ответит в фейсбуке, и обещал, что вместе им по плечу великие дела. Бартек заказал еще одну «Корону», нашел в себе смелость и подошел к девушке с хвостиком. Спросил, верно ли понял, что она тут тоже никого не знает.

– Всех знаю, – ответила она. – Просто люблю скучать на мероприятиях.

Он кивнул и хотел отойти. Она захохотала: да, она тут впервые, хотя живет в Дании давно.

– Я хотела что-то изменить, – добавила она.

Звали ее Майя, и была она из Греции. В дверях объявился пьяный Мортен Рынке-Блинди и немедленно двинулся в их сторону, хватая пиво и ничего не оплачивая.

8

Майя курила электронную сигарету. Сказала, что в Греции курила обычные, как все, и решилась на перемену лишь перед самым переездом.

– Думала, что здесь меня за первый же бычок арестуют, – добавила она. – А тут – пожалуйста, все курят.

– Это удивительная страна. Очень контрастная. – Мортен льнул к ней, пробовал обнять. – Я тебе, конечно, с твоей Грецией завидую. Там, правда, сейчас не так весело.

– Ну, зависит от того, как посмотреть. У сигарет не такой вкус. Но к хорошему быстро привыкаешь. И море надоедает, и солнце. Пока ты ребенок, то все отлично, а потом уже не особенно. Кстати сказать, детство в Дании должно быть ужасным.

– Да черт его знает. Я из Торнвельда, на севере. Это маленький городок. Мы ловили рыбу с другими мальчишками. Пробовали ловить птиц. Самое прикольное было… Слушай, у нас там есть два маленьких кладбища. Мы туда шастали ночью и прятались среди могил, представляешь? Засранцы. А так сидели по домам, был телевизор да настольные игры. Потом переехал сюда. А ты почему приехала?

– Просто так. Я здесь просто так.

Бартеку припомнились другие могилы. Неожиданно Майя бросила на него отчаянный взгляд: сделай что-нибудь, помоги мне. Даже он это понял. Мгновение колебался, потом сказал:

– Как-то здесь нудно. Может, прогуляемся?

9

В «Сэвен-элевен»[10] купили вино. Бартек выдолбил пробку ключом; пил, заслоняя бутылку курткой, Мортен тоже. Майя бесстыдно пила посреди улицы, слегка расставив ноги и запрокидывая голову. Они кружили вокруг нее, заходили слева и справа, как дети. Ускользала, легкая, исчезала в улочках. Проходили книжные магазины, сервисы по ремонту компьютеров, небольшие забегаловки, где, несмотря на холод и поздний час, молодежь сидела снаружи, завернувшись в пледы. Из окон вторых этажей звучала музыка. Майя вырвалась вперед. Бартек попытался ее догнать, но лишь задел велосипед, упавший с треском.

Они добрались до длинной кирпичной стены. Майя поставила бутылку на тротуаре и сказала, что на той стороне кладбище – достаточно перелезть. Мортен пробовал протестовать, но она лишь засмеялась. Может быть, он соврал? Не важно, она все равно пойдет. Мортен словно бы сдулся, как шарик, но Бартек сложил ладони в замок и помог Майе перебраться.

10

– Когда-то я хорошо это умел, – сказал он.

Они побежали между могил. Бартек прорысил несколько десятков метров и присел за живой изгородью. Старый памятник разломало корнями. Фамилию покойного было уже невозможно прочесть, а кладбище в целом напоминало парк, полный подрезанных деревьев и старательно остриженных кустов. Могилы находились далеко друг от друга, за исключением тех, что складывались в круги. Он никогда тут раньше не был. Чувствовал, что ему не хватает свечей и цветов.

Прозвучал тихий свист. Бартек увидел Майю, прячущуюся под фигурой ангела. Она позвала его. Он подбежал, потом вместе двинулись в сторону каштана, что бросал толстую тень от уличного фонаря. Они пригибались. Майя взяла его за руку. Прижались к стволу и наблюдали, как Мортен Рынке-Блинди кружит между могил, подсвечивает себе зажигалкой и ругается.

– Ты глянь, он боится! Такой рыцарь, а страх его взял!

– Можем выскочить и крикнуть «у-у-у-у». Или еще что-нибудь глупое.

– Нет-нет. Пусть идет себе. Не хочу я его. О, холера, холера, не сюда!

Она прижала Бартека к земле. Мортен прошел совсем рядом, позвал их в последний раз и перелез через стену. Майя потянулась куда-то в корни и достала пожелтевший череп без одного зуба. Присматривалась к нему, лежа на спине.

– Смотри. Здесь когда-то была могила. Они сажают деревья на могилах, как язычники. Моя мама схватилась бы за голову, если б тебя вот так увидела. Бедняга, кем ты был? Как тут оказался? Расскажи мне. Или войди в меня и поживи немного, мой щербатый скандинавский мертвячок. Обожди, Бартек, может, челюсть тоже найдется.

– Перестань, пожалуйста.

– Опять «перестань». Еле отвязались от одного зануды, как уже и ты начинаешь доставать. Ладно, как скажешь. – Положила череп обратно. – Я просто не хочу еще ложиться спать. А вина нет. Пойдем в кафе.

– Там нас Мортен найдет. Можем взять такси и поехать в центр. Но я живу в десяти минутах отсюда. Давай купим джин и выпьем его у меня. – Бартек не верил, что говорит это, и почувствовал себя глупо. Майя отряхнула юбку.

– Да, собственно, отчего бы и нет?

11

В обеденный перерыв Мортен Рынке-Блинди лучился энергией. Стену в ресторанчике, где они ели на этот раз, заполняли бутылки вина.

– Успокойся, пожалуйста, – сказал Бартек. – Я глаз не сомкнул.

– И ничего?

– Ну, говорю же. Сменял одно на другое. Я свое в жизни уже отоспал. Пахнет от меня?

– Совсем немного. Ну, вы здорово напились, ага-ага. Рассказывай лучше. Что-то ты мне все-таки должен, в конце концов.

– Да ты просто привязался, вот и все.

– Слу-ушай, а кто ее привел к этому самому кладбищу? Кто пошел спать именно тогда, когда надо было?

– Смеешься, наверное.

– Да так оно все и было! Не хочешь, не говори, мне-то все равно, но как кредитор имею к тебе одну просьбу. Ты смотри не влюбись, потому что с этой гречанкой что-то очень сильно не так. Не знаю что, но точно. Так что прошу, на правах кредитора. Не влюбись. Мы для этого уже слишком старые.

12

Пятничным вечером они приготовили вместе обед: ножи, только что извлеченные из упаковки, лежали в ряд, ожидая своей очереди. Бартек поставил картофель в духовку и начал резать по очереди свиную вырезку, салями и курицу. Майя приготовила сыры и приступила к растиранию приправ. По кухне разнесся сильный запах розмарина. Они включили нагреватель для раклета[11], и Бартек объявил, что вскоре надо будет подготовить стол. Майя разложила скатерть на кухонном полу, и там они и поели, запивая вином.

– Тебе бы пригодился кот, – заметила она с полным ртом. – Крутился бы здесь и доедал остатки. Я просто не представляю себе жизни без котов.

– Ну, живешь же как-то.

Мясо и сыр закончились. Майя растопила горький шоколад, макнула багет и начала его кормить. Рука у нее чуть дрогнула, и теплая бронзовая паста потекла Бартеку на подбородок. Девушка размазала ее в широкую улыбку, подчеркнула скулы, поцеловала в лоб и сказала, что он ужасно смешной.

13

Легли голыми на кровати у раскрытого лэптопа и ставили друг другу по очереди свои любимые песни. Майя не хотела и слышать о Греции: выбирала треки Linkin Park и Питера Гэбриэла. Бартек припомнил, как много значила для него музыка. Треки, что он считал серьезными, сейчас показались ему глупыми. Эти длинноволосые мужики в обтягивающих штанах. Эти оперные запевы. Синхронные движения на концертах. Он качал головой, пробовал напевать. Майя вырвала у него свою руку, которую он бессознательно взял.

– Перестань, пожалуйста, не сейчас.

– Что случилось?

– Всегда думаешь только о себе, разве нет? Наверняка даже этого не замечаешь. Каждый чего-то стыдится, и я, к примеру, ничего не могу с этим поделать.

Он не сразу понял, о чем она говорит.

– Мои ладони. Только глянь. Я ведь красивая, разве нет? А ладони, как у мужика. У нас такие у рыбаков были. Большие, черные и страшные.

Он молчал, удивленный.

– Хуже всего, что все можно скрыть, только не их. Горб, стеклянный глаз, широкая кость, малый рост. Сегодня Бабу-ягу можно сделать божественной красавицей. Только с ладонями ничего сделать нельзя. Если кто-то хочет скомпрометировать какую-то звезду, то фотографирует ее ладони. Убитые. Хорошо, что я не звезда, правда?

Бартек не знал, что ответить. У Майи были небольшие короткие пальцы и ухоженные ногти с красным лаком.

14

Майя жила у Нёррепорт, в двух станциях на метро от него. Большинство иммигрантов покупали легкую дешевую мебель. У нее же в двух комнатах громоздились массивные шкафы и полки, набитые старыми книжками на датском языке. Матрас на большой кровати всегда визжал, когда они занимались любовью. Только кухня была другой, светлой и лишенной украшений: почти пустые шкафы, два ножа, микроволновка.

– Раньше я ела в городе, – сказала она. – Только ты мне напомнил, как прикольно бывает готовить.

Он уселся в белое кресло. Стены полнились фотографиями незнакомых людей и странными темными графиками, напоминающими гороскопы. Спросил, чье это.

– Уже были здесь, – ответила она. – Я должна их хранить, и за это даже выторговала скидку в аренде. Люблю старые вещи. Люблю тяжелые вещи. Люблю вещи, которые для кого-то имеют значение. Благодаря им всегда чувствую себя как дома.

15

– А эту узнаешь? – Она засвистела мелодию. Ему пришлось внимательно вслушаться, чтобы найти ответ. Джон Бон Джови, Blaze of Glory. Но ее интересовало уже другое.

– Смотри! Слоны, о боже, слоны!

Майя потянула Бартека аллейкой в сторону ограды. На территории, принадлежащей расположенному рядом зоопарку, но обращенной в сторону парка, раскачивались три индийских слона. Два искали тень, третий хоботом поднимал муть в мелководье озерца. Дети смеялись у ограждения, смеялась и Майя.

– Господи, я столько тут живу, а еще их не видела. Только подумать, слоны, так запросто, в парке? И это в Дании! Зимой им тут, должно быть, хреново.

Бартек заметил, что около детей остановилась Хелле в беговом костюме. Отдыхала. Их взгляды встретились на мгновение, и Бартек почувствовал укол стыда, которого не мог себе объяснить. Хелле ушла, не попрощавшись и даже не улыбнувшись.

16

Он не хотел посещать Христианию, и Майе пришлось долго его уговаривать. Вечернее солнце раскладывало холодные пятна света по облупившимся зданиям. Необычные ворота информировали, что они покидают Евросоюз. Туалетом служила металлическая выгородка со стоком внутри. Майя напевала мелодию, которую нужно было отгадать.

– Гага, Paparazzi, – нашел ответ Бартек.

Христиания состояла из нескольких десятков казарм, десятилетия назад заселенных хиппи. Казалось, дома растут прямо из грязи. С прилавков продавали вещи ручной работы. Они прошли мимо странных дверей с нарисованной большой белой божьей коровкой.

– Это здесь, – пояснила Майя. – Божья коровка распахнет крылышки, и тогда мы войдем на представление.

В полукруге киосков продавали арабскую еду. Дальше были расставлены столы, а на них гашиш, марихуана множества сортов и готовые косяки разной крепости и действия. Бартек все еще колебался. Майя потянулась за трубочкой гашиша за пятьдесят крон. Продавец не взял наличку, и велел положить требуемую сумму в картонную коробку.

Они уселись на деревянной скамье, закурили, как все вокруг. Рядом вертелись седоволосые артисты, одетые в джинсу, проплывали утомленные группы туристов. Пятерка молодых и агрессивных ребят стреляла глазами из-под своих бейсболок. Бартек начал их побаиваться, того гляди встанут и обидят. Сказал, что не курил сто лет, сам не помнит, сколько точно. Последнее было неправдой.

– Это было в те времена, когда у меня были друзья.

– Были, и что дальше?

– Я уехал. Обещал себе, что буду поддерживать с ними связь, но не знал, сколько времени придется посвящать работе. И эти переезды. Франция, Бельгия, сейчас здесь.

– Что случилось?

– Я не понял, о чем ты.

– Ты обычно об этом не рассказываешь. Что стало с твоими друзьями?

Бартек подавился смехом.

– Слушай, я только что стал абсолютно уверен, что сюда придет Генри Роллинс и начнет нас учить обслуживать косилку. Какая красота.

Вдруг его охватил необъяснимый страх. Воздух стал холодным, больничным, люди тяжелыми, словно души в чистилище. Грязная тропка бежала вниз под крутым углом, к яме внутрь земли, которую заслоняли кусты, поломанная лавка, колесо от велосипеда и огромный кальян.

Майя засвистела, он отгадал тут же. California King Bed, Рианна.

17

Наступили сумерки. Майя повела Бартека между потрепанными зданиями с закрашенными окнами. На вершине горы гравия уселся юноша в черном и смотрел поверх голов людей. Бартеку казалось, что он в Чехии. Не знал, почему так казалось. Все тут были чужими, словно заводского выпуска куклы. Он хотел уйти, но Майя напомнила: представление, представление.

Они зашли в подъезд, раскрашенный в красный и светло-зеленый, поднялись по деревянной лестнице. Двери раскрылись, и внезапно они оказались между белых столиков, на которых стояли графины с вином. Ресторан. Бартек зашипел при виде официанта, направляющегося в их сторону, и потянул Майю на выход. Не сюда. Они стояли внизу, у дверей с божьей коровкой, и пили воду без газа.

Майя сказала, что придется подождать, пока божья коровка откроется, тогда они окажутся внутри. Бартека охватил ужас. Если действительно божья коровка раскроет белые деревянные крылья, то что может появиться у нее изнутри? Гнилой череп, огромный, как автомобиль, или охранник, который знает все тайны, и в том числе ту, самую страшную. Он дрожал и хватался за стены.

Было уже темно, когда крылья раскрылись. Охранник был невысоким человеком. Продал билеты по шестьдесят крон и впустил внутрь. Они уселись на тяжелых креслах из искусственной кожи, заказали вино. В полумраке актеры готовились к представлению.

18

Бартек боялся темноты. Его беспокоил мерный звук из динамиков. Хотел попросить Майю уйти отсюда, но ему не хватало смелости. Вокруг, на диванах и у столиков, сидели стройные юноши с волосами до плеч и в очках с черными оправами.

На сцену, темную до сих пор, упали два красных луча. С левой стороны выступила бледная девушка с обнаженной грудью и в золотой рогатой шапке. Напротив нее стоял юноша в цветной длинной мантии, украшенной треугольниками. Он держал копье. Между ними находилась ванна, а барабаны били как сумасшедшие.

Девушка понемногу раздела молодого человека. Татуированный крокодил полз по его животу в направлении сердца. Помогла юноше зайти в ванну, в которую он погрузился по плечи. Вода, благодаря освещению, была красной. Юноша положил копье перед собой. Девушка долго мыла его спину. Внезапным движением затолкнула его голову под воду, барабаны стали оглушительными.

Ладони юноши вцепились в борта ванны. Девушка держала крепко, до тех пор пока он не перестал двигаться. Шли минуты. Бартек поглядывал на восхищенную Майю. Продолжалось все это очень долго. По залу понесся шум. Зрители вставали, бармен нервным шагом направлялся в сторону сцены. Барабаны стихли, а юноша поднялся, как будто вздернутый петлей, весь в красном. Взгляд его был отсутствующим.

Поднял копье и метнул его вслепую. Зрители шарахнулись, а Майя схватила его без труда, словно только этого и ждала. Встала. Ее залил шквал аплодисментов.

Свет погас, представление закончилось. Актеры вскоре вышли к публике. Пили напитки, курили сигареты. Они оказались приятными людьми, а копье оказалось утяжеленным куском пластика. Майя хотела забрать его на память. Бартек, охваченный ужасом, источник которого он не мог объяснить, вымолил, чтобы копье выбросили.

19

Они лежали на постели, потолок был далеким и словно бы мокрым.

– Иногда я хотел бы знать, что же будет дальше, – сказал Бартек. – Даже если будет плохо. Было бы очень здорово ни за что не волноваться. Знаешь, я просто задумываюсь, что с нами будет.

– Интересно. А я так вообще не задумываюсь. Есть как есть, и слава богу, что хорошо. Над чем тут думать?

– Я по-другому не умею.

– Знаю я тебя. Ты задумываешься, когда мы начнем жить вместе, прикидываешь, не пора ли уже заговорить на эту тему, не знаешь, как это сделать, но чувствуешь, что это твоя мужская обязанность. Абсолютно не нужно.

– Ну, что-то вроде.

– Вот именно. Почему ты не можешь принимать того, что есть, вот так, запросто? Ведешь себя так, словно чувствуешь себя виноватым за то, что делаешь то, что хочешь делать. Попробуй это понять, а если не поймешь, то хотя бы перестань бояться.

Он сел на кровати. Майя закопалась под одеяло.

– Я видел такие пары. Люди верят, что все само сложится, не разговаривают о том, чего хотят, что планируют. А потом – бах! – разъезжаются, становятся чужими, и сказать им друг другу нечего. Ну и как мне этого не бояться?

– А я видела пары, которые все себе спланировали. Еще чуть, и выбрали бы комнату в доме престарелых. И что? И чуждость, молчание, ровно все то, о чем ты говоришь. Нет никакого рецепта.

Она перевернулась на живот. Он не мог посмотреть ей в глаза.

– Нынче не те времена, когда идут по жизни вместе. Но куда бы ты ни пошел, было бы приятно, если б ты когда-нибудь вернулся. Или хотя бы помнил обо мне.

20

Бартек проснулся с похмельем и невыразимой тоской. Уселся на край постели и смотрел на Осло, стены отеля, что нуждались в ремонте, на скользкую террасу. Удивлялся тому, что рядом никого нет, потом удивлялся собственному удивлению. Он был в командировке, и шел дождь.

Ужин и немало выпитого вина как-то не зашли ему, и теперь он долго стоял под душем. Не мог избавиться от ощущения грязи под кожей. Тер мочалкой тело, но грязь осталась. На завтрак отвел себе пять минут и пошел к такси, волоча за собой чемодан.

В норвежском офисе крутились норвежцы. Девушка-логист расспрашивала, как все прошло. Бартек хотел понять, чего ей надо. Как конвейер доставал распечатку за распечаткой и обжирался в буфете. После обеда он уже не знал ни где он, ни что делает.

Помнил, однако, что надо купить сувениры.

В поезде, идущим в аэропорт, не мог найти билетный автомат, строго говоря, просто будку с щелью для карты. Кондуктор сказал, что здесь такого нет, но есть на вокзале. Он остановит поезд для Бартека, но тому придется поторопиться. Бартек оставил чемодан и рванулся вперед, лишь только двери открылись. Тут же заблудился. Встал посредине вокзала, растерянно озирался и приставал к прохожим. Ему показали билетный автомат. Побежал. Поезд все еще стоял на станции. На лице ожидающего в дверях кондуктора не было ни нетерпения, ни усталости.

21

Бартек принес сувениры из Осло: сушеную оленину и бутылку джеймисона, купленную в дьюти-фри. В ее квартире горел свет, но Майя не открывала. Дверь поддалась.

Немытые кастрюли, сгоревший тост в микроволновке. Он застал ее в постели, под одеялом, на измятой подушке. Она смотрела на него из-под полуприкрытых век. Было душно. Жирная муха уселась на край стакана с соком. Посреди комнаты лежали предметы гардероба, книги, компакт-диски, флешки, шарф и тому подобные мелочи. Все красное. Бартек присел рядом с Майей, начал выспрашивать, что случилось, может, кто-то умер, может, болезнь.

– Я просто очень устала, – ответила она. – Взяла день за свой счет. Может, и завтра не пойду.

Свежего сока? Еды? Может, лекарства? Или позвонить кому-нибудь? Она качала головой. Бартек сделал ей чай, вытер лоб и распахнул окно. Все перемыл, налил в ванну воды. Пошутил, что самое время для Майи искупаться.

– Ты наверняка прав. Но выброси все эти вещи. Я так устала их собирать. У меня в доме было слишком много красного. Я могла бы и раньше это заметить. Пойми, я к этому уже и притронуться не могу.

Он поднял ее, раздел – тело Майи было словно опухшим. До ванны дошла своими ногами, оставила дверь приоткрытой, так, как он и просил. Как бы невзначай бросила:

– Pourqoi dois-je souffrir pour vos pêchés?[12]

Бартек начал собирать красные предметы. Сложил их в мусорные пакеты, оставил в прихожей и ждал, пока Майя помоется. Прошел час, потом второй. Он окликал ее и каждый раз слышал в ответ, что все в порядке. Наконец заглянул в ванную. Майя сидела в ванне на корточках с опущенной головой и лила себе воду на спину. Застыла без движения. Насвистывала песню, которую он не смог узнать.

22

Майя не пошла на работу ни на следующий день, ни в следующие две недели. Сказала, что за десять лет у нее набрался почти год отпуска и что она может бездельничать сколько угодно; ей так был нужен отдых, les voix ne dorment jamais, pas même un chien enragé se tait.

Бартек заглядывал по утрам, спрашивал о самочувствии, уговаривал на сок и йогурт. Пробовал убедить показаться врачу, но она не хотела об этом и слышать. Лишь повторяла, что очень устала. Возвращался вечером, и, если было тепло, иногда удавалось уговорить ее на короткую прогулку. Если нет, ставил фильмы и сериалы, которые она равнодушно смотрела. Проваливалась в неглубокий нервный сон. Тогда он уходил.

Он подозревал, что девушка просыпается и ее тошнит, ругал себя за то, что не остается на ночь, как делал раньше, когда она была здорова. Он должен так поступить, но это было для него слишком трудно.

23

– Я пробил ее по твоей просьбе. – Мортен Рынке-Блинди курил тонкую сигарету.

Они стояли у офисного здания среди прочих курильщиков.

– Не обнаружил ничего подозрительного. Или она что-то скрывает, или тебе капитально не повезло, старик.

– Ты уверен?

– Я поковырялся в ее документах, проверил медицинские данные, поулыбался знакомому полицейскому, и, если собрать все вместе, то выходит, что мог бы вылететь взашей с работы за такие фокусы. Немного благодарности, ладно? Я внимательно все просмотрел. Майя выехала из Греции, когда ей не было и двадцати, меняла страны, но всегда работала у нас, со студенчества. Ну, были проблемы с зубами. Какая-то фигня с желудком. И это все. Ни разу не была под арестом, ни одной жалобы на нее. Довольно? Может, еще чего надо? Выписки с кредитных карт? Список любовников? Ладно, окей, прошу прощения.

Другие – отдельно, каждый в сфере собственного пространства. Подвижные азиаты, датчане со стройными мускулистыми телами, арабы в пиджаках, похожих на спортивные рубашки, веснушчатые девушки. Какофония смартфонов.

– Каждый раз, как найду женщину, что-то ломается, – признался Бартек. – Прямо не могу не чувствовать себя виноватым.

– Хочешь совет? Попустись, парень. Эта гречанка больная. Или чокнутая. Ни то, ни другое не твое дело. Ты не виноват ни в том, что она заболела, ни в том, что свихнулась. Она ждала дурака вроде тебя; как ты полагаешь, почему на все соглашалась, эти ее песни, почему, черт дери, она такая идеальная? Это игра, чтобы поймать тебя и загрузить своим безумием. Ты угробишь целый год, а может, и целую жизнь на то, чего не осилишь. Тебе кажется, что ты все примешь с честью, но это неправда. Ты даже не заметишь, когда тебе настанет конец. Она как вампир, я тебе говорю, не дай себя убедить, что ты за нее в ответе.

Сказал и ушел. Стеклянные двери заглотили Мортена Рынке-Блинди, словно он был их естественной частью.

24

Майя резала цуккини для мусаки. В первый момент он не узнал ее: она смеялась, на ней были выстиранные джинсы и отглаженная блузка. Тени из-под глаз исчезли, волосы благоухали. Он спросил, что случилось.

– А что должно было случиться? Ты голодный?

Квартира как новенькая, постельное белье сохло на балконе, работал телевизор. Майя попросила обождать в комнате, вернулась с горячей мусакой, на которой золотился расплавленный сыр. Ели молча. Она отставила тарелку и сказала, что извиняется.

– Со мной впервые такое случилось. Думаю, что я переутомилась. Но я превозмогла, победила это. – Она смеялась. – У меня столько энергии, что могла бы, веришь, вообще не ложиться. С утра убиралась. Я ведь должна тебя поблагодарить, правда? Слушай, ну я как-нибудь это отработаю.

– Ты звонила в офис?

– Да! Конечно, да, но я не об этом. Я сейчас про нас. У меня в памяти только смутные проблески, как я шатаюсь тут, как лежу. Мало кто из парней вынес бы это. Мало кто, потому что, знаешь, женщинами сейчас только пользуются. Людьми только пользуются, как ты считаешь?

– Возможно.

– Но только не ты. Пойдем отсюда. Пойдем куда-нибудь, лишь скажи мне, что тебе нужно.

Бартек сказал. Она вдавила его бедрами в кровать.

25

Бартек не любил напиваться, но с Майей было другое дело. Они пошли на набережную, где густо стояли корабли, а молодежь танцевала каждым субботним вечером. Шум голосов лавой выплывал из кофеен. Они уселись у самой воды, каждый с бутылкой вина. На дне лежали ржавые велосипеды.

Майя напевала песни, а он отгадывал. Он попробовал перевернуть это развлечение, и Майя подавилась от смеха, хотела знать, почему он такой бестолковый: отгадывает, но сам не умеет загадывать загадки.

– Я всю жизнь слушал металл, – сказал он. – А потом вообще перестал слушать музыку. Только то, что в фитнес-клубе по радио или телевизору.

– Не знаю почему, но это очень грустно, – продолжала она смеяться. – Я много думала о том, что ты говорил. Сначала давай куда-нибудь съездим. Я продлю свой отпуск. Можно было бы скататься в Скандинавию, на три, может, даже четыре недели. На твой выбор. Мы бы спали в горных домиках, ходили по лесу. Ну, знаешь, все те глупые вещи, которые делают влюбленные.

– Ну, мы уж точно не очень умные. – Бартек отставил пустую бутылку. Спросил, сходит ли она с ним в магазин за новой, но она отказалась: лучше подержит место, сейчас столько желающих сидеть у воды. Уходя, он бросил: – Лишь бы никто тебя у меня не украл!

Он прорвался через толпу, вернулся с вином и нашел Майю так же, как ее и оставил, глядящей на велосипеды на дне. Она плакала и сжимала коленями ладони. Позволила обнять себя, и в какой-то миг он думал, что она уснет на его плече.

26

– Не смейся надо мной, но мне иногда кажется, что я живу во многих жизнях. Это страшно, в самом деле ничего приятного. Вижу себя закрытой с какой-то старой бабой в странной квартире, ну то есть, значит, нет, квартира сама по себе вовсе не странная. Она странная, потому что я в ней, а не должна бы там быть. Мы ловим взгляд друг друга, ворчим на языке, которого я не понимаю, и все же чувствую его превосходно, все злые эмоции, которые меня пугают. Во мне какая-то непонятная злость, какое-то неудовлетворение, трудно понять, но охватывает меня всю и сжигает. Происходит это часто, когда я просыпаюсь. В другой раз я жду кого-то и этот кто-то не приходит, и это очень странно: он рядом со мной и все же его нет. Чувствую на себе взгляд Бога, а ведь Бога нет, мы знаем об этом, правда, что-то разжигает меня изнутри, вот здесь, в паху, в нижней части живота, будто я должна родить гладкую сахарную голову, и холодно, и тепло одновременно, но живот не поддается, я женщина из камня, и внутри у меня лава. А хуже всего слепое чудовище. Оно гигантское, и я вижу его на границе сна. У него вытесанное тело и маленькая голова, настолько мелкая, что глазам негде поместиться, только пасть, полная черных зубов, и вместо губ струпья. Я должна тащить его за собой, а оно кусает. Даю ему воду и хлеб, а оно за это пытается грызть мою руку. Никогда не засыпает, только крутится на земле, воет жалобно над собой и проклинает весь мир. Его бешенство меня пугает и делает беспомощной; иногда я радуюсь, что оно слепое и мне не приходится видеть его взгляд. И еще иногда, очень редко, мне снится, что я рождаюсь не как другие люди, а возникаю из какой-то магмы, из темноты, меня кто-то лепит под ритм возгласов и топота. Потом это исчезает, вижу маму и братьев, плаваю в море, они стоят на берегу, а берег далеко-далеко.

27

Они поехали за город, на берег моря, и Бартек ловил рыбу прямо со скал. Майя разложила на пледе выпечку, сыры и вино в тетрапаке. Села и смотрела на воду.

– Я помню его с дома. Море никогда не забыть. Я иногда задумываюсь, что было бы, если б я нашла в себе смелость и впрямь поплыла на каком-то корабле куда-то туда, вдаль.

Бартек дернул удочку. Вытащил рыбу с блестящей чешуей, схватил нож и убил ее ударом рукояти. Ответил, что он всегда жил в городе и не знает ничего иного.

– Иногда мне кажется, что есть только город, – сказал он. – А иногда – что только я.

На обратной дороге они по ошибке заехали в деревню, где на плетнях висели ржавые инструменты. Майя остановила машину и попросила немного пройтись, может быть, польет, может, стоит подождать дождя.

– Люблю дождь. Мне не хватает церквей. Иногда мне кажется, что я чем-то заслонена. Хотела бы, чтоб ты сорвал с меня эту завесу. Только боюсь, что под ней ничего нет, что я и есть всего лишь эта завеса. Именно.

28

Бартеку снились подземные камеры и грандиозные машины. Медленно крутились шестерни, трещали тросы, а деревянные крепи ходили по потолку. Он несколько раз просыпался и тут же засыпал обратно. Когда сел на кровати, не понимал, где находится. Был день, и было темно.

Платяной шкаф оказался посреди комнаты. Поменяли места также прикроватная тумбочка и стеллаж. Бартек встал. Кухонная мебель лежала грудой. Во второй комнате на стенах остались темные пятна от мебели. Сама мебель баррикадой заслоняла окно. Он шел по стеклу из разбитых фото и картин.

Он выбил двери в ванную. Обнаженная Майя сидела на корточках в ванне с окровавленным животом.

– Я не знаю, как это вышло, – сказала она. – Я проснулась, и уже так было. Ты достаточно умный, чтобы догадаться. Сможешь ей помочь? Oh bitte, bitte, helfen Sie uns alle!

Полоснула себя ножом, длинно и неглубоко. Он схватил ее за запястья. Начали бороться. Майя кричала:

– Deixe-me sozinho! É tudo culpa sua! Vomitar sobre una prostituta sagrada! Dlaczego, matoły, pozostawiliście go tam? Отпусти меня, черт побери!

Он вытащил ее из ванны и поволок в комнату. Спрашивал, что происходит, зачем она это сделала.

– Et quid putas puer? Уходи отсюда! Я хочу быть одна! Она жели да буде сама! Все было в порядке, пока ты не появился! А теперь смотри, как оно здесь, слышишь? Посмотри на меня! Respice ad me!

Он смотрел. Они сидели друг напротив друга, пока Майя не смолкла и не позволила себя обнять. Шипела, когда мазал ей живот йодом. Раны были неглубокие. Укрыл ее пледом и проводил в постель. Смотрел, как она засыпает. Вычистил ванну, начал расставлять мебель по местам, но получалось не очень. Все было очень тяжелым, и он не понимал, каким образом Майя с этим справилась.

Застал ее проснувшейся. Она насвистела жуткую мелодию и попросила угадать ее. Он не сумел, да и не хотел.

29

Психиатрический центр Амагер располагался между морем и каналом, прямо напротив парка. Бартек остановил машину на паркинге перед серым зданием и помог Майе выйти. Последний отрезок пути она преодолела самостоятельно. Он решил, что девушка старается, что хочет как можно скорее оставить худшее позади. Массивный дом стоял среди зелени.

Доктор Элсе Хансен оказалась милой, чуточку нервной женщиной за шестьдесят. Позволила Бартеку остаться, хоть он и не был членом семьи. Они расположились в кабинете, напоминающем детскую. На кремовых стенах висели картины в тон. Элсе Хансен поигрывала обернутой вокруг шеи шалью. Он рассказал обо всем, что произошло в последнее время.

– Скажите, вы чувствуете беспокойство, страх без ясной и четкой причины?

Майя держалась за грудь. Кивнула.

– А раньше?

– Нет.

– В вашей жизни случилось что-то неприятное? Потеря работы? Разрыв отношений?

– Нет.

– Кто-то из вашей семьи страдал депрессией?

– Мама была очень жизнерадостной.

– У вас проблемы со сном?

Майя кивнула.

– Ваша работа вызывает значительный стресс. Мне кажется, объяснение именно в этом.

Разговор шел по-английски, но когда Элсе попросила Майю, они тут же перешли на датский. Бартек почувствовал разочарование. Торчал как пень и в конце концов вышел и прогуливался перед центром. Видел довольных пациентов в халатах. Они играли в нарды и шашки или торчали в планшетах. Он вернулся и услышал, что говорить не о чем.

Майя не останется в центре.

– Нет, и все тут, – сказала она. – Я очень боюсь. Пойдем в церковь.

Элсе собрала документы.

– Депрессия – это болезнь нашего века, и она требует поддержки близких. Поэтому хорошо, что вы пришли. Повторю для вас то, что говорила и вашей девушке. Лучше всего было бы, если б вы решились на лечение здесь, в центре. Это в самом деле вовсе не страшно. Достаточно посмотреть. Девушка не хочет об этом слышать, я могу это понять. Может быть, пастор действительно неплохая идея. Но я все равно предлагаю долгосрочное лечение, встречи дважды в неделю со мной или другим психиатром, как пожелаете. – Подала рецепт на пароксетин[13] и прикрывающие его лекарства, улыбнулась: – Хорошо, что вы у нее есть. Главное, не надо недооценивать болезнь, и все будет хорошо. И вам не следует принуждать ее к активности. Это все равно что хромого уговаривать сыграть в баскетбол. После обеда можно попробовать недолгие прогулки. – Подала им по очереди руку. – Верю в вас.

Бартек хотел спросить, а как же насчет ножа в живот, но решил, что это не лучшая идея. На улице Майя улыбалась и щурилась от солнца. Когда они уже были у машины, сжала пальцы на двери, смотрела на центр и не хотела отвернуться.

30

Пастор Деннер принял их не в церкви, а в ближайшем приходском кафе. Рыжие волосы торчали по бокам лысого черепа. Он слушал внимательно и казался искренне озабоченным.

– А кем вы работаете? – спросил у нее и продолжил расспросы: – А как проводите время? Ходите в церковь? Если да, то в какую? Какие фильмы смотрите? Какую музыку слушаете?

Майя отвечала односложно, Бартек уточнял. Помещение было темным, за окнами пролетали велосипедисты, матери толкали коляски. Деннер сказал:

– Вы ищете объяснения. Настолько его желаете, что принимаете за правду вещи, которые трудно за нее принять. Я никогда не видел дьявола или его знаков.

– Здесь никто не говорит о дьяволе, – сказал Бартек.

– Это хорошо, это хорошо. Мы живем во времена великой смуты. Люди учатся духовности из таких источников, из которых не должны. Я имею в виду не то, что слушают неподходящую музыку, но то, что воспринимают ее неверным образом, как источник вдохновения. И точно так же подходят к фильмам ужасов, где появляется тема одержимости. Обратите внимание, что вещи, о которых вы говорите, случались и ранее, и именно в фильмах.

– Я знаю, что я чувствую, – сказала Майя.

– Это хорошо. Я пытаюсь объяснить причину этого ощущения. Некоторые видят дьявола в фильмах. В иных местах его не найти. Это я могу сказать абсолютно точно, в качестве утешения. Утешением будет также молитва и участие в жизни сообщества. Люди очень страдают, когда одиноки.

– Я уже больше не могу. Мучаюсь сама и мучаю других. Сама не знаю, чего от себя ожидать, не знаю, проснусь ли утром нормальной, или такой, как сейчас, или какой-то другой.

– Это значит, что вы увидели проблему. Вам стоит гордиться этим и строить на основе этой гордости. Мало кто доходит так далеко, большинство крутится на месте. Спрашивают: «Боже, что со мной не так?» или «Боже, почему ты со мной это сделал?». Ответ прост. Мы сами себе делаем это, живем наспех, уделяем внимание тому, чему уделять не стоит.

– Святой отец, вы можете меня исцелить?

– Нет. Но это может сделать Бог. Богу нужны для этого вы двое. Можете обижаться, но никому не дается крест свыше его сил, разве что он сам его дополнительно утяжелит. Сделает его бóльшим, чем был ему предназначен. Вы, пожалуйста, в это не углубляйтесь, незачем дополнительно нагнетать. Когда вы говорите о дьяволе, я говорю о злом семени глубоко в нас всех. Прошу его не доставать на свет. Прошу помнить, что жизнь прекрасна.

На прощание пастор Деннер подал им руку. Она была тяжелой, словно принадлежала статуе.

31

Майя навела порядок. Выглаженную одежду сложила в шкафах, отчищенных до блеска, сгруппировала кружки и расставила книжки по темам и авторам. Сказала, что ее бесят такие домашние библиотеки, где тома расставлены по обложке или издательству. Не любила читалки. Предложила прибраться у Бартека и настаивала так долго, что он в итоге согласился.

32

Иногда Бартек не заставал Майи в квартире и тогда шел ее искать. Звонил ей на сотовый каждые несколько минут. Находил ее на порогах пустых церквей, словно бы она боялась войти внутрь. Стояла на входе, глазея на висящие над нефом распятия, вечно похожие друг на друга.

Она любила копенгагенские парки, где всегда ровно стриженная трава, утки и лебеди плещутся в прудах, а кусты у искривленных аллей растут почти дико. Срывала цветы и ломала сухие ветви, иногда ложилась там, куда никто не заходил, и уговаривала его заняться любовью.

Долгие часы проводила в супермаркетах, покупая много и не всегда с умом. Грузила дюжинами куски мыла и кипы бумажных полотенец, набирала банки томатов и целые горы мармелада, потом просила съесть его вместе: egészséges, ök zselatin, zselatin mindig röwid, az ember annyira törékeny lény.

Однажды он нашел ее в кинотеатре. Фильм давно кончился. Она сидела в темном пустом зале и восторгалась тишиной. В тот же самый день он узнал, что Майя уже не работает, просто позвонила, сказала, что хватит. Заявила ему, что горда, мало кто способен на такое решение. Люди так сильно боятся перемен.

33

– Мы могли бы купить себе ролики. Ты бы катался со мной на роликах?

– Катался бы.

Майя шла в нескольких шагах за ним. То и дело останавливалась. Ему захотелось поторопить ее, но он лишь взял ее под руку и потянул песчаной тропинкой напрямик. Слоны снова появились на площадке для выгула. Стояли рядом друг с другом. Майя перегнулась через оградку и застыла так.

– Восхитительные звери. Я поражаюсь их спокойствию. Только посмотри, дождь, солнце, им все равно. У них есть своя внутренняя погода. Лето. Бури и холода.

– Просто о них кто-то заботится.

– Ты думаешь, они об этом знают?

Он утащил ее оттуда. Дул сильный ветер. Люди гнались за своими головными уборами.

34

Бартек купил четыре бутылки вина по акции. Они пили голыми в постели, горели свечи. Тело Майи сделалось твердым, спортивным. Он гладил рукой ее спину, съехал по коже к компьютеру. Выбрал одну из тех сладких баллад, которые любят включать влюбленные, когда выпьют. Майя сказала, что это красиво. Пришла ее очередь – Мадонна, la Isla Bonita.

– Мы уже это слушали.

– Ну и ладно, красивая же песня.

– Но ведь уже была.

Она перевернулась на спину.

– И что с того? Я могла бы ее бесконечно слушать. Она столько мне напоминает. Почему мы должны менять песни, ты меняй свои, если хочешь. Это наш общий вечер, и каждый ставит то, что ему по душе.

– Что нам обоим по душе.

– Ну или так.

Поставила ее еще несколько раз, и Бартек сдался. Пусть играет бесконечно. Он задумался, как же до этого дошло. Ему не хватало одиноких вечеров, когда ничего не надо было делать. Он не мог размягчить ее тело. Наконец она уступила. Языком водила по его груди. Легла на спину, раздвинула ноги. Он двигался осторожно. Вдруг Майя залилась слезами. Он застыл. Она выскользнула из-под него и метнулась в ванную. Вернулась, когда он уже спал.

35

В небольшую пивнушку приходили в основном постоянные посетители. Седовласые женщины пили пиво и курили, опираясь локтями на стеклянные столешницы. Мужчины сидели на высоких табуретах у бара. Между ними затесалась высокая горбоносая блондинка. Бартек и Мортен Рынке-Блинди однозначно были тут чужими. Бармен подал им пиво с явной неприязнью.

– Жизнь одна, – сказал Мортен. – И хорошо бы тебе было об этом помнить.

– Ее жизнь это тоже жизнь.

– Ну, поскольку ты в нее вошел, да. Но тебе стоит задуматься, сколько ты еще выдержишь.

– Кто знает. Иногда все так, как раньше.

– Для меня это был бы сигнал уносить ноги. Тоже мне, большое дело.

– Ну, так если грубо говорить, ты все-таки подлец.

От бара донеслось покашливание.

– Возможно, но это неточно. Понимаешь, я когда-то думал, что же значит быть хорошим человеком. Хороший человек – это тот, кто поступает хорошо, но одновременно знает, когда может хорошо поступить, а когда нет. Узнает ситуации, которые его превосходят. А если он не узнает, то навредит себе и еще кому-то. К сожалению, оно вот так, и ничего с этим не сделать.

– Ну, хорошо, но иногда бывает так, что надо рискнуть. Когда ты не знаешь, справишься ли, что ты должен сделать? Отступить или попытаться?

– Этого я не знаю. Именно этот выбор сложнее всего. Но ты лучше скажи мне, с чем тебе будет проще жить. С тем, что не попытался, или с тем, что не справился?

Прозвучал глухой удар. Это горбоносая женщина выпала из ряда сидящих. Лежала на спине, удивленная, в луже разлитого пива, на стекле. Никто даже не шелохнулся. Лишь через мгновение Бартек и Мортен одновременно сорвались с места, чтобы ей помочь.

36

У потолка недоставало лампочки. Майя зажгла электрические светильники, маленькие штучки на батареях. Расставила их везде. Не переставала улыбаться, кружила между Бартеком и кухней. На столе появилось бриами, разложенное кучками по деревянным мисочкам.

– Я много думала, – сказала она. – Может быть, всему виной это представление? А может быть, череп, с которым я разговаривала, когда мы познакомились? Такие вещи влияют на людей.

– Не обязательно. Если и да, то тогда, когда мы приписываем им какое-то особенное значение, ну не знаю.

– Я не хотела тебя обидеть.

– А я разве такое сказал?

– Мне пришло в голову, что я раньше была уже какой-то надломленной, с трещиной, и ждала кого-то, при ком смогу лопнуть совсем. Но все кончилось. Я обещаю. И я уже поняла, чего не могла вытерпеть. Посмотри, как мы живем!

– Грех жаловаться. Приятели из Польши мне завидуют.

– Ты говорил, что у тебя нет приятелей.

– У меня нет друзей.

– А, да. Вкусная еда?

– Сейчас попробую.

– Еда вкусная. Жилье комфортное, оба зарабатываем приличные деньги, нам хватает на врача и на отпуск, мы могли бы позволить себе завести животных, если бы захотели. Когда человек был голоден или жил в опасности, когда-то там давно, то он думал, что знает, что у него болит. Живот от голода. Воспаленная рана. У нас, у меня, болит точно так же, вот только я уже не знаю, что болит.

– Я считаю, в некоторые вопросы лучше не вдаваться. Может быть, лучше подвигаться, сделать что-нибудь, а не раздумывать так без смысла?

– Но я же тебе сказала! Все, больше никакого расчесывания ран. Это было нужно, но больше уже нет нужды. У тебя еда стынет. Но жизнь это тоже печаль.

– Ну, – он зацепил кусок. – Только зачем это искать?

В запеканке чувствовались помидоры и баклажаны. Мясо было мягким. Бартек подавился, выплюнул кусок и напился воды из-под крана. Майя ела спокойно, щуря слезящиеся глаза. Он принес светильник. В еде блестела стеклянная пыль от лампочки.

– Нам надо стать тверже, – сказала Майя. – Слишком много сладости.

Он попробовал вырвать у нее ложку. Она оказалась слишком сильна. Сбросил обе тарелки. Девушка пригвоздила его к полу. Клацала красными зубами. Он не мог освободиться.

37

Доктор Элсе сказала, что по новому закону пациента можно держать в больнице против его воли, если он не желает лечиться дома. Пообещала, что Майя получит хороший уход, и оставила их вдвоем.

– Я буду приходить каждый день, – пообещал Бартек.

Стены были кремовые, окно выходило на сад. Телевизор работал без звука. На тумбочке стояли книжки, морской пейзаж висел в раме светлого дерева. Майя лежала на мягкой подушке. Из-под одеяла тянулись ремни, прикрепленные к железным проушинам.

– Мы пройдем через это. – Он поставил цветы в вазу. – Может быть, почитать тебе что-нибудь?

Она молчала. Не знал даже, замечает ли она его присутствие вообще. Сидел до вечера с наушником от телефона в одном ухе. Настали сумерки. Его стало смаривать, он поцеловал ее в лоб и вышел, чувствуя облегчение. Ему показалось, что слышит ее пение из-за двери.

Больничный радиоузел передавал какую-то программу по-датски. По коридору плелась анорексичка в халате с капюшоном. Он испугался, что это смерть идет за его девушкой.

38

Бартек сдержал слово. Приходил к Майе каждый день после работы. Менял цветы в вазе, читал книги, они вместе смотрели телевизор. Иногда девушка была сонной, иногда радовалась при виде его, тогда они разговаривали. Он рассказывал, чем они займутся, когда она сможет выходить. Как-то раз упомянул, что хотел бы увидеть Грецию. Перед тем как погасить свет, целовал ее в лоб. Домой возвращался на метро. Садился в самой голове первого вагона с автопилотом и смотрел, как поезд ныряет глубоко в скалы.

У себя ел обильный ужин. Заметил, что прибавил пару килограммов. Ложился поздно, за ночь несколько раз просыпался и всегда шел на работу невыспавшимся. Избегал Мортена Рынке-Блинди.

Осознал, что не ждет уик-эндов, как остальные. В субботу, если была хорошая погода, они с Майей выходили в сад и сидели среди больных. Держались за руки. Доктор Элсе сказала, что мало кто способен к такому самопожертвованию. Раз в месяц ездил в командировки. Оплачивал пребывание в отеле до воскресенья и не выходил из номера.

Через два месяца понял, что недоделки по работе – отложенные письма, проекты, которые не успел прочитать, – скопились в гору, способную засыпать и его, и ее. Он принес лэптоп в больницу, но Майя требовала слишком много времени. Он извинился и сказал, что пару недель будет приходить пореже, пока не разгребет завалы.

39

Бартек встретил Хелле на Фальконер Алле. Она постройнела и помолодела. Они присели в кафе близ торгового центра. Спросила, как у него дела. Он не знал, что ответить.

– Я слышала. О тебе много говорят. – Она улыбнулась. – Действительно, достойно уважения.

– А ты как?

– Как всегда. Живу как-то. Главное, не поддаваться воспоминаниям. Но, знаешь, у меня есть некоторые перемены. Я бросила работу.

– Очередную, – засмеялся Бартек.

– Ты выглядишь очень подавленным. Я теперь работаю на себя. Открыла фотостудию. И радость, и работа. Теперь понимаю, как мучилась раньше. Езжу верхом и думаю о параплане. Пробовал когда-нибудь? А стоит. Там, наверху, легко обо всем забыть.

– Меня все устраивает.

– Ты совсем не изменился. Сколько уже прошло?

– Сколько-то прошло.

– Я ждала этой минуты. Когда эмоции утихнут и мы сможем так просто посидеть, приятно пообщаться. Ты спешишь? Взять тебе вина? – Он покачал головой. – У меня есть идея. Может, зайдешь ко мне сегодня вечером? Ничего ведь не случится. Посидим, поговорим. Я купила слишком много еды. Знаю я тебя, опять всякую ерунду по забегаловкам лопаешь.

Какое-то время колебался, потом все же согласился. Расстались у метро. Бартек помчался к Майе, в этот вечер сонной и равнодушной. Выслушал несколько слов на языке, которого не понимал.

Вечером искупался и натянул самые простые джинсы. Взял две бутылки мерло. Окна Хелле выходили на улицу. В них трепетали свечи. Бартек кружил по Фальконер Алле. Выключил мобильник и пошел домой.

40

– Давно тебя не было.

Майя выглядела значительно лучше. Ела йогурт. Бартек не знал, что сказать. Был уверен, что на прошлой неделе навестил ее один, может быть, два раза. Уселся рядом, на скамейке. Пациенты играли в бадминтон, другие ложились в тени деревьев и смотрели фильмы на планшетах или лэптопах.

– Пытаюсь как-то все упорядочить. Тяжело дается.

– Как-то у меня не получается быть тебе благодарной.

– Я ведь не прошу тебя о благодарности!

– Я знаю, что должна. Только не умею. Оставь меня. Мне это не нужно.

– Попробуй поверить, что я делаю это для себя.

– Тогда почини сам себя!

– Слушай, я потихоньку все подготавливаю. Поговорю с Элсе и думаю, что скоро тебя будут на выходные отпускать домой. А что, если пригласить твою маму? И братьев?

– Они не должны видеть меня такой.

– Почему? Болезнь это не стыд.

– В каком мире ты живешь, Бартек?

Она положила ему голову на колени. Одинокий пациент пробовал вырвать старое дерево с сучковатым стволом. Чайки сидели на балконах. Радиоузел транслировал спокойные мелодии. Майя сказала, что передают их только по часу в день. Тени складывались в бычьи рога.

41

Бартек открыл прелести спокойной жизни и начал улыбаться про себя. Возвращаясь с работы, заглядывал в прокат DVD и брал на вечер один фильм. Обычно остросюжетный, комедию или хоррор. Потом заказывал еду по телефону.

Попробовал вернуться к книгам, но чтение его утомляло. Засыпал над книгой, просыпался среди ночи и не мог потом уснуть. Весь следующий день был разбитым. Скачал несколько аудиокниг. Слушать любимых авторов так ему понравилось, что он полностью отключался, влетал под велосипеды и машины. Бывал на камерных концертах, откуда возвращался на такси. Пару раз видел Хелле.

Открыл аккаунт на плейстейшен. Приличные игры можно было купить за пятьдесят крон, при условии, что они были прошлогодними или старше. Ему много нужно было наверстать. Он надевал большие наушники и погружался в чужие миры. Стрелял. Участвовал в гонках. Рубил топором. Потом попробовал свои силы в онлайн-бою. Другие, неизвестные ему люди ухлопали его за пару минут. Это его устыдило. Он никогда не любил сеть. Слишком много незнакомых, слишком много одинаковых песен.

Он начал уставать от Копенгагена – постепенно, но мучительно. Улицы были слишком похожими друг на друга. Высокие окна, крепкие двери – кто знает, что творилось за ними? Он вспоминал города, в которых жил, и задумывался, не пора ли сменить место жительства. Мир очень велик. «Но, с другой стороны, я не становлюсь моложе», – думал он. Переехать означало лишь отложить неизбежное. Ему пришлось бы найти какой-то ответ, а он даже не знал нужного вопроса. Для начала он решил размяться. Заказал авиабилет в Польшу. Заранее, недорого.

Несколько раз в одиночестве выбирался в город и присматривался к развлекающейся молодежи. Облака марихуаны, карлсберг, девушки с экстази в глазах, парни в подвернутых до колена штанах. Целовались, терлись мокрыми телами о тела. Он спускался за ними в клубы, качался там, но не танцевал. Потом дома пытался воссоздать, домыслить историю этих людей. Заходил на неизвестные блоги, в профили, искал знакомые лица. Смотрел записи с онлайн-камер и читал комментарии под ними.

Попробовал восстановить контакт с Мортеном, однако Мортен погрузился в работу. Может, было бы легче, если бы Бартек курил. Они лишь иногда обменивались парой слов. Оба не вспоминали о Майе.

42

Бартек собрал вещи за день до вылета. Проснулся на рассвете и нервно кружил по квартире. Поглядывал на часы. Присел к компьютеру, посмотрел телевизор, поскачивал демоверсии и проверил, работают ли они. Лишь только включил мобильник, как он тотчас зазвонил. Номер он не узнал, голос доктора Элсе казался чужим.

43

Больницу окружили полицейские в темно-синих мундирах. Стояли три фургончика. Сбегались зеваки и репортеры, и Бартек не попал бы внутрь, если бы не Элсе.

Она выбежала ему навстречу. Ветер рвал ее шаль.

– Что она натворила! – кричала в голос, но не хотела рассказать, в чем дело. Спрашивала лишь, почему он выключил телефон, звонили всю ночь.

Он вошел в холл. Полицейские блокировали проход в глубь здания. Их командир – лет сорока, с волосами до плеч, зачесанными назад, – мгновенно выяснил, кто такой Бартек, и подозвал его к себе. Его звали Фарвет, рукопожатие его было крепким.

– Она взяла заложниц и забаррикадировалась в комнате с радиоузлом. Требует, чтобы вы к ней пришли. Мы не можем вам приказать, но вы сами видите, ситуация очень острая.

Бартек переспросил, что конкретно это означает. Фарвет ответил:

– Ваша девушка ранила санитарку. Мы не знаем, в каком та состоянии. Вдобавок она захватила одну из пациенток, и мы уже в самом деле не можем дальше ждать. Перед зданием у меня снайпер. Что еще вам сказать?

– Застрéлите ее?

– Постараемся не довести дело до этого.

– Но…

– Вы можете помочь этого избежать. Естественно, вы не будете действовать в одиночку. Вы не обязаны, вы можете. Но вам следует…

– Хорошо, хорошо.

– Теперь успокойтесь, пожалуйста.

– Как мне успокоиться, черт побери? – застонал Бартек. Уселся в углу, задумался. Смотрел на лица полицейских. Вспомнил, что Элсе говорила о нем и его визитах, вспоминал счастливые минуты с Майей и мрак подвала под замком.

– Ладно. У нее есть оружие?

– Нож.

– Откуда у нее нож?

– Не надо волноваться. Поднимите-ка руки.

На него надели бронежилет. Фарвет казался довольным, повторял, что это последний шанс, а Бартек ничего не должен. Наступила минута расслабленности, которую тотчас использовали журналисты. Прорвались через оцепление, начали снимать. Бартек заслонил лицо.

44

Полицейские указали ему длинный коридор, ведущий в радиоузел. Он должен был пойти один. Стены были белыми и пахли чистящим средством. Распахнутые двери в палаты открывали вид на цветы у кроватей.

Он пробовал вспомнить, когда видел ее в последний раз. Какое у нее было настроение? Что он ей обещал, а что должен обещать сейчас? Хотел, чтобы это закончилось еще до того, как начнется. Боялся, что Майя будет худой, окровавленной и совершенно безумной. Что захочет его убить. Отомстить за то, что так редко приходил.

Он оперся о стену. Бросил взгляд назад. Готов был поклясться, что голова в темно-синем шлеме быстро спряталась в боковой коридор. За окном тоже стояли полицейские. Торопили его взглядами. Он попробовал прикинуть, где расположился снайпер, о котором упоминал Фарвет. Почувствовал себя плохо. Все стояли у него над душой. Он потрогал свою шею. Нож в нее – это страшно.

Почему они столько требуют от него, подумал он, полиция должна сама справляться с такими проблемами. Разве у них нет усыпляющих дротиков, как для обезьян? Кто дал нож больной девушке, где была охрана больницы?

Он вынесет Майю на руках.

Пошел вперед на подгибающихся ногах. Из динамиков под потолком раздался голос Майи. Она напевала знакомую мелодию. Назовешь? Узнаешь? Обратилась к нему по имени. Смолкла. Запела снова, что-то другое. Позвала. И еще раз. Бартек понял, что всего этого слишком много сразу.

Он повернулся и побежал назад. Крича, пробежал мимо полицейского из группы Фарвета. Выстрел прозвучал еще до того, как он успел почувствовать стыд.

45

Стрелок целился в плечо, но будто бы Майя в последний момент пошевелилась, и пуля прошла мимо лопатки, через позвоночник. Неподвижную девушку загрузили на носилки, задвинули их в «Скорую». Она кричала. Поднимала голову. Руки безжизненно лежали вдоль тела.

46

В парке во Фредериксберге слоны все так же были главным развлечением. Детвора пищала, выражая таким образом свое удивление и восхищение. В небольших водоемах лениво кружили утки, павлины распускали хвосты, прогуливаясь по свежестриженному газону, чайки присаживались на суковатых ветвях. Старички двигались по тропинкам, держась за руки или опираясь друг на друга, очень спокойные. Бегуны в обтягивающих костюмах нарезали круги по привычным трассам, словно забыв, что смерть все равно бегает быстрее. Утомившись, падали на скамейки, делали глоток из пластиковой бутылки и застывали с сигаретой в руке.

В чистых пятиэтажных домах с большими светлыми окнами, между блестящими витринами Apple и киосками, пахнущими турецкой жратвой, между винными магазинами и парикмахерскими, скрывались забегаловки, сизые от дыма. Молчащие люди старше среднего возраста торчали там за деревянными столами, с карлсбергом в кружке и стопкой водочки. Играли в кости. Каждый бросок вызывал тишину над столом. Телевизоры под потолком гнали спортивные программы. Старый музыкант, золотой век которого прошел уже так давно, что он считал его сном, счастливым и придуманным, попытался встать с кресла и потерпел неудачу. Сидел еще минуту, удивленный таким фиаско, поправил черный котелок, подергал рукав светлой рубашки и попробовал снова. Потащился через улицу, везя за собой серебристый чемодан, полный виниловых пластинок. Его путь пересекали велосипедисты. Разговаривали по мобильным и курили. Перехватывали руль то одной рукой, то другой.

В огромном спортзале, перестроенном из бывшего кинотеатра, беременные женщины крутили педали велотренажеров и подпрыгивали на беговых дорожках. Старик с отвисающей челюстью оставил гребной тренажер и побрел в гардероб. Подволакивал ногу, на лестнице взялся за поручень и спускался осторожно, ступенька за ступенькой. Ниже, там, где лежали гири, худощавые жилистые мужчины осторожно поднимали гантели, стояли на руках и искали успокоения в собственном отражении. Кассы в соседнем «Фотэксе» работали спокойно. Арабская мать с лицом, закрытым платком, раскладывала по ленте стопки самой дешевой одежды, хлеб, супы, соусы и пакеты молока. Ее окружала расшалившаяся ребятня, лишь младший ребенок спал спокойно в узелке, переброшенном через плечо матери. На это поглядывал отец с аккуратно постриженными усами и поясом, затянутым на последнюю дырку. С запястий и волосатой шеи его свисало золото, блестели перстни.

Золотые маятники каруселей в Тиволи взлетали высоко над городом; поблизости, на месте площади перед ратушей, зияла глубокая дыра, огороженная забором, а в Музее искусств туристы бродили из зала в зал, глядя в древние лица римских патрициев. Могилы на кладбище Ассистенс стояли далеко друг от друга, вписанные в деревья и живые изгороди. Между ними раскладывали пледы. Мужчины поворачивали к солнцу обнаженные торсы, пары обнимались, целовались и даже катались по разогретой траве. С черного блестящего памятника смотрела певица, погибшая в автомобильной катастрофе. Под ее милым лицом лежали пацифики, бусы и сигаретные пачки. Дул ветер с моря, с мола кто-то прыгал в неглубокую воду, датчане купались голыми, мусульманки выходили на песчаные пляжи одетыми в хиджабы, что всплывали в воде, а Бартек успел на самолет, хотя и не помнил, как взошел на борт. Очнулся, лишь когда стюардесса нагнулась к нему и попросила застегнуть ремень.

Он испугался, что все пассажиры знают, кто он такой, а когда взлетели, боялся, что земля исчезла и они летят в абсолютной пустоте. Экипаж пригрозил аварийной посадкой, и он слегка успокоился. Вышел своими ногами. Не хотел садиться в автобус до терминала.

Прошел рамку, сел и ждал так долго, что охрана обратила на него внимание. Позволил себя вывести. Не знал, что сделал с багажом, откуда прибыл, где находится.

Глава шестая

1

ПОЛИЦЕЙСКИЙ УЧАСТОК недавно покрасили снаружи в белый цвет, лестницу тоже подновили. Через открытые двери я видел грязно-зеленые стены в кабинетах и тяжелые мониторы, стоящие на столах из ДСП. Кроньчак сразу затащил меня к себе, дал стакан воды и сказал, что это просто формальность и что если я хочу, то могу подойти через несколько дней. Все все понимают. Затягивался электронной сигаретой. Мы сидели друг напротив друга.

Я ответил, что хочу развязаться с этим, и начал описывать произошедшее. Кроньчак не хотел слушать о субботнем вечере в боулинге и попросил сразу перейти к делу. Так я и сделал.

– Ну, знаешь, – сказал он, когда я закончил, – это будет выглядеть странновато. Наверное, зря я тебя побеспокоил. Может быть, просто напишем, что она споткнулась и ударилась головой? Ведь по итогу именно так оно и вышло. Несчастная женщина. Ты как сам, держишься?

– Нет.

– Да уж вижу.

– Нет. Она не упала и не ударилась головой.

– Технически говоря, именно это и случилось. Ты не понимаешь, что я пытаюсь тебя защитить?

– Вы ведь раньше уже такое видели, – сказал я спокойно. Кроньчак побледнел и буркнул, что да, трупов он некоторое количество видел и если речь об этом, то он согласен. Толкнул мне через стол лист бумаги с объяснением. Я не подписал и повторил то же, что говорил и раньше.

Кроньчак был вовсе не удивлен, словно предполагал, что Текла умрет именно таким образом. Сколько же было таких женщин? Он встал. Взял объяснение, словно хотел им заслониться.

– Я только слово скажу, и ты сядешь как миленький.

– За что? Я ничего не сделал.

– Мне что-то кажется, это твои новые друзья тебя баламутят.

– Сколько их было?

– Наглый сопляк. Или еще хуже. Еще чуть-чуть, и я поверю в…

– Во что ты поверишь, Кроньчак?

Он заткнулся, а я подписал объяснение и ушел, оставив его стоять за столом. Он переводил взгляд с меня на лист бумаги. Будто не верил в произошедшее. Напоминал старика.

Вскоре я увидел, как он выходит из участка, покупает пачку сигарет, вертит ее в руках и тут же бросает в мусорку.

2

Текла оставила пустоту, полную загадок. Трудно было примириться с мыслью о том, что вещи, принадлежавшие ей, не принадлежат сейчас никому.

В шкафчике над умывальником, за батареей лекарств, я нашел мешочек с косметикой. Она выглядела дорогой. Флаконы духов были полными, помада едва использованной. Я не помнил, чтоб она хоть раз красила ногти в этот безумный голубой цвет. Я вернул все на место.

Рисунки лежали на дне шкафа, спрятанные в старой папке с названием «Документы для переезда». Большинство из них не отличались особенным мастерством, но на всех был я. В глазах Теклы я был чуть шире в кости, у меня были спокойные глаза и неуверенная улыбка в уголках губ. Фона не было. Один раз она добавила простой женский силуэт. Мы держались за руки. Под рисунками лежали валентинки, которые я пробовал для нее рисовать. «Для Малыша и Муравейки» – гласили надписи, нанесенные неуверенным почерком. Еще глубже я наткнулся на снимок неизвестного паренька, сделанный в восьмидесятых. Тот стоял перед позорным столбом на вроцлавском рынке. Я никогда не видел его в Рыкусмыку.

Были и другие фотографии, хранившиеся в коробке из-под обуви. Владислава усаживала Теклу в катамаран. Текле было лет десять, у нее были глаза старушки. Потом снимки с нашей свадьбы, на которых мы изо всех сил пытаемся казаться веселыми. Прогулка на фоне замка. И, наконец, одинокая Владислава, еще молодая, стоящая перед новой «Сиреной». Я рассматривал их долго, пока не понял, что они мне ничего не скажут. Еще глубже я наткнулся на пачку сотенных банкнот, стянутых резинкой.

В конце концов осталось лишь несколько книжек. Я быстро их перелистал. Текла любила когда-то любовные романы, а потом просто перестала читать. Я удивился, когда в суперобложке от романа Кунцевичевой[14] обнаружилось нечто совершенно иное, «Легенды Возвращенных Земель» издания сорок девятого года. Это были бесцветные байки про русалок в Одре, страшных тварях, живущих в Совьих горах, и привидениях из Болькувского замка. Было заметно, что Текла – или кто-то еще – часто в них заглядывала. Я не мог припомнить, действительно ли так было. В середине книги не хватало нескольких страниц, одной главы. Я проверил по перечню глав. Исчезла «Повесть о счастливой земле из Рыкусмыку».

Я задумался об этом и тут же прервался. Под матрасом лежал дневник Теклы. Мне пришлось часто прерывать чтение. Текла не писала ни о чем, что могло бы мне помочь. В основном делала записи о том, что нам нужно купить, чего не хватает, что мы еще можем изменить, а что уже никогда не изменим. В конце я наткнулся на свое имя.

3

Больше всего я боюсь не того, что мы никогда не выздоровеем, а того, что выздоровеет лишь один из нас. Если это будет Сед Шимек, то я не смогу этого принять, и очень себя за это виню. Зависть страшна и ничего не дает. Недостатки людей обычно что-то им все же дают. Но зависть только уничтожает, она низка, а я уже ему завидую, потому что он страдает меньше, хотя он этого наверняка не ценит. Потом я ужасно стыжусь и пытаюсь его за это вознаградить, а он этого не понимает совсем готов принять. Мой Шимек. Если он выздоровеет, все тут же рухнет. Боюсь остаться одной со своим страданием.

Если бы случилось наоборот, то есть если бы это я стала неслышащей здоровой, он бы наверняка как-нибудь с этим справился, и я никогда не узнала бы о его зависти. Потому что Шимек именно такой. Больше берет Больше дает, чем берет, и даже сам об этом не знает. Но если бы я выздоровела, то, наверное, все же ушла бы. Если воображаю себе, что я здорова, то сразу представляю, что делают другие, и тоже хочу это делать. Это плохо, хотеть того, что есть у всех остальных? А если это приносит боль другому человеку? Ведь на самом деле наша жизнь ужастно ужасно трудна.

Иногда я думаю, а может быть, мы вместе по какому-то другому несчастью поводу кроме скрежета? Я ведь старше. А Шимек ведь умнее меня. Он бы наверняка мной не заинтересовался. Я должна больше ценить то, что он для меня сделал, я ведь помню, какой была раньше. Тоскалась по подворотням. Я как-то подумала, что мы ведь и есть то, что для нас ближе всего. А ближе всего для нас скрежет, и это он нас соединил. Или мы для того друг для друга и супруги ближайшие, чтобы он не был ближайшим. Разве что если б скрежета не было, то мы бы нашли себе что-нибудь, что было бы ближайшим и нас сближайшило сблизило с друг с другом. Может, да, а может, и нет, может быть.

4

Огни гуляли по замку каждую ночь – бледные, словно исходящие из губ призрака. Я старался не смотреть в их сторону. Вскоре они нашли себе компаньона. В доме Владиславы окна загорались и гасли от заката до рассвета. Можно было представить, что одно питается другим.

Я видел ее всегда издалека, в светлом плаще, перевязанном на рукаве темным шарфом, таскающей сетки уже без моей помощи. Люди подходили к ней, потом оставляли одну. Она размеренно кивала головой, глядя на то, как продавщица ссыпает ей сдачу прямо в кошелек.

Внезапный дождь заставил ее рыться в поисках зонтика. Сперва она долго не могла его достать из-под кур и винограда, потом зонтик не хотел раскрываться, а когда он наконец это сделал – лопнула ткань, и темнеющему небу открылся треугольник дыры. Владислава застыла с задранным подбородком. Подняла кулак, будто проклинала бога и погоду. Или еще что-нибудь. Я не слишком хорошо видел. Владислава была лишь смазанной фигуркой, но мне кажется, что она угрожала замковой башне.

Могила Теклы, хотя и земляная, была самой красивой из всех: гора ярких цветов, среди которых горели свечи в высоком стекле. Владислава ежедневно убирала увядшие цветы, ставила новые свечи, выбрасывала лопнувшие светильники и приставала ко всем, допытываясь, нормально ли выглядит могила. Вскоре все, кто только мог, стали избегать этого уголка кладбища или приходить туда после обеда, когда там не было старой Владиславы.

5

Когда я шел на работу, произошли два события. Я узнал, что Вильчур уволил Габлочяжа без объяснения причины. Хотя, строго говоря, кое-какая причина была. Габлочяж настиг его у замка и заорал, что либо он, либо я. Добавил, что уволить его нельзя из-за возраста, и победно улыбнулся. Вильчур тоже ответил улыбкой, пообещал выходное пособие в размере оклада и пожелал удачи в поисках справедливости в суде. Габлочяж остался один, красный от злости и утреннего солнца. Будто бы вернулся и извинялся, но было уже поздно.

Он ждал меня на Старомейской. Пожал мне руку и поздравил с сохранением работы в это тяжелое время. Выразил уверенность, что я еще доиграюсь и приду к нему за помощью, когда меня кинут.

– Он использует людей, запомни это себе, умник, – сказал на прощание. – Думаешь, мне не обещал золотые горы?

Злость я сорвал на старом Германе, который разложил свой скарб под арками. В тот день он был трезв. Продавал пепельницу в форме мухи, горсть советских орденов, кляссер с марками и новую бейсболку. Спросил у меня, не надо ли мне чего-нибудь, а я ответил, что да, еще как надо. Что больше всего на свете я бы хотел иметь счастливую землю из Рыкусмыку, так что если б он мне достал мешок-другой, то было бы реально в тему. Герман посерел, перекрестился и удрал, бросив товар. Остановился на ступеньке на краю рынка. Я сделал всего лишь шаг, и он исчез за углом.

Я подумал, что вот так всегда, сколько я себя помню. Люди от меня сбегают. Мать, отец, жена, даже старый пьяница.

6

Дом Владиславы – светло-красный, с острой крышей, опирающейся на колонны, и торчащим сбоку балконом – стоял в компании нескольких подобных. Его заслоняла высокая живая изгородь. Я шел туда, чувствуя страх, подогретый еще чувством вины, как будто старуха была права и я действительно убил ее дочь. Ворота были открыты, трава недавно скошена.

При виде меня Владислава вросла в порог. На ней был фартук и золото на шее. Я сказал, что просто пришел спросить, не нуждается ли она в чем-нибудь, и что я кое-что нашел во время уборки. Подал ей снимок, на котором она была вместе с Теклой. Она привалилась к косяку, чтобы присмотреться к снимку. Я взглянул в глубь жилища, на округлые силуэты мебели, неясные картины и фотографии. Казалось, что тут чисто, откуда же такой смрад?

– Я так понимаю, что эта фотография не имеет для тебя никакого значения, – сказала она. Не закрыла дверь, но и внутрь меня не впустила. – Я даже не видела тебя на могиле. От тебя нет цветов.

– Каждый переживает смерть по-своему. Я живу там, где она умерла.

– Вот именно. Как ты можешь? Боже единый… – Она приложила ладонь к губам. – Я скажу тебе это все-таки, раз уж ты пришел. Ты был таким, как был, но я думала, что у меня есть семья. Всю жизнь мне с ней не везло, ну и снова все так же, как раньше. К старости остаешься больше одинокой, чем когда-либо.

Я попробовал прервать ее и сказать, что этого можно избежать. Не позволила мне.

– Я справлюсь. Я экономила. Найдется кто-нибудь, кто закроет мне глаза и кому я оставлю это все. Это мог бы быть ты. Но ты сделал мне слишком много зла. У меня оно все записано, вот здесь, – она коснулась сердца. – И оно мне вспомнится, даже если бы я не хотела. Так что ступай своей дорогой, Шимек, и не беспокойся за меня. Не хочу тебя больше видеть. Оглох, что ли?

Она хлопнула дверью, а я пошел довольный, потому что вышло даже лучше, чем я рассчитывал. Между домами росли деревья. Весь участок был прикрыт живой изгородью. У Владиславы было четыре замка на входной двери, но окна оставались без защиты. Были и балкон и эркер. Беспокоил меня только этот смрад.

7

Районная библиотека в Рыкусмыку находилась в состоянии ликвидации; объявление на дверях сообщало, что с нового года коллекции и каталоги переводятся в Легницу. Из четырех библиотекарш остались две. Младшая сидела за полукруглым столом, старшая кружила между полками, на которых стояли остросюжетные и приключенческие книжки, все в заботливых пластиковых обертках.

Для начала я заказал «Легенды Возвращенных Земель». Младшая библиотекарша спросила, хочу ли я взять книгу на дом или буду читать на месте. В читальном зале рой мальчишек жужжал вокруг единственного компьютера. Я сказал, что возьму книгу на дом. Младшая библиотекарша сказала, что нужно спросить у начальницы, поскольку не знает, можно ли выдавать на дом такие старые книжки. Начальница позвонила по этому вопросу в Легницу, и в итоге я все равно приземлился у столика. Мой экземпляр оказался идентичным с тем, который был у Теклы. В том числе и потому, что отсутствовала глава о счастливой земле из Рыкусмыку. Страницы были не вырваны, а вырезаны. Я показал это обеим библиотекаршам. Младшая сказала:

– О господи.

Я попросил доступ к компьютеру. Библиотекарши не хотели соглашаться, пришлось напомнить, что это читальный зал, а не игровой клуб. Сопляки разошлись, злобно бурча, а когда я позакрывал цветные окна, не записывая результатов, в их глазах появилась грусть. Интернетом я пользовался несколько раз в жизни и не слишком понимал, как это делается. Умею только играть в Quake. Но я не успел попросить о помощи, как мальчишки показали мне, что и как. Наверняка хотели, чтоб я быстрее освободил им компьютер. Я вбил в поисковик «счастливая земля», но мне это ничего не дало. Один из мальчишек посоветовал мне поискать книжку на аукционах и пообещал помочь с покупкой, если я раскошелюсь. Все зря. Мы нашли несколько экземпляров «Легенд», но каждый с пометкой «экземпляр поврежден».

Мальчишки окружили освободившийся компьютер. Я спросил библиотекаршу, есть ли у них еще какие-нибудь книжки по истории города. Младшая указала на подшивки «Голоса Рыкусмыку». Я припомнил, что газета перестала выходить несколько лет назад, а в бывшей редакции теперь размещалось частное бюро занятости. Шимек, а сколько тебе надо этих подшивок? Да, наверное, все. Тома, подшитые в полотно, завалили столик.

Читал я всегда очень медленно. Скользил взглядом по заголовкам. В семидесятые годы Рыкусмыку казался оазисом счастья, где время проходило в труде, соревнованиях, организованных спортивной секцией при кузнечных мастерских, фестивалях и официальных визитах из Вроцлава и Восточной Германии. То и дело разрезались ленточки. На снимках замок был таким же, как сейчас, разве что без граффити. Электрифицировались деревни, сдавались новые школы. Ремонтировалась ратуша. Город приветствовал украинских спортсменов-велосипедистов. Никто не вспоминал о счастливой земле, скрежете и подземельях. Я все быстрее переворачивал листы.

В середине девяностых газета прибавила в цвете, появилась колонка сплетен, разрослись мелкие объявления. В новом столетии Евросоюз профинансировал фестиваль танца. Приезжали гости из Брюсселя. Районные власти доплачивали за интернет в деревнях, утепляли школы, а учащиеся получали социальные стипендии. Прибыли марафонцы с Украины. Заголовки сливались друг с другом, и я уже почти смирился с поражением, когда увидел фотографию моей мамы в толстой черной рамке. Короткий, подписанный инициалами текст информировал о трагической смерти сотрудницы дома культуры, которую обожали дети и взрослые. Я приглядывался к ее лицу, знакомому и чужому одновременно. Ты знала, мамочка, что со мной будет? Может, да, может – нет, но сейчас мне нужна помощь. Меня озарило, и я вернулся к началу, на этот раз проверяя страницы с некрологами.

Просидел там до закрытия, делая заметки на карточках. В Рыкусмыку люди умирали как везде, с одним исключением. Женщины и мужчины около сорока. По крайней мере, двое в течение года умирали «трагической смертью». Всегда бездетные. Как Текла или я. Выписанные смерти я попробовал сравнить с полицейской хроникой. Никто и никогда ими не занимался.

8

У меня есть их имена, фамилии и фотографии, сложенные в стопку распечаток, – от них осталось только это. Женщина с круглым лицом, черные волосы заложены за уши. Сторож улыбается криво. Усатый мужчина в форме. Учительница, ехидно смеется из-за книги. Крогулец и чиновник в костюме, облегающем тело, как купальный. Хитрюга с золотыми зубами. Блондинка с такими скулами, что можно порезаться, гардеробщица и велосипедистка.

Некоторые сфотографированы в компании близких, но чаще всего одни, на грязном фоне. Сняты под Пястовской башней, под деревом, в неизменной «Ратуше», спиной к замковой стене, выглядели, как будто вот-вот упадут. Слишком много, чтобы я мог всех запомнить.

У женщин были глаза Теклы, у мужчин – мои собственные.

9

Вильчур по-прежнему принимал на воскресных обедах в «Ратуше». Очередь к его столику росла. Он терпеливо занимался каждым, а потом забирал меня со Старомейской, и мы ехали на карьер. Дорога не изменилась. По дороге жаловался, что на него обрушиваются проблемы, с которыми он не может помочь. Что сделать с тем, что муж ушел, все дорожает, а часики тикают?

– У всего Рыку сердце на правильной стороне, но проблемы с воображением. Хотят, чтобы я устроил место в больнице. А я только что сюда приехал, врачей не знаю и понятия не имею, как это делается. Не помню, как врач выглядит. Спрашивают про знакомых в Германии. Ну, что сказать-то? Рейх вон он, за забором, у каждого там есть знакомый. Ну, скорей всего. Сегодня хотели, чтоб я устроил место в политехническом, а я, курвамать, едва ПТУ окончил. Говорю, пусть профессии учится, мать сразу губы в куриную гузку, морду в сиськи и бубнит, что у ее корзиночки для работы обе руки левые. А должен мосты строить! Приносят, псякрев[15], картинки, фотки, рукоделие, тонну рассказов о том, каким я когда-то был. А я – сейчас. Прошмандовка из школы в пояс мне кланялась, а я из-за нее на второй год остался. Шимек, ты меня хоть один пойми, я рад каждому помочь, но эти дебилы, эти нудные бедолаги так мозги выносят, что настоящими проблемами заниматься не хочется.

Карьер огородили, но мы знали проход. Взобрались узкой тропинкой и уселись на теплом песке, над самым обрывом. Никто больше уже не жег тут костров, даже ночью. Напротив к воде спускалась дорога, радужная от мячей и надувных матрасов. Толстые животы грелись на солнце. Вильчур закурил.

– Здесь можно было бы когда-нибудь построить настоящий центр. Я думал об этом, но по итогу выбрал замок. Ну и сам видишь, даже не спрашиваю, что с тобой. А что со мной? Как-то давно никто не интересовался, как я себя чувствую.

– Ну, как себя чувствуешь?

– Я? Мне зашибись. В том и дело, браток, чтоб можно было так ответить. Мне зашибись. Зашибись! До глубины души. Я всю жизнь ради этого работал и теперь имею. Ты зато работаешь, как муравей, и еще таскаешься где-то. Приятно видеть, что возвращаешься к жизни.

– Я бы так этого не назвал. Просто пробую что-то сделать с собой.

– Не «что-то с собой». Всегда мысли конкретно, от сих до сих, так, а не сяк. Иначе ничего из этого не выйдет.

– Я просто задумываюсь, почему Кроньчак так упорно, насильно хоронит это дело.

– Так это тебя мучает?

– Так а чему еще-то?

Я рассказал ему о коротком визите в участок и о том, как Кроньчак занервничал. Добавил, что в смерти Теклы есть слишком много непонятного, чтобы ее просто списать, но я не знаю, что дальше. Прыгающие со скал напоминали розоватые облачка. В глазах все размывалось.

– Кроньчак та еще сволочь, и наверняка у него зад пылает, – сказал Вильчур. – Я еще сопляком про него наслушался. Повторяю, когда ты молодой, то имей ушки на макушке, а рот на замке. Так вот, браток, помнишь всех тех баб, что он пялил? В те времена еще похоронил четверых новорожденных; как сейчас – не знаю, стоит на кладбище сходить. Ну или уж научился резинку надевать на старый член. Я в тюряге одного встретил, так он был уверен, что это Кроньчак убивает всех этих малышей. Сперва строгает, а потом убивает, чтоб проблем не иметь. А сколько баб от него аборт делало? Браток, лучше не спрашивай. Не удивился бы даже, если… А вообще ладно. Черт с ним, зачем сразу в каждую чушь верить?

– Ну, раз уж ты начал, так говори.

– Я слыхал, ты не знаешь, кто был отцом Теклы. – Он положил мне руку на плечо: – Пожалуй, вот тебе и кандидат. Я так понимаю, теща ни словом не обмолвится?

– Он и Владка? Да ладно тебе.

– Дак эта твоя Владка ровесница Кроньчака, только выглядит старой. Сколько ей могло быть, когда родила? Не те времена были, чтоб бабы рожали попозже. Знаешь что? Страшно я это место люблю. Напоминает мне про времена без обязательств, когда я думал что-то вроде: «Ох, старик, через пару лет этот город будет твоим». А теперь он у меня, считай, в кармане – а меня больше всего радует возможность сидеть здесь.

Он смолк и посмотрел на воду. Его ладонь расставляла здания на плоских холмах, палец вел по несуществующей асфальтовой дороге и спускался по профессиональному съезду к огражденному месту для купания.

– Ты говорил, что если у меня будет дело, то я могу лететь к тебе. Так вот, у меня есть дело, но только к тому старому Вильчуру, который сюда приходил, – сказал я и спокойно объяснил, что мне надо.

Я боялся, что он уйдет, крутя пальцем у виска. Но он спросил, уверен ли я, и сказал, что сделает много больше, чем я от него ожидаю. Потом снял рубашку и лег на спину. Он был весь в шрамах. Я протянул ему руку.

10

Ночью в мое окно ударила птица, оставив после себя небольшую трещину, окруженную ореолом мелких перышек и черной крови. Упала. Даже днем я не смог бы точно сказать, выжила ли. Я крутился по комнате, окруженный отвратительным запахом больного тела. Ночью, когда утихало все остальное, скрежет становился громче. Мне казалось, что часть меня отрывается от остального и глумится над тем, что покинула. Летает между вещами Теклы, танцует под потолком, визжа и скрежеща все время, а я пытаюсь ее поймать – хотя она не покидала моей головы. Лица матери, Теклы, Владиславы, Тромбека и остальной тройки сменялись передо мной, как мертвые, которых несет течение замерзшей реки.

В коротком сне мне привиделся Рыкусмыку под парусами. Фестиваль на рынке как раз подходил к концу. Все высыпали на балконы и крыши домов. Мужчины надели костюмы, а женщины красные платья. Я заметил счастливую Владиславу и элегантного Кроньчака. Холм вздулся, и земля лопнула, выпуская воду.

Дома заколыхались, как бумажные кораблики, башня стала морским маяком. Собор Мира стал ковчегом, а замок полностью исчез. Выплыли детские гробики. Люди кричали от радости, рукоплескали и обнимались. Ввысь летели пробки от шампанского. Флотилия крыш радостно поплыла в сторону бычьей головы, видневшейся на горизонте, как заходящее солнце. Черная пасть отвечала смехом на смех, раскрылась, поглотила их все и сплюнула темнотой. Птица снова ударила в окно, а я уселся на кровати.

Это была не птица. Под моим окном Габлочяж наклонялся за очередным камушком. Я зашипел, чтоб он проваливал, а он ответил, что нам непременно надо поговорить. Я ответил, что тоже могу бросить что-нибудь, а если очень нужно, то пусть ловит меня днем. Он настаивал, но я закрыл окно. Вовремя, ибо обрушился дождь. Габлочяж кричал:

– Помни, как вы танцевали! Не смей этого забывать!

11

Вильчур прибыл в тренировочном костюме, темных очках и бейсболке с низко надвинутым козырьком. Из-за живой изгороди мы наблюдали, как Владислава ковыляет вдоль дороги, таща за собой пустую сумку для покупок. Я настаивал на том, чтобы обождать. Вильчур был против. Сказал, что если кто-то уходит, то быстро не возвращается, и легко перемахнул через сетку. Он не подошел к дверям или окну, вместо этого взобрался на балкон. У меня так ловко не вышло – никак не мог зацепиться за дырку в заборе, столб был скользким после ливня. Пригнувшись, я побежал через газон. Вильчур подал мне руку.

– Неумеха ты. – Он шептал так, что я еле слышал его. – И не ходи как ребенок, иди нормально. Мы ведь ничего плохого не делаем. И еще одно. Я поверил тебе, а ты поверь мне. Скажешь мне, в чем тут вправду дело. Само собой, если выкрутимся из этого.

Между балконными дверями и фрамугой он воткнул монтировку, так глубоко, как только смог, и нажал ногой. Задвижки треснули, и мы уже были внутри. Смрад, который я чувствовал недавно, стоя в дверях, стал более явственным. Обычно я не чувствую запахов. Но Вильчур тоже сказал, что воняет немилосердно и что старая дура где-то держит труп.

Стены были белыми, вещи разложенными, паркет сиял.

В гостиной мы нашли тарелки, полные еды. Явно стояли уже много дней. Там была лазанья в томатном соусе, оладьи и клецки. Часть блюд я уже не смог опознать. В кухне стояли холодные горшки с протухшими супом и бигосом, груды гнилых фруктов и стена заплесневелого хлеба. Холодильник был обмотан бинтом. Вильчур запретил его открывать и спросил, помню ли я, где была комната Теклы. Я ответил, что Владка въехала сюда недавно, приглашала нас на праздники, а потом жаловалась, что мы ее не посещаем.

Вильчур постучал себя по голове.

В ванной мы нашли лишь косметику, в гостиной пачки счетов, уложенные под телевизором. Вильчур потащил меня наверх. Целую стену в спальне занимали дешевые любовные романы в розовых обложках. Вильчур мгновенно нашел тайник в трюмо, но его содержимое разочаровало. Я достал мешочек с золотом, подержал и положил на место. Вильчур вытряхнул документы из кожаной папки: акт владения на дом и участок, договора на газ, банковские счета, кредиты. Сказал, что обычное дело для Рыкусмыку.

Следующая комната ждала Теклу, на случай, если бы я ее бросил. В шкафу, лишь частично полном, висела одежда времен ее молодости. На столике стоял стакан с ручками и фломастерами, а на старой деревянной полочке красовались кассеты «Культа», «Леди Панк» и T.Love. Я открывал каждую книжку. Вильчур спросил, ищу ли я что-то секретное, и я не успел даже ответить, как он сорвал с кровати матрас. Подал мне конверт. Достаточно было одного взгляда. Мы нашли легенду о счастливой земле. За этим мы и шли, можно было возвращаться. Вильчур ответил, что времени полно, а его что-то беспокоит. Что? Скажет, как узнает.

Он вернулся к кожаной папке. Разложил документы на кровати, просматривал, сравнивал. Лицо его стало серьезным. Я беспокойно косился на окно. Вильчур включил калькулятор в телефоне и сообщил, что Владка бедна как церковная мышь и наверняка постоянно бегает к ювелиру заложить очередное колечко. Кредиты сожрут ее быстрее, чем старость, и того гляди, за домом придут коллекторы. Я обрадовался. Он начал просматривать кредиты. Так и шло: он о своем, я о своем. Внезапно он встряхнул меня, счастливый как ребенок.

– Смотри! – он сунул мне в руки лист, перебрасывал остальные. – Везде одно и то же. Бинго, попалась, жаба!

Я держал в руках договор на поставку электроэнергии, вещь, лишенную каких-либо тайн. Вильчуру пришлось показать мне. В дверях внизу щелкнул замок.

Я сунул договор в карман, Вильчур швырнул папку на место, и мы побежали на балкон.

12

Вильчур пролетел газон и мигом оказался по ту сторону живой изгороди. Я пытался бежать. Скрежет прижал меня к траве. Я доплелся до сетки и сполз по ней. Из-за дома показалась Владислава с палкой от метлы. Сказала, что не удивлена, ждала этой минуты.

– Ты сам напросился на тюрьму, мальчик мой.

Я вышел напротив нее. Она размахивала палкой, словно хотела отмахнуться от меня. Я сказал, что она всегда была всего лишь глупой курицей, кухаркой, которая питается чужой жизнью, потому что ее собственная стоит столько же, сколько испорченный обед.

– Ты готовишь, но тебе не для кого.

Она размахнулась, но удар не последовал.

– У меня нет слов для тебя, Шимек. То есть они есть, но я не хочу их употреблять. Моя дочка…

– Какая еще дочка?

– …никогда не должна была тебя встретить.

– Какая дочка, овца ты тупая? – Я выхватил договор. Она не знала, что это. Похоже, вообще ничего не знала. Застыла в неподвижности.

– Что ты сказал?

– У тебя никогда не было дочки. – Я смял лист и швырнул его в траву. – Пудра и губная помада тут не помогут. Текле было тридцать восемь лет, тебе без малого девяносто, что узнает каждый, как только взглянет на твою социальную карту. Да, на социальную карту, кухарочка. Самую простую в мире вещь.

Она потянулась за листом. Упала на колени, опираясь на палку. Ее лицо и вправду было очень старым. А я говорил дальше, хотя, возможно, это скрежет говорил через меня.

– Что ты ей сказала? Когда велела говорить тебе «мама»? Откуда ты ее взяла? Найти не украсть, но, может, все же украла? Как думаешь, ее искали? Настоящая мать ее искала?

– Это моя дочь.

– Ага, а я китайский император. Еще только раз мне помешаешь, и об этом узнает весь Рыкусмыку. Я лично пройдусь по площади, от торговца к торговцу, только раз задень меня, и будет именно так. Они ведь догадываются и так, достаточно будет одного слова.

А она лишь качалась вперед и назад. Повторяла:

– Это моя дочь. Это моя дочь. Это моя дочь.

Я присел бы, если б не скрежет.

– Я приду через несколько дней, а ты мне скажешь, откуда взяла Теклу. Знаешь, что я думаю? Она умерла, потому что ты ее забрала. Можешь нести чушь, сколько хочешь. Но ты знаешь правду. Правда в том, что она мертва. А ты? Можешь с этим жить?

Я закрыл за собой калитку, а за мной медленно гасло: «Это моя дочь, моя дочь».

Глава седьмая

1

ГОРОДА НЕ СПЯТ. Города ворочаются с боку на бок. Здание Восточного вокзала в Варшаве превратилось в темный скелет, по которому блуждали слепые огоньки. Двое мужчин отдыхали, опершись руками о прилавок киоска с хот-догами. Чуть дальше что-то бормотал потерявшийся трамвай с молочно-белым брюхом. Вагоновожатый курил и смотрел в туман. Проезжал темные подворотни Праги и пустые сигаретные пачки, втоптанные в осколки стекла от разбитых бутылок.

На Саскей Кемпе – недалеко от Сташека – группа молодых людей бродила по улочкам в напрасном поиске заведения, в котором еще можно было бы присесть. Из павильонов на Новом Свете выкатывалась нетвердо стоящая на ногах публика. Девушки переминались с ноги на ногу, а парни натягивали капюшоны глубоко на глаза. Из зажигалки «Зиппо» выскочил огонек и кружил между ними. Под землей, на разноцветных танцполах догорала вспотевшая ночная жизнь. Сердца, взбаламученные «Рэд Буллом» с водкой, таблетками и кокаином, рвались станцевать еще раз, губы искали губ, руки – пах или других рук. Охранники в черных униформах смотрели на все это без интереса. Те, кто покидал кабаки, мгновенно старели, на пальцах у них вырастали обручальные кольца, рюкзаки пригибали к земле.

На Урсынове непьющий алкоголик вынырнул из неглубокого сна и долго не мог справиться с дрожью. Закурил и посмотрел на огни онкоцентра, что гасли один за другим, словно бы больные сговорились умереть до рассвета. Подумал о себе. Собрал все бутылки в доме и вылил: колу, воду без газа, средство для мытья посуды, томатный сок. Глядел на медленный водоворот в раковине и не думал ни о чем. На Старых Белянах сорокалетняя мать вспоминала собственную молодость и обзванивала дружков сына, спрашивая, отчего ее ребенок не возвращается. Сын ее тем временем заснул меж грудей, которые полюбил, поскольку это были первые груди в его жизни. Помнил о матери, но ни за что не хотел лишиться этого сна. Вытерпит крик, плач, запреты, знает, что вытерпеть стоит.

Высоко в офисном здании на Армии Людовэй крепко сбитая девушка сидела за плоским монитором. Она не обязана была этого делать, но любила работать по ночам. Наслаждалась тишиной и пустым пространством. Ей нравилось, что через несколько часов люди начнут приходить на работу. Она скажет им, что только что подошла. Накинула военную куртку и вышла покурить перед офисом. Машины выезжали из-под виадука. Кто-то спал на остановке. Мимо пробежала стройная девушка в наушниках. Это была Дорис. Дорис любила бегать в предутренние часы. Сомнения возвращались к ней позже, в сквере у дома, когда она начинала разминаться.

Таксисты на стоянке следили за свежими курсами валют и лениво трепались над блестящими крышами машин. Автоматические двери раскрывались перед длинными носами симпатичных юношей из гостиничной обслуги. Собачники тащили свои сокровища на прогулку. Обезумевшие ученики готовились к классным работам, любовники пытались еще разок, как уверенно, так и на авось, санитарки выполаскивали золото из-под пациентов и проклинали бронзовые самородки. Бармены расставляли стулья ножками вверх. Трейдеры спускались в служебные автомобили. Выезжали в Польшу. В типографии на Кобельской ваяли сверхсрочный рекламный проспект. Десятки тысяч постелей пропитывались потом, от Пясечно до Легионова, а от Гродзиска до Сулеювек звучал треск закрываемых пузырьков со снотворным.

Город не спал, поскольку рос. Кроме Восточного вокзала строился небоскреб на Золотых Террасах, стальные руки Национального стадиона ждали крышу. Фундаменты современных жилых районов на Виланове и Бемове, Бялоленке и Магдаленке были обнесены высокими заборами, к которым лепились сторожки. Строились Прага и центр, обновлялись пятиэтажки на Охоте, вклеивались пломбы в щербатую челюсть Старого Мокотова. Сотни, а может, и тысячи сторожей хлебали холодный кофе, пялились на голых баб на экранах и поглаживали злых псов. Варшава росла ускоренным темпом, словно пытаясь наверстать потерянные годы и построить себя в третий раз, уже как следует.

Небо той ночью было как открытая рука, так освещенное городом, что звезд не видать. И все же бессчетные тучи плыли над неспящим Сташеком, и если б он их коснулся, то был бы как Бог, копающийся в туманности. Тучи находились в Сташеке, хоть он и видел их снаружи себя. Люди как тучи, подумал он, проливаются на улицы и дома. «Зачем вы так со мной?» – спросил он. Те не ответили. Полные имен, которых он не знал. Закутался в мокрую постель Elegante Mare Navy и звал сон. Хотел сон про Магдаленку.

Пятый час утра. Сташек встал голым перед зеркалом. Грудная клетка, может, и слишком широкая, зато верх бедноват. Борозда, идущая от фигурно вырезанного живота, исчезала выше сосков. Он помассировал это место. Руки выглядели получше, если не считать мягкого падения внизу трицепсов. Поискал утешения в мощных ногах. Большинство парней их не качает. Считают, что состоят из хрена и того, что выше него. Почему он не мог уснуть?

Он посмотрел на Варшаву. Дворец Культуры стекал фиолетовым, Саска Кемпа застыла черной глыбой, искрился скелет Национального стадиона. Головокружение сделало город водоворотом, подхватывающим огни.

В глубине кухни бежала светлая полоска бара. Сташек сделал себе кофе и залег перед телевизором. Переключал каналы. Оператор в автомобиле, на месте пассажира, снимал дорогу впереди. Ехали по Варшаве наобум, проезжая охранников, возвращающихся из клубов, и барменов, оглушенных водкой. Сташек почувствовал, что у него гниют кости.

Приготовил хлопья с молоком, выбрал банан, сварил десяток яиц и вынул из них желтки. Сделал четыре подхода по двадцать отжиманий. Нащупал непроработанное место на верху грудной клетки. Собрал завтрак и уселся между колонками Advance, включил усилитель и проигрыватель Bang & Olufsen. Перед полкой с виниловыми пластинками почувствовал себя лучше. Выбрал Reign in Blood от Slayer, коллекционное издание с черной эмблемой на белом виниле. Ел белки от яиц и слушал.

2

Левая рука его безжизненно висела, словно лишенная нервов. Ладонь темнела от прилившей крови, как и каждое утро, как и всегда, когда он покидал принадлежащий ему город. Он сел в такси и велел отвезти себя на Гоцлав. Сказал, что подкинет сверх счетчика, если шофер поторопится.

– Это не полицейская машина, – ответил таксист. Лысину пересекал рыжий зачес.

Поехали по Саской, проскочили над стоящей в пробке аллеей Соединенных Штатов и углубились в пиццерии, невысокие дома и огрызки сквериков. Многочисленные светофоры тормозили движение. Сташек рычал и плакал, ехать, несмотря ни на что. Ведь все несутся, только не они.

В глазах темнеет, тяжелая ладонь потеряла чувствительность.

– Почему только в Польше у всех проблемы со сцеплением? Запад ездит! Раз – и в дамки! А вы знаете, почему? Людей слишком много. Надо что-то с этим делать. Ну, ты глянь! Чего он стоит? Сотни лет дрессировки, все впустую. Гитлер умел. Все умели, только, курва, не они. Сотку дам, только поезжай уже!

Приехали к современной пятиэтажке с серебряными балконами. В ней располагалась фирма, и взгляд Сташека обрел резкость, как всегда. Таксист отсчитал сдачу и сказал:

– У меня была фирма до две тысячи пятого. Мы энергетики поставляли по всему воеводству. Сопляки их с водкой мешали. Денег – вагон! У меня бы точно четыре дома уже было, но я бросил и вожу такси. И вам тоже советую, но жизнь ваша. Я могу только обещать, что больше не буду к вам на Международную ездить.

3

Дорис считала, что четвертый кофе до десяти утра – плохая идея. Он настаивал. Они немного поговорили об инвестиции в Магдаленке. На будущей неделе, когда выделят совместную собственность, стройка двинется. Вопрос краковского дома крепко завяз в бумагах. Дорис сделала кофе и сказала, что некий Кратош пришел снова. Сташек попросил помариновать его еще минут двадцать и не давать ничего пить.

Остался один. Офис состоял из плоского стола, шкафчика с документами, двух неудобных кресел и третьего, директорского, в котором сидел Сташек. Кофе от Дорис был действительно великолепным. Иногда он спрашивал, как она это делает, и слышал один и тот же ответ: это просто кофе.

Он проверил, чего может хотеть этот Кратош, и велел его пригласить. Мужчине было сорок лет, у него были зачесанные назад волосы до плеч и блестящие запонки на манжетах.

– Очень холодно тут у вас.

– Что-то в стояке ковыряют. Даже кофе не смогу предложить. Максимум воды.

– Вы начали строительство?

– Иначе бы и разговора не было.

– А много уже сделано?

Дорис позвонила из-за стены. Сташек извиняющимся голосом объяснил по телефону, что Магдаленка уже распродана, испанцы выкупили две трети на корню. Дорис смеялась. Он выключил Blackberry и повернулся к Кратошу:

– Я отлично понимаю ваши сомнения. Вы представляете себе строительство по сериалу «Сорокалетний», оно-де тянется и тянется. Но мы ставим дом за один сезон. Начали мы в марте. Осенью закончим внутреннюю отделку. Я сам провел последнее Рождество с семьей, уже в новом месте. Впечатление – ни с чем не сравнить.

– Я представляю себе. Но вы все же подняли цену в последний момент.

– Я поднял? Люди только теряют на скачках курса. Вы – потому что цена растет. Я – потому что плачу капризным субподрядчикам. Да и они почти все тратят на материалы, которых еще и вечно не хватает. Другие ставят как попало, где попало. Я строю дома. Дом – это нечто большее, чем четыре стены. Вы со мной согласитесь.

– Вы правы. Если вы не выдержите сроков к октябрю…

– Октябрь как-то…

– В таком случае ноябрь. Если вы не уложитесь, то на Рождество получите повестку в суд, а я позабочусь о том, чтобы уже вы потеряли свой дом. Возвратом того, что я заплатил, дело не кончится. Можете быть абсолютно в этом уверены. – Кратош потянулся за договором и долго читал. – Там будет живая изгородь?

– В каком смысле?

– В смысле живой изгороди. В проекте она есть, но если вы присмотритесь, то на разных визуализациях имеет разную высоту. Я понимаю, что такие мелочи трудно планировать точно. Я хотел бы знать, будем ли мы отгорожены от других домов живой изгородью, или, может быть, разумнее было бы поставить забор?

– А почему вы меня об этом спрашиваете? Это зависит от вас. От владельцев.

Кратош читал еще полчаса. Подписал и мгновенно превратился в неясное пятно. Цвета исчезли. Сташек ждал, пока мужчина выйдет, а потом долго тер веки и медленно дышал, пытаясь успокоить пульс и взгляд.

4

Сташек вышел, обошел такси, открыл дверь для Дорис и подтолкнул ее перед собой туда, где продавались цветы и лампадки. Шагал широко, чтобы не наступить в воду, а плащ увеличивал его плечи. Он был в высоких сапогах. Воротничок мягко облегал короткую шею.

Долго не мог решиться, попросил Дорис помочь, но в итоге сам выбрал венок и четыре красных лампадки с толстыми, как окорок, свечками. Сложил их в пакет, вытянул руки перед собой, проверяя, не сорвется ли. Сказал, что в это время толпы не будет, и оказался прав.

Солнце притушило лампадки на Брудновском кладбище. Сташек никогда не мог найти нужную аллейку. Не знал почему и стыдился перед Дорис. Они миновали деревянную часовенку, закрытую наглухо и охраняемую двумя невысокими деревцами. Зашли между могил. Белый ангелочек закрывал глаза, словно не мог смотреть на два черных креста, выгнутых веревками могильщиков. Орел клевал связанную ногу. Могилы вязли в земле. Сташек нашел нужную. Дорис сказала, что поможет ему, а Сташек присмотрелся к выгоревшим лампадкам и начал перечислять, кто был у отца недавно, кто давно, а кто вообще забыл. На мать, добавил он, рассчитывать нечего, и пожал огромными плечами. Дорис подмела могилу. Уложили венок, щелкнули спички.

– Бедный папа, – сказал Сташек. Уселся на скамеечке рядом. – Я страшно на него злился, знаешь. Мне жаль, что он не может увидеть того, что мы сделали сейчас. Я на него злился за то, что должен был пахать с работягами. Наравне с другими. Я думал, он за что-то меня наказывает, а оказалось, что нет, благодаря этому я дошел туда, где я сейчас. Он с самого начала велел мне снимать собственную квартиру, представляешь?

Дорис присела рядом, попыталась взять его за руку. Сказала:

– Да ну что ж тут такого.

– Ну да, ну да. Мне просто выговориться надо. Он как уехал из Рыку, так для меня и мир кончился. Наверное, так и было. А потом, уже здесь… Я всегда пытался его удивить. Глупо, правда? Думаю, что он предвидел даже болезнь. На прощание он мне только сказал, что я не справлюсь. Вот просто так. Представляешь? – Он сжал кулак. – Ошибался.

– Может, он это видит?

– Да прямо!

– Ну ладно, но это все было уже давно. Когда ты был рабочим-то? Когда умер твой отец?

Сташек поднялся с лавки.

– Вот именно. Давно, но все же было. Тебе скучно со мной, да?

Он пошел в направлении деревянной часовенки и дальше, на выход. Вызвал такси. Дорис не могла поспеть за этим нервным силуэтом в темных брюках поверх высоких сапог. Сташек, казалось, плывет над могилами, и он действительно был нудным. Всегда говорил одно и то же, когда приходил на кладбище.

5

Адвокат Пирошек опирался о медового цвета стекло банка. Он был светлее остальных прохожих, менее угловатый, вырезанный из более тонкой бумаги. Сташек опоздал. Выскочил из такси и услышал, что ему надо притормозить.

– Сфотографируй себя. Ты выглядишь как призрак.

– Уже немного осталось.

Пирошек принял папку и заглянул внутрь.

– Как юрист скажу тебе, что лучше и быть не могло. Как друг… Ну, я видел таких, которые считали себя рабами обстоятельств. Хер с ней, с фирмой. Но это твое жилье. Дом от родителей. Я бы этого не закладывал.

– Ты молодец. Как юрист и коллега. Но зачем мне говорить то, что я и так отлично знаю?

– Я не знаю, что ты пробуешь поменять. Но таким образом ты этого не изменишь.

Сташек смотрел перед собой. От кольца приближалась мусульманка с глубокой коляской. Лоб ее светился, как крест. Между ней и худым парнишкой в облегающих шмотках протянулись золотистые нитки. Из автобуса высыпали пассажиры с черными растянутыми головами.

6

В иное время персональный менеджер клиента Урсула Сова охраняла бы главные ворота монастыря. Выскочила из-за стола, сказала, что очень рада его визиту. Пирошек согласился на кофе. Сташек вежливо отказался.

– Пан Станислав, позвольте мне сказать, что вы выглядите не лучшим образом.

– Мало сплю.

– Господи, я надеюсь, что это не из-за нас. Ваш дорогой папа был точно таким же. Из-за каждой бумажки переживал.

– Папа, не будь фирмы, мучил бы себя чем-нибудь другим. – Он заметил красноватый крестик на ее шее. – Бог забрал его к себе, чтобы папа переживал о нашем мире вместо Него.

– Не надо так даже шутить. Вы принесли векселя? Ну, разумеется, да. Как отец, просто копия.

– Я не переживаю так, как папа.

– Правильно, потому что и нечего переживать. Вопрос поднят, и вам дают зеленый свет. Я вам неофициально скажу, что кредитный комитет оценил вас положительно, и второй транш у вас практически в кармане. Придется немножко побегать, но дело, считай, верное.

Сташек взвешивал то, что услышал. Горло Урсулы Совы вздувалось при каждом вдохе. Лоб кончался сразу над бровями. Моргали дружелюбные глаза.

– Нашей семье повезло, что мы встретили вас.

– Да ну что вы! Вы просто честные люди. Это самое главное.

7

Дорис боялась лифтов, поэтому они поднялись на восьмой этаж по лестнице. Сташек перепрыгивал по три ступеньки.

Поругались еще на пороге. Мать – высокая, с каменным кулоном на сморщенной груди – злилась за опоздание. Сташек ответил, что виноват не он, а такси. Сперва одна фирма не могла найти ни одной машины, потом вторая, в третьей водитель заблудился, и они вызвали следующего. Мать ответила, что они могли бы выйти пораньше. Сташеку никогда и в голову не приходило прогибаться под мир. Скорей ожидал обратного. Так он сказал, снимая сапоги.

Квартира состояла из двух комнат, объединенных в одну. Над складной кроватью висели акварельные пейзажи, привезенные из Рыкусмыку – Собор Мира, замок и рынок. Мать собирала фотографии со всего мира и цветы. Сташек ждал еды и переключал каналы. Мать попросила сделать телевизор потише. Неохотно сделал. На столе оказались карбонат, печеная картошка и салат из свежих овощей. Сташек сказал, что ему такое нельзя. Мать погладила его по голове, и они молча поели; женщина ела понемногу и поглядывала то на Дорис, то на него.

После обеда они перебрались на диван, мать осталась в кресле. Сташек в основном рассказывал об инвестиционных проектах и о том, как здорово все заработают на Магдаленке, а мать кивнула и сказала, что отец думал абсолютно так же, и вот его с нами уже нет.

– Отец это отец, а я это я. Не заботился о себе, курил…

– Пил.

– И это тоже. И фирма была другая. У меня все не так. Ну и вдобавок, что из этого. В худшем случае проживу на десять лет меньше.

– Глупости говоришь. А что ты об этом думаешь? – Мать обратилась к Дорис: – Хотите что-то еще попить?

Дорис покачала головой.

– Каждому надо понимать, когда ему остановиться. Вопрос, пора уже или еще нет. И к тому же Сташек не работает так тяжело, как вы полагаете. Он, так сказать, находится под чутким контролем.

– Ну, я надеюсь. Но несмотря на это… Сынок, ты только посмотри на себя.

– Ты бы хотела, чтобы я бросил это все к чертям. А лучше всего, чтоб я был бедным и сидел тут с тобой. Чтоб мы вместе сидели. Слюнки пускать, глядя на витрины? Отпуск проводить в Сандомире, да?

– Я ничего подобного не сказала. Я боюсь, что ты внезапно лишишься всего. И вдобавок останешься с подорванным здоровьем. А ты упираешься и все тянешь и тянешь эту ношу, на которой уже надорвался и умер твой отец. Которая нас убила, потому что и это тоже правда.

– Да это же продолжение все того же разговора. Что я ни сделаю, все плохо. Плохо, нехорошо, не так. Ну, так что же мне делать? – Сташек поднялся и перешел на крик. – Было бы прекрасно, если б хоть кто-то в этой семье перестал мне мешать, если б кто-то помог хоть раз, а не только говорил, поучал, советовал, как надо, а как нет.

– В такие минуты мне хочется закурить.

– Ну и прекрасно. Кури, мамочка, если есть такое желание.

– Не повышай на меня голос. Говори, что хочешь, но голос не повышай.

– Так, может, я просто уйду? – Сташек рванулся в прихожую, натянул сапоги, кусая губы. Дверь открыл рывком. Крикнул Дорис: – Ты идешь?

Дорис пожала плечами. Не смотрела ни на мать, ни на сына. Сташек воздел кулаки и выдохнул, что даже она против него, уже не одна женщина, а две. Мать подошла к нему, взяла за руки и сказала, чтоб успокоился, что оно того не стоит, они и так редко видятся. Сташек ответил, что это его прикончит. Не работа, а именно эти встречи раз в две-три недели, к которым готовится уже за несколько дней. Мать с улыбкой посоветовала ему не говорить глупостей и потянула обратно в глубь квартиры. Он без слова упал на диван. Сидел и переключал каналы. Мать принесла желе со взбитыми сливками. Дорис взяла Сташека за руку.

8

Только выйдя, Дорис проявила свое неудовольствие. Они ждали такси. Сказала, что, может быть, ей не надо приходить, потому что если два взрослых человека устраивают себе личный ад, то это их дело, а ее дело сторона. Не позволила себя обнять. Сташек предложил немного пройти пешком. Зашли в квартал пятиэтажек. Дети раскачивались на подвешенных шинах. Дорис сказала:

– Тебе нужно лучше к ней относиться. Она скоро умрет, и что тогда?

– Она сама виновата. Кто ее просил приезжать за отцом в Варшаву? Господи, у него была своя жизнь. Кто ее на это уговорил? Точно не я. Могла сидеть в Рыку.

Он не хотел признаваться в этом, но ощущал беспокоящее жжение в плечах и грудной клетке. Засунул пальцы под воротник.

– Могла. Но речь не о ней, а о тебе. У меня умерла только бабушка. Мы не были друг с другом близки. Я помню, как она жаловалась, что я редко прихожу. Лежала в кровати и говорила так. Я тогда думала, ну зачем мне приходить, ведь нас ничто не связывает. А когда она умерла, то сразу, мгновенно, я начала себя этим упрекать. Я могла что-то сделать и не сделала.

Сташек напрягал мышцы шеи и расслаблял воротничок. Другая рука массировала грудь.

– Ты угадала. Всю жизнь она мне гадила, а это ее последнее выступление. Она все делает, чтобы мне осточертеть. И делает она это для того, чтобы мучить меня, когда умрет, – сопел он. – Я прямо вижу это, Дорис. Она умрет, чтоб мне жизнь изгадить.

Он сел на скамейку. Люди выходили из «Бедронки» с переполненными желтыми пакетами. Сташек ощупывал свое тело мышцу за мышцей, но так, чтобы Дорис этого не заметила. Вроде бы все было в порядке. И все же ему казалось, что вытесанные огромными трудами мышцы корчатся, как полиэтиленовая пленка над пламенем, что вскоре исчезнут, и он вместе с ними.

9

Сташек не любил своей наготы и положил на пах подушку. Дорис растянулась поперек кровати. Ее грудь не была такой безупречной, как он когда-то считал. У Дорис были круглые уши, словно розовые монеты, пробитые следами от сережек. Меж бедер у нее бежала идеально розовая полоска, как у кукол для взрослых.

Он обнял девушку и сказал, что теперь, когда Магдаленка двинулась, все станет лучше. Она не ответила, так что он продолжил рассказывать о том, чего ждет.

Дорис снимала студию на Маршалковской. Стенка, помнящая Герека[16], соседствовала со скамьей из «Икеи». На стене висел плоский телевизор. Другой, с кинескопом, пылился в углу у компьютера. На экране лэптопа замер фильм. Сташек сказал, что пора бы уже купить ей квартиру. Не годится Дорис, любовнице, секретарше и подруге, жить в съемном жилье.

– Ну, надо же, наконец-то ты это выдавил из себя. Мне тебе на шею броситься? – Она потянулась за другой подушкой.

– Я бы тогда начал оставаться на ночь. Обещаю.

Везде были фотографии из поездок – Дорис на Акрополе, в Мадриде, на фьордах. Улыбающаяся, без Сташека.

– Откуда мне знать, что ты вообще один? Может, у тебя есть жена. И дети. И пять таких девушек, как я. Я у тебя была-то от силы пару раз. И ты никогда здесь не ночевал. Сташек, сколько мы уже вместе? Нет, обожди. Мы вообще-то – вместе?

Он не ответил. Квартира стала терять цвета. Он скривился.

– Иди, Сташек. Ты такой уставший. Я останусь здесь. Или пойду в город. Тебе это вообще интересно? А через год, когда мы закончим Магдаленку и ты подаришь мне квартиру, я брошусь тебе на шею и буду благодарить, благодарить, потому что на твою зарплату трудно выжить в этом городе.

Он попытался ее обнять, но она выскользнула из его рук.

10

Он вышел из машины за сто метров до стройплощадки. Представил себе, что лицо, тяжелое от крови, падает ему на раскрытые ладони. С каждым шагом восстанавливал силы. Из-за поворота показался широкий пояс зелени, заканчивающийся лесом. Сташек перепрыгнул через ров, отделяющий улицу от его участка. Проскочил какой-то зверек. Он рухнул на колени.

Лег и начал скрестись животом о землю. Камешки восхитительно царапали тело. Ушли усталость, недосып, злость и мысли. Застыл, смотрел в небо. В высоте звезды раскрыли глаза. Земля вкачивала в Сташека силу. Его земля.

11

Сташек каждое утро приезжал на стройку с кофе в высоком стакане-термосе. Его встречал Юзек Циста, хромоногий гураль[17], отвечавший за все. Из фундаментов торчала арматура, вода стояла на дне неглубоких канав. Работал экскаватор. Сташек раскладывал полиэтилен, садился и вел дела отсюда.

Все думали, что он присматривает за стройкой. Но обычно он просто включал карту Варшавы на айпаде и всматривался в три круга разных размеров, вычерченные вокруг квартиры на Саскей Кемпе, офиса в Грохове и Магдаленки. Впитывал силу земли. Собственного кусочка грунта. Чувствовал токи, плывущие под травой, залитым бетоном, лужами – и черпал из них силу, чтобы спать и жить. Электрические кроты передавали ему живительные импульсы, слепые черви делились своим грязным языком. Он чувствовал себя сильным, мог бы сам перебросать все мешки с цементом. Еще одна инвестиция – и город откроется. Сташек пойдет без страха широкими улицами, без сохнущей ладони, без дефектов зрения. Уже сейчас он свободно мог выходить на несколько часов. Иногда болела голова. Возвращались затмения. Но не больше. Спасибо тебе, моя земля.

Он сможет свозить Дорис в Казимеж на Висле, на море или в Татры, как полагается настоящим влюбленным. Купит себе домик в Поронине. Откроет офис у моря. У него будет. Он сможет ездить.

Сташек думал, присматривался к экскаватору, пытался угадать, когда приедет фургон с кофе и бутербродами. Потом вставал. Шел, и ему казалось, что он парит.

12

Дорис опаздывала в «Рубикон». Сташек успел съесть карпаччо из говядины с рукколой и суп из морепродуктов, осушил и графинчик вина. Смотрел на дешевые картины, что дюжинами покупались у нищих художников. Наконец Дорис пришла и была прекрасна.

– Я не знала, что тебе нравятся такие места. Да и вообще не знала, что тебе нравятся рестораны.

– Я, любовь моя, полон неожиданностей. – Налил ей вина. – Я тебе кое-что скажу, ты упадешь. Сегодня я понял, каким был жалким. Бизнесмен, тоже мне. Я засыпал с лэптопом на коленях. Засыпал, говорю! А раз уж я сплю, то хотел бы жить.

Официант принес мидии и пармскую ветчину с дыней. Хотел разделить закуски, но Дорис предпочитала клевать то из одной, то из другой тарелки.

– Ну, ты и хлещешь это вино.

– Ну, как-то помещается. Не могу напиться, знаешь. Пью и не могу.

– Ты, наверное, больной. – Она смеялась. – Когда-то я думала, что ты вэ-рэ-а.

– Что это?

– Взрослый ребенок алкоголика. Вот и сейчас трясусь, что ты мне тут сейчас нарежешься. Кто бы мог подумать, что я такая трусиха.

– Да где там. Вредной привычкой у папы была работа.

– Ну, я попробовала угадать. Хотела понять, что у тебя за тайна.

– У меня нет тайн, солнце мое!

– Точно. Ты весь – тайна.

Он рассказал ей, как отец вытащил его в Варшаву, заставил перейти на заочное и пристроил на фирму. Со смехом вспоминал, что ему пришлось начинать с нуля. Носить инструмент за рабочими. На столе появилось основное блюдо: ризотто с белыми грибами для Дорис и филе лосося для Сташека.

– Я хочу, чтоб мы начали жить, – сказал он. – Поедем куда-нибудь, как закончим дело в Магдаленке. Может, в Африку? Только подумай. Будет февраль, холодина, а мы в Африке! Потом надо будет делать какие-то следующие ходы, инвестировать, но думаю, что можно будет сбросить Инвестбуд на кого-нибудь. После Магдаленки фирма будет как золото. А ты? Дорис, чего бы ты хотела?

– Ты меня всегда умеешь удивить.

– Но ведь, холера, не будешь же ты вечно секретаршей.

– Сташек, а чем бы я могла заниматься?

– А чем захочешь.

– Меня это нисколько не радует. Я смотрю на маму, на папу. Это порядочные люди. Мама проклинает работу в школе, отец вовсе не рвался заниматься торговлей.

– Кто ж тебя заставит заниматься торговлей?

– Они всегда говорили, что нужно делать то, что должно быть сделано, и что надо жить для других. Только я не знаю, что должно быть сделано, зато знаю, что они получили от такой жизни, кем стали. Не бойся, я не буду всегда секретаршей.

– Но я ведь не об этом! Фирму мы оставим профессионалам. Подумай, чего бы ты хотела. Чего угодно. Хочешь работать, так будешь, не хочешь – тоже хорошо. Может, тебя влечет дизайн одежды? Пожалуйста. Путешествия по миру? Еще лучше. Жизнь слишком коротка, чтобы делать то, к чему у тебя нет желания. А у меня для тебя будет сюрприз.

– Я начинаю бояться твоих сюрпризов.

– Не скажу, я думал, что ты будешь более счастливой.

– А ты понимаешь, что на самом деле ты сказал?

13

Сташек бросил штангу и перевел дух. На мгновение в глазах у него задвоилось. Из раздевалки появился адвокат Пирошек. Нес минеральную воду и пыль на туфлях. Не узнал Сташека.

– Ты на чем вообще?

– Чистый, клянусь. Потренируемся вместе, тоже надуешься.

Рядом мускулистый мужчина стоял на голове и делал поперечный шпагат. Глаза всего зала устремились к нему, но только Сташек видел пятна после депиляции на лодыжке и неглубокую царапину, бегущую через циферблат часов.

Они присели под окном. Ниже, на автобусной остановке, стояла симпатичная девушка с татуировкой на предплечье.

– Знаешь, у этого бизнеса есть один недостаток, – сказал Пирошек. – Домов конечное количество. То же и с землей.

– За забором в Магдаленке инвестируют испанцы. Почему бы нам не инвестировать в них?

– У тебя пока нет второго транша.

Вид собственного тела в зеркале доставлял Сташеку удовольствие. Мышцы грудной клетки красиво сходились под самой шеей. Вены вышли под кожу, пульсировала кровь. Он задумался.

– Мне надо было принести справку об отсутствии задолженности. Знаешь, бывает такое. Опоздание вызывает опоздание. Но я и это предвидел. Подумываю, не перейти ли мне куда-нибудь еще, независимо от того, как получится. Сити-банк меня зовет, вчера звонили из PKO. Безопасный банк для стариков.

– Угу.

– Я тебе подскажу, ладно? «Как твой друг и юрист…»

– Притормозил бы ты.

– Ай, да ладно. Жизнь это шутка. Смотри, рынок дает восемь-девять процентов роста. Заработает тот, кто не будет бояться.

– А те, кто боится за него?

Сташек схватился за рычаги. Движение было прекрасным. Полусферы мышц рвались из тела. Он отпустил. Грузы грохнули. Тренирующиеся повернули головы: глаз, красный от недосыпа, волос под носом, пропущенный при бритье, нитка грязи под ногтем. Люди расступались перед ним. Он подошел к окну. Снова глянул на девушку с татуировкой. Между ними было несколько десятков метров. Он видел стежки на пояске сумочки и старые поперечные шрамы от запястья до локтя.

14

Он сказал, что у него есть для нее кое-что. Блеск свечей скользил по его лицу. Дорис уселась на краю кровати. Спросила, что именно, и Сташек попросил, чтобы она сама поискала. Натянула спортивный костюм, закружилась. Присела за старым телевизором. Нырнула в шкаф.

– Горячо? Холодно?

– И так, и так.

Потрясла обувью в прихожей. Подняла горшок на подоконнике. Отодвинула книжки. Сташек видел ее в нескольких местах одновременно. Раскинул руки, пошевелил пальцами.

– Господи. Ты купил мне дерево? – спросила она. Он повторил жест. Она села.

Начала понимать.

– Скажи, что ты этого не сделал.

– Все, конец съему! Если хочешь, я останусь на ночь. Забью под тебя уик-энд и перетащим барахло. Иди ко мне. Ну, иди.

– Дай прийти в себя.

Какое-то время они целовались. Разговаривали о том, что лето прошло без жары, но и без ливней. Концовка LOST была мучительной, а новый диск «Металлики» разочаровал. Сташек жалел, что в мире появилась «Металлика». Заблокировала дорогу многим коллективам получше. Дорис лежала на животе.

– Ты купил за наличные? Каким чудом я ни о чем не знала?

– Технически квартира принадлежит мне. Только на бумаге. Мне, а не Инвестбуду. Я дам тебе нотариально заверенное обещание.

– В себестоимость включаешь?

– Дорис, эй, она действительно твоя. Если бы я на тебя ее сразу переписал, то заплатил бы налог. А у меня голяк с бабками, я же квартиру купил. Подождем пять лет. Что это для нас? Холера ясна, надо было сразу это оформить с Пирошеком.

Дорис отхлебнула вина.

– Я прошу прощения. Это меня ошеломило. Может, это покажется странным, но я бы хотела платить аренду, как раньше.

Сташек стиснул внутри себя два черных кулака.

– Все можно выразить двояко. Или я пробую тебя купить, удержать с собой. Или верю, что у нас получится.

– Хорошо, – ответила она. – Просто этого как-то слишком много. Тебе придется поискать себе новую секретаршу.

Дошло до него не сразу. Ну ладно, сказал он, пусть будет так. Попробовал обнять Дорис, но она увернулась от его рук. Он сел на диване. От стен и пола било электризующее тепло. Квартира грела Сташека и добавляла ему сил.

15

– Кредитный комитет решил ваш вопрос отрицательно. К сожалению, не получилось, – сказала Урсула Сова.

Наступила тишина, грустная, как избитый в подворотне. Адвокат Пирошек ворчал, что договаривались не так, Сташек желал знать, что же на самом деле случилось. Стены комнаты росли вверх и сближались друг с другом.

Адвокат Пирошек просил письменное обоснование и разговор с лицом, принимающим решение. Урсулу Сову, ее крестик, ее стол обволокла молочная метель. Урсула сказала, что они не одни.

– Вы видели тех, в коридоре? Пан Станислав, вы мне в самом деле нравитесь. Из уважения к вашему отцу скажу вам кое-что, по секрету. Кредитный комитет отказывает всем без исключения и независимо от процента готовности. Не знаю, кто этим занимается. Комитет действует независимо. Фамилий я не знаю. Дозвониться до них нет возможности.

Сташек увидел недостроенные дома Магдаленки, ждущие крыш так, как он ждал очередной транш кредита. У него потемнело в глазах, он попросил воды. Покорно дал проводить себя к выходу. Адвокат Пирошек обернулся:

– Пани Урсула, как вы можете с этим жить?

– Муж меня очень любит.

16

Подъем на восьмой этаж оказался трудным для Сташека. Но он не хотел себе в этом признаваться. Все так же перепрыгивал по три ступеньки, но отдыхал на каждом пролете, делая вид, что ждет Дорис. В конце концов спросил, отчего, холера, они не могут ездить на лифте, как все. Почему ты боишься, Дорис? Дорис рассмеялась и сказала, что делает это для него.

– Для меня боишься лифтов?

Они пошли дальше. Сташек сопел и задумывался, какие гадости на этот раз приготовила мать. Что придумала, чтобы ему досадить. Позвонил, но никто не открыл. Какое-то время стучал в дверь. Набрал номер сотового. Тишина. Начал говорить, что этого он и ожидал, что мать наверняка думает, что договорились на более раннее или более позднее время, пошла куда-нибудь или сидит и обижается. Дорис сказала, что это на нее непохоже.

– У тебя действительно нет ключей?

Может, и есть, хотел он сказать. Ударил плечом в дверь. Та не поддалась ни в первый раз, ни во второй. Сташек жалел, что разогнаться негде. Дорис посоветовала позвонить слесарю, а не разыгрывать героя, а Сташек влетел в прихожую. Квартира была пустой и тихой. Все лежало на своих местах. Плащ и туфли в том числе. Дорис помогла ему встать. На лестничную клетку вышел сосед с мобильником близ уха. Узнал Сташека. Спросил, зачем вламываться, разве нет ключей. Сказал:

– Ее увезли сегодня утром. У нее хватило сил вызвать неотложку. Достучалась до меня и попросила побыть у нее, пока за ней приедут. А вы, пан Стась, где тогда были?

Дорис прыгнула между ними, и сосед отступил, махая при этом телефоном, словно фонарем в темноте. Они закрыли выбитую дверь. Сташек метался по комнате, рыча что-то о сукиных детях. Спрашивал, как сосед мог что-то подобное сказать. Не каждый же маменькин сынок. Умолк. Свалился на диван. Трясся.

– Моя мама. Моя мама. Ей же и семидесяти нет.

Дорис задумывалась, в какую больницу ее могли отвезти, Сташек лишь сидел и повторял по кругу одно и то же. Сосед не хотел открывать. Дорис подала Сташеку стакан воды и начала звонить. Спокойно ожидала соединения. Равнодушным голосом объясняла, о ком речь. Наконец уселась возле Сташека и сказала, что все в порядке. Ее забрали на Банаха, можно ехать. Только вызовем такси.

– Позвони ты. – Сташек посмотрел в глубь коридора. – Господи Иисусе, вот я дверь расшиб. Плохо это, правда, Дорис?

17

У матери был тромб в венах, а Сташек не мог вынести ожидания. Ему сказали, чтобы пришел завтра, но он не послушался. Со светлой тенью Дорис за спиной кружил по кремовым коридорам, совал нос в дверь операционного отделения и беспрерывно ходил в туалет, где курили пациенты. Звонил Пирошеку, поднимал связи и заявлял, что если с матерью случится беда, то просто убьет врача.

– Достаточно дать пример, – сказал он. – Просто забить одного насмерть. Тогда остальные перестанут вредить, потому что будут бояться.

Не хотел ехать домой. Дорис сказала, что крутиться по коридорам до добра не доведет, и затащила его в столовую. Они проходили открытые палаты. Все выглядело не так плохо, как говорили по телевизору. Больные сидели на кроватях, читали книжки, стучали в телефоны и лэптопы. Младшие играли на переносных приставках, а старшие в скрэббл. Пахло яблоками и лекарствами. В урнах лежали обертки от бутербродов, на подоконниках газеты «Стражница» и «Воскресный гость».

– Расскажи мне что-нибудь, – попросил Сташек.

По телевизору звучала песня Майли Сайрус, а на покрытых клеенкой столах расставляли тарелки с битками и картофелем, яйца вкрутую, хлеб с кусочком масла и хлопья. Двое больных скинулись и купили обед. Играли в шахматы. Окно выходило на невысокий дом, в котором мог размещаться морг. Сташек повторил свою просьбу. Хотел знать, отчего Дорис боится лифта.

– Отчим закрывал меня в шкафу и подпирал стулом. Он был такой сильный, что мог развернуть шкаф дверями к стене и иногда это делал. – Она безрадостно улыбнулась. – За каждый проступок. Если я не прибралась, не занялась сестрой, что-то разбила, не помыла посуду или съела больше, чем мне было позволено. И так много лет, пока я не научилась защищаться. Темное, душное место. Я слышала, как отчим ходит по кухне и сопит после каждой стопки водки. Иногда он выпивал столько, что забывал меня выпустить.

Он хотел погладить ее по лицу, но она со смехом уклонилась, схватила его за руку:

– Ты поверил в это? Боже правый… Ну, не сердись. Хочешь знать, как было на самом деле? Только не разозлись и не ревнуй.

– Я уже злюсь.

– Ну, тогда не расскажу.

– Дорис, я прошу тебя.

– Ну ладно. Так вот, это было еще у меня в Бельске. У меня был парень, и мы были влюблены, так круто, адски и свински. Ну, то есть я понимала, что из этого ничего не выйдет. Ну и что, все равно было супер. Летом мы ездили за город с палатками, на экскурсию в лес, но зимой была проблема. Этот мой парень жил в одиннадцатиэтажке, и у них там было два лифта, один на первом этаже, другой на втором, ну и этим вторым мало кто пользовался. И вот мы трахались в этом лифте. Так, по-быстрому. Ну, не смотри на меня такими глазами, псих ты такой. Мы делали так, что лифт останавливался между этажами, ну и вперед. Было в этом какое-то очарование. Совершенно неповторимое и страшно сумасшедшее. Я даже боялась. Присматривалась к соседям моего парня, а надо тебе сказать, что кличка у него была Козел, во всяком случае, смотрела я на эти лица и задумывалась, знают или нет. Мне было семнадцать лет. Ну и в тот раз мы сделали как обычно, остановились между десятым и одиннадцатым, я оперлась о стенку, остальное сам себе вообрази. Я просила Козла, чтоб не долбил так, а он свое. Долбил как бешеный, трах, трах, на целый дом, – она говорила так громко, что больные поворачивали головы. – И внезапно, слушай, посреди этого всего лифт полетел вниз, и это уже было не смешно. Полетел с нами внутри. Я думала, мы погибнем. Мы падали совсем недолго, но я успела все это представить, как разбиваемся в самом низу и как нас находят, разбившихся вдребезги и полностью, совершенно мертвых. Я в самом деле думала, что умру. Козел визжал. Мы остановились на этаж ниже, и мне расхотелось всего и сразу. И самое плохое, что я никак не могла перестать думать о маме и папе, представляла себе, как меня найдут исковерканную и мертвую, и в придачу с Козлом во мне. Моя мама как-нибудь пережила бы, но папу это бы точно убило.

С кухни доносился запах компота. Паренек в тренировочных штанах и пижамной куртке бросал монетки в автомат с напитками. Лицо Сташека было непроницаемым. Серьезным голосом объявил, что им уже пора, и попросил Дорис, чтобы завтра, с самого утра, заказала для его мамы букет цветов. У цветочных магазинов есть доставка по адресу, сказал он и начал давиться. Он не открыл рта, и смех протек у него через щеки, брызнул из уголков губ и стек веселой слезой. Его пригнуло к земле. Бил рукой об столик. Прошептал:

– Закажешь эти цветы, ладно?

18

В тот вечер они занимались любовью в кабинете. Дорис лежала на столе, а над ней – с небольшой, впрочем, амплитудой – колыхался могучий торс Сташека. Когда все закончилось, они свалились на кресла и сплели ладони. Сташек пил воду из кулера, а Дорис заявила ему, что уже придумала, чем хотела бы заняться в жизни.

– Хочу открыть пункт ксерокопирования, – сказала она. Сташек спросил, шутка ли это. Она сказала, что нет, и добавила, что, по ее мнению, этот бизнес – именно то, что ей подходит. Пользуется спросом, не слишком мал и не слишком велик.

– Ну, честно говоря, я не представляю себе более мелкого бизнеса, чем пункт ксерокопирования, – сказал он и попробовал обернуть дело в шутку. – Он хорош для студентов, которые там работают, да и вдобавок скоро он потеряет смысл, потому что все фотографируют книги, а не копируют их.

Дорис надела рубашку и сказала, что у нее все продумано. Она подкопила чуть-чуть денег и нашла место на Маршалковской, у Политехники. Там был киоск, а сейчас ничего нет. Сташек смотрел то на нее, то на свою руку.

– Вот именно этого мне бы и хотелось.

– Ксеро?

– Да. Тебя это напрягает?

– Да бога ради, ксерокопируй. Помогу, займу, все что нужно, вообще не проблема. Только я тебе слегка удивляюсь. Знаешь, вот если кого-то спросить, о чем мечтает, то он ответит «миллион долларов». Или что хочет стать режиссером, или повидать мир, или хотя бы дорасти до партнера в PWC и хапнуть апартаменты на Манхэттене. И никто тебе не ответит: «Я бы хотел иметь пункт ксерокопирования на Маршалковской». Люди, которые хотят иметь такой бизнес, просто его открывают.

– Вот видишь, а есть и такие, кто копит на ксеро.

– Ну, не знаю. Не знаю, хочу ли я этого. Звучит попросту безумно.

– Это мое ксеро. Что-то, что я сделаю сама.

– Я думал, такие решения принимаются совместно.

– Я в твои дела не вмешиваюсь.

– Господи, да я просто боюсь за тебя. Ты не представляешь, сколько работы надо вложить, сколько денег. Как ты добьешься того, чтобы люди вообще об этом ксеро узнали? Сколько я тебя знаю, ты делаешь только кофе. Ну, что опять? Обожди, тихо. Что, блин, отличает приготовление кофе у меня на фирме от ведения пункта ксеро? Вот скажи мне только это, это все, что я хочу знать.

– Ксеро будет мое.

Она собралась уходить. Голый Сташек рванулся вслед и обнял у самых дверей. Сказал, что она же не выйдет так на улицу, в одной рубашке, и если он даже ляпнул что-то обидное, то не со зла. Сболтнул глупость. Без Дорис не было бы ни фирмы, ни, скорей всего, и его самого, Сташека.

– Делай свое ксеро, девочка, делай что угодно, что хочешь, – шептал он.

19

Инвестиция в Магдаленку сохраняла свою силу. Теплые токи стекали с незаконченных стен в вены Сташека. Сташек разложил пленку на бетонной заливке и лег лицом вверх. Впитывал тепло и молился безымянной силе, живущей внизу: дай мне мощь, не позволь мне ослабнуть. Тепло слегка его успокоило, а потом он поднял голову и увидел кого-то, идущего в его направлении. Узнал лицо, вспомнил. Кратош. Что он тут делает?

Мокрые волосы спадали на худую шею мужчины. Он сжимал ладони на портфеле.

– Холодно. Не помрите мне тут.

Сташек поднимался с пленки. Был зол, что такой человек, как Кратош, оказался вблизи его тайны.

– Я справлюсь. Что вы тут делаете?

– Я пришел посмотреть на свое новое жилье. А что вы справитесь, то я не был бы таким уверенным.

– Я вам скажу кое-что. Люди для того придумали офисы, чтобы мы там разговаривали.

– О чем тут говорить? Я жду ключей. Согласно договору.

– У нас задержка. Тоже согласно договору. Почитайте внимательней. Телевизор не смотрите, что ли, не знаете, что происходит? Гляньте лучше на ту сторону дороги. Там тоже строят. Начали одновременно с нами. Сколько сделали? Вы думаете, у меня есть влияние на банки в Штатах?

– О! Неужели нету? А почему?

– Мне чертовски неприятно, что дела пошли таким образом. Иисусе, вы же не один, кто ждет!

– А почему другие тоже ждут?

В глазах снова начало темнеть. Подул ветер.

– Отработаем все до конца зимы. Сто процентов, отработаем. Люди ждут по три года, вы понимаете? По три года, а вы приходите сюда и меня терроризируете! Вам это настроение улучшает?

Кратош не ответил. Подал Сташеку руку, а потом пошлепал через стройплощадку и дальше, вдоль дороги. Шел и рос с каждым шагом. Вскоре его мокрая голова торчала над голыми ветвями деревьев. Сташек уселся в луже.

20

Помещение, снятое Дорис, было очень маленьким, и Сташек удивлялся, что туда поместился ксерокс, который он помог занести. Стены раскрасили в веселый желтый цвет. Девушка велела смонтировать прилавок, на котором расставила мелочи, которые, по ее мнению, кто-то мог купить – ручки, чистые диски, флешки в форме визитки, блокноты.

Она купила компьютер, принтер и переплетный аппарат. Не сумела смонтировать вывеску, но уже напечатала листовок и разослала ребят, чтобы их раздавали. Потом нашла листовки в урнах. Сменила ребят на других, но кончилось тем же.

Сташек заглядывал к ней почти ежедневно и вставал сбоку, так, чтобы каждый, проходящий по Маршалковской, видел Дорис, готовую к копированию. Иногда приносил цветы. Спрашивал, как бизнес. Дорис отвечала, что не слишком хорошо, но волноваться не о чем, потому что каждый бизнес первые несколько месяцев убыточен. Он в итоге предложил приносить что-то для копирования, подпишут с фирмой договор, и все будет очень хорошо. Улыбка Дорис была натянутой. Больше об этом не разговаривали. Девушка ждала, пока ксеро раскрутится, а Сташек ждал его краха. Говорил, что если так случится, то это еще не конец света.

Дорис в таких случаях отвечала, что ксеро нужно ей, даже если временно не приносит дохода. Оно нужно им обоим, потому что теперь они встречаются чаще и так, как нужно встречаться. Чаще куда-то ходят, чаще разговаривают, трахаются круче, и она, по крайней мере, чувствует, что все так, как должно быть.

– Но что ты будешь делать, когда оно все же рухнет? – спрашивал Сташек.

21

В понедельник Дорис заказала цветы, на следующий день еще раз. Сташек долго рассматривал букет, прежде чем заплатил. После обеда позвонил матери на сотовый. Мать все время повторяла, что она очень слаба и надо заканчивать разговор. Потом рассказала про условия в больнице, о том, что никто не ворует, хотя ее об этом предупреждали, в очередной раз вспомнила, как у нее случился приступ и что ей казалось, что ждет «Скорую» целую вечность.

Сташек положил телефон на столе и уставился на него. Через громкую связь сказал, что завтра, в крайнем случае послезавтра уже наверняка доедет до больницы, а пока готовит сюрприз. Матери понравились цветы, которые она получила. Другие больные ей завидовали, а она завидовала другим.

Варшава по-прежнему росла и наливалась красками. На Старом Мясте и МДМ открывались новые закусочные, где молодежь сидела с пивом и стопкой точно так же, как их отцы. Проходческие щиты пробивали все новые тоннели метро, выталкивая на поверхность воду и людей. Толпа пересаживалась под землей, прижатая к зеленым ограждениям. Дома прикрывались экранами. Реклама на биллбордах стала повеселее. Рестораны тасовались, как колода карт, – итальянский на месте монгольского, суши на месте «итальянца». В перекрестки крупных улиц вгрызались винные магазины. Инвестиция в Магдаленке обросла арматурой и бетоном. Сташек ложился там каждую ночь между голыми стенами, на голом бетоне, переполненный силой. Казался сам себе гигантом и верил, что ничего плохого с ним случиться не может. Над ним поднимались очередные пустые этажи.

Каждый день он получал множество звонков. Ложился спать и просыпался, разговаривая по телефону. Когда выбрался в больницу, не мог оторвать трубки от уха. Опустил ее только тогда, когда врач сказал, что матери нет уже две недели. Сташек спросил, умерла ли она. Ни в коем случае; выздоровела, ну и пошла домой. Вечером Сташек положил голову на колени Дорис. Его собственные ноги показались ему худыми и ненужными. Хотел бы их себе отрубить. Сказал, что много чего ожидал, но вот именно этого нет.

– Если звоню, не берет трубку. Если приезжаю, не открывает. Замок, который мы поставили, закрыт. А я мог бы оставить себе ключи. Выхожу и смотрю, что мама сидит на лавке с книжкой. Ну и говорю, привет, мам, а чего не позвонила? А она ничего. Завожу разговор, спрашиваю, в конце концов извиняюсь и оправдываюсь. А она сидит неподвижно. И так с полчаса. Так я и ушел. Ну, что мне, надо было ее по носу стукнуть? Я спорить могу, она мне вслед смотрела. Но знаешь что? Может быть, это и хорошо. Может быть, так и надо было сделать. Шаг в правильном направлении. Не сейчас, может быть, через месяц, через год. Но в конце концов я освобожусь.

22

Зимой в спортзале тренируются самые упорные бойцы, ветераны. Остальные теряют массу, ожидая весны. Адвокат Пирошек подстраховывал Сташека и рассказывал, что банкротство, хоть и страшно звучит, может спасти их всех.

– Самое главное, что у нас нет выхода. К счастью, банкротство не означает краха. У нас появляется время. Выплатим долги, спасем, что удастся. Как знать, может быть, даже часть Магдаленки.

Сташек закостенел, стал жилистым. Под рубашкой у него висела лишняя кожа. Он вынул из кармана звонящий «Блэкберри» и отложил под окно. Пирошек шел за ним через зал.

– Было бы легче без этих проклятых векселей. Но что сделано, то сделано. Сделаем так: формируем план выхода из задолженности и сразу же обращаемся в суд. Это уже моя вотчина. Ты тем временем решаешь с кредитом, ну не знаю, отымей кого-нибудь, продай что-нибудь, лучше всего и то и другое, а потом изнасилуй Цисту, и пусть они возвращаются на стройку. Мы переходим в банкротство и блокируем коллекторов.

«Блэкберри» звонил. Смех вещи красивой, ненужной. Сташек грыз губы и стискивал кулаки. За окном дождь омывал пустую трамвайную остановку.

– Ты возьмешь трубку?

– А подлянка в чем?

– Суд несколько ограничит нам возможности. Наверняка нам назначат внешнего управляющего, такого фраера, что будет следить, чтоб мы не вывели деньги. Но я не работаю в пустоте, будь спокоен, разработаю мужика, еще до того как закрутимся. Ну и кроме того, выхода у нас нет. – Он уселся на край скамейки и повторял задумчиво: – Векселя, векселя…

Мысли клубились в Сташеке, как больные эмбрионы в гигантской матке. Без голов, без рук. С завистью поглядывал на упорных ветеранов, на их мышцы, пульсирующие под обезжиренной кожей. Телефон снова зазвонил. Он отключил звук. Ему очень захотелось выдать Пирошеку свою тайну.

– Перепиши квартиру на мать.

– Мать больна.

– Ну, тогда на эту твою Дорис.

– Нет, без вариантов. Оставляешь недвижимость за мной, любой ценой. Что бы ни случилось, она остается, это дойдет до тебя наконец или нет?

Ветераны подняли головы. Сташек поставил на штангу блины и лег на скамейку. Первые три движения пошли нормально, четвертое едва-едва, пятое прижало грудь и перехватило дыхание. Ветераны разных размеров подскочили к Сташеку, сняли тяжесть.

– Ты совсем поехал или просто слегка тронулся? – спокойно спросил тот, что поменьше.

Дылда добавил:

– Не гони коней, парень.

Сташек собрал свои вещи и исчез в раздевалке. Пробовал не слушать адвоката Пирошека, что кружил между шкафчиков и объяснял, что при таком бездумном сопротивлении фирму ждет крах. Сташек попросил довериться ему. Он снимал пропотевшую одежду, не выпуская мобильник из рук. Кратош звонил не переставая. Этой ночью вернулись тучи.

23

Сташек хотел понять, что такое призраки, что такое проклятие. Приползли духи судебных процессов, ночью не давали спать барабашки нежелательных телефонных разговоров. И лишь Дорис оставалась неизменной, словно крест в костеле, превращенном в торжище.

– Может быть, пора поменять людей? Ты взял пьяницу в юристы.

– Да какой из Пирошека пьяница? Иногда поддает, приходится. Иногда и мне приходится.

Он выпил воды, улегся между ящиками, рядом с несобранным шкафом, близ ведра с краской.

– Я не хочу сейчас об этом слушать. Все от меня чего-то хотят. Ты хочешь, чтобы я изменился. Сова – или скорей ее начальство – визжат насчет документов, а Пирошек играет в свою дуду и ждет, что я буду под нее плясать. Судья старая жаба, впавшая в детство, внешнего управляющего я еще не видел, но уже его боюсь. Каждый день мне звонят человек по двадцать дураков, которые считают, что их жилье принадлежит им. А что мне им ответить, если я и сам не знаю, кому оно принадлежит? И еще эта короста. Слушай, у меня такое… – Густой туман подошел к солнцу. Над Варшавой кружилась пыль. – А я от этого слабею. Слабею, когда теряю. Ты ведь знаешь.

Дорис была бледной. Он хотел наполнить ее кровью.

– Тебе надо отдохнуть.

– Самое хорошее, что я ничего не провалил. Пирошек постарался. И судья эта тоже хочет как лучше. И даже Кратоша я могу понять. Все сделали так, как должны были сделать, и все равно просралось.

– Я могу сказать тебе кое-что жестокое? – Он засмеялся в ответ. – Тебе слишком легко все шло. Фирму ты получил от отца.

– Но начинал-то я с лопаты. Дорис, ну какое это имеет значение?

– Может быть, такое, что ты не так уж много и потерял?

– Ну ладно. Я всю жизнь был директором. Больше ничего не умею, – сменил он тон. – Но я и мужик. Мне нужна цель. Ясный критерий действий. Я могу проиграть. Но должен знать почему.

– Тебе нужна не цель, а легкая ситуация. А жизнь не такая, и не все зависит от тебя. Ни судья, ни Пирошек, ни этот самый Кратош. Они могут чего-то там от тебя хотеть, но это ничего о тебе не говорит. Ты такой, какой ты есть. Чего на меня смотришь так? Говоришь, что ты мужик. Мужики поднимаются после поражений. Сможешь?

Он не мог понять – Дорис смеется над ним или просто улыбается? Темнота пришла неожиданно.

– Не знаю.

– Я знаю. Ты сможешь. Большинство бы сдалось. Иногда ты меня злишь. Иногда пугаешь. Мне не нравится твой взгляд. Но все будет хорошо, у людей и побольше драмы случаются. Я с тобой, но не смотри так на меня.

– Я очень плохо тебя вижу, – ответил Сташек.

24

Лицо у внешнего управляющего было дружелюбным, но руки он ставил широко, словно привык подгребать под себя. Они остановились на ступеньках у здания суда. Мужчина тут же закурил. Адвокат Пирошек предложил где-нибудь присесть и поговорить.

– Это не обязательно. Но вы люди приличные, а я люблю называть вещи своими именами. Правда на вашей стороне. Так что прямо говорю: делайте, что хотите.

Сташек стоял сбоку. Боролся с судорогами, сосредотачивался, пытался удержать Черняковскую единым целым. За управляющим тянулась черная полоса до самых дверей суда. Напоминала след реактивного самолета.

– Как можно построить что-то в городе, где даже нет такси? Вот вам ваш Евросоюз. – Управляющий глубоко вдохнул. – Только один момент: я ничего не подписываю.

Пирошек окаменел. Мужчина пытался остановить деятельность фирмы.

– Вы ведь должны утверждать все, что мы делаем. Каждую закупку, договор. Разве вы не знаете?

– За подтверждением сделок обращайтесь в суд. Да, я знаю, будет немного дольше. Но я вас, господа, понял, ну так и вы меня поймите. Я подпишу, вы снова где-то поскользнетесь, а меня ждут два года тягомотины в судах. Почему я должен брать этот крест на плечи? Зачем? Вы хотите жить спокойно, и я тоже. Я честный. Не мешаю. Не помогаю. Удачи. – Отошел, не подав руки, к остановившейся машине. Крикнул на прощание, открывая дверь: – Все нормально будет! Вы молодые.

И уехал, оставив Сташека и Пирошека в черной полосе. «Мерседес», в котором он исчез, выглядел, как объятый пламенем.

25

Полоса, тянувшаяся за такси, осталась в Сташеке. Принес ее к Дорис. Девушка сидела в пустом пункте ксерокопирования. Спросила, что случилось. Сташек ответил, что у них временные трудности, но что должно быть, то будет, и нет такой силы, которая бы его сломала. Предложил уйти пораньше, раз все равно никого нет, но как раз в этот момент в пункт заскочил бледный паренек со старой книжкой. Глаза у него были опухшие от недосыпа; спросил, сколько будет стоить копирование всего тома и сколько займет времени. На бейсболке у него мигали красные рожки. Услышав ответ, не знал, чем заняться. Подождать или вернуться? Сташек забился в угол.

У юноши дрожали руки, под глазами стояли тени. Дорис печатала страницу за страницей. Юноша покачнулся и чуть не упал. Дорис спросила, как он себя чувствует.

– Как выгляжу, так и чувствую, – ответил он. Дорис включила кофеварку и подсунула ему стаканчик с кофе. Юноша пил кофе и разговорился.

Рассказывал, что у этого города есть свое очарование, только трудно в нем держаться, может быть, из-за того, что он изучает историю и у него слишком много времени. То и дело повторял, что переборщил, что все время перебарщивает, и безостановочно расхваливал кофе. Попросил еще, спросил, сколько с него. Услышал, что ничего.

– Тебе тоже надо выпить кофе, – сказал Сташеку. – Но до чего ж хорошо! Мозги прямо на место встали. Что с тобой вообще?

– Жизнь со мной, – ответил Сташек.

Юноша на минуту замолчал, а потом начал ругать саму книжку, которую копировал. Вроде как старинная хрень, но что-то не сходится, не хватает двадцати страниц. В трех библиотеках был, в сети проверял, везде одно и то же. Повырывали, придурки, и везде одну и ту же главу, и наверняка по этой главе его и спросят, потому что вот такое у него сраное счастье. В школе на святого Миколая вечно ему выпадала его бывшая.

Схватил переплетенный том и впихнул Дорис пятьдесят злотых. Отказался от сдачи. Пошел улицей, словно сквозь метель.

Сташек сказал, что только ксеро учит терпеливости. Дорис его не слушала. Набирала что-то на компьютере. Ожил принтер, и над ксероксом повисло объявление о том, что за каждые сто страниц бесплатный кофе. Сташек сказал, что именно в этот момент бизнес полностью потерял смысл.

26

Лифт не работал, и ему пришлось несколько раз остановиться по дороге на девятый этаж. Клал голову на подоконник, а потом рысью бежал дальше. У своих дверей застал Кратоша, разворачивающего пенку. С криком двинулся к нему.

Сгорбленный Кратош поковырялся в рюкзаке с алюминиевым станком. Крышка от термоса в его огромных пальцах напоминала наперсток. Макушкой гигантской головы задел за лампу, прищурил серые глаза.

– Я звоню в полицию, – пригрозил Сташек.

– Почему в полицию? Зачем вы хотите это сделать?

– Откуда ты знаешь, где я живу?

– У бездомных много времени.

– Ох, не прикидывайся. Я таких, как ты, знаю.

Они стояли друг напротив друга. Он не может быть таким большим, думал Сташек, я брежу от усталости. Кратош, как парус из толстого полотна, заполнял собой коридор. Сказал:

– Вы меня обманули.

– Это не моя вина. Все должно было выглядеть совсем не так. Я уволил сотрудников. Идите уже отсюда.

– Почему именно я должен уйти? Мы одинаковые люди, равные перед законом.

– Не очень. Подай на меня в суд! – смеялся Сташек.

– Вы странные вещи говорите. Люди на самом деле равны. Так захотел Бог. Я подал на вас в суд, но вы заблокировали фирму и пока я мало что могу сделать. Вы мне кажетесь в глубине своей хорошим, но заблудшим. Вы не должны оправдывать для себя зло, что вы творите, несомненным вашим несчастьем. Так никогда нельзя. Еще я уверен, что люди, которых вы считаете друзьями, вовсе ими не являются.

– Вполне возможно. А теперь отвали. Я дам тебе шанс. Я даю тебе шанс, слышишь? Я пойду к себе, приду через пять минут и если тебя увижу, то звоню в полицию. И они вынесут тебя на пинках, сукин ты сын.

Крышка термоса брякнула об пол, голова Кратоша выстрелила вперед. Глаза у него были как сжатые кулаки. Он растопырил ладони. Огромные губы выплюнули одно горловое «Ху!», и Сташек упал на спину рядом со своим телефоном.

Кратош поднял крышку, выпрямился, как смог, не задевая головой потолок. Поклонился и ушел в сторону лестницы.

27

Адрес в договоре с Кратошем привел их на Прагу. Сташек делал мелкие шаги и злился, что приходится давать крюк из-за ремонта трамвайных путей. Дорис вела его под руку. Просила его вести себя мягко, сдерживаться. Они проходили отделения банков, втиснутые в серые жилые дома, люди двигались либо слишком быстро, либо слишком медленно, в любом случае иначе, чем обычно. На газонах было полно окурков.

Звучал говорок молодежи, сидящей в холодке у столиков. Вокруг серых зданий были натянуты многоцветные шарфы. Первые этажи некоторых зданий были отремонтированы, там теперь были круглосуточные продуктовые, кондитерские, ломбарды, пункты ксеро и изготовления печатей. Вскоре их поглотил подъезд, и Сташек оказался во мраке.

Во дворике стояла Матерь Божья со змеей и огоньком у ног. Дорис нашла нужную дверь, и Сташек начал просить не делать этого. Представлял себе гигантского Кратоша, как он, пригнувшись, идет по коридору, задевая хребтом потолок.

Им открыла женщина с мышиного цвета волосами и сказала, что отец тут уже не живет. Ушел, потому что не мог этого выдержать. Чего? Ну, просто этого. Но если они хотят, то могут пройти внутрь. Чаю? Чай пойдет. У мышиной были забинтованные пальцы и красные полосы на предплечьях.

Широкий коридор отделял комнату от слепой кухоньки. Женщина извинилась за беспорядок и попросила садиться, куда захотят. На кровати лежал бородатый мужчина в свитере и вельветовых штанах. Смотрел прямо перед собой. Над головой у него была полка со старыми кассетами, но магнитофона не было.

– Это мой брат, – сказала мышиная. Принесла чай, все чашки были разные. – Теперь расскажите, что опять натворил мой отец?

Дорис говорила, мышиная потирала нос, подбородок, дергала бинты на пальцах. Сташек пробивал взглядом сгущающуюся серость. На полу стоял тяжелый телевизор. Рядом кроватка со ступеньками, но ребенка не было. Дорис закончила, поэтому он сказал, что все же не виноват и хотел бы закончить дело в достаточной степени честно. И что хотел бы также, чтобы Кратош знал об этом.

– Вы хотя бы приятные люди, – сказала мышиная. – Люди постоянно к нам приходят. Или пишут. Я боюсь заглядывать в почтовый ящик. Иногда говорят невообразимые вещи, но часто я думаю, что они правы. Претензии, претензии. У нас ведь ничего нет. Только общественное мнение. «О, это дочка Кратоша! Того Кратоша? Да, того». Вы бы хотели так жить? Я думала уехать. – Указала на брата: – Но за ним нужен уход. Мы не одни на свете, вы ведь это тоже знаете.

– Вы его прикрываете? – отозвался Сташек.

– Мой отец обижает людей, причиняет им вред, извините. Забирает у них все. Выбрасывает на улицу. Как обидит, так исчезает. Именно так он и живет. И все обрушивается на нас. Не хочу его видеть. И не хочу, чтобы люди к нам приходили. Такой стыд. Идите, прошу вас. Прошу прощения за отца.

Дорис дернула Сташека за рукав. Он не хотел уходить. Сказал, что ему нужно что-то, чтобы искать дальше.

– Если вы не нашли его в «Тезее», то не найдете больше нигде, – ответила мышиная. Дорис спросила, что она имеет в виду насчет Тезея, а девушка начала чесать шею и предплечье. Локти у нее были черные. Ладони были ладонями старого человека. Сказала, что больше уже не может, и сняла бинты, открыв короткие ногти. Чесалась длинными движениями.

– Я думала, что вы там уже были. Большинство начинает оттуда и только потом приходит к нам. Это коллекторская фирма, «Тезей» этот. Там и работает мой отец.

Проводила их к выходу. В коридоре валялись черные комки шерсти, но котов не было. В мойке стояла куча посуды, холодильник был открыт и пуст. Много конвертов на столе и много кабелей в розетках, ведущих в никуда. Уже у дверей до них донесся мужской голос. Брат мышиной пел. «Танцуй, милая».

Сташек помчался по лестнице.

28

Дорис потратила день на поиски правды о Кратоше. Время у нее было, поскольку в пункте ксеро было пусто. Бешеные клиенты Сташека звонили и звонили, а Дорис сбрасывала очередные кусочки информации в отдельную папку, задумываясь, как она сможет ему об этом рассказать. В конце концов сделала это очень спокойно. Сташек сидел в кабинете и исследовал свое тело через ткань рубашки.

Начала с того, что Кратош работает в коллекторском бизнесе уже почти двадцать лет. Начинал еще тогда, когда брались первые большие кредиты, не существовало реестра долгов, состояния росли, а сбережения таяли. Был очень терпеливым и всегда добивался своего.

– Есть его снимок на фоне дипломов, хочешь увидеть?

Работал в одной фирме и всегда на одной должности. Говорил, что его работа важна и нужно много силы, чтобы ее выполнять. Чувство справедливости и сила воли должны сотрудничать в этом вопросе. Он никогда не нарушил закона и выиграл все процессы. В конце девяностых покончил с собой первый должник. В новом веке еще двое, а совсем недавно, в прошлом году, какой-то человек отравил двоих детей, жену и себя. Спасли только его. Что с ним сейчас, было неизвестно. Дорис рассказывала, а Сташек дергал пласт кожи, свисающий с мягкого живота.

29

В тот день Кратош был в льняном костюме. Появился из агентства на Серебряной и направился в сторону центра. Они пошли следом.

Казалось, Кратош наслаждается солнцем. Останавливался и раскидывал руки. Заказал кофе в картонном стаканчике. Его телефон звонил, а он сбрасывал все звонки. Улыбался прохожим, которые не знали, как на это реагировать. На Золотой, где дом, огороженный проволокой, заслонял стеклянные здания, тянущиеся к небу, обернулся и улыбнулся, на этот раз Дорис. Потом вошел в хозяйственный магазин и долго разговаривал с продавщицей. Заплатил наличными. Тщательно пересчитывал деньги в кошельке.

Дорис не знала, что делать, и в итоге ничего не сделала. Они шли дальше за Кратошем, который поминутно останавливался, словно ждал их. Пересек проспект Иоанна Павла и бодро двинулся в сторону центра, гладя собак и заговаривая с незнакомцами, как со знакомыми. Несмотря на хрупкий силуэт, казался очень сильным. Так он добрался до парка позади Дворца культуры, где уселся на скамейку, скованно, словно ожидая какого-то неприятного известия. Смотрел на птиц. Сташек сказал, что мог бы просто его убить, что силы ему хватит на это даже сейчас. Зашел бы сзади, ударил по голове, а потом добил бы пинками. Вот именно так бы и сделал.

– Ерунду говоришь, – прокомментировала Дорис.

Пошли дальше. Кратош добрался до Хмельной, где заказал очередной кофе. Старательно пересчитал деньги. Прихлебывая, добрался до Повисле. Расстояние между ним и Сташеком с Дорис увеличилось почти до длины моста. Они были на одном конце, а он – на другом. Дорис сказала, что Кратош все равно подождет. Однако не угадала – мужчина скрылся в кустах. Увидели его через минуту, он уселся на пролете моста. Смотрел то ли на Вислу, то ли на них. Они не знали.

Он сидел там почти до сумерек, абсолютно неподвижно. Встав, отряхнул брюки. На мосту дул холодный ветер, и Сташек хотел домой. Кратош, видимо, тоже. Привел их сперва к трамваю, потом в автобус. Сташек ныл, до чего же он докатился. Каждый раз Кратош покупал отдельный билет и тщательно отсчитывал монеты. Настали сумерки, фары заскользили по улицам.

Кратош вышел близ офиса Инвестбуда, но даже не взглянул в ту сторону. Пошел прямо к одиннадцатиэтажке напротив, набрал код и оставил салфетку между дверью и косяком. Ждал лифт, держа в одной руке покупки, в другой бумажник.

Поехал вверх и задержал лифт дольше, чем следовало. Первыми на дно шахты лифта полетели монеты. За ними, свободно кружась, падали купюры, которые он не потратил сегодня. Дорис прекрасно это видела, но Сташек не хотел даже смотреть.

30

– Хочу вам кое-что показать, – сказал Кратош и впустил их внутрь. На стенах висели старые часы и больше ничего. Это были две соединенные друг с другом квартиры. Тут были две ванные комнаты, две кухни и две прихожие. Кратош сказал, что это останется его детям, потому что он же не вечный. Они уселись у тяжелого стола. Кратош толкнул папку через стол, в направлении Дорис.

– Прошу взглянуть, – сказал он. – Когда-то я работал с отцом этого господина. Вместе мы основали Инвестбуд.

– Я не мой отец. Вы не вправе ничего у меня отбирать.

– Мне казалось, что это вы у меня кое-что отняли. Например, достойное жилье для моей трудолюбивой дочки. Вы видели, как они живут? Как она, по-вашему, дальше должна жить? Большое спасибо за такую «вольность на Праге».

Сташек хотел что-то ответить. Дорис положила ему ладонь на колено и сказала, что пытаются договориться, делают шаги ему навстречу. Иначе инвестиция в Магдаленку лопнет и все останутся ни с чем, как она, так и Кратош.

– С вами я могу поговорить, но друг ваш пусть молчит. – Дорис кивнула, Кратош продолжал: – Отец этого господина был замечательным человеком. Я восхищался его силой. Я был молод и хотел учиться. Мне даже казалось, что мы делаем что-то хорошее. Как же! Мы просто ловили людей. Я продавал золото дураков и видел семьи, которым пришлось выселяться. Кредит – это проклятие, простите меня, а проклятие ложится на всех. Я видел, как оно перемалывает отца этого господина. И что с того? Мы выбрали разные пути. Он пошел своим путем до конца, да еще и сына научил. Я отказался. А теперь я попросил бы вас открыть папку.

Внутри были детские рисунки. Очень много рисунков, сделанных цветными карандашами. Малыши с большими головами держались за руки, дракон испускал пламя, солнце садилось за озеро, корабли стреляли друг в друга в космосе. Некоторые дети подписали рисунки благодарностью Кратошу, некоторые только собственным именем. Их рукой явно водил кто-то из взрослых.

– Не меньше сотни детишек проводят каникулы благодаря мне, – пояснил Кратош. – Я сам живу очень скромно. Покупаю одежду, учебники, в прошлом году были телевизоры, сейчас понемногу оборудую компьютерный зал в приюте на Радости. Насколько могу. Считаю, что в мире слишком мало добра. Все относительно. У одних слишком много, у других слишком мало, и никто не считает, что ему в самый раз.

– Это потрясающе. В самом деле. И давно вы так?

– С последнего разговора с отцом этого господина.

– Это ведь куча денег. И вы сами, так скромно…

– Я одинокий мужчина, извините. А одинокому мужчине нужно или очень мало, или очень много. Здесь нет середины.

– В таком случае я позволю себе сказать честно. Как вы догадываетесь, о вас кое-что пишут в сети. Не всегда лестное. – Она взяла первый попавшийся рисунок. – Можно было бы это показать, рассказать людям о вас и об этих детях. Подумайте об этом, пожалуйста, хоть вы и скромный человек. Можно было бы собрать больше денег, подключились бы и другие, наверняка и мы тоже, как только встанем на ноги. Ведь эта картинка, рисуночек… У меня слов не хватает. Трогательно.

– Со мной не так просто, извините.

– Я подумала сейчас, что когда мы закончим с Магдаленкой, то можно было бы выделить, скажем, пару квартир для этих детей. Когда вырастут. Я помню, как мне было трудно. Первые взрослые годы это кошмар какой-то. Потом я познакомилась со Сташеком, и он протянул мне руку. Я боялась ему сказать, знаете? Взрослая идиотка. Как я должна была ему сказать, что никому не нужна была всю свою жизнь, только ему одному? Ну да ладно, речь не обо мне, не важно – важно лишь то, о чем мы тут разговариваем.

– Вы красиво говорите, в самом деле. Но это только слова, их у всех полны карманы.

– Я вам даю слова, вы мне даете немного времени. Мне кажется, это честно.

– Так, значит, вы не знали, как этому господину рассказать о своем несчастье. А мне выкладываете вот так, между прочим? Не слишком мне это нравится.

– Никто до сих пор меня не вынуждал делать это, извините.

Дорис потерла себе веки и сказала, что ей и так здорово повезло, потому что по-доброму вспоминает детдом. Научилась быть сильной и теперь знает, что такое радость и как ее найти в буднях. Другим это может оказаться трудней. Рассказывала о том, как некоторые старшие девочки ее мучили и как нашла защиту у других. Как потом сама пыталась передать добро, а зло оставить в себе. Не всегда это удается, потому что в такой девушке, как она, спит много зла. Приют, добавила она, учит разминать, разглаживать свою злобу, она лущится, как змеиная кожа. Сташек кусал губы и мучился своим молчанием.

– Ну что же, вам удалось как-то справиться, – голос Кратоша не выражал эмоций. – Интересно, как у вас получится дальше. Дело в ваших руках, а не этого господина. И мы оба прекрасно об этом знаем.

Он встал, показывая им дорогу к выходу. Сказал:

– Если позволите дать вам совет, я бы рекомендовал быть крайне осторожной. Я видел, как отец этого господина поступал с женщинами.

– Я знаю, что пан делает. Пан входит в рискованные инвестиции, а потом пан добивает инвесторов. Оттуда и денежки на сироток. Знаю таких. Но пан выиграл. Я дам пану ту квартиру, – не выдержал Сташек. – И те другие тоже, обо всем договоримся, потому что мы договорились, но пусть пан не таскается за мной и не пугает, потому что я не боюсь. Я исчезаю, пан исчезает. Подальше друг от друга.

Дорис вытолкнула его в коридор. В последнее время его часто выталкивали. Кратош спокойно сказал:

– Вы напрасно старались. Я же предупреждал, чтобы этот господин молчал.

31

Варшава прекратила расти, как молодое животное, которому переломали кости. Все силы ушли внутрь, на заживление ран после неожиданного падения. Рабочие оставили стройплощадки, освобождая место для призраков. Привидения покинули старые дома на Белянах, грустно шествовали по строительным лесам, закрытым полиэтиленовой пленкой, укладывались в фундаменты, словно принимая их за могилы. Живые же, мчащиеся утром по центру, заглядывали в пункт ксеро на Маршалковской, платили за копирование ста страниц, которых не имели, брали кофе в картонном стаканчике и устремлялись дальше.

Под мостом, где порой сиживал Кратош, собирались последователи разных богов, одетые в старые кожаные куртки и облегающие штаны. Их стареющие женщины обнажали плечи. Курили разное и жевали зерна какао. Смотрели друг на друга оценивающе и ожидали больших перемен, к которым не были готовы.

Курильщики, толпящиеся перед офисными зданиями на улице Ютженки, обменивались мнениями насчет того, когда в Польше в последний раз было хорошо, а также о том, кто недавно что себе купил, где был, что видел. Рассказывали, что какая-то чокнутая дает кофе задаром, если скопируешь пару страниц. Собственно, копировать даже и не нужно. Да, надо как-то крутиться, говорили они. Потом часть перемещалась в буфет, остальные распаковывали бутерброды и хомячили их по углам, чтоб никто не видел.

В спортзале, где когда-то тренировался Сташек, сделалось пустовато. Девушка с ресепшен соответствовала этому месту, так как все у нее было слишком большим – нос, губы и грудь; начинала понимать, что и зал тоже стал слишком большим для всего лишь нескольких занимающихся. Тоже больших. Маленькие исчезли. Аналогичные трудности переживали залы на Варыньского, проспекте Соединенных Штатов, на Мокотове и в Старых Белянах. Люди переходили в большие сетевые клубы, где не было больших атлетов. Сташек и Пирошек совсем перестали приходить.

Площадь Спасителя оставалась одним из немногих мест в Варшаве, которое росло, но осторожно, словно боясь чего-то. Открылись винный магазин и бар. В «Карме» все так же сидели актеры и журналисты. Многие выходили наружу, чтобы поговорить. Переходили на другую сторону, под арки. В шутку давали Дорис банкноту, чтобы скопировать ее сто раз. Двое неудачливых художников, один в костюме, другой в толстовке, просидели целый день в баре «Корсо», выпивая и ругая весь мир. Каждые несколько часов выбирались в ксеро, чтобы восстановить силы и слегка подкатить к Дорис.

Ксеро стало модным. Люди рекомендовали друг другу это место. Информация о пункте и кофе появилась и на порталах. Сперва краткая, потом расширенная. Неожиданно для Дорис и к неприкрытой злости Сташека под арки начали заходить журналисты и кулинарные блогеры. Спрашивали, как ей пришла в голову такая мысль и как она делает такой кофе. Дорис рассказывала и объясняла – то, что можно было объяснить. Ее улыбающееся лицо появилось на страницах местных газет.

Не все были довольны ее присутствием. Хозяева местных заведений заметили, что перед ксеро собирается толпа и хлещет кофе задаром или за полцены. Оказалось, что на полцены тоже должны быть чеки. Вскоре к Дорис пришел мрачный инспектор в компании старого знакомого. Сказал, что дальше так продолжаться не может, однако старый знакомый отвел его в сторону и разъяснил, как будет лучше. Ушли и больше никогда не вернулись. Этим старым знакомым был Кратош.

Ремонт Центрального вокзала внезапно заглох, и люди бродили по частично заблокированным подземельям, переходили улицы напролом, сводя с ума водителей. Национальный стадион получил козырек от дождя. У дорог строили экраны, полные птиц. В этих коридорах машины разгонялись и бились друг о друга, а ветер врывался в скелет стройки на Магдаленке, неся воду и семена трав.

32

Сташек пришел в ксеро под вечер и не сумел попасть внутрь. Махал Дорис из-за спин других, но она не смогла его разглядеть. Стоял, кусая губы. Подождал до восьми, когда Дорис осталась одна перед закрытием, и сказал, что с него довольно. Он не будет ждать, как обычный клиент, чтобы войти внутрь. Дорис ответила, что он не маленький ребенок и, когда работала его фирма, людям тоже приходилось ждать, причем иногда бессмысленно.

– Хорошо, что я здесь, – добавила она. – Иначе мы пошли бы ко дну на пару.

Сташек ответил, что она бросила его в самый трудный момент и что теперь он должен в одиночку справляться с проблемами. Как знать, может быть, если бы Дорис осталась в фирме, дела пошли бы лучше. Девушка захлопнула крышку ксерокса и закрыла дверь.

– А кто ходил с тобой за Кратошем?

– Ни хрена из этого не вышло.

– Ты неблагодарный сукин сын.

Сташек напомнил ей о квартире. Она швырнула в него ключами, он еле уклонился. В дверь заглядывали поздние клиенты и жестами спрашивали, открыто ли еще.

33

Ни одно такси не согласилось приехать к Сташеку. Люди проводили его в трамвай, подсказали потом, где выйти. Он немного заблудился среди домов. Видел светлые и темные силуэты, видел немного мутного цвета. Прохожие казались призраками. Он сказал себе, что очень устал. Отдохнет, и все пройдет. Он нашел нужный подъезд. Вызвал лифт.

Мать молча впустила его внутрь. Подала табурет, чтобы он мог присесть и снять обувь. Потом он присел в комнате. На столе появился обед, словно всегда его ждал.

– Почему ты пришел без Дорис?

– У нас не получилось.

– Ты такой же, как твой отец. Не злись. Ты такой же, как он, в хорошем и в плохом. Отец был по-своему великим человеком. Я не умела до него достучаться, и мне казалось, что он меня не любит. Таких людей, как ты или он, не переделать. Я бы очень хотела просто положить тебя в кровать и ждать, пока ты поправишься. А твой отец именно так и говорил вслед людям: «У нас не получилось».

– Я еще могу все сделать лучше. Надо только привести себя в порядок, собраться. Слишком много всего развалилось, да, буквально в одну минуту.

– Нам нельзя было никогда уезжать из Рыкусмыку. Теперь-то я это знаю, но кто бы мог подумать. Сперва Варшава уничтожила меня и твоего папу. Потом отец притащил сюда тебя, и я знала, что все так закончится. Что однажды ты придешь, как пришел сегодня.

– Ты могла бы и остаться.

– Но ведь ты сказал, что никогда не вернешься! Даже на праздники, ни на что, никогда в жизни. Я думала, что ты шутишь. Но нет. Что мне оставалось делать? Я тоже хотела хоть что-то спасти. Мне казалось, что фирма рухнет и это я спасу, подниму на ноги твоего папу. Я и не думала, что он попросту умрет, а все обрушится на тебя. Скажи мне, ты не думал возвратиться в Рыкусмыку?

– Даже не знаю. Интересно, как там сейчас.

– Ничего не изменилось.

– Что мне делать, мама?

– Ты такой же, как отец. Он тоже был просто пареньком из Рыкусмыку. Забил себе голову мечтами. Попал в хорошее время, но не зашел бы так далеко, как ты. Отец не пережил бы никакого падения, и я иногда думаю, что он умер, чтобы не видеть того, что сейчас происходит. Я живу, потому что люблю себя терзать. Отец не спас бы Инвестбуд, и ты тоже не сможешь. Мне жаль, но это правда. Но можешь сделать кое-что другое. Верни Дорис.

Сташек все время ел. Ответил, что толку с этого будет мало, потому что Дорис сейчас самореализуется, делая один кофе за другим, и он, Сташек, уже совсем ей не нужен. Сказал, что у него нет денег.

– Есть много богатых, а она выбрала тебя. И снова мне вспоминается папа. Я задумывалась, почему я выдержала здесь это все. Иногда думаю, что, если бы он позвонил, я побежала бы к нему. Есть женщины, которым нужно унижение, – говорила так, будто эти слова подготовила давным-давно. – Мы уехали, чтобы что-то иметь, а у нас ничего нет. Мы все потеряли. У нас было свое место и свой дом, совсем не идеальный. Я хорошо знаю, что такое Рыкусмыку. Помню неразорвавшиеся снаряды в домах. И людскую зависть помню тоже. В Рыкусмыку окна были всегда не занавешены. Все знали все обо всех. Но это вдобавок было нашим. А теперь этого нет. То, что было важно, пропало за черным туманом.

Сташек щурил глаза. Хотел сказать, что тоже это так видит, но это была неправда. Видел только темный фон и тень матери посреди.

– Отец скучал по тебе и жалел, – сказал он внезапно.

– Но не пришел ко мне. Поэтому ты должен пойти к Дорис. Иногда мне кажется, что, если бы он сделал это, был бы жив.

34

Адвокат Пирошек сказал, что не одна, так другая, и предложил немного кокаина для расслабления сердца. Сташек отказался. Он любил выпить, но в кокаине скрывалось что-то беспокоящее, что-то такое, чего он не смог бы контролировать.

Он долго готовился к выходу. Все рубашки для него были слишком велики и слишком серы. Выбрал кожаную куртку и футболку Tommy Hilfinger. Подтянул ремнем слишком широкие штаны. Купил себе джинсы Abercrombie & Fitch, старые тут же выбросил.

Они начали в пивных, в забегаловке, где сидеть приходилось практически на полу, со стен смотрели золотистые боги, а бармен носил кепку и черные кольца в ушах. Люди подходили. Никто не обращал внимания на запрет курения. Адвокат Пирошек лучился юмором и добрыми советами. По его мнению, в офисе кровати не ставят и спать с секретаршей не лучшая идея. Сказал, что люди должны быть равными между собой, особенно в отношениях. Богатые должны трахаться с богатыми, а бедные с бедными, в халупе, обложенной навозом. Сташек признал его правоту. Теперь он был внизу, а Дорис наверху, и он хотел это изменить.

Они пили быстро, попеременно бурбон и шоты. Пирошек подошел к бару, разговорился с двумя девушками, одна из которых была тенью другой, с красными волосами и огромным золотым сердцем, висящим на шее. Через минуту кивнул Сташеку. Тот подошел, а троица у бара начала петь ему Happy Birthday. Он включился в игру. Пирошек сказал, что сейчас они выпьют за здоровье его друга, и они выпили.

Девушка с золотым сердцем расспрашивала Сташека, чем он занимается и как у него дела; он представил ей прошлое как настоящее. Даже рассказывал, как заработать на кризисе. Они все больше сближались, Сташек и кризис, Сташек и девушка с золотым сердцем. Он немного поспрашивал о ней. Ездила по миру и вот как раз заехала в Варшаву. Сташек сказал, что знает такие места, где понимают в езде. Смеялись все, но девушка с золотым сердцем меньше других. Сташек сказал, что тут стало жарко и душно и что можно пойти куда-нибудь в другое место, например к нему. Добавил, что не планирует ничего плохого и девушка с золотым сердцем будет у него в безопасности, ну разве что хотела бы опасности. Пирошек прервал его. Они поговорили еще минуту, и девушки ушли.

– Иногда трудно такое почувствовать, – сказал адвокат и предложил перейти к коммунистам.

В «Дивном Новом Мире» сели снаружи; их окружали молодые головы в капюшонах. За стеклом виднелся черный бар. В полумраке Сташеку приходилось щуриться, чтобы отличить женщин от мужчин. На этот раз девушек было три, из которых одна, с жемчужной сережкой в ухе, понравилась Сташеку больше других. Он любил девушек с татуировкой на предплечьях. Эта татуировка была черная, как жизнь. Жемчужная девушка охотно разговаривала с ним, особенно когда он рассказал о фирме и о том, как хороша жизнь. Адвокат Пирошек подкатывал к другой. Расслабленный Сташек рассказывал обо всем, кроме проблем. К полуночи они уже сидели в обнимку.

Спросил, что они будут пить, и пошел к бару. Как-то продрался между креслами. Заказал два двойных джека со льдом и две маргариты. Сам взял подносик. Переставлял ноги маленькими шагами. У дверей пошатнулся, за порогом споткнулся, но рухнул только на собственный столик, облив жемчужную девушку, ее подружку и адвоката Пирошека.

– Делать нечего, – сказал Пирошек, когда они более-менее привели себя в порядок. – Не можешь ходить, будешь танцевать.

Сташек не хотел спускаться в подземелье, но его заставили. Присел у самого края многоцветного танцующего света. Пил и представлял себе другую жизнь. Люди терлись друг о друга, бились бедрами. В конце концов адвокат Пирошек вытащил Сташека на паркет. И тут же исчез. Сташек остался в толпе один, и ноги сами его понесли. Выбрасывал из себя что-то, чего не умел назвать. Вокруг смешивались запахи пота и духов. Мокрые девушки появлялись из мрака в стробоскопических вспышках и исчезали обратно во мраке. Их губы были полными, и уж во всяком случае распутными. Сташек скорчился на полу. Над головами толпы увидел пару красных глаз, увитых клубами дыма, что изгибались, как рога. Другие танцующие пытались поднять Сташека, но он не дался. Ушел с танцпола на карачках. Напрасно звал Пирошека. Подхватил куртку и вышел, держась за поручень. Так и не узнал – потому что никто никогда этого не знает, – бык ли это на него смотрел или прожектора из кабинки диджея.

Записал сообщение Пирошеку на мобильный. Сказал, что имел его и такую дружбу. Нельзя оставлять никого в беде. Пошел через Варшаву. Большинство заведений уже закрылось. Сташек направился на площадь Трех Крестов, где гуляли до утра. На Иерусалимских наткнулся на одинокую девушку со светлыми волосами. Спросила, все ли в порядке. Разговорились, и на площадь Трех Крестов пошли уже вместе. Ему показалось, что люди в «Шпульке» смотрят на него странно. Видимо, он был очень пьян.

Заказал ей выпить, а себе еще одного джека. Через минуту уже держались за руки. Светловолосая позволила ему говорить, и у него развязался язык. Рассказывал о том, как работал для отца и никогда о себе и доброго слова не услышал. Даже когда отец был при смерти. Жаловался на людей, которые его уничтожают, хотя он сам всегда старался быть нормальным. Жаль, что не чаще, а больше всего жаль, что в трудные минуты мы забываем о вещах мимолетных, что приносят радость. Хорошая музыка, вечер с друзьями, такая вот ночь – у столика с незнакомкой. Он говорил.

Перегнулся через столик, чтобы ее поцеловать. Светловолосая поступила так же. Ее лицо оказалось рядом с его лицом. У него перехватило дыхание. Это была старая шлюха с обрывками кудрей, окружающих обвисшие щеки. Губы у нее были яростно-красными, длинная ночь размазала синеву под глазами. Все смеялись, в его голове или на самом деле. Только что прозрел, вот молодец! Встал, бросил пятьдесят злотых на стол и не оглядывался назад.

Лил дождь. Сташек шел вперед, набирал номер за номером и везде слышал, что такси нет. Говорил, что заплатит вдвое, втрое. Бесполезно. Попробовал нелегальных перевозчиков, что за полцены возили на машинах без знака такси. Никто не хотел приехать. Он уселся на ступеньках. Позволил себе мокнуть, пока не промерз до кости. Пошел на первый трамвай. Сразу же вернулся. Спрятался в подворотне и набрал номер Дорис.

35

В нем гнездилась лишь одна слеза. Росла, как желчный камень.

Очень темно.

Сташек решил, что упакует вещи сам. И сам отнесет в заказанный фургончик. Начнет заново.

Но сначала музыка. У всего, что человек создал, есть своя глубина. Для фильмов – это горизонт, для книг – слова. Музыка неизмерима, как космос: за гранью восприятия звезды распадаются и гаснут. Есть там и другие явления, таинственные и неназванные, больше, чем галактики. Музыка пророчит их существование, даже если это лишь дебютный диск группы «Кактус». Сташек на ощупь искал дорогу к музыкальному уголку, попал на кухню. Омыл лицо и двинулся дальше.

Включил колонки, усилитель и предусилитель, адаптер. Водил пальцем по конвертам с пластинками. Выбрал. Долго смотрел в черную обложку, пытаясь понять, что же на ней. Judas Priest. Хороший выбор, чтобы собирать вещи, сегодня уже никто так не играет, подумал он, люди сильно поглупели.

С первым звуком он вынул с полки следующую пластинку, обернул в пузырчатую пленку и вложил в коробку. Работа шла быстро. На адаптере вместо Judas Priest крутилась пластинка Дэвида Боуи, а Сташек делал вид, что все не так, что он не перепутал обложки, что еще что-то видит.

36

– Пойдем к другому врачу. Если будет нужно, поедем за границу. В крайнем случае я продам квартиру. Я ведь могу, правда?

– Можешь делать все, что только захочешь.

В этот день Сташек не встал с постели. Ощупывал собственное тело, проверяя, что потерял. Густая тьма выливалась из него, как из отравленной раны. На обмякшем предплечье почувствовал ладонь Дорис:

– Знаешь что, Стась? Я все понимаю, но перестал бы ты жалеть себя.

– Это пройдет. Моя болезнь. Пройдет. Я знаю, что делаю.

– Что у тебя пройдет, глупенький?

– Мне надо разобраться с фирмой. Тогда я начну что-нибудь новое. Смотри! Даже врач говорит, что со мной все в порядке. Глаза реагируют на свет! Проблема в голове.

– Поэтому мы поищем другого врача.

Она легла рядом с ним, наступила минута тишины.

– Как я выгляжу?

– Волосы у тебя отросли, глупенький мой. А выглядишь хорошо. Мне нравится, когда ты стройнее.

Он дотронулся до собственного бедра. Большой кусок кожи свисал свободно. Он привлек Дорис к себе.

– Как ты думаешь, я мог бы запатентовать диету? Худей со Сташеком? Тебе надо потерять все, начиная со зрения, и килограммы полетят, как на автогонке. – Взял ее лицо в ладони. – Я уже понимаю, почему это происходит. Я уже вспомнил, что сделал когда-то.

37

Сташек несколько раз набирал номер Пирошека. Отзывался автоответчик. Он выждал час и позвонил с телефона Дорис. Друг повесил трубку, лишь только Сташек произнес первое слово виноватым голосом.

– Что же, видимо, вот такой он нашел способ завершить дружбу, – сказал он и начал заносить пачки бумаги. Делал маленькие шажки и с трудом обходил препятствия. Не разрешил себе помочь. Прополз под прилавком. Люди заказывали кофе над его спиной.

Он предложил Дорис отдохнуть. Она могла бы выйти на пару часов, а он за нее побудет на работе. Дорис ответила, что это, к несчастью, невозможно.

Поехал в супермаркет, вышел из трамвая за людьми и шел, касаясь машин. Его залил свет. Он нашел полку с кофе и просил кого-нибудь помочь ему выбрать. Ему нравилось, что кто-то обращает на него внимание. Купил еще бутылку вина и еды на вечер. Заплатил картой Дорис. Перед магазином переложил все в рюкзак и поехал обратно на Маршалковскую.

Вечером, когда клиентов стало меньше, начал убираться. Взял моющую жидкость и рулон бумажных полотенец. Оттирал прилавок шаг за шагом, не забывая об углах и пуча при этом глаза. Щекой почти касался прилавка. Дорис попросила его прекратить. Не послушался. Сказал, что это ее ксеро, но даже она со всем этим одна не справится. Тон его голоса заставил Дорис замолчать и улыбнуться. Когда закончил, вымыл пол и вычистил кофеварку. Мокрым пальцем протирал места, куда не мог дотянуться тряпкой.

Они вместе закрыли заведение и вместе пошли в ночь, а Дорис вела его через Варшаву осторожно и с любовью, так, чтобы с ним не случилось плохого.

38

Ей пришлось привести его к себе. Подставила груди для поцелуя, а Сташек сомкнул губы на одной из них и чувствовал, как сосок твердеет у него под языком. Она ласкала его тело так, чтобы он забыл о том, как оно изменилось, а когда он был готов, сама скользнула под него, хватаясь одновременно за его худую шею. Позволила ему кончить так, как он любил. Потом оба они не могли уснуть. Лежали рядом, одна в полумраке, другой в темноте.

– Не думай про завтра, – сказала она.

– Обычно я все же думаю о том, что будет.

– А ты не думай. Если бы я думала, знаешь, что бы с нами было? Если бы я так подумала рассудительно?

– Ты всегда была рассудительной.

– Нет, никогда.

– Ты обо мне говоришь?

– Да.

– А что во мне безрассудного?

– Не знаю. Ты рассудительный. Но быть с тобой – это было безрассудно. Иногда мне так кажется. Я очень рада, что выдержала и что мы сейчас здесь. Несмотря ни на что.

Она ласкала его закрытые глаза. Сташек попытался перевести в шутку то, что только что услышал.

– Что же плохого в том, чтобы быть рассудительным?

– Ничего. Тебе никогда не приходило в голову, что мы оба искали унижения? Хотели плохо себя чувствовать? Я точно хотела.

– Я не думал об этом. Не с этой точки зрения. Ну, то есть я понимаю, что не каждый должен быть со мной счастливым. Только посмотри, я остался один. Только ты.

– Ты должен был всем все доказывать.

– Нет. Я просто делал свое дело.

– А я так думаю, что когда-то, еще совсем недавно, сошла бы с ума без прошлого тебя.

– Я и не знал, что был прошлый я.

– Я прошу прощения. Ты мягкий сейчас, и иногда меня это бесит. Но тогда, эх, тогда… встреть я кого-то, кто принимает меня вот так запросто, кто не злится и не требует, кто не бесится, то боялась бы, только и всего. Считала бы, что в этом есть какой-то подвох. А потом все изменилось. И я изменилась.

– Откуда бы мне было знать, что это ксеро выстрелит?

– Ксеро было самой маленькой, самой мелкой идеей, что пришла мне в голову. Я хотела, чтоб оно не выстрелило. Потому что если б я не справилась даже с такой мелочью, то уже знала бы, где мое место. А сейчас я опять не знаю. Но это и хорошо.

– Я знаю.

– Ты пойдешь к врачу. Мы пойдем ко всем врачам, какие только есть. А теперь спи.

Он прикрыл веки, Дорис повернулась на бок. Вскоре ее дыхание успокоилось. Сташек остался с рукой, заключенной в ее объятии. Он абсолютно не хотел спать. Мог бы прямо сейчас выбежать в город и визжать. И ему очень этого хотелось. Но он лежал спокойно, а тучи сгущались над ним медленно и упорно, как предвестие всего, что приходит и что неумолимо.

39

Он сел в такси и заказал поездку к зданию суда. Приложил щеку к теплому стеклу. Машину бросало.

– Вы ведь жили когда-то на Международной, верно? Я возил вас на Гоцлав. Позвольте мне сказать вам, что вы сильно изменились, – сказал таксист.

Сташек не ответил. На ощупь искал ручку двери, чтобы выйти на ходу.

– Мой брат незрячий от рождения. Вы думаете, что так лучше? Он сказал мне, что Бог каждому дает крест по его силам. Бог суров, но справедлив. Иисус падал трижды, но все же дошел на Голгофу. Если б ему достался крест потяжелее, хрен бы нам был, а не Спасение.

Сташек ждал, когда они остановятся на светофоре. Тогда выскочит.

– Было бы очень плохо, если бы Бог нас не испытывал. Люди не мудры, когда клянут его за это. Не понимают, что если бы он нас не испытывал, то мы испытывали бы друг друга сами. Я вас. Вы меня. Но у нас нет божественной умеренности. Человек накладывал бы на другого слишком тяжелый крест. И чем бы это все закончилось? Именно, в конце концов каждый испытывал бы сам себя. А то, что человек может сделать самому себе, превосходит человеческое понимание. Человеческое понимание! Вот это я сказанул. Ну все, мы приехали.

Машина въехала на тротуар. Сташек вынул потные ладони, что сжимал между колен. Отдал деньги, вышел. Из глубины доносился голос таксиста, все ли в порядке, может, нужно что-то еще.

Его голос был голосом Кратоша.

40

Адвокат Пирошек сказал Сташеку, что в зале суда кроме них сидит Юзек Циста, пара фраеров и управляющий. Вел себя так, будто между ними не было ссоры. Описал их выражения лиц и добавил, что дело верное. Сташек сидел в темноте. Вошла судья.

– Страсти господни, ну у нее и зоб, – вырвалось у Пирошека. Сташек щурил глаза, пытаясь увидеть хотя бы абрис силуэта. Слышал шелест бумаг. Адвокат спросил, может ли его клиент сидеть. Судья выразила согласие голосом Кратоша и открыла заседание.

Сообщила об иске на банкротство в количестве одной штуки. Сташек зарыдал, что не может этого потерять. С заднего ряда послышался никотиновый вздох Юзека Цисты.

Управляющий взял конверт и начал читать. Рыночная стоимость предприятия, оцененного с имущественной стороны методом скорректированных активов нетто, составляла пять миллионов триста сорок три тысячи двести девяносто пять злотых. Назвал правовые принципы оценки и описал сферу деятельности. Кашлянул, проглотил таблетку Halls. Голосом Кратоша начал перечислять: производство продукции из пластмасс для строительства. Производство строительной керамики. И так далее и так далее. Сташек умолял Пирошека, чтобы тот как-то это прервал. Хотел знать, за что ему все это. Управляющий-Кратош перешел к конкретике.

– …хозяйственное помещение на улице Дарловской в Варшаве. Недвижимость на улице Кохановского, семнадцать, в Кракове…

Сташек встал и крикнул:

– Хватит! Этот человек является стороной в споре! Он купил у меня квартиру! И стал управляющим?! А что высокому суду с этого перепало, а! А!

Напрасно Пирошек его останавливал, а Кратош-судья призывала к порядку. Сташек приказал, чтобы все ему показались.

– Я все знаю! Все! Я заботился о клиентах! Мои рабочие хорошо зарабатывали! Я хотел строить дома. А вы ждали, пока я поскользнусь! Ты, сукин сын, ходил за мной. Двадцать звонков каждый день. Покажитесь, или я вас всех поубиваю! Зачем вы забрали у меня глаза?

Наступившую тишину прервал только Циста-Кратош.

– Ой, коллега, что-то вы с горилкой перебрали…

Но Сташек уже этого не слышал. Бежал по коридору, а темнота галопировала перед ним и раздирала ему рот.

41

Сташек поехал в Магдаленку автобусом. Шел дождь, и он не мог найти стройплощадку, раньше принадлежавшую ему, пока не сообразил, что ее оградили новым желтым забором, возле которого стояла будка охранника. Что-то это Сташеку напомнило.

Он обошел забор вокруг, в напрасных поисках входа. Постучался в будку, а когда охранник открыл ему, Сташек увидел лишь плечистый силуэт в военной куртке. Сказал, что он бывший хозяин стройки, имущество продано с торгов, а он хочет попасть внутрь, хотя бы на минутку, кое-что там оставил, пусть даже всего лишь воспоминания. Охранник отказал. Его голос доносился словно из-за толстой стены. Сташек достал сотню, не помогло. Ушел лишь тогда, когда услышал о полиции. Бормотал что-то о сукиных детях. Угрожал, что всех поубивает.

Вышел на улицу и повернул к стройплощадке, шел так, чтобы охранник его не видел. За поворотом, там, где стояли только что сданные жильцам дома, прислонился к ограде, а потом сполз на мокрую траву. Просил и умолял, но земля упорно молчала. Не принадлежала ему больше. Кто бы сейчас ей ни владел, оставил ее тепло для себя.

42

Он шел на слух. Прохожие расступались перед ним, так же как и мрак – иногда темный фон словно раздергивался, открывая затуманенный тротуар, призраков и мигающие фары.

– Как попасть на Маршалковскую? – спросил у кого-то на переходе. Кратош ответил:

– Да возьмите такси. Может, вам вызвать?

Он побежал через улицу. Машины тормозили с визгом, смеялись гудки.

43

Кратоши звучали в звонках сотовых телефонов и разговаривали у столиков кафе на площади Спасителя. Признавались друг другу в любви, договаривались на потрахушки, а Сташек метал в их сторону пивные кружки. Потом сбегал, преследуемый Кратош-угрозами и Кратош-проклятиями.

Ступени перед входом в пункт ксеро встретили его прохладой. Он уселся на ступеньку. Думал, что ему сказать Дорис. Он не сдался в суде и был этому рад. Сказал им. Однако боялся перешагнуть порог. Его охватил страх, что как только откроет рот, зазвучит голос Кратоша. Он потерял дом, глаза и мускулатуру. Может потерять и себя.

Люди приходили, видели его и уходили. Убей их, подумал он. Вернешь зрение. Не останавливайся перед жестокостью. Иначе твой поступок окажется напрасным. Не лучше ли дать пример? Если ты их убьешь, друг никогда не предаст друга, исчезнут продажные судьишки и ни один банк не выбросит человека на улицу. Именно так и будет. Только убей их.

Дверь открылась.

– Заходи, – сказала Дорис-Кратош. – Боже великий, ты знаешь, как ты выглядишь?

– Откуда мне знать, сукин ты сын? Это ты тоже у меня заберешь? Как ты сюда вошел? Где Дорис?

Мелькнула тень гиганта. Сташек размахнулся, удар пришелся в пустоту. Метнул телефон. Сказал, что терять ему нечего. Они только начинают. Какой-то клиент бросился на него. Он получил удар в живот. Оказался на улице, дверь захлопнулась. Он дергал ручку, грозил, сыпал проклятиями. С другой стороны доносился плач. Сташек не знал, что Кратош умеет так плакать.

44

В центре в тот день было оживленно. Несколько выпивших молодых людей зашли в Клуб Черногории на Натолиньской. Сразу поднялись на второй этаж, откуда начали доноситься крики. Вопли эти еще усилились, когда стройная симпатичная официантка пошла спросить у гостей, что они закажут. Заказали пиво, потом еще, и сообщили, чего на самом деле ожидают. Официантка вспыхнула и сбежала в подсобку. Сказала, что сегодня она больше не обслуживает. Трое клиентов постарше отложили шахматы, сигареты и рюмки, а драку, которая произошла потом, никто бы не назвал равной. Молодые валялись на тротуаре и обещали, что еще сюда вернутся. Обязательно вернитесь, сказал один из мужчин постарше и направился на свое место, под щиток с информацией о том, что Косово всегда будет принадлежать Сербии.

Из дома на Литовской появилась пара влюбленных. Они держались за руки, но отклеились друг от друга, лишь только вышли на Маршалковскую, словно обручальное кольцо на пальце мужчины вдруг начало обжигать. Мужчина нес спортивную сумку. Хотел заказать сто страниц у Дорис. Та рыдала за закрытой дверью и не хотела открывать. Пара уселась на площади Спасителя под открытым небом, рядом и далеко друг от друга. Мужчина непрерывно что-то говорил, она молчала. Следила взглядом за Сташеком, который словно слепец бегал между машин и кричал. Напротив старый актер заказывал соточку. Цветочница несла ведро с водой, на балконе выше курили. Пассажиры прислонялись усталыми щеками к грязному стеклу трамвая номер четыре.

На улицу выбежали собаки. Выли, лаяли друг на друга и нюхали друг у друга под хвостом, а хозяева пробовали их растащить или, напротив, стояли спокойно, ожидая неведомо чего. Когда появился Сташек, попытались собрать своих питомцев, чтобы те его не покусали. Некоторым удалось. Таксист, который едва его не задавил, выскочил из машины и внезапно остановился. Качая головой, достал телефон. Нацелил камеру на бегущего Сташека и передумал снимать.

Сташек бежал вперед, не зная куда. К нему вернулись силы. Спотыкался о прохожих, о бордюры. Ему казалось, что люди вокруг в ответе за зло, которое он претерпел.

Раскинул руки. Чувствовал, как – подобно Кратошу – растет выше домов, мог бы взлететь, если б только захотел. Он взовьется над непроницаемой тьмой и мрачными существами, что охотятся в ней.

Он ускорился еще. Ударился о столб и бампер, упал и пополз по мокрому асфальту. Отталкивал протянутые руки и проклинал всех доброжелателей. Рука его замерла на двери автомобиля. Та открылась легко. Он вполз на заднее сиденье. Прижимал руки к животу и рыдал. Не почувствовал даже, когда автомобиль тронулся.

– Ну надо же, это снова вы. Куда на этот раз?

Сташек касался своего тела. Не смог нащупать ни единой кости.

– Далеко.

Глава восьмая

1

В ТОТ ЖЕ САМЫЙ ДЕНЬ я закрасил кровь на стенах. В отличие от Теклы, я сперва собрал мебель в середину комнаты. Кое-как прикрыл ее пленкой. Разделся догола и наждачной бумагой стирал ржавые пятна, которые долго не хотели исчезать и расплывались, будто злобная улыбка. Текла оставила немного краски и засохший валик. Я тер им шаг за шагом, все сильнее, пока не треснула деревянная ручка, на которой я укрепил пластиковую насадку. Заканчивал я уже без нее, одним только валиком. Сел на мокрый пол. Мягкий и смешной член мой покрывали зеленые пятна. Я думал о своей жене и о Владиславе. Испугался, что старуха причинит мне зло, и уснул, полный страха.

Проснулся я, когда солнце все еще стояло высоко. Из-под сохнущей краски пробивались коричневые улыбки. Кто-то другой их, может, и не заметил бы, но я видел. Я закрасил их снова. Они не хотели исчезать. Злобные уголки губ сделались даже четче.

– Ах, так вот в этом дело? – спросил я. – Вы этого хотите?

Я затряс поднятой ступней. Смотрите, моя нога танцует! Текла-кукла!

Среди растущего скрежета я схватил ведро и плеснул из него на стену. Крутанулся вокруг собственной оси и снова размахнулся, все время подергивая ногой. Так оно и продолжалось, пока у меня не потемнело в глазах, а ведро не опустело. Пролетело через комнату, я упал одновременно с ним. Не хватало мне лба Теклы.

Я сжимал свою голову, пока ко мне не вернулось зрение. Следы крови исчезли. Теперь надо мной смеялась мокрая краска. Ничего, сказал я себе. Подожду, пока этот смех высохнет.

2

Найденная легенда о счастливой земле принесла разочарование. Вильчур прямо сказал, что это дубы смоленые, бред и глупости.

Давным-давно, когда Рыкусмыку еще назывался Вайсенштадтом, жили два брата. Князь Генрих служил миру, а князь Отто – Богу.

Генрих в пятилетнем возрасте свалил взрослого кабана, а вскоре после этого задушил водяного дракона, что охотился в Бжанке, и сделал себе шлем из головы, покрытой черной чешуей. В десять лет напоминал взрослого мужчину и вскоре вырос так сильно, что прославился как великан. Браслеты своей жены использовал как перстни, двуручный меч служил ему кинжалом, а поскольку ни один конь не мог его поднять, ездил на черном быке, с боками, израненными шпорами. В Вайсенштадте царила нищета, и Генрих устраивал кровавые набеги на соседей. Не боялся смерти и голыми руками давил головы врагов. Никому не доверял и никого не любил, за исключением брата.

Отто же, умерщвлявший плоть, с детства обращался в компании святых. Ночью у его постели садились Бонавентура, Иосиф, Христофор и Мария, шепча ему тайны того и этого света. Мылся он только в воде после купания монахинь, на шею повесил себе большой железный крест, а спина его почернела от бичеваний. Каждое воскресенье возглашал он выходящим из церкви, чтобы отбросили грешные привычки. Потом катался по земле и молил бога, чтоб тот избавил Вайсенштадт от нищеты. Жил в раскопанной могиле. Говорили, что Генрих посещал там Оттона и исповедовался ему в своих дурных поступках.

Братья жили в согласии до тех пор, пока Отто не объявил, что откликнется на призыв короля Кипра и отправится отбивать Александрию из рук мамелюков. Генрих отреагировал по-своему и закрыл брата в камере. Однако ночью явился святой Бонавентура вместе со святыми Христофором и Иосифом, а также Пресвятой Девой, и набожный князь босиком отправился на юг. Генрих напрасно рассылал людей в погоню. Корни деревьев смыкались над спящим Оттоном, зарастали тропинки, по которым он шествовал.

Александрия сгорела, жителей вырезали, красное зарево легло на беспокойную гладь Средиземного моря. Отто вернулся через пять лет в компании смуглых воинов. Двенадцать коней тянули воз с большим железным ящиком, а сам он ступал впереди, неся обнаженный меч. Братья пали друг другу в объятия. Генрих спросил о содержимом ящика, и Отто объявил, что вскоре изгонит нужду из Вайсенштадта. Во время своего похода он напал на источник счастливой земли. Победил ее стражей и забрал ее, а затем сжег языческий храм.

Отто больше не спал в могиле, власяницу сменил на пурпурную мантию, велел снять кресты в своих покоях, а монахинь прогнал. На приветственном пиру обменивался с братом поцелуями. Когда все уснули, Отто с Генрихом спустили на тросах ящик в глубь подземелий и спустились следом сами. Посеянная земля принесла городу счастье. С той поры леса наполнились дичью, в воде заплескались жирные рыбы, а в колосьях жита стали попадаться золотые самородки. Вот только Генрих всего этого не дождался, потому что Оттон вернулся из подземелий один.

3

– Почему они так живут? – Вильчур смотрел на рынок через окно нашего офиса.

Я ответил, что, по-моему, живут они обычно. Дети ели вафли и ездили кругами на велосипедах перед ратушей. Женщины обнажали пухлые руки, под арками пили пиво из банок. Герман стерег свое хозяйство. Вильчур заметил, что обычная жизнь – это не жизнь вовсе, и спросил, не обратил ли я внимания на что-нибудь особенное. Нет.

– Вот видишь. А ведь здесь все сгорблены. Отсюда, сверху, мы должны видеть головы. А видим только загривки. Ты действительно этого не заметил? Вот именно. Я когда-то думал, что каждый хочет поднять голову, только не знает как. Но сейчас я уже знаю, что все совсем наоборот. Каждый хочет смотреть себе под ноги и ни на сантиметр выше. Боюсь я, старый.

Я не знал, что ответить. Вильчур присел на подоконник и сказал, что Кроньчак таскается за ним и мутит.

– Но что он тебе может сделать?

– В этой стране всегда что-нибудь да найдется. Хватит и того, что меня замедлят. Думаешь, у меня других дел нет? Ну и вдобавок ты же знаешь, что за полицейский этот Кроньчак. Сперва стреляет, потом расспрашивает.

– Преувеличиваешь. Это всего лишь старый мент.

– Нет, это тип, который убил собственных детей. Подумай о нем в таком ключе, это тебе кое-что объяснит. Говорили же мне – не возвращаться в Польшу. Думаешь, в Швеции нет маленьких городков? Боюсь, придется мне с этим что-то сделать.

– Ну, не убьешь же ты его.

– Вот в том-то вся и проблема, что действительно нет. Расскажи лучше, как там на твоем фронте. Эй, не смотри так, у нас же договор, так или не так?

К Герману подошел Габлочяж. Они сидели рядом, похожие на двух старых лысых крыс, что нашли приют от дождя. Несмело поднимали головы и шептались друг с другом. Я рассказал Вильчуру о счастливой земле и о том, что Текла была лишь одной из многих таких девушек. Я боялся, что мой друг рассмеется, но ничего подобного не случилось. Он вертел в руках дырокол, словно хотел метнуть его в голову Герману или Габлочяжу. Признал, что то, что я говорю, звучит довольно фантастично, но как знать, в легендах всегда есть доля правды.

– Я так-то не дурак, – сказал он. – Я и сам всякого наслушался, пока стоял у Дызя. Факты такие, что в Рыку творятся странные вещи в количестве, взять хотя бы только твою жену или тот детский сад, что похоронил Кроньчак. Людям надо как-то это уложить в голове, вот они и выдумывают что угодно. Тебе так не кажется?

На какое-то мгновение мне захотелось рассказать ему про быка, Тромбека, скрежет и все остальное. Я даже представил себе, какое облегчение это бы мне принесло. Вильчур пихнул меня и предложил куда-нибудь отсюда пойти.

– Покажу тебе свое место. А потом кое-что расскажу.

Внизу Габлочяж и Герман сцепились. Барахло раскатилось по рынку. Дрались, как женщины, вцепляясь друг другу в волосы и царапая красные лица. Желали друг другу смерти. Растащил их Кроньчак.

4

Пястовская башня стояла закрытой, сколько я себя помнил. Вильчур поковырялся в замке, и мы вошли внутрь. О стены опиралась прогнившая древесина, а лестницы вели как вверх, так и вниз. Вильчур вынул зажигалку.

– Будто бы там гитлеровские туннели, схроны, все такое, – объяснил он. – Нормальный подземный Рыкусмыку, будто одного наверху недостаточно. Мне всегда было стремно это проверять. А тебе? Вот то-то же. Ну, пошли тогда наверх.

Извилистая лестница вела в круглый зал наверху башни. Я наступал на старые птичьи гнезда. С писком разбегались крысы. Мы сели друг напротив друга на широком каменном парапете. Вильчур начал:

– Сюда я приходил, когда все доставало. Приют, глупые бабы, дебилы дружки. Садился и представлял себе, что умею видеть сквозь стены. И вот смотрел на тебя, смотрел на телок, как они раздеваются. Будто я сисек не видал, ну. Идиотство какое-то.

Дома, что были видны отсюда под острым углом, казалось, налегают друг на друга. К крышам приросли старые голубятни. Я заглядывал в чужие окна.

Я давал себе зарок сюда больше не возвращаться, – говорил Вильчур. – Незачем было. А потом представлял себе, как приезжаю на уик-энд и сорю деньгами, только для того, чтоб эти хуеплеты увидели, как мне повезло. Ну и что из этого вышло? Я приехал как слуга, и вот тебе и пожалуйста. Хотел магии, ну так на тебе.

Я пытался передвинуться так, чтобы заслонить ему вид. Стена была холодной. Вильчур рассказывал:

– Это дурное место, Шимек. Здесь умирают женщины и дети. Не знаю почему, но иногда я верю, что это Рыку их убивает. Вот просто так. Город как вампир. Это слегка безумно. Поэтому люди придумывают всякое, чтобы с этим примириться. Треп о князьях как-то менее пугает, чем все эти бессмысленные жертвы, трупы. Эти люди могли бы жить, но они мертвы. Понимаешь, что я хочу сказать? Эй, не высовывайся так.

– Я сижу тут всю свою жизнь и ни с кем поговорить не могу. С тех пор как вы все выехали, блин, ни с кем, – сказал я и тут же попросил Вильчура поменяться со мной местами, дескать, хочу посмотреть на город. Он буркнул свое обычное «как хочешь».

– Я себя убедил в том, что если не вернусь сюда, то умру. Вот тебе и пример, загрузился на пять с плюсом. Рыкусмыку или смерть, блинский блин, понимаешь? Бежишь отсюда, ненавидишь и потом возвращаешься с поджатым хвостом. Вот именно это я хотел тебе сказать. Что с нами сделал этот город? Каждый сюда вернется, раньше или позже: или жизнь у него не сложится, или почувствует свою вину. Ты хотел получить проклятие, ну вот оно. Другого не будет.

С нового места я видел замковую башню, а ближе двор на Старомейской и мое собственное окно с фрагментом развороченной комнаты и стеной, заляпанной краской. Я надеялся, что Вильчур этого не заметил. Он был умным парнем. Такие видят больше, чем мы.

5

Кроньчак пришел в офис фонда и сказал, что подозревает преступление. Начал осматриваться, копался в ящиках стола. Я спросил его, о каком преступлении речь. Он ткнул в меня костлявым пальцем:

– Я думал, это ты мне скажешь.

Голова у него была гладкой, как стеклянный шар, по ней можно было предсказывать несчастья. Бессонный всегда узнает бессонного, но не остановит его. Я подпирал стену, а Кроньчак перетряхивал ящики, совал нос в папки и просматривал файлы в компьютере. Я сообразил, что он ничего в этом не понимает. Просто спускал пар.

– Пора уже определиться, на чьей ты стороне, дорогой коллега, – сказал он. – Напоминаю тебе, что у тебя никого нет. Вильчур приехал. Когда-нибудь уедет. Ты действительно думаешь, что можешь на него рассчитывать?

– А вы, случайно, не были у моей жены? Видели, какая красивая могила?

Кроньчак покрутился еще пару минут и молча ушел. Близ замка я рассказал об этом Вильчуру. Он ответил, что это хорошо, у мужика нервы сдают. Скоро он запутается в собственных ногах и свалится. У таких всегда ноги путаются, добавил он, потому что считают себя умными, но таковыми не являются.

6

В последний день августа я отправился на могилы. Рыкусмыку был полон предзнаменований.

На рынке стоял огромный надувной лабиринт с разноцветными сегментами, в него ныряли дети. Иногда не хотели выходить, и родителям приходилось лезть за ними. В то утро светловолосый мальчик – тот самый, чей отец приезжал издалека, – выскочил в слезах из пастельного коридора. Кричал, что встретил привидение. Привидение оказалось старым Германом, который заснул пьяным и проснулся в дурном настроении.

Теклу накрывал курган цветов и разноцветного стекла, полного огня, так, что не нашлось места для моей лампадки. Я зажег ее рядом и смотрел, как легкий ветер осторожно ерошит чуб пламени. Примерно в это же самое время водитель фургончика с валбжихской бойни слишком круто вошел в поворот и протаранил крикливый щит с рекламой солярия на углу Легницкой и Пилсудского. Ни с кем ничего не случилось, но Легницкую засыпали коровьи копыта. Псы тотчас растащили их по городку.

Я пошел между детских могил. Большая часть табличек была выполнена одним и тем же гравером, в чем не было ничего странного. Вдоль кладбищенской стены шел ряд деревянных крестов. Те, что слева, успели состариться и стать трухлявыми, последний казался новым. По траурной ленте шла надпись: «Спокойной ночи, сынок». Я сел и смотрел. Между деревьями гонялись друг за другом белки.

На Монастырской, возле детского сада «Прымусек», обвалилась стена дома, давно предназначенного под снос. Обнажилась арматура в форме буквы V – или рогов. В больницу попала сорокасемилетняя шведка со сломанным носом и следами побоев на спортивном теле. Нашли ее в парке на рассвете, голую и без сознания. Придя в себя, отказалась от дачи показаний и просила выпустить ее как можно скорее. Вернется в Стокгольм, там ей обеспечен хороший уход.

Я вынул список умерших, сделанный в библиотеке, и поискал их могилы. Нашлась приблизительно половина, все до единой заросшие, одинокие и темные, словно о них сознательно старались забыть. Я пошел дальше, чтобы присмотреться к немецким памятникам. Тем временем по Бжанке поплыл труп Габлочяжа. Показался из-за поворота со стороны Вроцлава, заинтересовал детей и разогнал взрослых. Габлочяж плыл лицом вверх, брюки у него были расстегнуты, а руки широко раскинуты, словно он хотел обнять солнце.

Полицейские и пожарные были заняты тем, что гоняли псов с копытами в пасти, и Габлочяж проплыл через весь Рыкусмыку, сопровождаемый плачем и криками. В конце концов застрял в зарослях, под лопухами.

7

Говорили, что Габлочяж нарезался до бессознательного состояния, его даже видели в боулинге с рюмкой. По дороге домой решил облегчиться, перешел ограждение и хотел пописать в Бжанку. Берег крутой и скользкий. Габлочяж утонул. Оказалось, что все в Рыкусмыку очень его любили.

Я не знаток людей. Никогда никуда не уезжал и не люблю разговаривать. Я знал, что Габлочяж не пил, но это могло измениться. Однако те, кто возвращался от Дызя, писали под стеной, около сторожки, о чем Габлочяж знал лучше любого другого. Я припомнил, что мы должны были повстречаться. Ну что же, когда-нибудь и я поплыву.

Сторожка стояла закрытой. Но у меня все еще были ключи. Я рассчитывал, что найду там хотя бы книги и заметки покойного, но все было вынесено. Телевизор исчез, вместо газет лежал планшет, который мне не удалось включить. Все стало слишком белым. Я уселся в новом черном кресле и присмотрелся к работникам, что воздвигали вокруг замка строительные леса со стороны Бжанки. Я вспоминал Габлочяжа и пришел к выводу, что, строго говоря, ничего о нем не знаю. Вильчур заглянул и сказал, чтобы я не переживал.

Он хотел сходить пропустить по рюмочке.

Вечером снова пошел дождь. Я вернулся домой и уселся у смеющейся стены. В углах собирались плачущие тени. Окна замка вспыхивали белым светом, к чему я уже успел привыкнуть. Я поискал бы шторы, если б не был таким уставшим. Встал у окна, приложил палец к трещинке в стекле, и на мгновение мне показалось, что внизу я вижу Габлочяжа, наклоняющегося за очередным камушком. Он повторял: «Помни, как вы танцевали! Не смей этого забыть!»

Он говорил не про смерть Теклы, а про дискотеку в боулинге.

8

Во сне я проснулся среди огромного свечения. В комнату вошла моя мама в платье до середины бедер. Лицо ее было яростным и прекрасным, а я не мог пошевелиться. Везде стояли свечи. Мама зажгла первую, прикрывая огонек в ладони. Потемнело. Мама ходила от свечи к свече, зажигая на фитилях танцующие тени.

Наступил полумрак, потом полная ночь, хоть глаз выколи. Я не слышал ее шагов, но чувствовал тепло, бьющее от ее тела, и дрожь пола. Она выросла передо мной. Схватила за виски. Это была Текла.

– Ну и что ты теперь с этим сделаешь?

9

Я бы хотел быть невидимым. Недружелюбные взгляды упали на меня, лишь только я вошел в боулинг, и тут же разлетелись, как вспугнутые птицы. Женщины пили кофе из высоких стаканов, мужчины пиво. Ели мороженое и кексы. На двух дорожках бесилась банда подростков.

Я заказал тоник и спросил бармена, оставил ли что-нибудь для меня Габлочяж. Услышал, что Кроньчак уже записал показания, так что, собственно, говорить уже не о чем. Габлочяж посидел чуть-чуть и пошел. Он был пьяным? Неизвестно. Указал мне на его столик. Я сел между приличными людьми. Они разговаривали о страшных ценах на учебники и о том, что автобус сейчас дает кругаля по деревушкам, чтобы собрать побольше пассажиров. Под столешницей я ничего не нашел. Я бродил по боулингу, а гости начали говорить медленнее и громче.

Над писсуаром по-прежнему висела реклама средства для потенции – с мужчиной в набухших штанах, рогатой пряжкой от пояса и подписью «БЫКУЕМ!». Кто-то недавно откручивал шурупы. Видимо, Габлочяжа в час смерти посетило чувство юмора. Я вынул ключи, выбрал самый маленький и приступил к откручиванию. Кто-то ломился в дверь и кричал, что это не врачебный кабинет, ни – тем более – читальный зал. Я нашел большой серый конверт, приклеенный сзади к рекламе, и файлик в этом конверте. Открыл дверь.

Мужчина в бежевом кардигане тут же перестал кричать. Поднял руку, словно пытаясь защититься, сделал шаг назад и ударился головой об автомат с презервативами. Я обогнул его. Уселся перед боулингом и начал читать.

Глава девятая

1

НА КОРОЛЕВСКОЙ стояла длинная пробка из новых трамваев. Нанесенные на окна изображения счастливых девушек с мобильными телефонами заслоняли лица нервничающих пассажиров. Некоторые из самых нервных пытались открыть двери. На другой стороне улицы полицейские курили близ своего участка и равнодушно смотрели перед собой. Под ритм сонного тиканья светофоров трамваи подъезжали к остановке, и народ выскакивал на островок. Люди смотрели в экраны читалок и смартфонов, натыкались друг на друга, двое контролеров дрались с парнишкой в куртке моро. Еще кто-то сфотографировал их и бросился бежать, перепрыгнул через цепное ограждение и помчался в сторону парка, откуда доносился лай собак.

Над Вислой студентки младших курсов ежились от холода. В обтягивающих белых рубашках с погончиками, голубых коротких юбочках и бескозырках, они соблазняли прохожих совершить речную прогулку до Тыньца и Зоопарка. Дети рвались туда, родители объясняли, что еще рано, еще вода не успела прогреться и к тому же они вышли лишь на короткую прогулку. Раздавался рев, и если он приносил желаемые результаты, то жилистые капитаны пускали возбужденных детишек на палубу своих лодчонок, ждали, пока девушки подгонят побольше клиентов, и тогда запускали мотор. По дороге рассказывали одни и те же байки о прибрежных домах, драконах и римском папе. В пролетах мостов торчали ветки, гнилые и высохшие, принесенные сюда паводком.

На башню костела у Подгурского рынка поднимали белую фигуру очередного святого. Его белизна была несколько иной, более светлой, чем белизна остальных святых, расставленных могучим кольцом под крутой крышей. Все полагали, что городская пыль и дыхание верующих вскоре добавят серости и ему. На башне все еще оставалось свободное место – закругленная ниша из красного кирпича ожидала своего будущего жильца с нимбом. Рядом мальчишки взбирались по скале, их старшие братья курили косяк где-то в зарослях парка и вливали водку в банки с энергетиком. Молодежь играла в футбол и бадминтон, а ветер подхватывал воланы к ветвям деревьев.

У дверей старых магазинов выставляли лотки с овощами, старички возвращались в захламленные квартиры, неся наборы овощей для супа, озабоченные молодые отцы тащили тонкие пакеты, а между пальцев у них торчали листочки со списком покупок. Крыши домов, взбирающихся по склону, складывались в подобие щербатых ступеней. Крутыми улицами неслись грязные стаи котов.

Город выглядел так, словно возрождался после какой-то таинственной катастрофы. Можно было бы подумать, что комета задела его своим хвостом. На Лимановского зияла огромная дыра, в которой торчали остатки раскопанных стен. Ковш экскаватора застыл глубоко в земле, экскаваторщик прикидывал, что делать дальше, другие рабочие с уважением наблюдали за его работой, скручивали папиросы и бросали обертки от бутербродов в глубокие лужи. На кольце Жертв Катыни строили эстакаду, но случайный прохожий – например Кароль – мог бы предположить, что там происходит нечто противоположное и сонные мужчины в светоотражающих жилетах разбирают какую-то ненужную уже конструкцию. Потом переделают двухполосную дорогу в каменистый тракт и будут ждать возов, бричек и легких дрожек, спокойные и удовлетворенные результатами своего труда. Стройплощадку окружала дырявая сетка, вздымались тяжелые бетонные кубы, а летящая пыль садилась на крыши машин, что стояли в изогнутой пробке. В глазах водителей читалась усталость.

Послеполуденное солнце разогрело стекла в краковских окнах, в кабаках же угнездились сукины дети. Молодежь на Казимежа допивала свое латте, заказывала живое пиво и перебрасывалась шуточками над поднятыми экранами макбуков. Снаружи сорокалетние попивали водочку и бросали голодные взгляды на девушек, что вертелись близ бывшей скотобойни на Еврейской площади, где теперь продавали пироги. В подземельях рыночных подвалов деды искали прохлады, изъясняясь короткими, полными мата фразами, в которых сокрушались над упадком культуры в мире. Их усы были желтыми от сигарет, ногти грязными, глаза словно на лодках выплывали из тьмы. Дряхлые журналисты повыползали на веранды, играли в шахматы и перекрикивались друг с другом, их женщины, загорелые как шкварки, поправляли на запястьях деревянные браслеты. Пахло дешевым одеколоном, страхом и болезнью.

Гжегужки были серым районом, вжатым в треугольник развязок и железнодорожных путей. На торговой площади татуированный мужик с животиком нес чай блондинке, продающей мешковатые штаны, рыбацкие жилеты и бейсболки. Молодые матери высыпали на детскую площадку, встроенную в маленький скверик меж двух полос сонной улицы. Немногочисленные отцы присматривали за ними из-за темных очков. Зато за гаражами пили – из пластиковых стаканов, из манерок[18], а то и из горла, бомжи отирали губы, фиолетовые как денатурат, и делились мудростью. Нет никого мудрее бомжа, жизнь бомжа течет в беседе. Рядом тетя Лидия въехала в гараж так неудачно, что поцарапала двери. Выскочила из «реношки» и начала всхлипывать. На ее шее подрагивало золото. Вытирала слезы со щек, но они все продолжали течь. Посмотрелась в автомобильное зеркальце и понесла полные пакеты продуктов к дому, где занимала двухуровневую квартиру с чердаком. Там как раз начинался день рождения двенадцатилетнего аутиста.

У гриля с колбасками задремал парнишка в натянутом на глаза капюшоне. Похрапывал прямо стоя. Внезапно взметнул голову, словно пробудившись от кошмарного сна. Огляделся и спросил: почему все эти люди живут так, как живут? Побежал куда-то, не получив ответа.

2

Кароль не любил дней рождения сына. Каждый следующий был хуже предыдущих. Ясь сидел на полу и ставил в ровные шеренги вещи, что нашел в доме: банки фасоли, пульт от телевизора, металлический контейнер от кофе, наушники и игрушечный грузовик, который любой другой мальчик его возраста давно забросил бы. Ника внесла торт, на который мальчик не обратил внимания. Через несколько минут горящие свечки начали его раздражать. Попросил, чтобы они стали холодными.

Ника, видимо, заметила, что Каролю плохо. Встала рядом и положила руку ему на плечо. Сказала, что вечер еще не кончился. Тут в комнату ворвалась тетка Лидка с охапкой подарков. Вынимала сладости в цветных обертках, роботов и фигурки из фильмов, о которых представления не имела. Ее смех звучал на редкость натянуто. Ясь уделил ей ровно один взгляд.

– Без толку, – буркнул Кароль. Поднял голову и заметил, что два голубых огонька, поднимающихся над головой жены, резко выросли. Теперь напоминали рога. Красный цвет, окружающий Лидку, дрожал, что не предвещало ничего хорошего.

Тетка не сдавалась. Разложила рядом с Ясем мягкий плед. Исчезла, чтобы вернуться с полным воды тазом, принесла еще пылесос. Под конец появились фигурки и роботы. Таким образом возникла полоса препятствий на всю длину пола. Лидка, присев на корточки, попыталась пройти ее сама. Аура потемнела, усилие давалось ей нелегко. Ясь внимательно смотрел на нее.

– Ему это нравилось два года назад, – сказала Ника, и, прежде чем Кароль успел заметить, что сын мало изменился, ее уже не было. Принесла кусок пленки, который разложила на свободном уголке пола. К этому в придачу шли контейнеры с краской десяти цветов и большие листы. Лидка была уже рядом с роботами. От виска до виска у нее трепетал красный султан.

Ника опускала пальцы в краски, по одному в каждый цвет. Ляпнула большим пальцем по бумаге. Ясь выглядел так, будто задумывался, стоит ли, и в итоге оказался рядом с ней. Рисовал пальцами, очень сосредоточенный. Лидка не сразу поднялась с пола. У ее ног стояли фигурки, роботы, металлический танк. Ника повернула голову, и синий луч выстрелил в сторону тетки, чтоб исчезнуть перед самым ее носом.

3

Из ванной доносился шум. Длинный нос тети Лидии висел над рюмкой коньяка.

– Она действительно думает, что мы не знаем? – смеялся Кароль.

– Господи боже, через пару лет уже Ясек будет закрываться в ванной, – парировала тетка. – Время быстро бежит. Глянь на его комнату. Вчера плюшевые игрушки. Сейчас роботы. Вот увидишь. Совсем чуть, и начнет приводить девушек.

– Каких девушек, тетя? Хорошо бы, чтобы он хоть покупки себе научился делать.

– И не такое бывает. Такие мальчишки, как он, живут нормально. И семьи у них есть, и все, что у нас. Он просто иначе видит мир.

– Никто не видит так, как он.

– И надо это уважать. Думаешь, с тобой просто было? – Она сменила тему, что Кароль принял с облегчением.

– Я был здоровым.

– И любимым ребенком. И сразу после этого стал несносным старым конем. Я бы с тобой в жизни не справилась, если б не Ника. Хорошо, что ты ее повстречал, да. Я не хотела ее обидеть. Опять мы, бабищи дурные, поцапались. – Она прислушалась. – О, сейчас выйдет! Сейчас наверняка заворачивает окурок в бумагу и топит.

– Ты не злишься на нее?

– Да божечки-кошечки, победил сильнейший, фигня вопрос.

Ника вышла из ванной. Лидия допила коньяк.

– Мы как раз тут говорили о девушках, что будут у Янека. Их тут сейчас тьма будет, а этого тут сожрет зависть. Ну, чего так смотришь, сынок? Дал бы старой дуре потрещать ерунду. Не злись, пожалуйста, дочура. Пойдем, проводишь меня наверх.

Они пошли по ступенькам, сделанным из расчета слабеющих ног Лидии. Наверху старушку согнуло. Ника наклонилась. Кароль не слышал, что она говорит, но сочувствие на лице жены узнал сразу же.

В их комнате на втором этаже Ника сдернула с него брюки и трусы. Наклонила голову. Прошло некоторое время. Он попробовал расстегнуть ей блузку. Она отмахнулась. Открыла грудь потом, когда уже колыхалась на нем, а ее аура стала ослепительной.

4

Кароль работал. Маленький столик он поставил в углу гостиной и сидел лицом к двери. На стене остался темный след от спинки кресла. Перед ним стоял и монитор, подключенный к лэптопу, книжка на деревянной подставке, открытые словари, блокнот и листы, распечатанные с обеих сторон. Наушники на голове. Под скамьей и креслами лежали жестяные машинки, которые собирал Ясь. Кароль боялся, что мальчик будет играть этим барахлом до выпускных, которые, скорей всего, не сдаст. Ясь сидел на полу у телевизора, тоже в наушниках. Над его шевелюрой ползал белый огонек. Мальчик игнорировал отца, и Кароль был этому рад – в эти часы важна была только работа.

Кароль менял слова и тащил их волоком, как лодку через песчаный берег. С английского на польский, день за днем из короткой жизни певицы Кеши. Кароль не понимал, почему люди хотят так подробно знать Кешу, и скучал по тем временам, когда переводил настоящие книжки для настоящих читателей. Ника в тот день вернулась пораньше, и он видел ее тень в прихожей: набирала что-то на планшете, казан бурчал на кухоньке.

Он перевернул страницу – последнюю на этот день, – и Ника, словно почувствовав это, появилась из кухни, окруженная свечением цвета неба. Без слов поставила ему чай и взлохматила волосы, словно он все еще был мальчишкой. Он даже не снял наушников. Музыка выла ему прямо в уши.

Он закончил перевод и поискал возможности поиграть с Ясеком, что удавалось ему все хуже и хуже. Когда Ясь родился, Кароль надеялся, что они будут клеить модели и играть в футбол. Этого так никогда и не произошло. Ясь лишь сидел по-турецки и смотрел программы о природе. Потом воплями требовал еды. Кароль вспомнил, что с кухни доносится запах обеда, но тут сверху спустилась тетка Лидка. Огненный султан окаймлял голову старушки, и волосы ее выглядели, как погруженные в кровь. Объявила, что обедать они будут все вместе, вчетвером, как настоящая семья, и если это каким-то чудом удастся, то пойдут потом вдвоем в Галерею Казимеж за мороженым и еще какой-нибудь мелочью. Родители останутся одни, им тоже пожить для себя надо. Объясняла так долго, что Ясь дал себя убедить.

После обеда Лидка и Ника начали шнырять между гостиной, кухней и спальней. Ауры терлись друг о друга, темнели. Кароль снова сел к компьютеру, прибавил громкости музыке в наушниках. Занялся внутренней рецензией для издательства, печатающего детективы и байки про влюбленных чудовищ. Подумал, что мог бы сам написать что-нибудь подобное и заработать больше. Еще мог бы написать об аурах и о том, что они ему рассказывают. Писал абзац и переходил на страницу с голыми барышнями – каждый раз на новую. Факт, он любил смотреть на Нику и садился спиной к стене не только поэтому.

Лидка забрала Яся в торговый центр, Ника понесла свою синеву в глубь кухни, а Кароль терял слова, злился на себя и терял их еще больше. Девушки поднимали накачанные груди к полным силикона губам. Он листал их настолько быстро, что они слились в одну огромную грудь и оттопыренную губу. В конце концов кое-как вымучил рецензию. Ника встала на пороге, то есть было ровно шесть. Рабочий день подошел к концу.

Кароль позакрывал страницы в браузере, стер историю и попросил еще пять минут. Но Ника была неумолима, шесть означало шесть, конец работы.

5

Они сказали ей после завтрака.

– А потом я пошел на Кохановского, они мне открыли квартиру, и я тут же понял, что мы там будем счастливы. И какой комфорт. До тебя будет трамвай, буквально десять минут. Столько же пешком до Центрального рынка. Будем приходить. Навещать. Честное слово, – обещал Кароль, поглядывая на Янека. Мальчик тонул в собственном свете. Звучал звон автомобилей.

Тетка Лидия не дала ему закончить:

– Ешкин кот, вы ж еще, чай, переживали, чтоб меня не обидеть, дурачки вы мои любимые! Это прекрасное известие! Столько дел, столько задач, столько работы!

Краснота вокруг нее чуть угасла. Синий цвет Ники выстрелил в потолок.

– Мы ведь справимся, – сказала она.

– В этом никто не сомневается! Вы мне только скажите, что забираете, а что хотите оставить. Фирму наймете или сами все перетащите? Постойте, постойте, так Янек еще не знает? Вы же… эх! Боялись, что чокнутая бабуся не справится одна в большом доме? Вот вы глупые! Знаете, до меня это еще как-то не доходит. Никушка, любимая, как хорошо, как же хорошо. Кто бы мог подумать! С неба вам эта квартира упала!

– Не с неба. Просто люди умирают, – ответила Ника. – Нам только надо денег на ремонт.

6

Был понедельник. Кароль открыл список должников, начал писать и звонить. Местное приложение к «Газете Выборчей» торчало ему почти сто восемьдесят злотых. В бухгалтерии или никто не брал трубку, или было занято. Не у него одного была эта проблема. В конце концов он им написал, хотя прекрасно знал, что они ему ответят. Подготовил еще один имейл в железнодорожную газету, где иногда писал об истории концлагеря. Снова проверил счет и набрал номер издательства, занимающегося детективами и байками про влюбленных чудовищ. Представился и спросил про свои деньги, общим счетом семьсот злотых уже после вычета налогов. Женщина ответила ему, что должны быть отправлены на этой неделе совершенно точно.

– Но ведь только понедельник.

– Да, понедельник. Вы правы.

Появилась Ника. Посмотрела на Кароля, ковыряющего стол. Покачала головой.

Кароль пообещал, что завтра снова позвонит, и положил трубку. Дышал, держась за стол, словно вот-вот должен был сорваться в пропасть. Ника присела рядом. По ее мнению, злился он напрасно, поскольку такова жизнь и с этим ничего не сделаешь. Он ответил, что однажды что-то с этим сделает. Такова жизнь, верно, но это лишь одна из многих жизней и вовсе не самая лучшая. Ника погладила его по щеке. Ты выбрал то, что выбрал, и тебе давно пора перестать беситься. Есть ли смысл злиться из-за пары злотых?

Кароль стряхнул ее руку и тут же принял обратно. Извинился и признался, что ему осточертело каждый понедельник выбивать деньги и что он хотел бы подумать о чем-то другом. Им нужно еще на школу для Яся.

– У тебя только одно здоровье, – ответила она. – Здоровья ты себе не купишь. А я не собираюсь сидеть и жалеть тебя, любимый мой.

7

Лидия обошла окрестные магазины и вернулась с охапкой картонных коробок. Начала кружить по дому. Паковала книжки. Красный султан рассыпал за ней астральные огни. Кароль смотрел на это и не протестовал. Поспорили они только из-за микроволновки, которую он хотел оставить. Лидия же решила, что нет, что Кароль без нее буквально богу душу отдаст.

– Ника хотела бы, чтоб мы ели более здоровую пищу.

– Ясек слишком любит попкорн. Подумаешь! Кстати, о птичках: ты интернет заказал?

– У нас еще месяц.

– Месяц пролетит, потом времени не будет. Ты дня без этих своих компьютеров не выдержишь. Кастрюли, кастрюли. Возьмите эти, господи боже, как отобьетесь, купите себе новые! Что с этой микроволновкой? Иисусе, да что я тебя спрашиваю? Готовь коробку, пока Никуси нет.

Через минуту она вынырнула из коридора с проводом в кармане халата, неся микроволновку на вытянутых руках. Кароль попробовал перехватить тяжесть, но она не позволила. Согнулась над подготовленной коробкой. Ее качнуло, будто бы пол поплыл под левой ногой, и микроволновка выскользнула из пальцев Лидии. Тетка плюхнулась на кресло.

Дрожащая аура отступала перед темным пятном, что ползло вверх по бедру.

– Боже, как больно, – повторяла она.

8

Доктор Моросиньский зачесывал свои седые волосы назад. Расстегнутая рубашка открывала серебряный крест на толстой цепочке. Глаза Моросиньского были глубокими и теплыми, будто повидал все страдания мира и все же не потерял веры в людей. Несмотря на это, а может быть, именно поэтому Каролю он не очень понравился. Спрашивал себя об его цвете.

Моросиньский попросил Лидию сделать пару шагов. Она напоминала канатоходца, у которого выбили шест, позволяющий держать равновесие. Потемневшая аура жалась к коже.

– Прошу мне поверить, это еще ничего страшного, – сказал Моросиньский.

Попросил ее лечь на спину и поднять больную ногу. Удар по пятке вызвал сноп пурпурных искр. Лидия крикнула.

– Да, запустили вы себя. Но, как я сказал, проблем не будет. И все же немного поработать придется. Сделаем анализы, я выпишу направление на морфологию крови и мочи. Проверим белок и сделаем тест Ваалера-Розе, а начнем с рентгена. Я уверен, что он покажет склеротизацию надкостницы.

– Что это для меня означает? – спросила Лидия.

– Если мой диагноз подтвердится, а скорей всего, так и будет, то вы пробудете в больнице максимум неделю. Зато реабилитация займет некоторое время. Пациент с эндопротезом учится всему заново, почти как ребенок.

– И правда. Старый человек чертовски ребенка напоминает.

Какой же твой цвет, сукин ты сын, думал Кароль. Ну, какой? Он представил себе ауру Моросиньского в виде змеиной кожи, наброшенной на спину. И все на этом.

Он видел ауры только тех людей, которых любил.

9

Мейлы перестали приходить уже много недель назад, а телефон молчал, и Кароль начал сам обзванивать, сперва знакомых, а потом и незнакомых, и под конец уже набирал номера подряд во всех известных ему редакциях и издательствах. Везде слышал одно и то же – работы стало меньше, денег стало меньше. Он отложил телефонный аппарат под монитор и лишь изредка на него поглядывал.

Разместил объявление. Еще студентом он написал несколько дипломов и курсовых. Решил, что может к этому вернуться. Сформулировал неоднозначно, так, чтобы никто к этому не придрался. И тут же пожаловался Нике, что сделал ошибку. Те дурни, что неспособны написать и фразы, просто его не поймут. По мнению Ники, он мог бы поискать настоящую работу. Сразу же спросил, в чем заключается такая настоящая работа и чем она отличается от того, что он делает сейчас.

– Настоящая работа приносит настоящие деньги, – ответила она. Кароль нахохлился в своем уголке, так что она присела рядом и добавила, что прекрасно его понимает, потому что он привык к комфортной жизни, которую трудно оставить.

– Я мог бы работать в баре, но это ночная работа. Не каждую ночь, конечно, но все-таки.

– Ты думаешь, это и есть настоящая работа, котик?

– Я же ничего не умею. Мог бы попробовать читать лекции, но это с сентября.

– А летних курсов разве нет?

За спиной Ники выросла тетка. Доковыляла до кресла. Сказала, что не позволит, чтобы Кароль, которому она все же дала образование и выпустила во взрослую жизнь, наливал водяру алкашам в четыре утра. Он не по этой части. Ника ответила, что заказы кончились и ничто не указывает на то, что они появятся снова. Люди такие глупые. Лидку бросило на кресло:

– Вам деньги нужны? Так у меня же есть деньги, боже святый!

– Тут речь не о деньгах.

– Дак а о чем же? Вот заладили об одном, монетки-бумажки, будто меня нету или вам не хватает. Кароль барменом! Вот те раз. Ему тридцать лет!

Кароль слушал и не отзывался. Постукивал по корпусу телефона и следил взглядом, как красный язык ползет вверх по ноге Ники. А Ника вцеплялась ногтями в джинсы и говорила, что в нормальной работе нет ничего дурного и ее знакомый стал опросчиком, хоть ему уже сорок три года, двое детей и проблемы с сердцем. Но тетку было не сдвинуть.

– В этой семье никто не будет работать в баре.

– Почему ты позволяешь это? – Ника встряхнула Кароля. – Скажи что-нибудь! Обматери ее, обматери меня, сделай хоть что-нибудь! Хочешь работать в сраном кабаке или мы затягиваем пояса? Кароль, будь мужиком, возьми себя в руки!

Кароль не ответил. Он уставился в телефон, а Ника толкнула его сильнее, словно хотела повалить наземь. Она посветлела и стала нечеткой. Женщины переругивались, в комнате назревал шторм. Загудел телефон.

Он принял звонок и минуту разговаривал, заткнув пальцем второе ухо. Повесил трубку и улыбнулся. Ника уже успокоилась. Объясняла, что просто беспокоится. Кароль надел наушники и прибавил звук.

10

Девушка пригласила его за столик снаружи ресторанчика и сказала, что узнала его по необычно переброшенной через плечо сумке. Спросила, что он будет пить. Выбрал пепси. У нее были огромные деревянные серьги, глаза как у совы и волосы цвета сосны. Они немного поговорили о том, что люди в таких ситуациях узнают друг друга по чему угодно. Надо внимательно смотреть, сказала она, и Кароль заметил, что на правой руке у нее не хватает двух пальцев.

– Смотри, если надо, – бросила она. – Все сперва пытаются не смотреть, потом все равно смотрят, а потом привыкают. Брат раздробил мне ладонь, когда мне было четыре года. Достаточно? О чем ты хочешь еще спросить?

Кароль извинился и хотел уйти, но Третья сказала, что пошутила. Он ковырял каблуком гравий. Под зонтиками с рекламой пива «Живец» склонялись неуверенные в себе влюбленные. В ближайшей подворотне торговали зарядными устройствами и картриджами для принтеров. Кароль сказал наконец, что зачем так напрягаться, им же не бомбу вместе делать.

– Ты не знаешь пана Фалду, и поэтому я встретилась с тобой тут. Лучше не говори ничего, если не спросят, и ни в коем случае не шути. Не говори, что тебе нравится дом. Дом не нравится никому. Как войдем, сними обувь. Дай ему документы, если попросит, а он наверняка попросит, будь уверен. В такси подумай над значением слова «уважение». Потом представь себе, что ты в церкви. Держи хвост пистолетом, заработаешь по-человечески.

– Ты не сильно в восторге от этого типа, ага?

– От Фалды? Я пана Фалду нормально люблю, вдобавок эти инструкции от него. У пана Фалды высокоразвитое самосознание, но об этом ты тоже лучше ему не говори.

За живой изгородью машины двигались рывками, а пешеходы медленно и сонно, поминутно останавливаясь, словно бы в удивлении, где же это они оказались. Некоторые разворачивались, сталкиваясь с другими. Чемоданы проезжали по ногам. Кармелитскую наискось пересек разносчик пиццы, провожаемый сигналами машин и бурчанием стариков. Третья спросила, готов ли он, обратной дороги не будет. Кароль повторил, что на то, чтоб делать бомбу, он не подписывался, а Третья просто кинула полсотни на белый стол и встала. Остановилась на краю скверика, спросила:

– Идешь или нет?

11

Третья сказала, что она левша, в чем усматривает специфическую иронию судьбы. Фалда специально для нее купил тачку с автоматом, хотя сам их не выносит, по его мнению, автомат убивает весь смысл вождения машины. Они помчались по улицам, а Кароль думал, на что же он соглашается и кто эта девушка.

Проехали высокие здания на Видоке и комплексы домов на две семьи чуть дальше. Какое-то время двигались в сторону Забежова. Третья резко поворачивала, и Кароль уже не представлял, где находится. Он снял свитер, рубашка липла к его спине. Хотел, чтобы Третья сделала попрохладней, но не знал, как попросить об этом. Влетели в рощу, деревню и густой лес, где стволы были помечены белой краской. Старая дорога сменилась новой, и Третья сказала, что пан Фалда отремонтировал участок дороги к себе и хочет ремонтировать дальше.

Стена перед ними, с открывающимися внутрь воротами, могла бы окружать тюрьму. На паркинге каждое место было подписано именем. По саду бродили фазаны, стаи уток ныряли в зеленых водоемах. Дворец рос из белой скалы, усыпанный башенками, арочными окнами и балкончиками, на которых с трудом уместился бы человек. В путанице острых крыш нашла себе место большая терраса с бассейном. Третья забрала у Кароля телефон, а сумку велела оставить в машине.

В коридоре сидел молчаливый гигант, его товарищ тягал штангу в тренажерном зале, что был виден в конце бокового коридора. По ковру вились золотые жилки, а у стены стояли розовые и бледно-зеленые вазы, над которыми скрещивались топоры, сабли и булавы. Третья долго вела его цветным лабиринтом, словно хотела, чтобы он заблудился.

Комнаты соответствовали временам года. В зимней на белом столе стоял компьютер Apple, лето велело обтянуть мебель желтоватым плюшем и открыло солнцу застекленную крышу. Они проходили мимо смуглых молодых людей в тренировочных штанах и их более светлых коллег, наливающих «Ред Буллы» в тяжелые стаканы. Играла сентиментальная музыка, и Кароль пытался обнаружить где-либо источник звука. На стеклянных столах лежали черные предметы обтекаемых форм, предназначения которых он не смог отгадать.

Третья указала ему на туалет и велела тщательно вымыть руки. Он пялился в зеркало, задумываясь про себя, наблюдает ли кто-нибудь за ним. Витая лестница с серебряной балюстрадой вывела их в коридор, где – для разнообразия – не было ничего, лишь двери в его конце.

Шум снизу сюда не долетал, и Кароль слышал стук собственного сердца, второй раз в жизни.

12

Пан Фалда, самозваный цыганский барон, принял его в кабинете, абсолютно пустом, если не считать стола и простого кожаного кресла, одного из тех, на которых обычно сидят вице-президенты малых и средних предприятий. Окно выходило на большой пруд с эстрадой. Фалда был в льняном костюме, вокруг толстого запястья носил золотой браслет, а на шее жировую складку. Кароль двинулся ему навстречу и почувствовал резкий рывок за плечо. По полу шла блестящая шина, за которую зайти он не мог. Пан Фалда поздоровался, не вставая.

– Все, кого я знаю, беспокоятся о вещах, которые того не стоят. Деньги, дети, семья, бизнес, здоровье, Бог, образование, будущее. Зря, неправильно. Очень неправильно. Единственное, что должно нас заботить, это время. Деньги можно достать, и вы купите себе все. И даже Бога вы себе купите. Если я захочу, мне отслужит мессу архиепископ. А потом отпустит мне грехи. Как вы думаете, Бог ведь, наверное, считается с мнением архиепископа?

Мужчина делал паузу после каждой фразы и вперял в Кароля взгляд огромных неподвижных глаз, будто и вправду хотел спровоцировать его на ответ.

– Только времени купить нельзя. В дне всегда одинаковое количество часов. Но мы платим за время. Из года в год все больше. Платим за время, но никогда не сумеем его купить. Я все думаю, на чем же именно это основано, и до сих пор не знаю. Зато я знаю, что, хотя и не могу купить свое время, зато могу купить ваше. Об этом мы сейчас и говорим. Сколько вы хотите за ваше время?

Третья немедленно ответила за него, двадцать тысяч злотых тремя неравными траншами, как и было условлено. Кароль покачнулся над шиной.

– Я дам вам сорок пять тысяч, чтобы выплаты были равными и чтобы вы постарались. Вы спросите, зачем мне бумажка? Низачем, дорогой мой. Мужчина должен заканчивать то, что начал. Вам никогда нельзя забывать, откуда вы, потому что только так вы узнаете, зачем вы. Моя семья приехала с юга. Поход Отто – это было то, о чем мы все время друг другу рассказывали, я пошел учиться, потому что Отто, получил диплом, потому что Отто, и сейчас, столько лет спустя, Отто меня преследует снова. Я не понимал, отчего вы его не знаете, он ведь ваш, хотя и немец. Князь Отто. – Фалда встал и подошел к окну. – Это он связывает нас всех: рыцарь, святой, богоискатель. Есть на кого равняться, извините. И вы для меня напишете о нем, так, как я бы сам это написал. Потому что я не покупаю ваше перо или знания, покупаю ваше время. Пани Ивона, вы дадите господину папки и деньги и проследите, чтобы работа была сделана. Прощайте.

Третья потащила Кароля в сторону выхода. Он задумался, не Фалда ли отрубил ей пальцы. Глупость. Они вышли из дома, башни отбрасывали глубокие тени, словно вечер должен был наступить раньше, посреди дня. Третья достала из багажника сумку, набитую ксерокопиями книжек. Подала ему конверт, полный сотенных. Всю дорогу обратно на Кармелитскую он крутил конверт потными руками. Третья не предложила отвезти его куда-то еще, а он не осмелился попросить.

Когда они остановились, он спрятал деньги в безопасное место. Третья уехала, не сказав ни слова. Он остался на улице с сумкой ксерокопий и пачкой сотенных в трусах.

13

Окна больницы выходили на деревья. Он спросил, где лежит Лидия Липеньская. Соседки по палате отреагировали ворчанием на его приход. Вокруг головы тетки дрожали огоньки. На ноге тысячи красных мурашек соединялись, разделялись и проникали друг в друга. Он сел и с наслаждением впитывал ритм больницы, где сестрички размеренно кружили от палаты к палате, словно стражники, присматривающие за приговоренными к смерти.

Лидия проснулась лишь раз, когда он уже выходил.

– Осторожно. Эта тут рядом ворует шоколад, – произнесла она и тут же вновь провалилась в сон.

В этот вечер он отправился в кабак один, выпить и подумать. Симпатичная девушка спросила, не угостит ли он ее выпивкой, но он отказался.

14

Кароль подготовил себе рабочее место – отключил монитор и уселся на диване с лэптопом на коленях. Вокруг себя разложил бумаги. Нике не слишком понравился такой захват пространства, но он пообещал ей закончить как можно быстрее и показал расписанный план. Собирался уложиться в два месяца и попросил, чтобы ему не мешали. Лидка, окрепшая после пребывания в больнице, признала такой расклад честным и обещала держать Яся подальше. Ника не сказала ничего.

Первым делом он пробил Фалду, но интернет знал о нем немного. Происходил он из Болгарии, откуда попал в Польшу, из которой, в свою очередь, поехал в Германию, где прошел путь от разнорабочего до президента строительной фирмы. Потом поставлял фасоль из родной страны в Польшу, в Польше женился, развелся, построил отель и потерял его, когда банк отозвал кредит. Поднялся снова и теперь имеет несколько отелей, конную ферму, какие-то автосалоны и полтора десятка судебных дел. Кароль долго смотрел на его фотографию. Поправил наушники и взялся за работу.

Тетка приковыляла с вопросом, что он хочет на обед и во сколько планирует перерыв. Ему было все равно. Так что поел в три и вернулся к чтению. Прочитал лишь первую фразу, как Лидка принесла ему чай с пирожным. Встала сзади и положила руку ему на плечо. Он кусал губы. Раз в час, даже чаще, извинялась, спрашивала, не нужно ли ему что-нибудь, и уползала в глубь коридора. После позднего ужина встала на пороге, покачала головой и сказала Каролю, что он большой молодец. Лег он поздно. Долго не мог уснуть.

Утром попросил Лидку оставить его в покое. Услышал, что так и будет. Тем не менее тетка по-прежнему таскала ему чай, кофе и сладости, допытывалась, что приготовить на обед, что прибавило бы ему сил. Проходили дни. Янек кричал, что не может смотреть телевизор, так что Кароль поменял место, повернулся спиной к двери и телевизору. Голых барышень рассматривать он уже не мог, слушал музыку на абсолютно полной громкости и иногда, оглядываясь назад, видел разговаривающих Нику и Лидию. Над их головами сцеплялись ауры. Был рад, что слышит шум и не слышит слов.

Через неделю, поздно вечером, Лидка принесла большое блюдо с белым шоколадом, марципанами и клубничным пирожным. В другой руке вместо трости держала стакан с чаем. Шаркала ногами, переставляя одну чуть вперед другой. Кароль снял наушники и полный боли стон услышал громко и отчетливо. Лидию качнуло на стену. Горячий чай облил ей ногу, блюдо грохнулось на паркет.

Тетка пыталась подняться. Кароль обнял ее, усадил в кресло. Собрал стекло и сладости.

15

Он выбрал небольшое кафе на Велёполе. Лидке сказал, что там тоже есть пирожные. Он пересек блошиный рынок, Дитля, обогнул старушек, направляющихся к центральному офису единственного чисто польского банка, и был уже на месте. Заказал кофе и спросил, может ли тут работать, если будет время от времени что-то заказывать. Бармен пожал плечами и согласился подбить счет в конце дня. Кароль выбрал место в углу зала. За спиной у него было зеркало, о чем он жалел. Ну, зато работа пойдет быстрей, сказал он себе.

Работники банка заскакивали на эспрессо с бутербродом. Смешивались с другими клиентами и кивками здоровались друг с другом. Молодые, в очках с толстыми оправами и дешевых пиджаках, наброшенных на брендовые футболки, смотрели в тонкие экраны лэптопов, в сравнении с которыми компьютер Кароля напоминал обмазанный смолой кирпич. Когда он прочел все материалы, начал наконец писать. Сперва шло тяжело, но он быстро поймал темп. Слова гладко ложились в текст, хотя Кароль никак не мог поверить, с какой историей он повстречался и о чем он должен написать.

Он поминутно поднимал голову и сквозь туман от электронных сигарет смотрел перед собой – на трубки размером с наушники, часы, поразительно похожие на электронные двадцатилетней давности, а потом и на Третью. Вошла с таким выражением лица, словно рассчитывала его тут застать. Три оставшихся пальца сплела на ремне сумки.

Он разрешил ей присесть и спросил, следят ли за ним. Она не ответила, не хотела также знать, как у него дела с работой. Минуту они поговорили о князе Оттоне, но, когда он упомянул пана Фалду, Третья вновь замкнулась в себе. Громко вопрошала, почему люди такие, какие есть, например эти здесь. Ничего не знают о жизни. Ничего даже не пробуют понять и думают, что все им принадлежит. Потом возвращаются к мамочкам и усталым отцам, которые приносят им чай с пирожными в маленькие комнатки, где на стены вернулись старые плакаты. Кароль ответил, что люди меняются и взрослеют, а Третья вытаращила глаза, будто он ляпнул какую-то чушь. Сразу спросила про Яся и болезнь Лидки, не называя, однако, их имен. Кароль не успел удивиться, откуда она об этом знает, как уже отвечал.

Начал рассказывать о своей жизни. Никогда раньше он об этом не рассказывал. Вспоминал первые годы в Кракове, когда он учился, занимался ребенком и пробовал как-то найти себя между старой женщиной и молодой. В конце концов ему удалось. Потом обнаружилось, что Ясек болен и что никогда не выздоровеет. Он начал писать лишь потому, что это легко ему давалось и он мог помогать заниматься сыном. Тогда ему казалось, что работа переводчика была, есть и будет. Не предвидел, что вскоре книжки будут бесплатными, а читатели, уцелевшие после цифровой резни, сами изучат английский и начнут покупать с Амазона.

Он признался, что жалеет, потому что если бы не гонка за бабками, то мог бы окончить с лучшим результатом и остаться в вузе. Сказал, что тоже был бы доктором, а Третья ответила, что он не должен так говорить даже в шутку. Спросила, не хочет ли он пива. Одно не помешает, а потом он вернется к работе.

Они выпили по три, и Кароль признался, что семья одновременно его главное счастье и проклятие, угнетает его, но и держит в форме. Третья ответила, что когда-то ему придется решать, что важнее, он или они. Они перешли в клуб «Ре», где в последний раз он был добрых лет десять назад, бахнули по паре водки, и Кароль оглянуться не успел, как оказались в другой части рынка, почему-то на втором этаже и рыжем диване. Разделяла их лишь поставленная вертикально подушка.

Уже не вполне членораздельно он попытался узнать, кто же такая Третья и что, собственно, связывает ее с Фалдой. Ответила, что уже давно на него работает. И все. Потом помогла Каролю спуститься по лестнице, вызвала такси и впихнула в ладонь пятьдесят злотых. Фалда платит, Фалда хочет, чтобы ты был доволен, услышал он и сообразил, что бумажник сегодня не доставал. Третья спросила, до скольки он собирается работать завтра. Он попробовал по-дружески обнять ее на прощание. Она была холодна и не ответила на объятия.

16

Йорг Монах подробно описывает обстоятельства, приведшие к освобождению князя Оттона, заключенного в подземелье собственным братом. Отто отказался спать на кровати и укладывался на земле, босой и одетый в рясу. Стражник по кличке Башня (вероятно, за габариты) должен был исполнять функцию слуги. Оказывал ему всяческое расположение.

В той части подземелий, согласно Йоргу Монаху, пребывали еще трое других узников, попавших сюда за разбой. Йорг не дает их имен, лишь прозвища, что остались в легендах. Трус, Слепец и Вол. Они разговаривали с Оттоном, рассчитывая на то, что знакомство с братом владыки отдалит перспективу веревки. Тот рассказывал им о Боге. Все трое глубоко уверовали. Вместе спланировали побег. Добродушный Башня часто заходил поговорить с Оттоном. Князь отвлек его внимание, и тогда Слепец, которого никто бы в этом не заподозрил, вытащил ключи из кармана стражника. Таким образом они и выбрались на свободу.

Йорг Монах утверждает, что Отто не хотел никому причинять зла, но пересказы сходятся в этом вопросе. Вол дал себя заметить, Башня бросился за ним, а притаившийся Трус спустил камень на голову стражника, который в конечном счете погиб от собственного ножа. Каждый из беглецов нанес по одному удару и должен был погрузить палец в кровь убитого. Сделал так и князь Отто. Потом они выбрались за стены и начали свое путешествие.

17

Очередной рабочий день ужасно затянулся. Кароль чуть не попал под машину по дороге в кафе. Дышал неглубоко. Кожа вокруг глаз у него опухла и стала чувствительной. До полудня он пялился в открытый файл, перелистывал материалы, буквы разбегались от его взгляда, словно прячущиеся звери. Он написал полстраницы и все стер. Съел сырный салат и сразу почувствовал сонливость. Дремал с запрокинутой головой. Проснувшись, бросился писать. Ему нужно было сделать дневную норму. Иначе он не успеет, нельзя потерять ни дня.

Он обещал себе, что посидит и до закрытия, если будет нужно. Третья появилась в четыре. Присела, не спрашивая разрешения. Он сказал, что чертовски плохо себя чувствует. Она ответила, что он не должен жалеть себя.

Дала ему две белые таблетки, не сказав, что это, и велела запить томатным соком. Вызвала такси. Они поехали. Кароль получил полотенце, шлепки и плавки. В раздевалке, когда он переодевался, руки у него дрожали. Через клубы пара в сауне он видел стройное тело Третьей и огромную татуировку, изображающую стаю ворон, взлетающих с предплечья в направлении плеча. Одинокая черная птица устроилась между ее лопатками. Кароль заметил, что в этом месте должно было быть больно.

– И что с того? – ответила Третья. – Считается только то, что есть.

В душевой кабине висела толстая веревка, за которую она велела ему дернуть. На Кароля обрушился ушат холодной воды. Он завопил. Третья пристыдила его взглядом. В раздевалке чуть не потерял сознание. Третья ждала его в мини-баре с двойным эспрессо, напомнила, что его хорошее самочувствие в интересах пана Фалды. Потом пошли выпить вина. Шагали далеко друг от друга, так, чтобы Кароля никто не заметил с чужой женщиной.

18

Такие хронисты, как Кристбальд из Бухвальда, Персиваль Однорукий и Йорг Монах, согласно утверждают, что Отто и его спутники отправились в Александрию сражаться с мамелюками. Относительно же времени, что заняло это путешествие, их свидетельства разнятся – Кристбальд говорит о семи, Йорг и Персиваль о двенадцати годах. По дороге они истребляли языческих жрецов и ставили огромные деревянные кресты на месте сожженных капищ. На жизнь же себе зарабатывали, убивая чудовищ. Спасали деревни от дьяволков, мамун и вархолаков, победили они также дракона, что охотился поблизости от Буды. Князь Оттон поступал так во славу Божию, его спутники же искали источник заработка. Особенно деньгами интересовался Слепец. Кристбальд сообщает, что он тянул за собой груженного золотом осла и тем замедлял движение товарищей.

Дошли до Влтавы, но не могли переправиться на другой берег. По словам местных жителей, огромный змей уничтожил мост, пожирал корабли вместе с товаром, а когда те перестали ходить по реке, перешел на рыбацкие лодки. Жители окрестных деревень начали голодать. Организовали процессию, чтобы умолить чудовище уйти. В некоторых местах, по словам Йорга Монаха, даже вернулись к языческой практике человеческих жертвоприношений. Позднейшие историки (в т. ч. Бригида Кубис, Бронислав Туронь) согласны друг с другом в отношении источника легенды, усматривая в ней отголоски высокой пошлины, которой венгерский король обложил речной транспорт.

Князь Отто и его спутники согласились убить чудовище. Слепец, как казначей группы, взял с местных оплату. Ночью Отто обвязался веревкой и очень осторожно переплыл на другой берег. Там он закрепил веревку и начал ждать. Слепец, Трус и Вол привязали другой конец веревки к лодке. Хронисты расходятся относительно характера ее груза. Кристбальд из Бухвальда утверждает, что дно лодки было заполнено ножами, мечами, топорами, стрелами и другими острыми предметами. Йорг Монах видит там свинцовые чушки, тогда как Персиваль Однорукий пишет о корове, набитой ядом и серой. Тем не менее хронисты достаточно едины в описании дальнейшего развития событий.

По условленному сигналу князь Отто начал выбирать веревку, и лодка медленно пошла в сторону другого берега Влтавы. На середине, в самом глубоком месте («из бездны, достигающей ада», как пишет Персиваль), вынырнул змей и проглотил лодку со всем ее содержимым. По мнению Персиваля и Йорга Монаха, воды реки тут же вскипели и начался шторм, «худший и страшнейший, нежели бури морские, вообразимые и невообразимые» (Персиваль). В свою очередь, Кристбальд утверждает, что Влтава осталась спокойной. Однако все пишут, что на рассвете мертвый змей всплыл белым брюхом кверху.

Пир в честь победителей посетила лишь половина из них. Князь Оттон весь день молился в церкви. Слепец же подождал, пока вино ударит всем в голову, незаметно исчез и на другой лодке доплыл до мертвого чудовища. Вспорол ему брюхо и начал обыскивать внутренности. Помнил, что змей глотал корабли вместе с грузом. Найденные золото и драгоценности бросал на дно лодки, вещи же особенно ценные прятал в карман. Не сумел остановиться и в конце концов рассек весь желудок. Кристбальд пишет, что «кровь, блестящая на теле, сделала его дьяволу подобным и тако стал тем, с кем вел борьбу».

Когда Слепец закончил, то попытался вернуться на берег, но перегруженная лодка пошла ко дну. Мужчина поплыл вплавь. Забыл о карманах, полных золота, либо слишком поздно начал их опустошать, и утонул. Отто хотел его похоронить, однако тела не обнаружили.

19

Ника читала книжку на полу в окружении коробок распакованных и не распакованных, рюмок, чашек, белых блюдец и открытой бутылки вина. Кароль с тем же успехом мог обнимать мокрый камень.

– Ой, отстань, – попросила она.

– Почему ты так говоришь?

– Нам надо было переезжать раньше. Лишь только тетка вернулась домой, как начался цирк с выздоровлением.

– Это ведь было не только мое решение.

– А чье же? Я бы еще года три назад свалила. Я тебе одно скажу. Нам надо было жить одним с самого начала. Было бы тяжело. Но.

– А кто бы нам с Ясем помогал?

– Опять ты про Яся! – Она зарыдала. – Прости. Знаешь, как я себя чувствую с этой старой пьяницей? А как он? Может, поэтому он ее не любит?

Она начала распаковывать банку, но бумага не поддавалась.

Кароль на минуту задумался над ответом.

– Ну, пока вы можете сюда переехать вдвоем с Ясеком. Я буду заходить и его у тебя перехватывать. Если уж вдуматься, то тетка ведь действительно будет нуждаться в помощи, – сказал он, а Ника уронила банку. Они смотрели на разбитое стекло. – Вот в такие моменты ты всегда говоришь: «Посмотри, что ты наделал», – бросил он шутливо. Через ауру пробовал увидеть ее улыбку.

– Почему ты не можешь быть… А впрочем, поступай как хочешь.

Он собрал стекло, протер паркет. Нику застал в постели. В первый раз за много лет готов был поклясться, что синева пронзает его до костей. Лег, дотронулся до жены, закутавшейся в одеяло. Она прикидывалась, что спит, – но сияние рвалось из ее головы. Он вздохнул и укрылся одеялом с головой. Не любил засыпать при свете.

20

– Помоги мне, доченька.

Лидия отправилась в долгий путь на четвертый этаж, чтобы увидеть их новую квартиру. Опиралась на Нику и на перила, украшенные ржавеющими цветами. Кароль держался сзади. На полуэтаже Лидия глянула на скверик у мусорки и сказала, что там можно бы сделать качели. Никто не отозвался. Пошли дальше. Красные языки лизали потолок, синева затаилась.

Из квартиры выше появилась юная девушка с сережкой под губой. Затормозила при виде женщин, блокирующих проход. Вздохнула. Уставилась в потолок. Покопалась в сумочке. Две полосы, красная и синяя, ударили ее одновременно. Сбежала, как только проход открылся. За ней в коридор выполз сосед Фарон.

– Въезжаете? Вот и я тоже. Скорее я тут бываю, строго говоря. Если вам что-либо потребуется…

– Давно вы тут уже живете? – спросил Кароль.

– Вот только что въехал.

– Дайте угадать. Маркетинг?

– Еще хуже. Финансовый советник. – Сосед Фарон подал визитку.

– Надо заметить, по вам не скажешь.

– Сегодня по мне ничего не скажешь. – Он закрыл дверь.

Лидия затарахтела: вот сукин кот, устроил себе притон для девок с Центрального рынка, Ясек насмотрится, и что? И ладно. Главное, не педрила.

Квартира состояла из светлой кухни, трех больших комнат и одной маленькой. Лидия ходила вдоль стен и прикидывала, какая мебель сюда подойдет.

– Ты слишком напоказ все хочешь, – сказала она Нике. – Думаешь о гостях, а не о вас. Сейчас есть дизайнерские фирмы. Я заплачу сколько нужно будет. Мне что, деньги в могилу забрать?

– С очередным кредитом мы без гроша останемся, если кто-нибудь из нас снова заболеет.

Уже в коридоре она спросила, когда они переезжают и выбрали ли транспортную компанию. Прикидывала, как бы сделать так, чтоб Янек сразу же почувствовал себя хорошо на новом месте. Янек важней всего, у него ведь такое внимание к деталям. Она выставила ногу над ступенькой, как над рекой, словно хотела проверить, не слишком ли холодна вода. Застыла. Из груди Ники вылетел сноп света. Ударил Лидию в середину спины. Лидия оглянулась, удивленная.

Фарон, выскочивший на грохот, помог Каролю спустить тетку вниз, куда через минуту подъехала «Скорая».

21

Доктор Моросиньский прищурил добрые глаза. Сказал, что перелом не опасный и Лидия выкарабкается. Посоветовал двигаться.

– Нам не нужны ни пролежни, ни тромбы, – сказал он.

22

Кароль не помнил, когда в последний раз он работал с утра. Сегодня опять пришел в кафе во втором часу, выпил кофе и уставился в экран, будто файл с текстом мог заполниться от одного взгляда. Он думал о Третьей и о работе. С завтрашнего дня ему придется ускориться, а чтобы ускориться, нужно выспаться. Никаких ссор в доме. Подумал еще, что мог бы найти трех студентов, поручить им написание диссертации по частям и заплатить половину от полученного. Но денег у него уже не было, обустройство квартиры поглотило все.

Третья, как обычно, забрала его на Шевскую. Старый охранник их уже узнавал, но там был балкончик, где они могли скрыться от чужих взглядов. Они по очереди спускались в бар и говорили о чем угодно, лишь бы не о пане Фалде. Кароль припомнил молодость и боялся, что расскажет что-то про быка и Тромбека. В конце концов вздохнул и сказал, что уже не вывозит. Всего этого просто слишком много, квартира, проблемы с Ясем, болезнь Лидки, холодность Ники. Я ее люблю, сказал он.

– Откуда ты знаешь?

Он чуть задумался и объяснил, что у него вот так, просто людей, которых любит, он видит несколько иначе, более полно, так сказать, и не может объяснить, в чем конкретно это заключается. Третья, видимо, поняла, что всей правды он не говорит, и ответила просто, что это его вина. Сам себе этот балаган устроил на свою голову.

– Неправда, – ответил Кароль. – Ника когда-то была другой, и Лидка тоже. Только Ясь всегда одинаковый.

– Тебе не пришло в голову, что люди меняются? Кроме того, как знать, может, они по-прежнему такие же? – Поцеловала его, будто хотела откусить ему губы. – Тебе кажется, что все вытянешь. Не так, чтобы сразу все взять на грудь, но просто тянуть за собой всех. Шаг за шагом. Да, ты виноват. Отвечаешь за себя, и только за себя.

– За сына тоже. А тетка меня воспитала.

– Построй собственную жизнь, а потом займись сыном. Разбитым ты ему не поможешь. Аутисты чувствуют такие вещи. Ты, кстати, не догадался еще, что тетка болеет специально?

– Ноги себе ломает? По собственному желанию?

– Что-то у нее внутри этого хочет. Такие вещи случаются. Они все вообще от тебя хотят множества вещей. А чего ты хочешь? – спросила она. Кароль не ответил. – Наверняка и сам не знаешь. А чего тебе не хватает?

Он попробовал от нее отделаться. Попросил принести выпивку, а когда вернулась, сказал, что трава всегда зеленее на другом берегу реки. Третья засмеялась. Тогда он сказал, что когда был молодым, хотел вырасти, а теперь – когда вырос – скучает по тому щенку, который исчез. Рассчитывал на новую квартиру, она должна была что-то поменять. Молча выпили еще по паре коктейлей, Кароль «Кровавую Мэри», а она маргариту. Она повторила вопрос, и Кароль выдавил из себя, что когда-то трахался с женой, как кролик, и жена все еще очень ему нравится. Однако кончились времена орального секса, и больше она не сует руку ему в штаны, когда вечером вдвоем смотрят телевизор.

– Всегда дело только в этом. – Третья спустилась по лестнице и исчезла в другом зале. Не возвращалась. Коктейль у него закончился. Он встал в проходе и увидел, как Третья пьет в баре водку, рюмка за рюмкой. Он вернулся на место, задумываясь, почему рассказал ей об этом. Вскоре она вернулась на их балкончик и извинилась за то, что ее долго не было. Они поцеловались. Он держал ее за шею.

– Я здесь для тебя. Чего ты хочешь? – спросила она.

– Я хочу идти домой.

23

Он не написал ни слова и весь дрожал. Без десяти четыре убрал компьютер и спрятал бумаги. Ждал перед кафе. Сумка пригибала его к земле. Давила его и другая тяжесть. Третья прибыла пунктуально и казалась удивленной. Он не видел ее такой раньше. Сказал, что больше не сможет держать ее на расстоянии, а диссертация пана Фалды совсем запущена, и будет плохо, если Кароль что-то с этим не сделает. Ему нужно сосредоточиться на своей жизни, разгрести домашние проблемы. Он никогда не встречал такой девушки, как она, и даже не предполагал, что с ним случится что-то подобное.

На Третьей была черная курточка из мягкой кожи и темные очки, делавшие ее похожей на муху; она сняла их, пока он говорил. Она была очень спокойна, и Кароль почувствовал облегчение, он смог.

– Хорошо. Позвони мне, когда закончишь. Если нет, через месяц позвоню я. Не потому, что я этого хочу. Этого хочет пан Фалда.

Она ушла в сторону городского сада. Очень быстро. Кароль провожал ее взглядом. Внезапно она резко замедлила шаг, закачалась и присела, словно кто-то ударил ее в живот. Он тут же оказался рядом с ней, обнял. Она вырывалась совсем недолго, повторяя, что, скорее всего, он прав и что для нее это тоже слишком трудно. Он ответил, что уже не знает, что с собой сделать.

Потом, на балкончике, он пытался выпытать у нее, кто она такая, откуда знает Фалду и почему делает то, что делает, но на эти темы Третья молчала, как всегда.

24

Хронисты расходятся в указании области, где погиб Трус. С большой вероятностью мы можем указать на территорию бывшей Югославии, земли современных Черногории или Косова (Йорг Монах, Фридрих Писец), Албании или же Греции, о которой упоминает Персиваль Однорукий. Нестыковки, вытекающие из менее правдоподобной хроники Персиваля, касаются хронологии. Персиваль, в частности, сообщает, что Трус пережил Вола, однако остальные предлагают обратную последовательность событий, относительно единообразно описывая обстоятельства смерти первого.

Князь Отто и его спутники остановились в некоем средиземноморском городке. По разным источникам это могли быть Херцег-Нови, Бар, Влёра или даже Арта, к которой склоняются большинство современных историков. Отто застал там большую нужду. Жители объяснили ему, что виноваты ведьмы, которые портили припасы, насылали неурожай на поля и бесплодие на мужчин. Жены бесплодных сожительствовали с дьяволом. Персиваль упоминает о новорожденных с рожками и копытцами. Детей таких убивали на месте и хоронили за стенами города. Материальный след этой легенды – череп младенца с костным наростом, напоминающим рога, – хранится в этнографическом музее в Стамбуле.

Первое столкновение с ведьмами завершается неудачей – Отто, Трус и Вол устроили засаду в деревеньке и попытались убить ведьм освященным оружием. Те, однако, оказались неуязвимыми для ударов. Мечи и стрелы отражались от их кожи «яко от баклера[19], черта рукою скованного» (Йорг Монах) или проходили сквозь тела «из тумана скрученные» (Персиваль Однорукий), не причиняя им вреда. Трус придумал выслеживать ведьм, и вскоре удалось обнаружить холм, на котором те встречались по ночам. Перед закатом путники отправились туда и затаились в укрытии. С собой имели большой мешок освященной соли.

Хронисты сообщают о разном количестве ведьм (от трех до двенадцати), но остаются в согласии относительно их вида – те были старыми и страшными, за исключением одной, что была молода и прекрасна. Ведьмы разделись донага, натерлись землей, жгли огни и отправляли свои обряды. Сдержанный Йорг Монах не упоминает никаких сверхъестественных явлений, зато остальные сообщают о дьяволе в виде козла (Фридрих Писец, Кристбальд из Бухвальда) или чернокожего мужчины, мавра (Персиваль Однорукий), который явился и сожительствовал с ведьмами, причем творили столь ужасные вещи, что Отто смотрел не на сам шабаш, а лишь на его отражение в лезвии меча.

По совету Труса все трое рассыпали соль вокруг ведьм. Те, занятые шабашем (и дьяволом, по мнению некоторых), не обратили на это внимания. Лишь когда собрались уходить, обнаружили, что пойманы. Метали проклятия и накладывали чары, но Отто, Трус и Вол прочли молитву и стали недоступны для чар. Так они дождались рассвета. Ведьмы потеряли свою силу. Молили о пощаде, но Отто и остальные начали убивать их стрелами из лука, не переступая круга. Трус, однако же, отказался убивать прекрасную ведьму.

Отто и Вол пытались убедить Труса, объясняя ему, что он обрекает свою душу на погибель. Трус, однако же, советам не внял. Разорвал круг, укрыл ведьму плащом и забрал ее с собой, покинув товарищей. Обрек себя тем самым на судьбу вечного странника. Ни один город не соглашался впустить его в компании ведьмы. Он не встречал дичи, на которую мог бы охотиться, а «вода гнила, лишь только приближал к ней иссохшие уста» (Йорг Монах). Наконец Трус решил покинуть ведьму, и тогда она наложила на него проклятие – он должен был погибнуть от руки первого мужчины, которого повстречает. Из-за этого он остался в лесу, где жил, как животное, и одичал.

Хронисты утверждают, что убил его случайный охотник, приняв за демона. Но Персиваль пишет, что это был не охотник, но сам князь Отто на обратной дороге в Вайсенштадт. Трус узнал его и выбежал просить о помощи, но Оттон спутал старого товарища с лесным дьяволом и пронзил его стрелой. Потом пытался похоронить Труса, но земля не захотела его принять. В конце концов явилась ведьма и забрала тело в лесную глушь, поскольку – если верить Персивалю Однорукому – никогда не переставала любить своего спасителя.

25

В то лето, когда все окончательно испортилось, Кароль слушал духов. Регулярно, но не слишком долго, максимум пару секунд после того, как просыпался. Это всегда выглядело одинаково.

Он ложился с женой. Та не пускала его под одеяло, но иногда просила лечь поближе, а то у нее ноги замерзли. Ждал, пока Янек уснет. Укрывал Нику и шел на диван в гостиной. Натягивал плед и погружался в сон, который никогда не длился долго.

Он услышал шуршание в комнате. Вообразил себе тени, острые и выгнутые, как кинжалы или паруса. Несчастные создания иного мира, странствующие через его дом. Но это всего лишь тетка Лидка занялась реабилитацией ночью, шлепая из угла в угол. Искала дорогу, как заблудившийся корабль. Ее лицо повисло в дверях. Кароль притворился, что спит.

Перед шестью утра резко гасил будильник, возвращался к Нике и ложился на одеяле. Вставали они вместе. Ника готовила еду. Кароль чай для сына и кофе для взрослых.

26

Он поехал на автобусе за Краков, под самые Неполомицы, в обратную сторону от дома пана Фалды. Минуту постоял на остановке, пригнувшись под ее жестяной крышей. Читал надписи, нанесенные водостойкими маркерами. Кто-то был хер, кто-то жид, а хер – это жид. Здесь все еще носили болоньевые спортивные костюмы, бейсболки задом наперед и очки по десять злотых из супермаркета. Третья вышла из такси. Чмокнула его в щеку. Они пошли, держась за руки. Никто их не знал.

У него было присмотренное место над ручьем, он попросил ее сесть на бревно и пошел за дровами. Скомканную в шарик бумагу обложил хворостом, добавил несколько веток побольше и поджег. Подождал, пока костер разгорится, понемногу подбрасывал ветки и рассказывал Третьей, как раньше жгли костры и что он в этом разбирается. Ветки шипели на огне. Кароль заточил кончики палочек и сказал, что с картошкой придется обождать, пока образуются угли. Третья призналась, что никогда раньше не разводила костер. Ему это показалось странным, даже больше, чем ее знакомство с Фалдой.

Наступила тьма. От огня шло тепло, на спину падал холод. Кароль спросил Третью, насколько хорошо она знает Фалду. Добавил:

– Мне все равно, что вас связывает.

– Во-первых, ты врешь. Тебе не приходило в голову, что я могла в него влюбиться? Давным-давно. Но нет, никакой тайны нет. Я просто не хочу об этом говорить. Во-вторых, скоро Фалда начнет испытывать нетерпение, а я тебе не помогу. Я бы хотела. Но если Фалда что-то вобьет себе в голову, то его не остановить.

– Мне нужно, чтобы последнюю часть он заплатил уже сейчас.

При свете костра ее лицо казалось старше, отмеченным черными языками тени и чем-то еще, чего он не сумел бы назвать.

– Лучше скажи, как у тебя идет работа. Дай ему хоть что-то, тогда поговорим. Фалда не злой, к нему подход нужен. В своем роде он всего лишь деловой человек.

– Мне нужны деньги. Школа Яся, терапия. Лидка на самом-то деле не слишком может помочь. А эта работа… Я не знал, на что подписываюсь. Зачем ему вообще эта работа, скажи мне, ведь он и так никакой не ученый, а если уж так хочет, почему не взял какую-то более обычную тему?

– Ай, брось. Я сама должна была этим заняться. Думала, что это какая-то нудная средневековая басня. Но пан Фалда решил, что я не гожусь. По его мнению, рядом с ним нельзя совмещать обязанности.

Повисла тишина. Третья смотрела в огонь. Кароль разворошил прогоревшие бревна, поднимая снопы искр. Уложил картофелины, выпуская их из руки прямо над углями, что мерцали в открывшейся ямке. Палкой сгреб обратно тлеющие дрова, накрыл новыми ветками и сказал, очень быстро:

– Ну и надо было писать. Что вам в голову взбрело прийти с этим ко мне? Я уже себя чувствую как пришитый, уже даже снятся мне эти Отто, Трус, Слепец и Вол. Кто их вообще так поназывал? Я переломаюсь, пусть только весь этот ад кончится. Мне передышка нужна, понимаешь? И деньги. Помоги мне из этого выбраться.

– Думаю, я тебе в этом только мешаю.

– Нет-нет, ни в коем случае. – Огонь высветил ему половину лица, вторая осталась в темноте. – Если бы не ты, я бы давно уже сломался, и ни семьи бы уже не было, ни работы, именно так. Знаешь, как меня бесит этот звон машинок? Малый ими просто долбит час за часом! Ты мне не даешь развалиться. Ты есть, ты меня держишь. Мне просто надо как-то разобраться со всем этим. Как ты думаешь, Фалда заплатит?

– Можешь попробовать его убедить. Мы можем. Вот так я думаю.

Тогда он обнял ее. Ничего больше, чем наслаждение теплом другого человека. Она показалась ему хрупкой. Кароль подбрасывал дрова и возвращался в объятия Третьей. Она обняла его сзади, соединив пальцы на его животе. Потом они съели картошку из пластиковых тарелок, сыпали на нее соль и отрезали полулунные рогалики масла. Кароль присмотрелся к Третьей и сказал, что где-то уже видел такую угольную улыбку. Он точно не помнит когда, но ничего хорошего она не предвещала.

Он залил очаг водой из ручья. Третья вызвала по телефону такси и сказала, что придется немного обождать, водители в такое время неохотно ездят за город, боятся обмана.

27

Над Краковом парил серебристый воздушный шар. Близ бывшего отеля «Форум» отсыпали искусственную площадку с бассейном, в котором никто не мог или не хотел плавать. В подвалах недействующего здания, где еще недавно организовывались балы и традиционные стодневки, проводила репетиции какая-то группа блэк-метал. Чуть дальше угол себе выкроили пейнтболисты.

Кароль, с пейнтбольным приводом в потных руках, вел себя как солдат из старого американского боевика: падал на колено в проходе, подавал руками сигналы несуществующим соратникам и стрелял длинными очередями, полностью открываясь. Часто падал на пол. Третья смеялась. Из музея Армии Крайовой, организованного на бывших территориях железной дороги, кто-то вынес десять пригодных к стрельбе автоматов. По мнению полиции, преступники переправили украденное за границу, но были и такие, что видели на Прокоциме, Бежануве и где-то глубоко в Гуте парней, что палили друг в друга из ржавых шмайссеров.

В летние месяцы город словно бы расслабился, подвалы ресторанчиков опустели, зато за уличными столиками устраивались туристы в белых рубашках, мокрых от пота на спине и под мышками. Англичан вроде бы стало поменьше, а те, которые прибывали, вели себя спокойнее своих предшественников. Ходили слухи о резких ребятах с Подгужа и Казимежа, об избиениях по подворотням перед самым рассветом и о трупах с британскими паспортами в карманах, которые прибивало к опорам моста через Вислу.

Больше пили вина и мешали коктейлей, шарики уходили в небо из детских ладошек. Кароль играл в кегли, неумело, но очень азартно. Разбегался коротко и делал мах прямой рукой, точно так, как показала ему Третья. Радовался каждому высокому результату. Смотрел на табло с гордостью, уперев руки в боки, кивал головой.

В Закжувке, несмотря на забор и охрану, люди по-прежнему проникали на территорию затопленного карьера, раскладывали полотенца на жалких огрызках известняковых скал и погружали в воду свои разогретые тела. Мальчишки прыгали рыбкой с высоты, как всегда прыгают и будут прыгать везде, где случится лето и найдется затопленный карьер. Кароль не хотел ходить туда. Люди ездили также и на Крыспинув, а матери предостерегали детей перед водоворотами в этом с виду спокойном песчаном карьере. Вечерами из машин гремела музыка. На рынке выступали театральные коллективы, из Блонь несся гул концертов на пленэре. На Реймонта орали болельщики. Потом шли через город, распевая песни в честь победы или поражения, те же, что всегда поют проигравшие или победители, сейчас или века назад. Оседали в кабаках и там проигрывали уже всегда.

Кароль водил Третью на фильмы, которые Ника посчитала бы глупыми. Ника уже не ходила в кино. Смотрели блокбастеры с Мэттом Деймоном и Джонни Деппом. После сеанса, если оставалось время, заходили выпить, и Кароль рассказывал о том, что когда-то было для него важным, но перестало таким быть: о старых фильмах с Брюсом Кэмпбеллом и Кристофером Ли, о Новом Приключении и призраках из студии «Хаммер». Она отвечала, что никогда о таком не слышала и даже не знала, что люди помнят такие вещи.

Привел ее на концерт старой группы в клуб в Новой Гуте, куда отцы приводили сыновей-подростков, где разведенное пиво наливали в стаканы из мягкого пластика, а вокалист с длинными седыми волосами свистел в два пальца, приглашая публику веселиться. Кароль после долгих раздумий все же купил себе футболку с обложкой их диска и сказал, что будет носить ее только изредка, чтобы Ника не заметила. Свернул и сунул в карман штанов.

В тот вечер фанаты старой металлической группы отправились в ресторанчик на углу Гродской. Там играла тяжелая музыка, сгущался дым, а тощие длинноволосые фигуры кружили между столиками, клянча сигареты. Иногда курили вместе, вдвоем-втроем одну сигарету. В три часа ночи толпа собиралась на остановках и втекала в ночные автобусы. Пассажиры прижимали лица к стеклам и обливались пивом, пахло потом и дешевыми духами.

Кароль, который всегда возвращался на такси не позже десяти вечера, на этот раз слегка расслабился. Они прошли Центральный рынок, держась за руки, а огни фонарей и витрин магазинов отражались в крупинках стекла. Немного поцеловались у входа в парк Планты. Кароль приподнял блузку Третьей и положил руки на ее обнаженный живот. Не выше и не ниже, как обычно. Он не позволил бы себе большего.

28

Лидия прочитала фрагмент Евангелия от Луки. Янек как не в себе рвался к елке, белые полосы тянулись от рук к самому деревцу. Его интересовали не подарки, а сама елка. Кароль прижал к себе жену.

– Я бы хотела еще хоть когда-нибудь увидеть тебя счастливым, – услышал он.

Лидия обняла его. Главное – быть хорошим отцом, сказала она. Женщины встали друг напротив друга, вооруженные облатками. Звучала рождественская песнь.

– Начнем заново, – предложила Лидия. – Новое начало.

Ника повторила эти слова. Лидия исчезла в ванной. Ее долго не было, и, может быть, поэтому они раскрыли подарки еще до праздничного ужина. Янек получил «Нинтендо», краски и очередную машинку. Интересовался только машинкой. Лидия почти ничего не ела, зато пила коньяк и рассказывала, что жизнь хороша. Ее подруга жила на двенадцати метрах с мужем и двумя детьми. Муж каждое воскресенье приглашал друзей-картежников. Развелись.

Ника вышла из комнаты.

– Да кури здесь, доченька, – крикнула тетка. – Сочельник ведь! – Двери хлопнули. Лидия повернулась к Каролю: – Никогда не забывай о себе. Каждый день спрашивай себя, счастлив ли ты. Ты живешь для людей, как сам думаешь. Для Ники. Для Янека. Не дай бог для меня. А когда станешь старым, то поймешь, что никогда не жил для себя. Тс-с-с, любовь моя. А то Гарпия услышит. Да чтоб его, что ж мне снова в туалет-то надо?

29

Лидия раскладывала перед собой свою новую жизнь. Белая пластиковая плитка с отверстием в середине. Полупрозрачный мешочек. Уплотнительная паста в голубом тюбике. Ножнички. Зеленые салфетки от опрелостей ConvaCare. Зажимы. Буклеты, брошюрки, книжка в белой обложке, два номера журнала для больных раком, «Синяя Лента».

– Боже, какой ужасный сон мне снился, – сказала Каролю. Подняла сорочку до пупка, показывая красную шишку колостомы, чуть похожую на подземного червяка, случайно выставившего голову на свет.

30

– В моем сне я встала рано, раньше вас. Я была бодрой и хотела сделать вам сюрприз. Чувствовала, что могу вас порадовать. Прямо у дома – ну, во сне – у нас был такой большой супермаркет, Tesco. Я и пошла. Взяла только сумочку, а люди смотрели на меня как-то странно, но я не знала почему. Некоторые вообще убегали. Когда я вставляла монетку в тележку для покупок, мне показалось, что моя рука какая-то странная, но я не поняла, что с ней не так. Я толкала тележку вдоль полок. Брала шоколад, мясо, макароны. Винишко и еще винишко, мои винишки, мои прекрасные винишки. Когда я подошла к кассе, люди побросали свои покупки и разбежались, как можно дальше от меня. Ну и хорошо, подумала я, быстрей дома буду. И даже кассирша не хотела меня обслуживать. В конце концов взяла денежки ну прям совсем через силу. И тогда я глянула в такое круглое выпуклое зеркальце. Я вся была в говне. Руки, ноги, лицо в говне, на животе больше всего говна. И покупки мои были все в говне. И я оставляла за собой след из говна, как улитка.

31

На этот раз пан Фалда был в жемчужном жилете, льняных брюках и туфлях из тонкой кожи. Он подвернул рукава рубашки, открывая шрамы, в которых виднелись следы от старых татуировок. Встал из-за стола. Кароль стоял на краю золотой шины и не поднимал глаз.

Третья сказала, что Кароль выжимает из себя все, чтобы как можно лучше разработать заданную тему, но история князя Оттона, его спутников, весь ее исторический контекст оказались трудней, чем они ожидали. Поэтому требуется больше времени, поэтому деньги из первых двух выплат уже закончились, а пан Кароль полностью отдает себе отчет в неловкости данной ситуации. Но он многое уже сделал и идет верным путем.

Она подала пану Фалде пачку распечатанных листов.

Фалда вернулся за стол, надел очки и читал почти час. Гладил себя по виску, грыз карандаш и делал пометки на полях. Кароль переступал с ноги на ногу, подумывал присесть, но тут же выпрямлялся. Пан Фалда старательно сложил распечатки на краю стола.

– Хорошо. Но не безнадежно, – сказал он. – Я заплатил за ваше время, а вы приносите мне тридцать страниц?

Третья стояла на границе золотой шины, но далеко от Кароля. Сказала, что характер работы над диссертацией требует очень длительной подготовки, после которой наступает фаза активной работы по написанию, обычно совсем короткая. Заверила, что у Кароля есть не меньше двухсот страниц заметок и длинные готовые фрагменты текста, которые требуют только упорядочения, которое и состоится в должное время. Добавила, что они в любой момент готовы их предоставить. Кароль помертвел. Пан Фалда отмахнулся:

– Для меня важны не деньги, важно время. Как я уже вам говорил, покупать чужое время – мой каприз, роскошь, которую я могу себе позволить. Благодаря этому я продлеваю свою жизнь. Хорошо, я дам вам третью выплату. Могу это сделать и сделаю. Есть лишь один человек, которому я доверяю, и так случилось, что этот человек ручается за вас. Я должен сказать, что мне нравятся такие молодые пунктуальные люди, как вы, и поэтому прошу запомнить раз и навсегда: если пан украдет мое время, я потребую то, что мне принадлежит. Отберу то, что вы у меня взяли. Все зависит от того, сказали вы мне правду или нет.

Третья повела Кароля через цветной лабиринт комнат, а он потел и дрожал. Получил деньги. Они сели в машину. Он попробовал взять ее за здоровую руку, но она ему не позволила. Сказала, что сделала подобное в первый и последний раз. Они ехали через лес. Третья не отрывала взгляда от пустой дороги. В ее глазах блестело.

32

– Многие думают, что я дочь Фалды или его любовница. Это не так, хотя, строго говоря, капля, совсем чуть-чуть правды в этом есть. Мой отец был его компаньоном и другом. Они познакомились еще в Болгарии, вместе поехали в Германию и в конце концов попали в Польшу. Я плохо помню отца. Судя по всему, Фалда тащил его за собой из бизнеса в бизнес, говорил, что делать, отдавал поручения. Я родилась уже в Польше, когда оба они, папа и Фалда, уже были богаты. Папа много времени уделял семье, мы летали на выходные в разные европейские города, я смутно помню Вену и Париж. Такое детское воспоминание. Так вот, родители брали меня с собой куда только могли, и только один раз не взяли, один-единственный, и уже не вернулись. Обледеневший поворот, удар. Так сказал пан Фалда, который занялся мной. Мне было шесть лет. У Фалды нет детей. Он давно в разводе. Содержит несколько девушек в Кракове. Я езжу к ним и забочусь о разных вещах. Я хочу, чтобы ты понял, я росла только с Фалдой. Он действительно старался, это не было так, что он платил няням, посылал в школу и не интересовался ничем. Мы проводили время вместе, и я снова летала по разным городам. У него не было столько терпения, как у моего собственного отца, но он очень старался, и в конце концов я начала звать его «папа». Может быть, он страдал гиперопекой, может быть, мог бы дать мне больше свободы, но я так думаю, что мне и самой не очень хотелось иметь знакомых. Я ненавидела других богатых детей, потом богатых подростков, а обычные, такие как ты, не очень понимали, что со мной делать. Между тем Фалда не верил никому, кроме меня, и так я начала присматривать за всем, чем он занимался. Думаю, что мы друг друга дополняли. Пару раз я его подвела и знаю, что лучше этого не делать. Когда я спрашивала про смерть родителей, он всегда рассказывал одну и ту же историю о несчастном случае, да и газеты об этом тоже писали, я нашла снимок. Но, в конце концов, отец все же был его компаньоном, и я спросила, что же стало с его частью состояния, ведь что-то и мне принадлежало. Может быть, я хотела иметь что-то собственное, начать что-то свое. Я начала припоминать себе разные вещи. Папа был нервным в последние недели жизни, даже спрашивал, что бы я сказала, если бы немного переехали. Я начала копать, пошла в полицию, и оказалось, что материалы дела пропали, никто ничего не знает, вообще я наткнулась на стену, и на этом все кончилось. Но я могла сделать кое-что еще и сделала это. Я покопалась в старых бухгалтерских документах. Папа выводил деньги с фирмы. Много денег, и, похоже, делал это не слишком умело. Так что я не знаю, как там было на самом деле, знаю только, что папа был вором. Воровал у своего друга. Погиб он случайно или Фалда постарался? Есть вещи, о которых лучше не думать. И еще одно. Пообещай, что мы никогда к этому не вернемся. Фалда любит выпить. Напивается редко, но зато в дрова. Он тогда воет цыганские песни и мерится силой с охранниками. В такие моменты я его избегаю. Мне было шестнадцать лет, когда он пришел в мою комнату, пьяный в зюзю. Обнял меня и начал целовать. Я не знала, что делать, и не сопротивлялась. Он снял с меня блузку. Я легла и, кажется, подняла руки к груди, чтобы заслониться. Он посмотрел на меня, словно чуть протрезвев, заплакал и все повторял: «Моя доченька, моя доченька», а я прикрылась. Больше он никогда ничего подобного не делал и в конце концов заставил меня об этом забыть, хотя иногда я все же и вспоминаю. Я провожу с ним время. Летаю по разным городам.

33

В последнее воскресенье перед своим выездом Ника приготовила для Лидии вареную рыбу со щепоткой приправ, огурчики с паприкой и к этому стакан воды без газа. Сказала, что ей надо больше пить. Ели всей семьей.

– Я не вынесу этой атмосферы, – сказала наконец Ника. – Кароль, ты же знаешь: я не хочу долго жить одна.

– Не одна, а с Ясем, – напомнила Лидия.

Кароль гонял еду по тарелке.

– Чаще всего такая разлука оказывается спасительной, – сказал он. – Люди начинают скучать друг по другу. – Он взглянул на тетку: – Тебе надо лучше жевать. А потом растирать пищу по небу.

– Сколько раз мне надо повторять, что я справлюсь и сама? Твое место рядом с семьей. У меня есть центры помощи, психотерапевты. Потрепалась бы я с таким негодником. Клубы есть для таких, как я. Там в теннис играют и ходят в бассейн.

В разговор включился Ясек.

– Пусть бабуля пьет. У бабули новая попа.

– Ага. – Лидия поглощала рыбу. – Купила ее себе по почте, старая мне надоела. Как вырастешь, и у тебя такая будет. Только никому не говори, а то все захотят. – Прижала к себе Яся, попробовала соединить ладони Кароля и Ники. – Не делайте мне этого. Не делайте этого ему.

Плакала и целовала их сухие пальцы. Потом Кароль отвел ее в комнату.

34

Кароль навещал их после обеда и с тревогой ждал выходных. Иногда Ника взрывалась отголосками давней страсти. Чаще сообщала, что ей надо куда-то съездить, и просила, чтобы он занялся сыном. Дорога на Кохановского была как в тумане. Он не обращал внимания ни на что вокруг. Приезжал с карманами, полными рекламы.

В тот день он стучался долго. Рядом, за дверью советника Фарона, звучали песни Varius Manx и Каси Ковальской. Старые дела. Кароль кричал Янеку, чтобы тот его впустил, хотя и знал, что мальчик этого не сделает.

Соседская дверь распахнулась, и в ней возникла смеющаяся Ника. Изнутри долетала музыка, в глубине мелькнул силуэт Фарона. Он сразу же попятился, зато Ника стояла спокойно, словно ее присутствие в той квартире было чем-то естественным, что никого не должно было удивлять.

– Ясь один, – выдавил наконец Кароль. Ника обошла его, вошла к себе и снова захлопнула дверь, прежде чем Кароль вспомнил, что может двигаться.

Он снова остался один на пороге. Из-за двери Фарона звучали приглушенные песни. Играл Varius Manx, играла Кася Ковальска. Старые дела.

35

Лидия лупила в дверь, Кароль ее оттаскивал. Кричала, что в жизни с места не сойдет, пусть трахаются сколько хотят, но должны отдать Янека. Кароль просил, чтоб перестала, ведь их слышно даже на Гуте.

– И хорошо! Пусть люди знают, какая потаскуха выросла из твоей Никуси! Люди! Люди! Я ее под свою крышу приняла, и чем она мне отплатила?

На лестницу вышел советник Фарон в жемчужном жилете. Он не успел и слова сказать, как Лидия уткнула в него костлявый палец. Снова дернула за ручку.

– Слышишь? У твоего любовника и то смелости больше!

– Милая пани, ну к чему это все? Мы оба не хотели дурного, вышло как вышло, зачем разжигать?

– Ты у ребенка отца отбираешь. Как ты себя чувствуешь при этом?

– Но ведь его отец здесь стоит, господи боже!

– Пойдем отсюда наконец, – сказал Кароль. – Янек слушает.

– Пусть слушает!

Советник Фарон поднял руки:

– Зря мы нервничаем. Пан Кароль, дорогой, давайте встретимся вместе с Никой, втроем, в каком-нибудь кафе. Поговорим, как это решить без вреда для Янека, для вас, для…

Лидка плюнула в лицо советнику. Тот утерся платком и исчез у себя.

– Ты видел? – заорала она Каролю. – Он тебе угрожал! А ты ничего. Вечно я все должна делать сама. Ты слышала, выдра?! Он угрожал нам. Только я не боюсь. Ты насчет меня ошиблась. Я не добрая. Совсем не добрая! Отдавай Яся! Буду тут стоять, пока ты мне не откроешь. Буду тут стоять, пока ты мне не откроешь… – повторяла она.

Голос Ники был тихим, но лучился счастьем.

– Нет. Ты будешь тут стоять, пока у тебя мешочки для говна не кончатся.

36

Князь Оттон и Вол опоздали и не смогли защитить Александрию. Город по ту сторону моря сгорел. Князь усомнился в цели своего похода и шестьдесят дней молился на берегу. Потом двинулся на юг. По версии Кристбальда из Бухвальда, он не проронил за это время ни слова, остальные хронисты обходят эту тему.

Во всех версиях легенды путешествие заканчивается на территории Греции, но с указанием конкретного региона или города имеются серьезные проблемы. Герард Лябуда выдвигает предположение насчет Нидри, тогда как школа Славомира Сломчиньского указывает современный Астакос как место завершения похода. Тем не менее сходство сообщений хронистов позволяет предполагать существование общего источника для всех версий легенды.

Отто и Вол попали в Город Счастья, расположенный на хребте, опускающемся прямо в море. Персиваль говорит о высоких известняковых стенах, которые, будучи освещены солнцем, казались сделанными из золота. Их оплетала виноградная лоза. Стены домов украшал мотив дельфина, змеи, но главным образом головы быка. Солдаты, охраняющие город, на своих щитах также носили изображение быка.

В городе царил достаток и даже роскошь. Еды было вдоволь. Вино тут пили с утра до вечера, женщины носили золотые украшения, но при этом никто не работал и не велись войны, которые приносили бы трофеи. Изголодавшийся Вол решил воспользоваться тем, что мог предложить ему город. Ел, пил, наслаждался обществом танцовщиц. Князь Отто, однако, отказался от трапезы и решил помолиться. На месте церкви обнаружил руины, заросшие виноградной лозой. Тогда он помолился в разрушенной святыне, а по сообщению Фридриха Писца – восстановил сброшенный крест.

Отто понял, что жители Счастливого Города отказались от христианства, и решил их обратить. По примеру святого Павла прочитал проповедь на главной площади. Его не слушали (Йорг Монах), высмеяли (Персиваль Однорукий), закидали камнями (Фридрих Скриба, Кристбальд из Бухвальда). Он нашел своего товарища. Вол, который много времени провел с местными, поведал ему, что источником богатства является чудовище, пребывающее в подземельях разрушенной церкви. Чудовище обеспечивало Городу Счастья достаток и безопасность, требуя, однако, человеческих жертв. Здесь сообщения хронистов вновь расходятся. Йорг и Персиваль, на сей раз дружно, говорят о невольниках, захватываемых в нечастых грабительских набегах. Кристбальд и Фридрих куда более зловещи: Город Счастья приносил в жертву собственных детей.

Вол хотел остаться в Счастливом Городе, однако князь Отто «нашел дорогу к его черному сердцу» (Персиваль Однорукий) и уговорил на экспедицию в подземелья. Отправились они перед рассветом, когда жители уснули пьяными «друг на друге, яко не пристало даже диким зверям» (Йорг Монах). Стражников не то обманули, не то убили. Хронисты избавили нас от описания путешествия к логову чудовища, за исключением Персиваля, который пишет о тенях, чертях и сатирах, пытающихся свернуть путников с избранной дороги. Зато все согласны в описании чудовища. Это был бык сверхъестественной величины, причем отличается, как обычно, Персиваль, добавляющий ему человеческие ладони вместо передних копыт.

На этом месте Вол предал своего товарища. Ему нужна была жертва, чтоб его желание остаться в городе могло исполниться. Князь Отто предугадал его намерения. Произошла стычка, в которой Вол погиб. Однако с его смертью случилось нечто, чего Отто не предвидел: пролив кровь Вола, он принес жертву, и бык был готов выполнить его волю. Отто призадумался, что же с этим сделать, и в итоге пожелал, чтобы бык вышел вместе с ним из подземелий и покинул Счастливый Город. Предположительно – на что намекает Йорг Монах – он планировал убить животное далеко за стенами города, чтобы его туша не стала объектом поклонения.

Фридрих Писец подробно описывает гибель Счастливого Города. Лишь только Отто с быком вышли за стены, как дома начали разваливаться, а человеческие тела гнить, открывались «раны червивые и трупьим ядом смердящие». Молодые женщины превращались в старушек, «теряя искусительную красоту, ибо сам диавол им слишком долгой жизни уделил», мужчины слабели и умирали. За Оттоном двинулась слезная процессия умирающих, которые «пытались напрасным зовом справедливой судьбы избегнуть». Оттон, однако же, не остановился, и даже «за собой не взглянул», и жители умирали один за другим, так что «прах тел их тракт песчаный побелил». К ночи Счастливый Город исчез без следа, поглощенный лесом, в чем набожный хронист усматривает божественное вмешательство.

Отто не убил быка, как планировал. Фридрих Писец считает, что за время путешествия дьявол отравил ему душу, тогда как, по мнению Персиваля, князь просто пожалел животное. Остальные по этому вопросу безмолвствуют, концентрируясь на той перемене, что наступила очень скоро. Отто решил привести быка в Вайсенштадт.

За время пути к человеческим ладоням быка прибавились предплечья и ступни. Одновременно князь Отто заметил рога, растущие из собственных висков, а пальцы его ороговели и превратились в копыта. Человек шел, как животное, а животное, как человек. Вскоре перемена завершилась. Жители Вайсенштадта приняли Оттона за быка, а быка за Оттона. Это, по мнению Йорга Монаха, уже не имело большого значения, поскольку «оба стали единым целым».

37

Он позвонил Третьей и сказал, что ему нужна помощь. Начал говорить, но она прервала его. Спросила, где он, обещала приехать. Кароль не хотел ждать у кафе на Велёполе. Боялся лиц, что глазели на него из запаркованных машин.

Помчался на Шевскую, где пил и дрожал, поглядывая на зал, где каждый, казалось, знал его тайну. Проклинал Третью и хотел бы никогда не быть с ней знакомым. Она всегда приходила раньше и ждала его. Сейчас не хотела появляться. Он пил. Заметил, что очень похудел. Бледная кожа обтягивала кости. Когда девушка наконец появилась, он кричал и рыдал. Она долго успокаивала его.

Сказал, что не успеет; завалил дедлайн. Занимался спасением своего брака, который все равно висит на волоске, тетка умирает по частям, а вскоре он потеряет и сына. Он записал саму легенду, согласовал версии, это уже кое-что. Теперь к этому нужно лишь добавить научный аппарат. Пан Фалда должен это понять, Кароль ведь не мошенник, просто человек, у которого рухнула жизнь. Он просит лишь времени. Если будет нужно, вернет деньги с процентами.

– Фалде плевать на деньги. Он хочет получить то, что хочет. Ты представляешь себе, под что ты меня подставил?

Кароль сказал, что это ее вина. Да, они проводили вместе каждую свободную минуту, но не делали ничего дурного. Лишь маленькие невинные вещи, что нужны каждому человеку. Но у него есть жена. Все еще есть. Третья сказала:

– Нет, у тебя уже ничего нет.

Она встала и вышла, чтобы вскоре вернуться. Присела на краешек стула, как испуганная девочка. Из ресторана несся шум. Она взяла Кароля за руку:

– Отсюда поедем на поезд. Может, что-то идет до Познани. Там купим машину. У меня есть деньги, много денег. Фалда силен, но здесь. Не найдет нас, если уедем достаточно далеко. Куда-то за пределы Европы. Год мы проживем спокойно. Потом видно будет. Все будет нормально. Главное, просто будет.

Кароль очень медленно назвал имена: Ясь, Ника, Лидия. Третья повторила, что их уже нет. Они относятся к миру, который не по его вине погиб. Мир сильнее нас. Кароль слушал ее. Перестал дрожать.

– А ты?

– В каком-то смысле я ждала этого. Сейчас, пожалуй, у меня нет выхода. Фалда, он, знаешь… – она подавилась смехом, – суровый отчим. А я глупая. Ужасно глупая. Я могла сделать это уже давно. Или вовсе не делать.

– Мы будем вечно в бегах. В этом есть свое очарование. Без кредитной карты. Без постоянного адреса, без мейла, без интернета.

– Мир большой.

– Мир такой, какой есть. Я никогда их не увижу?

– Ну, это не так. Фалда толстый, и у него повышенное давление. Думает, что будет жить вечно. Такие умирают первыми. Раньше или позже ты увидишь Ясека. Может быть, он даже вырасти не успеет.

– Так ждать чьей-то смерти…

– Я ждала слишком долго.

Поцеловала его иначе, чем раньше, едва касаясь его губ краешком своих. Погрузила руки в его волосы, а он обнял ее лицо ладонями. Смотрели друг на друга, словно виделись в первый раз. Кароль увидел светло-оранжевые языки пламени, окружающие ее голову, как дрожащий ореол. Огонь скользил по ее пальцам и предплечьям. Он смотрел на это, а его сердце сжималось в кулак. Резко оттолкнул Третью, так что она полетела в стену вместе со стулом. Он не хотел так поступать, но не извинился. Третья поднялась с пола. Кароль, уже стоя, сказал, что не позволит забрать свою жизнь; она уже достаточно разрушила. Он ушел.

Мужчины у столиков вставали с мест, чтобы отплатить ему за то, что он ударил женщину, и тут же падали обратно на кресла и стулья. Кароль обернулся у выхода и увидел высокий светло-оранжевый язык огня, встающий над местом, где он оставил Третью.

38

Кароль открыл глаза. На краю постели сидела Лидия, выглядела как привидение. Ногти у нее были красными.

– Пойдем, солнце мое. Мы не можем оставаться дома.

– Полночь же, холера.

– Краков не спит. Краков не засыпает. Я могла бы и сама, но не хочу идти с тростью.

По ее предплечью скользнул черный огонек и исчез.

39

Такси высадило их у костела Святого Эгидия. Лидия оставила водителю сотню и отказалась от сдачи. Вышла без чьей-либо помощи. Свет фонарей опирался на каменные дома. Боже, какая прекрасная ночь! Они пошли.

– Этого здесь не было! – она указала на памятник Скарге. Зарыдала. – Я отправлюсь в ад, правда?

– Отправишься домой, – солгал Кароль.

– Нет ни неба, ни ада. Только ночь и странные места в ночи. Иногда становится холодно без видимой причины. Давай гулять, пожалуйста. Наслаждаться жизнью!

Она потянула его на Гродскую. Прошли мимо уличного музыканта, склонившего голову на футляр от гитары. В подворотне обнималась парочка. Пролетела полицейская машина, проехала карета. Лидия сказала, что выпила бы кофейку, и обязательно с коньячком. Они миновали летнее кафе у клуба «Под Ящурами», где вспотевшие танцоры пили пиво залпом, и направились в сторону Сукенниц. Кофейню «Новорольски» застали закрытой. Лидия била в стекло.

– Почему она не хотела с тобой быть? – спросила внезапно. – Христосе единый, почему? Кароль, любимый, найдешь себе новую женщину, хорошую женщину, и еще поборешься за сына. Позаботишься о нем. Эта выдра его бросит. Так ей прикажет новый любовник. Но ты сможешь этому противостоять. Я бы только еще выпила кофейку с коньячком в Новороли!

Золото на ее шее и в ушах отражало свет веселого города. Кароль понял. Привел Лидку к стеночке, попросил присесть. Он сейчас вернется. Из летнего кафе взял два кресла, поставил под Сукенницами и поцеловал тетку. В «Ящурах» взял кофе, двойной коньяк и маленькое пиво для себя. Прежде чем выйти, тщательно пересчитал сдачу.

40

В «Ящурах» погас свет. В окне на последнем этаже серого дома уселась пьяная тень. Лидия положила руку на живот, туда, где был мешочек от стомы.

– Она говорит со мной. Хочешь послушать? – Он не захотел. Лидия попыталась погладить его по лицу. – Когда-нибудь кто-то скажет тебе, что жизнь коротка. Не верь таким врунам. Она длинная и растянутая, так страшненько тянется. Как грязь. Не сожмешь, все утечет сквозь пальцы. И останется только грязная рука. Так она мне сказала, и она права. Послушаешь? Послушай ее.

Кароль посмотрел на город через опустевшую кружку. По донышку бежали неясные темно-оранжевые круги.

– Она сказала, что ты будешь счастлив. Она тебя любит, и Бог тебя любит. Бог и она позаботятся о моем будущем. Я это знаю и уже не хочу ее слушать. Но расскажи мне. Кого ты встретишь? Как будешь жить? – Кофейная чашка задрожала, и Лидия вместе с ней. – И все-таки я боюсь. Обними меня.

Так он и поступил. Она искала его прикосновения. Он тер ее ладонь в надежде, что аура вернется. Спросила, зачем он это делает. Ответил, что пытается ее разогреть.

– Это будет нормальная девушка, – сказал он наконец, чтобы прервать молчание. – Пусть даже не будет особенно трудолюбивой. Важно, чтобы любила Янека и любила смеяться. Я надеюсь, что не останусь один.

– Не останешься, она так говорит. А теперь послушай ее.

– Нет.

– Ради меня, ладно?

– Я правда не могу.

Но он мог. Склонил голову, но стома говорила только с ней. Дыхание Лидии стало поверхностным, прерывистым. Кароль, вслушиваясь в него, уснул. Ему снились воющие сирены машин, а потом он увидел последние огоньки ауры, покидающие тело тетки Лидии. Красная лавина сшибла пьяницу с верхнего окна здания. Ударилась в брусчатку. Попала в городских стражников, мучающихся с бомжом в парке. Обмела цветочницу, нищего и сторожа, спешащего на работу в здание магистрата. Пролетела сквозь утренний трамвай и помчалась на Гжегужки, туда, где ее место. Хорошо, сказал Кароль, и спал дальше. Так их и нашли.

41

В Плантах и других краковских парках спали пьяные мужчины. Под головы подкладывали башмаки и пластиковые пакеты, наполненные их скарбом. Некоторые держали руку в штанах, нежно сжимая свое скрюченное горе, а на их заросшие лица выползали смутные удовлетворенные улыбки. Недобитые из молодых, разогретые «Ред Буллом» с водкой, с носами, кровавыми от амфетамина, бродили по улочкам вокруг рынка в поисках кабака, который бы работал и согласился их принять. В ворота отелей ломились только что познакомившиеся пары в поисках свободных кроватей, вырывая персонал из неглубокого сна. На автобусной остановке на Дитля, близ Старовисловской, коротко стриженная девушка объезжала своего парня длинными поступательными движениями. В кустах напротив театра «Багателя» готка с серебряной сережкой в носу присела перед жилистым типом в очках. Он входил в ее рот так глубоко, как мог, а она жестами просила его так не делать. За тридцать километров оттуда Третья сообщала пану Фалде, что Кароль обманул их всех, и, заливаясь слезами, просила прощения за собственную глупость, которая велела ей довериться ему.

Многоэтажки на Белом и Красном Пронднике, на Курдванове, Прокоциме и Бежанове, на Азорах, Ручае и Чижинах трещали, пробуждая своих жильцов. На их стенах появлялись разломы и трещины, потолки дрожали, будто ворота, что вот-вот падут под натиском варваров, а птицы бились, заточенные в вентиляционных шахтах. Водители переталкивали сломавшиеся машины через пороги на улочках внутри микрорайонов. Дети как в полусне чертили спреями поспешные знаки на киосках и будках с едой, кабаны погружали мокрые носы в мусор, куницы перескакивали с ветки на ветку, тихие, невидимые, слитые воедино с ночью.

В пекарнях рослые татуированные мужики крутили претцели и отпускали скользкие шутки. Те, кто не хотел участвовать в их разговорах, надевали наушники, а на подколы отвечали пожатием плеч. Напротив платформы «Краков-Товарный», близ кирпичной стены форта, за которым размещался склад вина, остановился поезд. Пассажиры успели одеться и выйти из купе, тащили свой багаж. Пытались найти кого-то из персонала, но напрасно. Поезд просто встал и не собирался идти дальше. В открытых окнах вспыхнули зажигалки, разгорелись огоньки сигарет. В тридцати километрах дальше пан Фалда нервно говорил по сотовому, а Третья меняла окровавленный бинт на ладони.

В депо просыпались трамваи. Группы вагоновожатых пили кофе. Дрожащий огонек кружил по рукам, машины, разогнавшиеся на Аллеях Трех Волхвов, резко тормозили перед перекрестками, на которых внезапно включились светофоры, молодые работники продуктовых магазинов выходили из своих домов, первые маршрутки добирались до центра, а тишина была глубокой и беспокойной, словно ожидала крика.

Лидию похоронили. Ее душа помчалась в Страну Вечных Коньячных Пробок, там ее втянуло в танец и поглотило. Она принадлежит теперь кому-то другому. После похорон Кароль начал ночами прогуливаться по Казимежу, Подгужу и Гжегужках, но вовсе не потому, что боялся возвращаться в пустой дом. Не знал, где его дом. Полицейские, что составляли протоколы, удивлялись его трезвости.

На столе в квартире тетки ждал судебный иск на развод и предложение о разделе имущества, документ, состряпанный по инициативе советника Фарона. Кароль перечитывал его по многу раз, потом заворачивался в плед, пил сок и смотрел телевизор. Погружался в неглубокий сон и резко просыпался, в страхе, что какая-то злая сила идет за ним.

Его разбудил стук. Кто-то ходил по дому. Кароль оделся в темноте. Он поймает взломщика. Поскачет на его костях.

В самой большой комнате он застал Лидию, Нику и Янека, сотканных из красной ауры. Ника сидела на корточках под окном, Лидия стояла в дверях. Янек погружал пальцы в несуществующие краски и раскрашивал пустоту. Все они беззвучно смеялись. Кароль хотел подойти к ним, но знал, что не может этого сделать. Через Лидию просвечивал косяк двери. У Ники не было ног. Он принес кресло. Сел и смотрел. Они исчезли вместе с рассветом. Ждал, хотя и знал, что они не вернутся. Проплакался и вдруг понял, что еще не все потеряно.

Пошел на поезд в чем был.

Глава десятая

1

Я ЗАДУМЫВАЛСЯ, рассказать ли об этом Вильчуру. Он, что ни говори, все же был ближайшим для меня человеком, но все начало как-то чересчур стыковаться между собой. Если бы я кратко изложил открытия Габлочяжа, наверняка пришлось бы рассказать и о скрежете, и о маме, и о том, что действительно случилось с Тромбеком. Я возвращался домой, прижимая папку к груди.

Мы не бывали дома друг у друга. Я стыдился того, как живу, а Вильчур не хотел говорить, где свил себе гнездышко. «Я себе пообещал, что никому не скажу. А никому – значит никому» – так он мне когда-то заявил, поэтому я сейчас сильно удивился, когда он внезапно выскочил из темноты прямо у моих дверей. Повис у меня на руках. Умолял укрыть его. Я не задавал вопросов.

Я посадил его в комнате на пол. С подбитыми глазами, синяком на скуле и разбитой губой, он выглядел хуже, чем моя квартира. Я дал ему воды. Он попросил соломинку, но у меня не было. Тогда он запрокинул голову и вливал в себя воду через уголок губ. Спросил, как он выглядит, и я дал ему зеркальце Теклы. Он попробовал усмехнуться, сказал:

– Кроньчак.

Кроньчак напал на Вильчура близ замка, когда рабочие уже ушли. Затянул его за строительные леса и там избил. Так сказал Вильчур. Сказал, что тот застал его врасплох. Кроньчак сбил его с ног ударом в подбородок, чего он никак не ожидал, избил ногами по голове и животу, а потом велел убираться из Рыкусмыку и предупредил, что, если Вильчур с этим куда-то обратится, может попрощаться с жизнью.

– Этот мужик убивал собственных детей, – бормотал Вильчур. – Думаешь, у него на меня рука не поднимется? Я мог бы его измордовать, Шимек. Понимаешь? Уделал бы его на раз-два, сукин сын знал об этом и напал неожиданно. – Он вскочил с пола. – Я его все-таки убью. Наверняка сейчас у Дызя сидит. У меня дома есть ствол, как бог свят, пойду туда и зафигачу ему в лоб при всех.

Я начал объяснять ему очевидные вещи, наконец он снова сел. Махнул рукой. Я дал ему мокрую майку в качестве компресса. Весь на нервах, он начал меня трясти, хоть я и просил его этого не делать. Сказал, что Кроньчак сам подставился. Все, что нужно, мы заявим в Легнице. В Рыкусмыку никому доверять нельзя, но Легница не по зубам старому полицаю. Тогда Кроньчак выпадет из игры, и мы оба не будем иметь с ним проблем. Может быть, он даже скажет что-нибудь о Текле. Только я должен показать, что видел, как Кроньчак избивает Вильчура.

Мой друг потух и буркнул, что об этом меня просить он не имеет права.

Я согласился.

2

Я никогда не думал, что буду писать историю нашего городка. Я был бизнесменом, но у меня отняли мои ломбарды. У этого города тоже все отнято, хотя он, напротив, должен был все получить. Поэтому мы подходим друг другу.

Я пытаюсь как-то разработать это, эту нашу историю, вот только мне трудно понять, что правда, а что нет. Однако иногда мне кажется, что, возможно, я и ошибаюсь и неправда – это тоже история. Потому что люди верят в неправду, и я тоже должен верить, если хочу быть добросовестным, а я хочу. Другие, видимо, были недобросовестными, потому что писали только правду или только неправду, коммунистическую и католическую, что вообще никак не относится к тому, что было и есть в Рыкусмыку.

Во времена войн с гуситами-Сиротками не было никакого Рыкусмыку, потому что город назывался Вайсенштадт и правил в нем князь Генрих. И было ему как князю, непросто. Лучше б ему было стать кем-то другим, но так уж вышло. Князь Генрих. К городу подступили еретики, чешские Сиротки. Были очень злы, ибо им не удавалось то, что они хотели, чтоб удалось, а разозлились еще больше, когда Генрих закрыл стены высокого города и не хотел их впустить. Сиротки совсем рассердились, разожгли костры и натащили стенобитных машин. Еще у них были возы, в которых жили, были женщины и дети, а также – что, возможно, и неправда – они вызвали из лесов разную мелкую лесную нечисть. Но то, что жило за стенами, в подземелье, было еще хуже.

У Сироток были баллисты и камнеметы, но они не сокрушили стен. В связи с этим изобрели способ, как им взять город. Способом этим был голод. Это лучший из возможных способов. Коль живот пуст, то и голова пуста. Они окружили стены и спускали шкуру с каждого, кто шел или пытался пробраться с едой. Пытался, но у него не получалось. Вся лесная нечисть – дьяблики, мамуны, лиха и прочие велесы – тоже получила задание. А именно: они гадили в Бжанку, и Бжанка стала отравленной, пить из нее было нельзя, а кто пил, того потом раздуло насмерть. До сих пор мертвые и раздутые ходят.

Князь Генрих доверился Богу, но Бог не доверился Генриху. Князь Генрих, как многие дураки, решил, что отыщет помощь в другом месте. Взял с собой самого смелого из рыцарей, и вместе они пошли в подземелья, где и живет то, что привезено со злой земли, не нашей, наверняка старше любого лиха и любой мамуны. Всегда спускаются хотя бы вдвоем, и всегда один не возвращается, а потому и Генрих на третий день вышел из подземелий один. А на четвертый день другие Сиротки проиграли битву у Липан, Сиротки у замка узнали об этом и сразу бежали, ибо не имели больше поддержки ни от кого и стали настоящими сиротками без земли.

Князь Генрих распахнул ворота и праздновал вместе со всеми. Чтобы наесться, закатил большой пир, поскольку они победили без пролития крови, если только мы забудем о тех людях, с кого содрали кожу, и о самом смелом рыцаре. Пили до самого рассвета. Некоторые пьют до сих пор. Если кто-то уснул до рассвета, то уже не проснулся. Неизвестно, какова была причина (а может, и известно), достаточно сказать, что те, кто спал, уже не проснулись, потому что умерли. И с Генрихом случилась та же неприятность. Будто бы он знал, что ему светит, и специально пил на убой, чтобы уснуть и соединиться со своим самым храбрым рыцарем. Те, что сейчас пьют, ни с кем не соединяются. В доказательство есть у меня тут гравюра со спящими рыцарями и кусочком копыта, которое их усыпило. С этого дня никто никогда не завоевал Рыкусмыку.

Однако война приносит ущерб городам, взяли их или не взяли. Войны в Силезии принесли бедность. Бедность страшна, ибо мы не знаем, что с ней сделать. Один человек еще как-то справится, но есть и такие, что и справляться не хотят. Архитектор Ханке хотел помочь всем, так сильно, что должен был кем-то пожертвовать, и забрал в подземелья собственного сына. Вынес его труп, и это удивительно, потому что чаще всего трупы оставляют, чтобы никто не догадался. Священник не согласился похоронить его в городе, и мальчика похоронили дальше, там, где хоронили проституток. А бедность осталась, как и была. Ханке ходил на могилу сына, потому что знал, что обманулся и его обманули, и, видать, не знал, что с собой сделать. Как пришла годовщина смерти мальчика, земля на могиле расселась. И там был гранит. Камень превратился в деньги, архитектор Ханке превратился в безумца. Выстрогал себе палку, взял у мясника бычью голову и насадил ее на эту палку. Так ходил по Рыкусмыку, пока его не прогнали, чтоб не мешал богатеть и радоваться жизни. Сейчас бы никто его не выгнал, потому что люди не богатеют, а если богатеют, то не смотрят на дурака с палкой и головой на палке.

Камень продавался с прибылью по всей объединенной Германии, теперь и навсегда объединенной, аминь. Немецкие деньги притащили масонов, а кому скучно было, тот вызывал себе духов и велел бабам ворожить, что будет, а чего не будет. Все деньги так делают. И все же сила денег меньше, чем думают.

Каменоломня давала заработок, в результате чего в город потянулись чужаки, что некоторым не понравилось, и в том числе пастору из Собора Мира. Не нравились ему и отсутствие Бога, и вонь борделей, и запах лаванды на улицах тоже. Он тихо и смиренно напоминал, чтоб люди помнили о Боге и чтоб деньги немецкие не были ядом для поляка, силезца, чеха и немца. Но люди делались глухи при этих словах. Пастор знал, что еще он может сделать, только сына ему было жалко и не хотел его обрекать на погибель и вечность под землей. Подкупил сержанта и сам спустился в подземелье. Никто о нем не рыдал. Но через год стены в каменоломнях пообрушились, богачи стали нищими, молодые курвы превратились в старух, старые курвы померли, хотя есть и такие, что живы до сих пор. Масоны сбежали, гадалок прогнали, стеклянные шары поразбивали, на улицах валялись призраки из тряпок. Церковь по швам трещала, но бедность, что вернулась, выезжать обратно и не думала. Раз такую бабу пригласишь, потом уже и не выгонишь. И надо еще обратить внимание, что то, что под замком живет, спешит редко, но слово держит.

Знали это немцы, значит, и русские должны были знать. Под конец последней мировой войны у нас, вернее еще у них, стоял полк СС, которому было нечего делать, поскольку делать уже было нечего, и есть такие дела, с которыми даже тот, с подземелий, не справится, также и потому, что это его устраивает. Надо предполагать, он хотел быть в Польше, ибо тут всегда беда и нет никакой надежды. Эсэсовцы притащили к себе заключенных из Гросс-Розена, но те по пути пешком по большей части поумирали. Тогда похватали дезертиров и бросили их в подземелья. И тут двинулись большевики.

Большевицкий майор[20], который занял замок, быстро сделал карьеру, стал генералом, и его даже по телевизору показывали. Было у него три жены, и все убили себя в годовщину взятия города. Последнюю держал под замком, но все равно убилась, ствол в глаз – и труп. Поэтому замок закрыт, чтоб люди больше не умирали, а жили так, как должны, или так, как могут своими силами.

От себя могу под конец добавить, что надо было прогонять кладоискателей. Отец мне рассказывал, что аптекарь, у которого аптеку отобрали и брата убили, пошел этого брата искать в подземелья, хотя и говорил, что ради Польши. Это был 1953 год. А зимой 82-го богатых супругов надо было от самых стен возвращать, это я уж и сам помню. Все еще спускаются молодые и старые, которые думают, что у них нет ничего, или пытаются вернуть то, что когда-то у них было, а та штука ждет и никому покою не дает.

3

С того памятного лета я не покидал Рыкусмыку. И хотел, чтобы так оно и оставалось. Вильчур настаивал, чтобы я вел машину по дороге в Легницу. Я не умел. В итоге, весь дрожа, он уселся за руль. Мы проезжали невысокие дома, кресты, свалившиеся на оградки, и фигурки святых на белых постаментах. Вильчура сотрясали судороги, и я боялся, что он нас угробит.

Легница оказалась больше, чем в моих воспоминаниях, полной высоких рыжих домов и людей, что заказывали в заведениях кофе, а не мороженое в вафельных стаканчиках. В участке мы провели долгие часы. Вильчур исчез в одном из кабинетов, мне пришлось ждать. Меня вызвали в другой. Лысый полицейский долго выспрашивал, что я видел, и мне пришлось повторять одно и то же несколько раз. Я притворился еще более глупым, чем на самом деле.

Комиссариат здесь был больше и лучше устроенным, чем наш в Рыкусмыку, полицейские казались выше и лучше обученными. Тот, что со мной разговаривал, подбирал слова осторожно, словно не хотел меня обидеть. Я потратил довольно много времени, чтоб прочитать собственные показания. Подписался, и мне пришлось ждать снаружи, потому что Вильчура повезли в больницу. Я бродил по городу и в конце концов пошел на маршрутку.

Легница напоминает Рыкусмыку, который смог – дома с расширяющимися арками точно такие же, а башни церквей смыкаются под небом, словно ладони в молитве.

Я забрел на вокзал, где увидел призрак Сикорки. Он был старше, чем в тот день, когда мы попрощались, и очень исхудавшим. У него были белые глаза, и он на ощупь искал дорогу между стеной и человеком. Я понял, что он вернулся в подземелья и ищет дорогу к солнцу. В испуге я пустился бежать. Опрокидывал урны и лотки с дешевыми книгами, а под конец опрокинул Вильчура, что пришел меня искать.

Он встряхнул меня и спросил, что случилось. Казался серьезно озабоченным. Я ответил, что всего этого для меня многовато и что я почувствовал себя плохо. Вильчур нахмурился, но на обратной дороге хорошее настроение к нему вернулось. Он все время повторял, что мы уделали Кроньчака с концами и что он уже не встанет. Он не слышал моих показаний, но был уверен, что я отлично справился. Может быть, он был и прав. Хлопал меня по плечу, хотя и знал, что я этого не люблю.

Сказал, что хочет теперь меня отблагодарить и покажет кое-что особенное. Место, куда еще никого не водил. Я был уверен, что он имеет в виду свое жилище, но речь шла не о нем.

4

Клуб для бизнесменов «Пандора» работал с середины девяностых. Когда-то здесь была сельская железнодорожная станция. Уцелело лишь это здание, теперь выкрашенное в темно-розовый, и кусочек путей, ведущих в никуда. Когда-то город был далеко. Новые районы подошли почти к самой вывеске с полуголыми счастливыми девушками. Когда-то подростки из «Крестового похода молодых» торчали в засаде в ближайших кустах и фотографировали всех, кто входил в «Пандору». Кусты вырубили, малолетних крестоносцев побили, фотоаппараты поразбивали, на том все и кончилось. Мужчины из Рыкусмыку по-прежнему ездили в Легницу, Легница слеталась в «Пандору», а молодежь из «Крестового похода» облепляла стены обоих городов фотографиями абортированных плодов.

Мы уселись в ложе на возвышении, Вильчур заказал напитки. Огни скользили по блестящему полу, девушки у бара выгибали нагие и жалкие задницы. Брюнетка с ореховыми сосками повисла на шесте головой вниз и раскинула ноги рогаткой. У остальных столиков сидели водители. Пьяный немец стучал по бедрам раскрытыми ладонями, а Вильчур сказал, что сегодня мы будем праздновать. Пора забыть о горестях, кричал он и пил «Джек Дэниелс» со льдом. Я лишь пригубливал. Девушки улыбались ему как старому знакомому.

На мой взгляд, музыка была слишком громкой, чтобы разговаривать. Вильчур пил и смеялся все громче, а под конец приобнял меня:

– Знаешь, за что я люблю тебя, Шимек? За то, что ты единственный не меняешься и ничего не хочешь. Но это уже задалбывает. Я все жду, когда уже ты начнешь чего-нибудь требовать. А ты все нет и нет. Мужик, ну так нельзя! Надо чего-нибудь хотеть. Ну, сказал бы ты уже наконец. – Махнул на зал и грустные задницы: – Что хочешь, будет твое.

Я чуть подумал и сказал, что хотел бы знать, откуда у него столько денег. Он перестал улыбаться и выпил еще.

– Это не просьба.

– А что же это тогда такое?

Я представил себе Вильчура танцующим перед быком в подземельях. Кого ты пожертвовал? Вильчур махнул рукой и отстранился. Отвернулся от задниц и рассказал, что с ним случилось. Когда закончил, явно ждал, что я что-нибудь скажу. Как будто бы мы вообще были не знакомы. Потом он засмеялся и сказал, что мои желания скучные, так что ему придется меня выручать.

Очень загорелая девушка отвела меня за занавесь, в красноватое помещение. Зазвучала музыка, то есть шум. Девушка терлась об меня, лизала свои пальцы и ласкала смеющиеся груди. Присела на табурет и откинулась назад, открыв мне темно-розовые лепестки и щель, сухую, как прожаренная солнцем раковина на песке. За нами присматривал крепкий охранник. Вильчур подошел к нему, поговорил и оттащил в сторону. Скрежет нарастал.

Я испугался, что сделаю девушке что-нибудь нехорошее. Та сладким голосом спрашивала, что это я такой напряженный. Стянула с меня рубашку. Не сумела скрыть разочарования при виде моего худого тела. Сразу же начала расстегивать штаны. Что-то сжималось у меня там между ногами, поэтому я выбежал. Полуголым пробился через клуб, сопровождаемый удивленными взглядами и гоготом немца, который хотел бы получить то же, что я, но не мог.

Вильчур вынырнул почти тут же, нес мою рубашку. Я сказал, что это из-за Теклы.

Слишком мало времени прошло.

– И еще одно. Ты хотел мое желание, так ты его получишь.

– Я получил. Рассказал тебе свою историю.

– В таком случае я хочу еще одно. Имею право. Пообещай мне, что забетонируешь подземелья замка. Если твоя история правда, то ты именно так и сделаешь.

Пьяный Вильчур сел за руль.

– Хорошо, – сказал он.

Это был наш последний разговор.

5

– Будь по-твоему. Так, коротко говоря, что? Ты сейчас можешь подумать, что я хороший человек, то это ни хера не так, Шимек. Ни хе-ра. Я в Берлине делал то же, что и тут, только круче. Началось с мелких услуг, чуть пришел в себя, как уже ноги ломаю. И вышло так, что этим не обойтись. Кореша спрашивают: стрелять умеешь? Ну, всяко умею. Что еще было отвечать. Сказали, о ком речь. Один там, богаче епископа. Я туда пробрался. Он один был, у себя. Только я не мог, понимаешь? Сидел он передо мной на своей сраной инвалидской коляске, а я не смог на спуск нажать. А должен был. Он просил этого не делать, ему и так жизни мало осталось. «Не забирай у меня последних недель», – так просил. Оказалось, что я много чего умею делать, только человека убить не умею. Я когда до того об этом думал, то, клянусь тебе, уверен был, что бах-бах – и обратно с легким сердцем. О нет, Шимек. Ну и вот, оставляю деда живым. И к себе на хату, хватаю, что могу, и сматываюсь с этого Берлина от недавних коллег. И даже до вокзала не добрался. Пришли трое, сунули меня в багажник, ну, думаю, парень, зашибись ты устроился. Прикопают меня в лесу, и все дела. А тут сюрприз. Сунули меня в подвал. Я тебе честно скажу, обосрался. Не знаю, сколько я там просидел. Наконец, слышишь, Шимек, дорогой, вынимают меня оттуда, суют под душ, дают шмутки с иголочки, и я, прикинь, узнаю тот дом, а деда на коляске так уж точно. Сукин сын за пару часов убрал всех, кого надо. Похоронил я коллег, понимаешь меня? Всех. Все в песок пошли. Дед на меня смотрит и смотрит, а я боюсь, что опять штаны уделаю. Убей ты меня уже наконец, хотел я ему сказать, у меня был шанс, теперь он у тебя, давай, до свидания. А меж тем дед, я знаю его имя, но тебе не скажу, и говорит, что я человек хороший и теперь буду жить как хороший человек. Он мне эту жизнь обеспечит. Спросил, как его жизнь оценили. Две тысячи евро, столько мне обещали. Тут он смеяться начал. Умер меньше чем через год. Угадай, Шимек, кому он все бабло оставил? Здорово, да? А знаешь, что еще лучше, братишка? Он повесился. Шнур к ручке – и прыг с коляски. Понимаешь ты это? Я вот не понимаю. Но я похоронил дружков, его похоронил, и вот у меня вагон бабла.

6

На следующий день в Рыкусмыку появились полицейские из Легницы, но Кроньчак исчез. Не появился в участке, его квартира была закрыта и пуста. Машина стояла на парковке у дома. Полицейские вернулись к себе, а городок начал кипеть от сплетен.

Нашлись такие, кто видел, как Кроньчак садится в утреннюю маршрутку с чемоданом, полным ценностей. Другие утверждали, что залег у любовницы и ждет, пока дело стихнет. А третьи видели его в подворотнях, проулках и в самом темном углу у Дызя. Старый мент якобы что-то там искал. Или чего-то ждал.

7

Владислава позвонила в офис, дескать, хочет сказать мне что-то важное. Голос у нее был слабый. Я предложил обед в «Ратуше», но она не хотела об этом и слышать. Сказала, что некоторые вещи надо обсуждать только дома, каким бы этот дом ни был.

Она резко постарела. Положила на скулы румяна и обвела глаза черной тушью. Дом блестел, смрад исчез. Я присел. Владислава принесла утку в апельсинах и стакан сливового компота. Я услышал, что хотя бы изредка должен съесть что-нибудь приличное. Она смолкла. Сидела, сверля меня взглядом. Забрала пустую тарелку, вернулась с бутылкой коньяка и одной рюмкой. Сказала:

– Скоро будет сорок лет, как я плясала для быка.

Прошла минута, пока я понял, о чем мы на самом деле говорим. Владислава спросила, спускался ли я туда, вниз. Ответа не потребовалось.

– Я всегда была независимой и считала, что если я о себе не позабочусь, то никто не позаботится. Годы летели. Мои многолетние отношения закончились внезапно, и я подумала, что уже никогда никому не смогу верить. Так оно и вышло. Я работала и ездила по миру. Шло время. Когда тебе тридцать лет, то думаешь, что все еще впереди. Около сорока я сказала себе, что у меня впереди еще столько же. В пятидесятый день рождения я перепугалась. Как же так, еще двадцать, ну, может, тридцать лет, и конец? Как видишь, в этом единственном я ошиблась.

Я попытался что-то сказать. Владислава приложила палец к губам.

– Это признание не доставляет мне удовольствия. И я не изменила своего мнения о тебе. Но я все же считаю, что ты должен знать. В пятидесятый свой день рождения я поняла, чего мне не хватало всю жизнь. Ребенка, Шимек. А потом я поняла, что не все пропало, что достаточно пойти в нужное место и станцевать там. Так просто!

– Туда не ходят в одиночку.

– Ты думаешь, я такая одна была? Я пошла с другой женщиной, потому что именно так это и делается. Младше меня, бесплодная. Можно сказать, что у нее оказалось меньше сил, а у меня больше счастья. В тот же самый день я забеременела Теклой. В принципе это все, что тебе надо знать. Мне казалось, что все будет хорошо. Я не знала, что оставляю своей дочери. Ты прекрасно знаешь, правда? Вы одинаковые. Были одинаковые. Может быть, именно поэтому я тебя не люблю. Потому что мучаешься так же, как она. Из-за тебя я не могу забыть о том, что живет там, внизу.

Она выпила коньяку. Я спросил, зачем она мне все это говорит. Она рассмеялась и снова наполнила рюмку.

– Врач говорит, что мне уже можно пить. И вообще все можно. А говорю я это тебе, чтоб ты задумался, кому помогаешь. Что человек типа Вильчура может сделать, если получит в лапы этот вход.

– Вильчур ничего не знает.

– Ага, конечно. Я знаю, ты знаешь, Герман знает лучше, чем ты думаешь. Все знают. Только молчат. Об этих делах не говорят.

Я оставил ее в неподвижности над янтарной рюмкой и пошел, поднимая горячую голову. Все постепенно начинало складываться. Мне нужен был еще один разговор.

По дороге к отцу я прошел мимо Германа, сгорбившегося над своей тележкой. Текла унаследовала его глаза.

8

Мой отец давно переехал со Стальной, поменял три «Шкоды» на один «Джип Чероки»[21], запаркованный перед гаражом на дорожке, окруженной садом. В пруду мерцала рыбья чешуя, ветер раскачивал качели. Дом под Рыкусмыку, деревянный, двухэтажный и современный, на большом участке.

Отец в первую минуту не узнал меня. Он растолстел. Кожа у него была здоровая. Спрашивал, что я тут делаю, что со мной было, нужно ли мне что; шелестел тренировочным костюмом, прятал губы за воротником куртки Polar. Бросил мне гуральские тапки, показал ванную.

Первый этаж заполняли большие телевизоры, произведения искусства и книги. Стены были светлые, а мебель авторская. В кабинете стоял черный стол, а над ним ряды скоросшивателей. Я видел множество ничего не значащих мелочей. Планшет Apple. Маленькие ручные фонарики, чехлы от мобильников, электронные блокноты. Три детские комнаты: в плюше, в солнце, в монстрах. Островок посреди кухни, где топорщились лезвия дорогих ножей. «Как я могу тебе помочь?» – спрашивал отец, чесал себе нос и стрелял глазами.

– Не хочу тебя обидеть, но ты не сможешь остаться надолго. Встретимся позже, в городе или как-нибудь так. Когда только захочешь. Куда бы ты ни влип, я тебя вытащу. Сейчас уже могу. Тогда не очень мог. Я должен извиниться за тот раз, и я извиняюсь. Сейчас тебе будет нужно… ну да, вот именно, ты наверняка понимаешь. Тебе нужна одежда?

Мы уселись в салоне на кожаных креслах, рядом я видел трех детей и блондинку за тридцать в электронной рамке. На верблюдах. На кораблике среди лазурных вод. Катающимися на пони. Огоньки, летящие с торта. Школьный футбольный матч. Причастие. Горный поход. Милые девчушки, задорный мальчуган.

– Ты правда не можешь тут остаться надолго. Это неудобная ситуация. Всегда была неудобной. Ты думаешь, я просто так с этим жил, никогда не думал об этом? Девочки сейчас придут, ну и…

– Хорошо. Я уйду. Но сперва ты мне расскажешь, как познакомился с моей матерью, – сказал я. Отец побледнел. – Если не скажешь, я просто останусь тут, пока не придет твоя красавица жена. Твои дети познакомятся с братом. Буду сидеть, просто так. Расскажи мне.

– Ты не поступишь так со мной. Почему ты такой, а?

– Не знаю. Папа.

9

– Я действительно должен к этому возвращаться? Зачем ты так со мной? Я честно платил за тебя, и не моя вина, что твоя мама все пропивала. Нет никакой тайны. Я жил на Розовой, там были закоулки, много зелени, я работал в кузнечных мастерских, не в самих, а в снабжении. Нормально зарабатывал. Там я всему и научился. Я был женат. Рано женился. Школьная любовь, и я прошел сквозь ад с ней. Боже, но бывшая моя была – это что-то! Ты даже не представляешь, как женщина может мозги жрать. Я выходил из дома в бешенстве и бродил целыми ночами. Даже не пил. Другие пили в таких ситуациях, а я не пил. Сидел и думал. И вот как-то раз я сидел, а тут, смотрю, идет такая вся из себя симпатичная дамочка. Одна, оглядывается, явно чего-то боится. Я к ней, спрашиваю, чем могу помочь. Она молчит. Пьяная или что, ну чуть пьяная, но у меня сердце с правильной стороны, думай что хочешь. Ну, думаю, провожу. Спрашиваю, куда, спрашиваю, откуда, ничего. Просто идет. И я рядом с ней. А она смотрит на меня, подмигивает. Я ничего. А на ней такое цветастое платье. Вижу, ковыряется с пуговкой, открывает кусочек груди. Ноги ставит так смешно, широко, чтоб я видел внутреннюю часть бедер. Говорить дальше, говорить? Мне жена только в темноте. И тут такая. Как она губы кривила! Как сумочку держала. Спина у нее мокрая была, потная такая. Я сперва за руку. Она не реагирует, застывшая. Но завиляла попкой. Я тебе так говорю, чтоб ты понял. Ты ведь мужик же тоже. Боже, я так боялся, что вырастет из тебя такой, ну, можно еще говорить «педик»? Наверное, нет уже. Ни одна женщина на меня никогда так не действовала. И хоть как, хоть что, я должен был. Хотел сделать это мягко, с ее согласия и со своего. Обнял, поцеловал, она вроде и ответила на поцелуй, но сразу закаменела опять, но видишь, было уже немного поздно. Я мужик. И ты мужик. Я не оправдываюсь, просто говорю как есть. Женщины манят, а как заманят, так охладевают, но только тогда уже чуточку поздно. В подворотне дело было. Она меня укусила, поцарапала. Я ей на это ответил, ну что ж, мне стыдно, но сам знаешь, в некоторых ситуациях человек уже за себя не отвечает. Потом может жалеть, следить, чтоб такое не повторилось. Сама была виновата. Я даже хотел ей помочь, проводить, прогнала меня. Камнем бросила, представляешь? Могла убить меня. Я думал, забуду об этом. Не забыл. Понять не мог, почему она так шла одна и что с ней было. Что со мной произошло? Я обычно к женщинам не пристаю, так скажем, смелости мне не хватает. Ну, меня закрыли сразу, вот те раз, мусор на меня насел, жестокий человек и плохой. Но только в твоей маме сердце проснулось. Не дала показаний. Выдала меня, но потом не дала показаний. И меня отпустили. Это было красиво, честно с ее стороны. Потому что мы тогда оба накосячили. Почему она шла вот так? И еще пуговка эта. Я после всего думал, что просто урок получил. Да щас. И тут дело о признании отцовства. Я сперва взбесился. Ведь каждая нормальная в такой ситуации аборт делает. Я в суде продул позорно и теперь благодарен этой твоей маме. Моя жена потребовала развод, и я от нее освободился. Недешево вышло, но все же. Все благодаря твоей маме. Вот именно так и было. Не злишься, что я так об этом говорю? Мы взрослые люди. Ты ведь хотел знать правду. Ну, теперь знаешь.

10

Ничего ему не будет, особенно если дочки вернутся вовремя. Я вернулся домой, и мне снились бесплодные.

Простые бабы и принцессы. Девушки-язычницы с мозолистыми руками. Дамы при дворе польских королей и царские старые шлюхи. Жены крепких солдат и жилистых купцов. Евреечки, просящие Иегову о подарке. Певички кабаре и пионерки, трактористки, швеи, интеллигентки, менеджерки и курвы из подворотен. Все они образовали вихрь на счастливой земле, согнанные из разных мест. Вползали на развернутый рулон бычьего языка, а тени рогов удлинялись от пламени. Все они исчезали в раскрытой пасти и там, укрытые от моего взгляда, начинали танец, который я так хорошо знаю. Хотели вытанцевать себе ребенка. Мама вытанцевала себе меня.

Я видел и ее: девушка, несущая печаль и надежду, что я смогу заполнить пустоту в ее жизни. Я и есть пустота, мамочка. Она исчезла на живом красном ковре. Танцевала вместе с другими. Кого пожертвовали?

В моем сне, на рассвете, все женщины одновременно высыпали с танцпола, клуба, дансинга, корчмы и капища. Отправились в деревню, в сторону Черницы или Мыслибужа, в город и в лес, где ждали их разбойники, трудяги, интеллигенты. Вот так оно и выглядело.

Мне снилась мама, узнающая, что даром ничего не бывает, Владислава, изнасилованная Германом, и та таинственная сила, что велит людям делать такое.

11

Я доверял Вильчуру больше, чем Владиславе, но решил с ним серьезно поговорить. Не застал его ни в офисе, ни у замка, он не отвечал на звонки и не пришел в «Ратушу». Ждали его там напрасно. Камень в воду, как Кроньчак за день до этого.

Я остановился у сторожки. Фасад замка был уже частично обновлен, вмонтированы новые окна, рабочие укладывали красную черепицу, воздух пах краской и пылью. Двери стояли открытыми настежь. Я задумался, не заблудился ли кто из этих несчастных в подземельях. Каким будет твое желание, друг?

Я шлялся по городу, как грязный призрак с огнем в висках. Люди смотрели на меня с пониманием. Мне хотелось встряхнуть продавщицу в мясном и дать пощечину официанту. Знаете или не знаете? Сколько из вас знает эту тайну? А сколько были внизу, отдали чужую жизнь и понесли свой маленький страшный клад? Я искал сходства в лицах и движениях. Тень быка легла на город.

Я думал много и бестолково. Я понял, почему слышу, почему слышала Текла, что сломало Германа. Все было как на ладони, но я начинал понимать, что из этого ничего не следует, а правда не принесет освобождения. Женщины будут ходить в подземелья, будут рожать слышащих, скрежет станет громче, а в конце моя нога начнет плясать. Так оно все и будет, и от этого никуда не деться.

Я сел на землю и смотрел в небо, которое ведь совершенно одинаковое, что в Рыкусмыку, что в других городах. Я мог бы уехать. Оставил бы за спиной этот проклятый город. Или понес бы другим свое проклятие. Исчез Кроньчак, пропал Вильчур. Пришла моя очередь?

Я решил не возвращаться домой. Поеду так, в чем стою. Навсегда покину Рыкусмыку. Я добрел до автобусной остановки. Присел под навесом, представляя себе, как может выглядеть действительно большой город. Подъехал автобус. Я думал, что это три призрака, но нет.

Кароль и Бартек вели ослепшего Сташека.

Я встал, очень медленно. Мы не подали друг другу рук, не бросились в объятия, просто долго стояли друг напротив друга, пока люди не сказали, что нам бы лучше пойти куда-нибудь, потому что загораживаем вход в автобус.

Глава одиннадцатая

1

Я НЕ ПРИГЛАСИЛ их к себе. Мы пошли в «Ратушу». Бартек сказал, что они ставят обед, а Сташек не говорил ничего, только трогал свои глаза кончиками пальцев. Кароль дрожал. Мы уселись.

Столик Вильчура был пуст. Сташек начал требовать диетического питания, и нам пришлось читать ему меню вслух. Он выбрал и повесил голову. Я выслушал их истории и рассказал свою. Попробовал спросить, зачем они приехали. Но знал и сам, даже слишком хорошо. Подыскивал слова, чтоб выбить у них это из головы. Попробовал совместить старые прозвища с новыми лицами и с горечью понял, что они уже им не подходят. Мы были взрослыми, а у взрослых есть имена, взрослые не делают тех несерьезных вещей, которыми занимались, будучи детьми.

Бартек пил слишком много вина и все время вытирал губы сложенной в треугольник салфеткой. Сказал, что Вильчур всегда был странным и был на ножах с Кроньчаком, сколько он себя помнит. Может быть, они уже поубивали друг друга? Я ковырял свой тартар. Сташек измазал себе лицо в томатном соусе, и казалось, что он вот-вот швырнет ложку в стену или сделает что-то еще глупее. Кароль зыркал по «Ратуше», словно высматривал Нику, на пятнадцать лет моложе и влюбленную в него насмерть.

Мы пошли.

Свалка теперь была огорожена. Никто уже не разводил там костров и не швырял в огонь дезодоранты. Центральное место занимал сортировочный пункт, синий и мрачный. Сташек разорался, что потерял зрение, а не обоняние, и на кой мы сюда пришли, если во всем Рыкусмыку есть лишь одно место, что стоит посетить. Кароль сказал, что надо обождать до ночи, как тогда. Бартек спросил:

– Кого пожертвуем на этот раз?

Из меня плохой оратор, и я все еще собирал мысли. Боялся, что не смогу их убедить и тогда буду вынужден сделать то, чего совсем не хочу. Мы отправились на могилы. Бартек вспоминал о той ночи, когда они с Майей влезли на копенгагенское кладбище. Никто ему не отвечал. Я показал им детскую аллейку ангелов и памятники несчастным сорокалетним, раздавленным скрежетом. Тень следовала за нами.

Сперва я думал, что это Кроньчак пришел навестить детей, которых убил. Но нет. Старый Герман прижимался лицом к кресту, косясь то на нас, то на могилу своей дочки. Я понял, что если пойдем в подземелья, то, скорей всего, там все и ляжем. Хрен там, а не поиски счастья. Всякий только и норовит отсюда сдернуть.

Только близ Собора Мира я высказал все, что думаю. У каждого желания есть своя цена, а эта слишком высока. Вы, господа, получили то, чего желали. Бартек – любовь, которую не смог удержать, Сташек – вагон бабла, а Кароль потерял Нику и ребенка именно так, как и хотел, разве что другим способом. А сейчас – говорил я спокойно – вы хотите вернуться за добавкой того же самого. Вы слыхали хоть о ком-то, кто бы танцевал дважды? Мы ведь все молоды. Вы можете построить ваши жизни заново. Если спуститесь, то только все ухудшите.

– Вот здорово, – сказал Сташек. – Скажи мне, как я могу ухудшить свои дела? Давно ты такой умный стал?

Кароль сказал, что каждый отвечает за себя и я не обязан с ними идти, если не хочу, а Бартек признался, что боится.

– Собственно, я не знаю, чего мог бы для себя пожелать. Чувствую, что моя жизнь закончилась и что я в любом случае никогда не буду счастлив.

– Фигня какая, – отмахнулся Сташек, опираясь на стену собора.

Понемногу подступали сумерки. Группа мальчишек сидела неподалеку и тыкала в экраны телефонов. Близ качелей присел на корточки старый Герман и даже не пытался делать вид, что не следит за нами. Мы заговорили, перебивая друг друга. Я все повторял, что танцы с быком есть наихудшее из возможных решений, поезд ушел и ничего вернуть не получится. Я спрашивал Сташека, пробовал ли он лечиться. Кароль, ты в самом деле хочешь, чтобы Ника к тебе вернулась? После этого всего?

– Я мог бы вылечить Майю, – повторял Бартек.

– Бык не лечит. Бык сам болезнь.

Я рассказал о паломничестве бесплодных женщин, о Текле, о Германе и Владиславе.

– Хотите знать, где Вильчур и Кроньчак? Я так думаю, оба лежат мертвыми в подвале!

2

Это у Бартека возникла мысль заглянуть в офис фонда и проверить проект перестройки. Он удивлялся, что я сам этого не сделал. Я ответил, что я всего лишь сторож, а не архитектор. Мы пошли через Рыкусмыку, волоча за собой Сташека.

Он пытался идти сам и все время повторял, что все, что мы делаем, не имеет смысла. Сейчас, сию секунду – должны идти в подземелья. Он считал, что мы мстим ему, хотя он и пострадал больше нас всех.

– Вы хотите, чтобы я закончил, как Тромбек? – спрашивал он.

– Тромбек выбрал то, что выбрал, это его дело.

А Сташек фыркнул:

– Слушайте, он в самом деле в это верит!

Офис мы застали темным и пустым. Я успел забыть, что у меня есть работа, и не сумел объяснить, в чем она заключалась. Я усадил Сташека в кресло и дал ему воды из кулера. Бартек спросил про спиртное и услышал, что если хочет, то «Жабка» рядом. Кароль перетряхивал скоросшиватели и копался в компьютере. Я вспомнил, что у Вильчура есть свой кабинет в конце коридора, наверняка закрытый. Однако нет, он был открыт.

В кабинете стояло то, что должно стоять, – тяжелый письменный стол, удобное кресло и шреддер, над которым висел календарь, замерший на январе. Было похоже, что сюда давно никто не заходил.

Лишь только я встал на пороге, как из-под стола вылетел Кроньчак. Пытался выскочить в окно. Мы оторвали его от оконной ручки. Пока его волокли, он рвался и кричал, но в коридоре обмяк и растянулся под кулером, беспомощный и несчастный.

3

Сташек хотел сразу его убить, а я все никак не мог задать правильный вопрос. Я давно уже задумывался над тем, что ему скажу, когда подвернется случай, и что услышу в ответ. Теперь слова вылетели из головы. Может быть, потому, что эта встреча представлялась мне иначе. Мне даже хотелось, чтобы Кроньчак собрался. Бартек налил ему воды.

– И зачем тебе это было надо?

– Ну, я по крайней мере пробовал что-то сделать. Такая уж у меня роль, держать все вместе.

– Скажи это Габлочяжу. – Я наклонился над Кроньчаком и увидел, что он очень похудел. Он попробовал подняться. Оставил на стене мокрый след.

– Габлочяж не моя работа. Он все равно был обречен.

Кароль замахнулся, а Кроньчак поднял руки и пискнул, что это и правда не он, что никогда не причинил бы вреда пожилому человеку, а все, чего он хотел, так это поддержать спокойствие в городке. Он поднялся, всхлипывая.

– Думаете, это так просто, с тем, внизу? – Очень медленно он потянулся за стаканом и налил себе воды. Спросил, нет ли у нас хоть капли водки, и сразу же начал говорить, будто пытаясь заглушить этот вопрос. Говорил, что он всегда был всего лишь полицейским, а у полицейского в Рыкусмыку задачи совсем не те, что у полицейских в других городах. Кароль встряхнул его:

– Ты был там!

Он кивнул.

– Чего ты пожелал?

– Не это место. Господа, умоляю, только не это место.

Мы не поняли, то ли он просит не бить его по лицу, а лишь по другим местам, то ли хочет выйти наружу. Он весь трясся. Сказал, что сидит тут уже третий день, не спал и не ел и сходит с ума. И если бы мы его не нашли, то пришел бы к нам сам.

– Мне надо было уехать отсюда давным-давно, – признался он.

– Я бы отсюда вышел, – сказал Сташек. Руки у него тряслись. Бартек сразу спросил, за какой холерой, если мы находимся в темном офисе и можем делать что угодно. Выйдем, и Кроньчак сразу выкинет какой-нибудь фокус. Сташек ответил, что зайти к Дызю еще никому не повредило, а Кроньчака можно связать, закрыть и позвонить в участок.

– Я вам все расскажу, – пищал Кроньчак. – Господа, простите, но вас же четверо, а я один.

Он стоял и разводил руками. Я пошутил, что Сташек должен его обыскать, потому что больше всех для этого подходит, но в итоге сделал это сам. Я ощупал ему торс и ноги. Проверил, не прячет ли он пистолет сзади за поясом, как настоящий коп, которым хотел быть. В конце концов мы вывели его, окружив со всех сторон, по ступеням и на улицу.

Редкие прохожие смотрели на нас, словно не верили, кто же это идет с понурой головой, а Кроньчак ежился под их взглядами и подволакивал ногу.

4

У Дызя было запустение. Молодой бармен при виде Кроньчака вскинул бровь и сразу же спросил, что мы будем пить. Кроме него был только старый Герман, сложивший голову близ пустой стопки и недопитого пива. Мы заняли столик так, чтоб держать Кроньчака подальше от двери. Он даже не глянул в ее сторону, лишь сплетал пальцы на лбу и пялился в стол.

– Что стало с Теклой? – спросил я.

– Текла, – ответил Кроньчак, – танцевала. Каждый танцует раньше или позже. Каждый, кто оттуда родом. Но ты это знаешь. Как твоя нога?

Сташек требовал водки, и Кроньчак сказал, что охотно принесет ее из бара. Я пошел за ним, но все случилось слишком быстро. Даже если бы я знал, не успел бы ничего предотвратить.

Перед самым баром Кроньчак споткнулся и оперся рукой о пол. Потянулся к хромой ноге. Встал молниеносно. Телескопическая дубинка развернулась с легким скрипом. Молодой бармен получил удар в висок и исчез за баром, а Кроньчак обернулся и нанес очередной удар ровно в ту секунду, как я готовился к неловкой атаке. Он ударил низко, по бедру, и так я узнал, что бывают вещи похуже скрежета. Кроньчак потянулся за барную стойку, что-то нажал. На двери и окна рухнули защитные жалюзи.

С пола я слышал, как Сташек спрашивает, что происходит. Кароль и Бартек вскочили, но ни один не сделал даже шага.

– А теперь мы поговорим о том, что нужно мне, – сказал Кроньчак.

5

Ребята помогли мне подняться и усадили на край стула. Царил полумрак. Кроньчак приказал всем сесть. Он похлопывал дубинкой по бедру и смотрел на меня.

– Вообще говоря, я думал, что ты приведешь другого дружка. Скажи мне, что у дорогого Вильчура, а я тебе скажу, как себя чувствует милая Владислава. Я тебе не говорил, что заглянул к ней и мы немного пообщались?

– Тебе не повезло. Мне на нее плевать.

Кроньчак на миг сбился. Прогуливался от стены до стены, трепался и размахивал дубинкой. Рассказывал о том, какие все идиоты, а те, кто возвращается в Рыкусмыку, по идиотизму просто чемпионы. Клялся, что сделал для этого города все, что мог. Каждый раз, когда кто-либо из нас шевелился, полицейский каменел и махал дубинкой, прищуривая один глаз.

Я попросил, чтобы он перешел к делу.

– Чего я хочу? Это хороший вопрос. – Он уселся на барную стойку. – Я хотел бы снова быть двадцатилетним и хотел бы родиться где-то в другом месте. Я бы тогда думал, что Рыкусмыку всего лишь очередная точка с идиотским названием на карте. Ноги моей никогда бы не было в этой жопе мира. Никогда бы не видел твоей рожи. Этого я тоже мог бы пожелать. Много всего, правда? Но не все сразу. Начнем с чего-нибудь малого.

– Я болен, – сказал Сташек.

– Мне исключительно грустно по этому поводу, но дай покумекать, авось что-нибудь придумаем. Ну, так что нам с этим фантом сделать? Может быть, вы с меня снимете кое-что, а я вас отблагодарю. Я уже не молодой человек. Это ведь, наверное, не стыдно, просить помощи в таком важном деле. – У него задергалось веко. Он обратился ко мне: – Даю тебе слово, что у милой Владиславы не упадет ни один седой волос с ее прекрасной головы и вообще все мы весело разбежимся. Но это не обязательно должен быть ты. Подойдет кто угодно из вас. Очень просто. Сделайте кое-что для меня, а я оставлю вас в покое. Ну как?

Кароль сказал, что ничего из этого не понял. Кроньчак не посмел взглянуть ему в глаза, лишь дальше ходил по заведению. Я сказал:

– Да скинь ты уже этот камень с души. Давай, вываливай прямо.

– Не указывай мне, что делать.

– Так если я и сам не понимаю, что я должен сделать.

Кроньчак стал заикаться и дрожать. Наконец он крикнул, что да, речь не о чем ином, как о коротком визите в подземелья и танце для него. Я хотел кое-что спросить, но Сташек вскочил и сказал:

– Хорошо. Я пойду.

За ним поднялся Кароль, потом, не без колебаний, и Бартек. Я пойду, я пойду, повторяли они, перекрикивая друг друга. Казались готовыми выбежать сию секунду. На сероватом лице Кроньчака росло изумление, он даже приложил к щеке черный шар, венчающий дубинку.

Я пойду, я пойду. К трем голосам присоединился четвертый.

6

– Я пойду. – Герман поднимался от стола. Не обращал внимания на дубинку, да и самого Кроньчака тоже словно еле видел. – Только скажи мне, что тебе нужно. Скажи, и я для тебя это вытанцую.

Кроньчак уселся. Тяжелую тишину прервал только Сташек.

– Скажи ему, баран, – рявкнул он. Кроньчак ударил его локтем в лицо, свалил на пол и вбил колено в горло.

Сказал, что шутить с ним не надо и что он очень нервничает. Прицелился дубинкой по очереди в каждого из нас, рыча, что самое время отнестись к нему серьезно, потому что когда-то он был кое-кем и лучше бы об этом помнить. Кароль поднял ладонь. Спокойно, спокойно.

Мы отступили обратно под стену, Кроньчак снова прохаживался, и только Сташек сидел по-турецки, ощупывая шатающиеся зубы.

Герман нырнул за бар и присосался к бутылке.

– Водка, – сказал он, – это действительно великое утешение.

– Я хочу своих детей, – сказал Кроньчак. – Всех, до единого. Хочу отозвать предыдущее желание.

– Ради такого стоит танцевать, – согласился Герман и добавил, что мало кто хочет чего-то для других.

Я сказал Кроньчаку, что чего-то он слишком наворачивает. Мог бы ведь и подумать немного, прежде чем душить своих младенцев. Я хотел вывести его из равновесия и на какой-то момент был уверен, что он на меня бросится. Но он рухнул на стул.

– Это Вильчур тебе так сказал? Ну, ясно, что Вильчур. Я тебе немного расскажу об этом красавчике. У вас ведь нет детей, верно?

– У меня есть сын, – сказал Кароль.

– Так почему ты не рядом с ним, говно ты такое?

Герман отставил бутылку.

– Ну, так я пойду. Ты оставишь Шимека в покое. А я пойду. Водка и вправду помогает. Мне надо идти. Да.

Нахлобучил шапку. Кроньчак схватил его за рукав.

– Я хотел иметь много женщин. Я был молод и думал, что это самое важное на свете. И у меня их было много. Но дети, все мои дети, рождались мертвыми.

7

Жалюзи отъехали вверх, образовав щель, через которую прополз старый Герман, после чего тут же опустились вновь. Кроньчак наблюдал за нами, повесив голову, словно старая грустная крыса. Дубинку повесил между колен. Сташек сказал, что он мог бы и выпустить хотя бы часть из нас.

– Ну и на кой это тебе? – отозвался Кроньчак. – Слетишь дурной башкой со ступенек, только и всего. Как ты думаешь, что ты будешь видеть теми глазами, что получишь внизу? Что он тебе покажет?

– Вот именно, – пробурчал Бартек.

– Люди не умеют довольствоваться малым, да и я не хотел жить как все, – продолжал Кроньчак. – Замок как наркотик. Войдешь раз – захочешь снова. Чего бы я мог себе пожелать? Еще больше женщин? Я и так едва тяну, господа, честно, в определенном возрасте человек узнает, что он может, а чего нет. Рассказать вам забавную байку?

Сташек сказал, что это блестящая мысль и что мы все наверняка посмеемся, а Бартек глухо захохотал, театрально хватаясь руками за живот.

– Я, когда был молодым, знал такого Казика, который приехал сюда из Зеленой Гуры. Ну, будем считать, что так. Так вот этот Казик был баран бараном, обе руки у него были левые и рост метр шестьдесят, словом, ни на что не годился, однако бабы от него с ума сходили. Я рядом с ним был как бедный родственник. Я все спрашивал себя: «Что с тобой не так, парень?», спрашивал, пока не отправился за ответом в подвалы. И тут мне поперло, но и Казику не перестало, только он что-то там накосячил и в конце свалил из Рыкусмыку, – голос Кроньчака был глухим, монотонным. – Иду я год назад по Вроцлаву, потому как воскресенье, а тут Казик из-за угла, седой, измученный и с сигаретой в зубах. Пойдем по водочке, говорит, ну идем. Я его тяну за язык, чтоб понять, как мужик до такого дошел. Но вроде как все в порядке. Работает в полиграфии, говорит, иногда чем-то торгануть удается, квартира двухкомнатная, коммунальная, выкупленная. Так что же такое с тобой, Казик? И вот после пары крепкого он и говорит, что настрогал пятерых детей четырем разным выдрам и что ни заработает, сразу и уходит, еще и приставы за ним таскаются. «Траву жрать буду», говорил и плакал. Ну что мне было ему ответить? Поставил я ему водку, вложил пол-литра в руку, а сотку в карман, да и попрощался на этом. И что? Ну смешно же, нет? Желаем таких вещей, которые обычны для остальных и для нас тоже могли бы быть. Могли бы – но нет.

Теперь он еще больше напоминал крысу на грани сна. Бартек опустил руки и сказал свободно, глядя ему в глаза:

– Но никто не хотел дурного. Каждый хотел бы иметь много женщин. Или ту единственную, нужную. Иногда случаются проколы. Откуда бы нам было знать?

– Теперь уже знаете.

– Мне просто не повезло. Нет в этом никакого чуда, проклятия, ничего, просто говно случилось, вот и все.

– А в чем тебе не повезло, что накрылось-то, сынулька? Женщинка бросила? Квартирку обнесли? Зайчик попал под трамвайчик? Ну, скажи, крутой мужик, какое несчастье тебя постигло, да не садись мне на уши. Я все пойму, кроме одного, почему ты туда снова лезть собрался?

– Не каждый найдет фраера, что вместо него полезет, – сказал Сташек.

Кроньчак встал и снова начал размахивать дубинкой, мне эти его движения успели порядком надоесть. Я бы, может, и напал на него, но не знал как и боялся боли. Другие, очевидно, тоже.

– Я для себя ничего не хочу, – повторил Кроньчак.

8

После паузы Бартек сказал, что все-таки почти всегда, желая чего-то для себя, мы что-то дарим и другим, и что в этом мудрость, и что он пытается так и делать. А Кроньчак недоверчиво прищурился и спросил, что же такое он себе пожелал.

– Я тебя прекрасно понимаю. – Бартек следил за движением дубинки. – Много женщин это кое-что. А я хотел ту единственную. Молодой был и наверняка наивнее, чем ты. Да и сейчас наверняка. И я пытался, пытался, и не получалось, пока я почти не забыл о своем желании. И вдруг она мне с неба упала. Настоящее чудо, я так подумал. Это были лучшие недели моей жизни, и я дорого бы дал, чтобы их повторить.

Он замолчал, словно искал слова или ждал вопроса. Вопрос задал Кароль, и Бартек заговорил снова:

– И вдруг оказалось, что все это была неправда. Я проявлял терпение, но она требовала еще большего. Я ей помогал решать проблемы, а она взамен приносила новые, и все более крупные, и я наконец осознал, что только даю и ничего не имею взамен. Я буквально потрошу себя, а партнер этого вообще не замечает. Дело дошло до врачей, даже до полиции. Боже, я чуть с ума не сошел, но хуже всего было не это. Я потерял радость от того, что даю, что делюсь моим миром. Чувствовал себя так, будто умираю изнутри. Я помнил хорошие дни. И понял, что они не вернутся, и это был худший час моей жизни. Я где-то даже горд, что нашел в себе силы приехать сюда. Я горжусь всеми нами, и тобой тоже, – он указал на Кроньчака. – Каждый берет ответственность, и…

Он осекся, потому что Кроньчак встал на согнутых расставленных ногах и сделал себе рога из пальца и раздвижной дубинки. Начал ходить боком и качать бедрами. Повторял:

– Чего хочешь? Чего хочешь?

– Если бы я мог спуститься, попросил бы еще раз то же самое, – ответил Бартек.

Лампы под потолком и у бара погасли. Снаружи кто-то кричал, поминая Иисуса и святых, дьявола и Марию.

9

Свет вернулся. Бартек сидел на полу, Сташек трясся, а Кроньчак готовился ударить Кароля, который успел подняться и почти дошел до него. Кароль протяжно вздохнул и поднял руки к лицу.

– Похоже на то, что я единственный получил именно то, о чем просил. Слишком поздно и не так, как должно было быть. Я мог бы сказать, что сам это заслужил. Но я не мог знать. Жаловаться не на что, – сказал он и сел на пол. – Я ни о чем не жалею, кроме одного. Там всегда кто-то остается. Надо кого-то оставить. Так, как мы оставили Тромбека. Надо это наконец сказать. Так, как мы.

Я напомнил, что Тромбек остался по собственному желанию. Меня заставил замолчать справедливый хохот Сташека.

– И все же я жалею об одном, – продолжал Кароль. – Я должен затащить вниз того урода, что разрушил мою семью. Такие всегда выходят сухими из воды. Я не могу этого вынести. Затащил бы мерзавца туда, чтобы он ответил за свои дела и вернул то, что уничтожил. Я ведь не слишком многого хочу, верно? Тот старик, что пошел… Почему он это сделал? Скажите мне, почему люди делают такое? И почему даже не порядочному человеку, но просто такому, что старается, – никогда не везет?

– Ты его спрашиваешь? Он как раз не порядочный человек. Порядочные люди сами решают свои проблемы, – буркнул Сташек. – Вот, кстати, давайте вернемся к Тромбеку. Это тема и вправду интересная. Может, кто-нибудь из вас, умники, потрудится и попросит о нем? У этого тут хотя бы яйца есть, хоть и не такие, чтобы убить.

– А Тромбек-то был прав насчет тебя, – сказал Кароль.

– Зато насчет вас страшно ошибся. Мучит меня вся эта трепотня. Надо было сразу туда идти, прямо с маршрутки, только этот дурачок нас с пути сбил, – он указал на меня. Я не стал перебивать. – Вам кажется, что это вам кранты? Хрен там. Это мне кранты, так что заткнись уже со своим Тромбеком. Вы меня тут оставили.

Свет снова замигал, Кроньчак оглядывался по помещению. Сташек встал, опираясь о стену. Его рубашка стала словно бы большей. Или он уменьшился. Где-то далеко звучали крики.

– Было хорошо, и нам было хорошо, – сказал он. – Сейчас плохо, и нам плохо. Зачем к этому какую-то историю привязывать?

10

Мы молчали. Сташек по-прежнему стоял у угла барной стойки и выламывал себе серые пальцы, остальные сидели у стены, я ближе всех к Кроньчаку. Я смотрел на телескопическую дубинку. А что, если ее вырвать? Он бы с нами четверыми не справился, хотя да, Сташек был слепым. Мне нечего было сказать, а время все тянулось.

Кроньчак выглянул наружу через щель в бронированных жалюзи. Рукой тер о колено. Кароль заговорил:

– Может, он обманул тебя, тот старик? Просто пошел домой? Позволь мне встать. Я куртку возьму и обратно сяду.

Кроньчак махнул дубинкой, усаживая Кароля обратно на место. Я ответил, что у Германа нет дома.

– Раз уж мы говорим о доме, не посетил ли ты коллегу Вильчура? Не знаешь, куда он подевался?

– Он такой же мой коллега, как и твой.

– Не глупи. Я спрашиваю, ты был у него? Нет? Вот именно. А знаешь, где он живет? Стоит проверить это место. Ты не задумывался, что он делал в Германии, или где он там будто бы сидел? Думал вообще, зачем он вернулся в эту дыру?

– Он мне рассказал.

Кроньчак вздрогнул. Из его рта вылетело облачко пара.

– Ага. Рассказал. Он правду говорил только в одном. Он на самом деле изменит Рыкусмыку. Только не так, как всем нам казалось. – Он подышал себе в ладони. Я посоветовал ему перестать говорить загадками. Он сказал: – Я же ничего не знаю! Ты зато воистину мудрый! Шимек и его великий разум. Сам лучше всех все знаешь, так на что тебе другие? У тебя и друзей много не было. Может, оттого, что ты такой умный? Умный человек, старая жена. Я проверил бы у друга. А где друг живет? Ну как где? У мертвого друга.

– Ты долго будешь нас так держать?

– А ты представь, что ты на работе.

– Я спрашиваю, как долго?

– Вот-вот, вот именно! – крикнул Сташек.

– Я бы вас очень хотел прямо сейчас отпустить. Вы были хорошими людьми, мальчики. Только если я вас выпущу, то наделаете глупостей. Только об этом и говорите. Если б я знал, что вы уедете и не вернетесь, то позволил бы вам уйти. Я тоже после всего этого уеду из Рыкусмыку. Работы у меня будет непочатый край. Другая жизнь, лучшая жизнь.

– Говорят, девушки обожают отцов-одиночек, – сказал Сташек.

Кроньчак прыгнул. Кароль ударил его по руке, и дубинка брякнулась на пол. Они боролись недолго, и не вмешался никто. Под конец Кароль оттолкнул Кроньчака и пинком отправил выбитое оружие как можно дальше от него.

– Я хочу только взять мою куртку, – сказал он и действительно ее взял.

Лампочки под потолком взорвались одновременно, засыпав нас снопом искр. Я трясся от страха и холода. В полумраке раздался голос Сташека.

Он спрашивал, что случилось.

11

Кроньчак скорчился под стойкой бара. Вполз за бар и сразу же попятился со вздохом. Тени сгустились вокруг него и росли, словно огни над пылающим полом, а он махал подобранной дубинкой, словно пробовал отогнать что-то.

Мороз высушил губы и щипал щеки. Сташек сжал руки на моем предплечье. Тени клубились на полу вокруг дрожащего полицейского, складывались в ладони и маленькие головки. Фигурки. Некоторые стоящие. Другие на четвереньках, со смолисто-черными волосами, между которыми вились волокна тумана. Мы столпились у противоположной стены. Кароль отвел глаза.

Маленькие фигурки окружили Кроньчака. Несмело дотронулись до его ног. Первая фигурка, совсем крохотная, с волосами, что могли быть светлыми при другом, лучшем освещении, начала карабкаться. Кроньчак наклонился. Рухнул на колени между своими детьми, обронил дубинку.

Они дергали его за руки и лезли на шею, очень плавно, словно эти движения не требовали никаких усилий. Он пробовал подхватывать их, но они просачивались сквозь пальцы. У них же такой проблемы не было. Детская ручка потянула его за ухо, черный шарик прижался к животу, а на спине уже сидели еще двое. Кроньчак припал к полу. Был момент, когда тени скрыли его полностью.

Он издал оборвавшийся крик, будто кто-то рукой закрыл ему рот, а над ним вилась темнота. Он вынырнул из нее, как из-под воды. Полз в нашу сторону. Не знаю, кто подал ему руку. Потом он просто стоял и смотрел на неподвижные черные силуэты. Сташек все время просил рассказать ему, что происходит и не случилось ли чего плохого.

Кроньчак провел ладонью по лицу. Кивнул в нашу сторону и пошел. Дети окружили его, как черный туман. Он исчез за баром. Прозвучал короткий всхлип. Все звуки, что он издавал, были очень тихими. Потом я заглянул в подсобку в поисках тела, но там ничего не было.

12

На улице Бартек сказал, что надо спасти Германа, если это еще возможно. Все согласились, и Сташек уже собирался мчаться. Я спросил их, они слепые, что ли, и Сташек ответил, что да, именно так.

– Он мертв, – сказал я. – Как каждый, кто идет в одиночку. Он вытанцевал детей для Кроньчака.

– Поэтому мы и идем вчетвером.

– А когда-то нас было пятеро, – ответил я. А они просто пошли, со Сташеком в середине. – Пятеро, слышишь? Как ты думаешь, зачем они тебя берут?

Я провожал их взглядом. Они прошли под арками, миновали молодняк, считавший мелочь перед суточным, свернули в освещенную улицу Храброго. Прожектор бил в башню замка. Молодняк уже договорился о том, с кого сколько. Редкие прохожие возвращались по домам, и все было обычным, словно тут никогда ничего не происходило, ни когда-то, ни сейчас, этой ночью последнего дня лета.

13

Я пошел проверить, что с Владиславой. Кроньчак не сделал ей ничего плохого, просто закрыл в ванной, заблокировав ручку двери стулом. Она была совершенно спокойна, словно только меня и дожидалась.

Жилище вновь превратилось в старушечью помойку. По полу тянулись тропинки из предметов одежды, на мебели застыли липкие потеки. Выше лежали ящики и бутылки, между которыми блестели золотые самородки колечек. Телевизор работал без звука, и мы тоже пошли молча. Рукопожатие Владиславы было крепким, а сама она слабой.

Я оставил ее, чтобы сделать чай, а когда вернулся, она сидела ровно в той же позе – сморщенная куколка на краешке дивана. Я рассказал, что произошло с Кроньчаком. Он получил свое желание. Я добавил, что это все, конец, с утра уезжаю первым автобусом и больше никогда не вернусь. Давно надо было так и сделать.

Владислава сказала, что я не справлюсь. Я признал ее правоту – но так или иначе лучше проиграть где-то в другом месте, не в Рыкусмыку. Может быть, еще немного поживу. Если же нет, то хочу быть безымянным трупом, таким, которого соседи находят через две недели в запущенном жилье вроде этого. Владислава сказала:

– У тебя ведь даже на жилье не будет!

Мы оба смеялись, вспоминая недавнюю лютую ненависть между нами. Владислава направилась ко мне, сгорбленная, указывала пальцем. Казалось, вот-вот упадет на колени. Я поддержал ее.

– Иди туда, Шимек.

Я ответил, что ни малейшего желания не имею и я вовсе не какой-то особенный. Мне причинили зло еще до моего рождения. А то, чего я желал годами, так и не сбылось. Я по-прежнему слышу.

– Бык не сможет противостоять себе.

– Я не знаю, чего бык может, а чего нет. Мне до этого дела нет. Я и раньше мог пойти, с ними.

– Подумай о Вильчуре и о том, что он сделает. Он уже наложил лапу на здание.

– В самом худшем случае то же, что и каждый дурак. Будет танцевать.

– О нет, он не из таких. Он бизнесмен. Задумайся над этим.

– Да пусть делает что хочет!

– Я не одна в этом городе. Тут живут хорошие люди.

– Ага, конечно.

Она понурила голову и сказала, что я прав. Я хотел спросить, чего бы ей самой не сходить и не станцевать. Владислава взяла меня за руку и попросила помочь ей дойти до кухни. Там она отстранилась. Разбрасывала мусор костлявым пальцем. Вот и весь разговор.

– Представь себе, что тебе тоже кто-то когда-то помог. Помни о том, что сделала Текла. Помни о наших обедах по воскресеньям!

14

Кроньчак сказал, чтобы я проверил у друга. Я прислушался к словам моих врагов.

Пятнадцать лет назад, когда погиб Тромбек, его родители последовали за ним. Мать угасла буквально за пару лет. Отец, который так его бил, пришел к выводу о том, что виноват в этом несчастье. Неухоженная квартира на Вроцлавской, в которой они жили и в которой он повесился, стояла пустой. В ней жили голуби и алкаши. В Рыкусмыку много семей ждало от города собственный угол, но никто не хотел жить под крышей самоубийцы. Кроме бизнесмена Вильчура.

В окнах темно, двери закрыты. Я зашел во двор Районного Центра Профессионального Образования, обыскал мусорку и нашел стальную трубку со сплющенным концом. Длинные нити туч сплетались под месяцем, принимая цвет стали, а если меня даже кто и заметил, то решил, что лучше оставить мои дела мне самому.

Я вскарабкался по громоотводу и влез на балкон. Скрежет опять взбесился. Двери я открыл, как учил Вильчур, который сейчас спал на широкой кровати, сжимая в кулаках края одеяла. Он казался старше, невинным. Минуту я стоял над ним. Нашел зажигалку.

Огонек освещал стены, полные вырезок из газет и распечаток. Рассказы о счастливой земле, об изнасилованиях и исчезновениях складывались в историю, которую я уже знал. Центральное место занимали огромная фотография замка и подробный поэтажный план. Я видел спуск в колодец и лабиринт коридоров ниже. Рядом находились числа, значения которых я понять не мог. Я поднес ладонь слишком близко, на бумаге осталась черная полоса от огня. Вильчур что-то буркнул сквозь сон. Мне нравилось, что он может проснуться в каждую минуту.

Во второй комнате находился его стол. Я прошел под бычьей головой со стеклянными шариками вместо глаз. Пасть была разинута. Снимки подобных чудищ теснились на стенках и столе. Мне захотелось усесться в кожаное кресло с коктейлем и сигарой. Вход в компьютер был закрыт паролем. Я пощелкал в мобильный телефон. Изучил распечатки. Заглянул в ящики стола. Во внутреннем кармане пиджака, брошенного на спинку стула, находилась записная книжка с телефонными номерами. Я зажег свет и начал читать. Мог бы читать до утра. Когда я возвращался к спящему Вильчуру, заметил еще один бычий силуэт, выцарапанный на дверцах старого шкафа, словно древний наскальный рисунок.

Я на самом деле хотел его задушить, если не за себя, то за Габлочяжа. Смотрел, как он спит. Глаза двигались за темными веками. Губы у него были пухлыми, как у молодой девушки. Раньше я этого не замечал. Я разминал пальцы и был уверен, что сил у меня хватит. Прижму подушку, и что ты сделаешь, друг дорогой?

Я наклонился, сделал пробное движение. Потом вышел через балкон и спустился по громоотводу. Иногда бывает так, что правы оказываются люди темные и злые, такие как Владислава, Габлочяж или Кроньчак.

15

Направляясь в сторону замка, я представлял себе, что стало бы, если бы утром я сел в автобус. Вильчур трус. Он прекрасно знал о счастливой земле, подземельях и быке, но никогда не ходил туда сам. Даже и не собирался, поскольку и в самом деле был всего лишь бизнесменом.

Вот я уезжаю, чтобы никогда не вернуться, не важно, остаюсь в живых или нет, но тем временем ремонт замка подходит к концу. Возникают отель и ресторан, в которых появляются два типа гостей. Первые – обычные люди, которые решили посетить Рыкусмыку по неизвестным мне причинам. Будут пить водку, закусывать и трахаться, а потом поедут в своих блестящих автомобилях туда, где их место, то бишь в никуда.

Но появятся и другие гости, те, чьи номера, фамилии и запросы Вильчур записал в блокнот. Богачи с четырех континентов потянутся в нашу дыру, выкладывая сумасшедшие деньги за возможность спуститься в подземелья. Что они там себе вытанцуют, их дело. Кого возьмут с собой? Тот и будет об этом думать. Люди попросту исчезают. Если бы я исчез, никто бы и внимания не обратил, ну разве что Владислава.

Вильчуру не придется танцевать – он будет бухгалтером и кассиром в элегантном офисе у черной стены. Ему хватит процентов от мечтаний, доли от снов, прибыли с окровавленного песка и акции «1+1». И его гости, возвращающиеся к себе со счастливой землей на подошвах.

Глава двенадцатая

1

ДЕВУШКА В «ЖАБКЕ» спросила, хорошо ли я себя чувствую. Штанга-гвоздик в ее полном лице казалась металлическим прыщом. Мне был нужен фонарик. Я получил дешевую зажигалку, такую, которая через несколько секунд обжигает палец. Девушка повторила вопрос. Я ответил, что чувствую себя плохо, и услышал, что уже одиннадцать и мне пора идти спать, а она закрывается.

Витрина магазина игрушек была словно бы выцветшей, магазин, в котором продавали электронные сигареты, медленно принимал неизбежное – полку для газет и корзинки с дешевой косметикой. Темнота легла над дверями секонд-хенда. Я смотрел на все это, как на чужое место. Только подворотни привычно звали: Шимек, куда ты так спешишь? Шимек, ну куда ты? Останься. Не высовывайся. Шимек милый, ты же сидел тихо всю свою сраненькую жизнь, сидел тихо, потому что тебе было громко, нет, что ли?

Этой женщины я раньше не видел в Рыкусмыку. У нее были короткие волосы. Слезы добавили ей лет. Она шла, опираясь о стену. Ладони держала внизу живота, платье было порвано на бедре, колени разбиты, а одна нога босая. На плече несла кожаную сумочку. Наши взгляды отразились друг от друга. Женщина подняла голову и руку в знак того, что помощи не требует. Я потерял ее из виду.

Я прошел бар «У Дызя», где на всю громкость шел матч, хотя столы уже ощетинились ножками стульев. Повернул направо. Там пьяница опирался о стену замка и с удивлением смотрел, как струя стекает ему на штанину. Окна над ним были темными, свет точечного прожектора упирался в свежеокрашенную стену из песчаника. Мне пришлось свернуть еще раз, и я уже был на месте. У старой сторожки, нового забора и ворот, ведущих на стройплощадку, которые выломали мои друзья.

2

Скрежет спрятался глубоко внутри меня, словно забитый зверек. Хватаясь за наросты на стволе, я добрался до ветки и медленно пополз по ней прямо до темного окна. Рыкусмыку все так же напоминал сборище валунов, разделенных светом. Я протолкнулся через окно и встал по внутренней стороне стен.

Зажег зажигалку. Она быстро раскалялась, я перехватил ее через манжету. Двинулся прямо, считая шаги. На скольких сбежал Тромбек? А на скольких я? Я поглядывал то на уменьшающееся окно, то на робко пляшущий передо мной огонек. Вспомнилось, что именно здесь я встретил Теклу. Она просила меня не ходить туда, куда я иду, и была права. Было холодно и тихо.

Близ стены я перевел дух. В старых щелях торчали новые свечи, ниже валялись разбитый планшет, автомобильный фонарь, мультитул со сломанным лезвием и бумажник, который кто-то освободил от карт и денег. Я представил себе этого человека, как он хватает добычу и возвращается домой. Я вытащил свечи, погасил зажигалку и начал карабкаться. Дальше всего этого было больше: туфли, часы, перстни, пояса, золотые цепи, словно бы все, кто шел этим путем, бросали то, что еще недавно было для них самым дорогим. Я сполз с другой стороны стены близ углубления в ней.

Я отдышался и увидел кость – длинную, наверняка принадлежала взрослому. Череп рядом, глазница с кулак. Я отступил, поднялся, сделал неуверенный шаг. Зажигалка не захотела зажечься с первого раза. Я подкрутил ее. Вспыхнуло. Пламя осветило беленые стены и бледное лицо напротив моего. Я уронил зажигалку.

– Привет, – сказал Тромбек.

3

Я отодвинулся от него. Мы шли вместе в полной темноте. Я разговаривал с Тромбеком и спотыкался о мертвых. Рассказал ему о Вильчуре и его планах, о том, как изменился Рыкусмыку и что Текла умерла.

– Ты с Теклой? Браток, ну ты и куклу себе выбрал. Прям настолько горело? Седес с Теклой, я пердю.

– У меня есть имя, я Шимек.

– О, видишь, а у меня нет имени. Тромбек, Тромбек и еще раз Тромбек. – Голос эхом отражался от потолка. – Только время перепуталось вконец, все еще вчера, и я сам вчерашний. Здорово, да? Я годами думал, что убью тебя. Всех вас. А теперь идем и разговариваем.

– Это за что еще?

– Ой, дурака-то не включай. Я тут сидел среди темноты, говорил себе – отымею их, как курву на болоте, что, ком в горле встал? Не бзди, конь ты педальный, на вас только глянешь, троглодиты несчастные, и сразу видно, что я один из всей нашей жалкой банды козырь вытащил. Мне девятнадцать лет. Все так же. Ты думаешь, что выйдешь отсюда когда-нибудь, Седес? Сколько тебе будет, когда мы тут вместе останемся? И другие есть, знаешь?

– Не называй меня Седесом. Я ничего тебе не должен.

– О, конечно, нет. Это тебе Сикорка втер? Вон сходи глянь, где он лежит и каково ему.

– Ты сам решил.

– Сам? Я? Вот ты меня сейчас подколол. Вы же меня тут, бараны, оставили. А сейчас эти хрены лезут один за другим. Ты припомни-ка.

Я шел вдоль стены и слушал.

– Ты о чем вообще говоришь?

– А что, не было так, что ли, что вы договорились-перемигнулись? Ты с Кривдой, те чепушилы даже раньше, ты башкой кивнул, как монах обдолбанный, и фырь с арены. Я отлично это помню. Вот вы есть – и тут же вас нету. Я оборачиваюсь, и я один. Еще какой-то момент надеялся, что это шутка такая. Ну вот, не шутка. Как тебе такое, а, Шимек?

Я ударил. Рука попала в пустоту. Его голос кружил.

– Я тебе это говорю, потому что ничего доброго тебя не ждет. Конь педальный, действительно хочешь туда пойти? С ума сошел, Шимек? Ну, точно сошел. Ты ж даже не знаешь, духов видишь или сам с собой говоришь. Признаешься, как на самом деле было, а? А? Ну, как мое имя? Скажи мне. Вы меня звали Тромбеком, а я и не знаю, как мое имя.

Я шел один, в молчании.

4

Луна прострелила окошко в потолке, упала на лицо слепца. Сташек лежал на песке близ Германа. Поднял голову, протянул руку, за которую я не успел уже схватиться. Застыл, подобный барельефам, украшающим стены. Высоко висел нож.

Жилец еще не прибыл; Кароль и Бартек повернули головы в сторону нового противника. На этот раз мы танцевали между собой. В коридоре, из которого я пришел, мелькнуло веселое лицо Тромбека. Если я когда-нибудь и улыбался искренне, то именно в этот миг, когда входил на арену.

Мы начали, а наши головы пухли. Кароль станцевал нам своего сына, Нику и Лидию. Перегибался вперед и махал руками, словно разгонял воду. Лицо у него было спокойным, черты заострились. Бартек двигался легко и танцевал Майю под ритм барабанов, пульсирующих там, внизу, под слова песен, что они пели вместе. Он покачнулся. Я танцевал мою маму и ее бутылку, Габлочяжа и Кроньчака, две встречи с моим отцом и все дни без него.

Мы снова узнавали друг друга, но от этого знания наши движения становились неловкими. Я бы мог поклясться, что те двое приближаются и удаляются, как на карусели, а их руки смыкаются прямо около моего лица.

Бартек, потный, с выступившими на шее жилами, попробовал станцевать вечер в больнице, и это его погубило. Он внезапно замедлился, у него заплелись ноги, с трудом удержал равновесие. Он что-то стряхивал с себя. Попытался уйти, но лишь только поставил ногу за ареной, рухнул, как Сташек до этого. Песок забрал его дыхание. Это случилось очень быстро, ибо той ночью все случалось быстро.

Мы с Каролем стали кружить друг против друга, собирая силы и воспоминания. Я и не думал, что найдем в себе столько упорства. Он станцевал мне свое прощание с Никой. Янека за дверями. Я ответил Теклой, живой печатью, оставляющей на стенах красные улыбки, и ночами в пустой квартире. Кароль покачнулся на краю арены. Успел выставить ногу, грузно опустился на нее.

Станцевал мне краковский рынок и последний коньячок Лидии. Был человек в окне и пьяные в «Ящурах», а в его движениях умирала старая женщина, не оставляя на свете ничего, кроме грусти. Вой ее призрака прозвучал в стенах подвала, почти сломал мне шею, прижал так, что я почувствовал запах крови на песке. До меня донеслись аплодисменты. Обожди, друг. У меня есть что еще станцевать.

Несчастья ближних – наше утешение. Мы сочувствуем другим, но по-настоящему можем пожалеть только себя. Он забыл об этом. Я выпрямился. Кароль изгибался под луной, с пьяной улыбкой призывал показать ему, что я смогу.

Я станцевал ему скрежет.

5

Под серебряным светом, ножом и каменным взором грифонов лежали мои мертвые друзья. Их языки как карты, что они вытянули от судьбы, двойки и тройки, без всякого порядка. На какой-то момент я поверил, что все, что случилось, было неправдой и что на самом деле мы так никогда и не вышли из подвала.

Сперва показался сломанный рог, за ним лысый, перевитый шрамами лоб и все остальное. Кулак ударил в песок, а черный глаз глядел на меня, как в зеркало.

6

Бык колыхался на мощных ногах. Сеть глубоких шрамов бежала по черному телу, до самой седеющей головы, окутанной облаками дыма. Минуту мы стояли напротив друг друга, разделенные четырьмя телами. Бык заглянул в меня глубоко и узнал. Снова это чувство, что последние тринадцать лет были лишь сном и я видел этот сон, лежа здесь, в подвале.

Бык склонил голову и сделал легкий шаг вперед. Я начал переступать с ноги на ногу. Мы кружили друг вокруг друга в ритме равномерного грохота барабанов. Нам играл Тромбек вместе с остальными. Я заставил свое тело напрячься, раскачался, поднимая руки высоко, в знак того, что я охотно бы сдался. Бык атаковал сбоку. Я перекатился по земле. Кулак размером с копыто упал рядом с моей головой. Я подхватился и попробовал прыгнуть. Несломанный рог метил в мою грудь.

Я немного отступил. Экономил силы и старался все время наблюдать за противником. Я обходил его, а он поворачивался на месте, словно бы усмехаясь. Лупал черным глазом. Барабаны гремели в моей голове, потолок дрожал, и я испугался, что он рухнет и погребет нас. Ну что ж, это было бы не худшим выходом. Я заставил себя побежать. Он задел меня вскользь и отправил под стену.

Я спотыкался о тела, слушал барабаны и пытался забыть о себе. Ноги пустились в пляс сами. Бык тоже ускорился, и каждое его движение истекало печалью. Я начал хлопать в ладоши, чтоб его развеселить, ибо вот и приходит конец, именно так, мой рогатый друг. Ох, эти барабаны, это дыхание. Бык размеренно колыхался. Я не чувствовал ног и живота, ладони били друг о друга и, похоже, мне уже не принадлежали. Становилось все темней. Зверь рос передо мной. А старая Владислава повторяла: помни о наших обедах. Помни.

Помни о том, что делала Текла.

7

Я упал на четвереньки, пол был мокрым. Камни впивались мне в ладони. Бык перенес тяжесть тела на левую сторону, и я сделал так же. Он поднял переднюю ногу. Я поднял правую руку. Мотнул головой – и я тоже мотнул. Забил передними копытами на месте – и я повторил это движение. Я был ему зеркалом. Так продолжалось.

Мы оба вырастали из одной и той же, счастливой земли. Мышцы, сокращающиеся под черной шкурой, позволяли предвидеть его движения, которые с каждой минутой становились все более нервными. Он бросился вбок, одновременно со мной. Закрутил задом. Мы застыли в один и тот же момент. Он взревел. Ему ответил мой крик.

Я вбил кулак в окровавленный песок, пыль упала на его кулак. Он заворчал, мы оба заворчали, сгорбившиеся, смотрели друг на друга, словно не только я превращался в быка, но и бык в Шимона. Одновременно бросились друг на друга.

Если бы я смотрел со стороны, то увидел бы худого мужчину, что на четвереньках мчится в сторону разогнавшегося чудовища размером с грузовик, а его крик тонет в грохоте барабанов и рычании. Они молниеносно сближаются – и вот-вот рогатая голова разотрет человека в клочья. Но нет. Будет совершенно иначе.

Потому что человек перевернулся.

Я мягко упал на бок. Бык рухнул напротив меня. Прежде чем он успел подняться, я уже бежал в его сторону. Подпрыгнул, ухватившись за единственный рог, как за опору.

Огромное тело пролетело подо мной.

И я приземлился на другой стороне.

8

Я мог пожелать что угодно.

Мог призвать Теклу, чтобы взяла меня туда, где сейчас пребывает Кроньчак.

Бык не мог встать, лишь бил о пол сломанным рогом. Я присел рядом с ним и погладил по шее. Сердце билось медленно, но останавливаться не собиралось. Глаза у него были очень темными. Так, наверное, выглядело ночное небо, когда человек впервые взглянул в него.

Чего бы ты хотел, Шимек? В жизни важны здоровье, деньги и любовь. Я посмотрел на тела друзей. Вспомнил Владиславу, Кроньчака и Германа. Теклу не было нужды вспоминать. Я положил голову на загривок зверя. Сказал:

– Я хочу, чтобы ты оставил нас в покое.

9

В последний день лета в Рыкусмыку приехали три девушки с презентацией волшебных кастрюль. Они сняли кухню в здании лицея для взрослых на Костюшко и там провели презентацию. Бросали ломти красного мяса и тяжелые картофелины, а кастрюля выдавала готовые блюда. Женщины из Рыкусмыку напрасно пытались разоблачить жульничество. Их мужья бессознательно вынимали бумажники, не отводя глаз от длинных ног и глубоких декольте трех девушек, вещающих о вкусах и запахах.

Молодые полицейские забрали мужчину, что скандалил близ закрытого районного центра занятости. Он рвался и метался, но выведенный за ограду, обмяк и позволил отвести себя в автозак. В тот день полицейские еще поехали проверить заявление о бытовом насилии на Святого Мартина и вступили в легкую перебранку с тремя парнями из Молодежного воспитательного центра. Пастор, возвращающийся с воскресного обеда в ресторане, обнаружил, что некий таинственный человек вбил три больших гвоздя в белый фасад Собора Мира. В кафе-мороженом под арками дети совали себе в носы блинчики с клубникой. Вильчур уселся в летнем кафе перед «Ратушей», заказал пенне, а потом двойной эспрессо и рюмку коньяка. Невысокая девушка с татуировкой листа на предплечье умоляла в аптеке продать ей противозачаточные таблетки, клятвенно обещая, что через несколько дней принесет рецепт. Двери, ведущие в Пястовскую башню, рухнули, вздымая тучу пыли. Бык выставил на солнце израненную голову.

Пошел по Старомейской. Люди снимали фото и видео на мобильные телефоны. Прятались в подворотнях, только когда животное обращало на них внимание. Бык просунул голову в бывший музыкальный магазин Idol, словно желая припомнить мрак, в котором так долго пребывал. Толкал рогом стойки с уцененными компакт-дисками, уткнул нос в глянцевые журналы, а продавец, спрятавшийся за черным прилавком, вспоминал все новые молитвы.

Заглянул в пиццерию, выбив при этом витрину с развеселым итальянцем в белом фартуке. Дождь стекла обрушился на стол и юношу, подносящего капричиозу к измазанным губам. Их взгляды встретились. Из подсобки донесся стук упавшего на пол тела. Юноша сложил губы так, словно хотел сказать «ага». Отступил в угол помещения и указывал на пиццу, давая понять, что больше не хочет. Перед тем как покинуть Старомейскую, бык остановил взгляд на мебельном салоне «Боджо» и оставил черту по всей длине витрины салона оптики. Остановился на углу улиц. Долго смотрел на солнце, щуря черные глаза.

Усталым шагом он прошел вдоль старых домов на Чарнецкого и задрал голову под яркой вывеской отеля, словно удивлялся чему-то. В парке залаяли собаки. Из-за поворота вылетела фиолетовая «Ауди», водитель резко повернул и врезался в столб. Из-под разбитого капота пошел дым, мужчина пытался высвободиться из ремней, а бык, колыхаясь черным телом, пошлепал дальше, направо, на Сташица, между потрепанных трехэтажек.

Старая Владислава в тот день была действительно старой – неудачно сколола волосы, и несколько черных кудрей с седыми корнями упало на ее сморщенное лицо. Увидев быка, она выпустила трость и оперлась о стену, сжимая руки на животе. Голову держала прямо. Бык взглянул в ее сторону и взмахнул башкой. Тер копытом об асфальт. Из ноздрей его поплыло темное облачко. И все на этом. Пошел дальше, а колыхалось теперь уже все его тело. Бил себя по бокам обрывком хвоста. Владислава приложила руку к губам. Не знаю, для того ли, чтоб заслонить улыбку, но знаю, что затем она подняла трость и заковыляла к дому.

Люди закрывали за собой двери и со страхом смотрели из-за подоконников. Цветочный горшок грохнулся на брусчатку. Из подворотни прямо у самого рынка вылетела маленькая девочка со светлым и любопытным взглядом. Хотела забраться быку на спину, используя шрамы на его ногах как ступеньки лестницы, а когда это ей не удалось, попробовала хотя бы зацепиться за сломанный рог. Бык сонно наклонил голову, но из той же подворотни выскочил полуголый парень с вытатуированной на локте паутиной и схватил визжащую дочку. У стены осел на колени. Девочка била его по спине и таскала за волосы. Он не отпускал ее.

Бык вступил на солнечный рынок, его приветствовали топот убегающих, звон стекла и стук падающих мобильников. Матери бежали, толкая перед собой коляски. Мускулистый парень с бритыми подмышками закрывался на засов в магазине, молодежь падала со скейтов и велосипедов, взлетали шарики, выпущенные детскими руками. Бык свернул под арки, стоптал остатки барахла старого Германа и сунул голову в обувной магазин. В него полетели кеды и ботинки. Ушел, когда бойкая продавщица подняла над головой кассовый аппарат. В первый раз оглянулся. Фыркнул и спокойно пошел к «Ратуше», где Вильчур выковыривал из пасты кусочки курицы и говорил по громкой связи.

При виде быка бизнесмен смолк и окаменел, словно внезапно оказался на электрическом стуле. Уронил тарелку, приборы, рюмку, сжал на столе кулаки и тяжело дышал. Оба тяжело дышали. Бык пригнул ноги так, чтобы лучше присмотреться к Вильчуру, а вздымающиеся ноздри оказались совсем рядом с побледневшим лицом. Из ноздрей вылетел клуб черного дыма. За ним еще один. Бык заколыхался на согнутых ногах и издал скрежет, однотонный, словно ему не нужно было набирать воздух. Я знал этот звук, но Вильчур – нет. Он поднес руки к ушам, затрясся и рухнул головой на стол.

Я знал, что происходит. Бык рассказывал ему о столетиях, проведенных в темноте, и о людях, что приходили к нему с полными карманами желаний, как добропорядочных, так и непристойных, о том, как танцевали перед ним, топча друг друга, а он награждал победителей гниющими сокровищами. Говорил о том, каково быть замурованным в подземельях, над которыми, высоко, судьба перемалывала все новые жизни, говорил, каково учить на память каждую вмятину в тюремной стене и безвозвратно терять собственные мысли. Говорил о зове, обращенном к себе самому, и о вечной тьме. О королях и князьях, шлюхах и батраках, солдатах, убийцах и святых, которые спускались туда, на самый нижний этаж мира, чтобы он их выслушал; повторял их просьбы и рассказывал, к чему они привели. Говорил о Кароле, Сташеке и Бартеке. Говорил про Кроньчака и Владиславу. Говорил про Тромбека и про меня тоже. Когда закончил, отступил на шаг, издав из пасти короткий жалобный звук. Его услышали уже все в Рыкусмыку.

Вильчур встал. Его голова опухла, словно собиралась родить нимб. Он поклонился, прошел несколько шагов, беззвучно упал лицом вниз и так уже там и остался, между «Ратушей» и театром, где на втором этаже располагался фонд «Современная провинция».

Долго никто не смел приблизиться к телу. Полицейские забрали его ночью. Использовали перчатки и старались не смотреть.

Тем временем быка давно уже не было. Он взглянул на Вильчура и ушел, миновал еще магазин «Россманн» и пересек парк с Собором Мира, оставив в онемевшем пасторе ощущение близкого конца света. Потом двинулся по железнодорожным путям, сопровождаемый визгом стали и криками перепуганных пассажиров, что рискнули путешествовать составом. Старухи, в безопасности за оградами, глядели на него, словно знали, откуда пришел и куда направляется. Последним, кто его повстречал, был мальчишка, ходивший за грибами. Он рассказывал позже, что видел бредущую через поле корову, в два раза больше обычной. Над животным висел плотный вихрь кричащих птиц. Мальчик помчался к своим, а бык нырнул в ржавеющую листву леса и исчез.

Я хотел бы сказать, что навсегда. Он ушел из Рыкусмыку, так, как я пожелал, не более, но и не менее. И все же я знаю, что до сих пор он где-то есть. Где-то там.

10

Мои два желания – то первое, давнишнее, и второе, недавнее, – были исполнены.

Мать мою звали Бешенство, а я через много лет наконец перестал слышать. Скрежет умолк. Я сел под арками и думал обо всем, что случилось, задумываясь, мог ли я изменить ход событий. Пришел к выводу, что не мог. Когда настали сумерки, я отбросил эти мысли, поглощенный неизвестным мне доселе миром звуков.

Кто-то, скорей всего в соседнем доме, насвистывал веселую песенку. Она ему все никак не надоедала. До меня долетали отголоски разговоров у Дызя, ворчание двигателей и звук вечернего автобуса из Легницы, въезжающего на остановку. Люди выходили, прощались друг с другом. Их шаги были громкими. Кто-то смотрел боевик, полный выстрелов. Полицейские, забирающие тело Вильчура, злобно сопели, сопел и потный муж с рукой жены на губах. На Грюнвальдской включилась автомобильная сирена.

Городок смолкал перед полночью. Но не для меня. Незнакомец все еще насвистывал веселую песенку, которая словно звучала где-то ближе. Рыба ударила в Бжанке, проскочила куница, хлопнула дверь, бутылка выкатилась из руки пьяницы, вызвав искренний всхлип. Становилось все темнее, и наконец я услышал это, сидя на стуле под мигающим фонарем. Я расплакался, а незнакомец засвистел громче и явственней. Первая капля рассвета чуть побелила ночь, тучи урчали дождем. Заиграло радио. Автомобиль продирался сквозь туман. Щелкали зажигалки. Я продолжал сидеть, свободный от всяческой темноты. Пришла предрассветная серость, потом рассвет. Распелись птицы. Кружили мусоровозы и почтовый фургончик. Взрослые спешили на работу, дети в школу. Жужжал шмель. Сотовые телефоны играли разнообразные мелодии. Кто-то пукнул. Кто-то засмеялся. Я слышал, как капают мои слезы, слышал шум реки и воды из крана. Открывались магазины. Все было обычно.

Незнакомец засвистел мне прямо в ухо, и моя нога начала танцевать.

Примечания

Pourqoi dois-je souffrir pour vos pêchés?

(Франц.) Почему я должна страдать за ваши грехи?

… les voix ne dorment jamais, pas même un chien enragé se tait.

(Франц.) …голоса никогда не спят, даже бешеная собака не молчит.

Oh bitte, bitte, helfen Sie uns alle!

(Нем.) О, пожалуйста, помогите нам всем!

Deixe-me sozinho! É tudo culpa sua! Vomitar sobre una prostituta sagrada.

(Португ.) Оставь меня в покое! Это все ты виноват! Рвота на святой шлюхе.

Dlaczego, matoły, pozostawiliście go tam?

(Польск.) Зачем вы, придурки, оставили его там? – В польском оригинале эта фраза написана по-русски.

Et quid putas puer?

(Лат.) А ты как думаешь, мальчик?

Она жели да буде сама!

(Серб.) Она хочет быть одна!

Respice ad me!

(Лат.) Оглянись на меня!

…egészséges, ök zselatin, zselatin mindig röwid, az ember annyira törékeny lény.

(Венгер.) …это здорово, это желатин, желатин всегда сырой, человек такое хрупкое существо.

Сноски

1

Сандра Крету (нем. Sandra Cretu); урожденная Сандра Анн Лауэр (нем. Sandra Ann Lauer; род. 18 мая 1962 года, Саарбрюккен, ФРГ) – немецкая поп-певица. (Здесь и далее прим. ред.)

2

Мари Казимира Луиза де Ла Гранж д’Аркьен, более известная под уменьшительным польским именем Марысенька, – супруга короля польского и великого князя литовского Яна Собеского.

3

Людвик Варынский (польск. Ludwik Tadeusz Waryński, 1856–1889) – польский революционер, основатель Интернациональной социально-революционной партии.

4

Trabant (нем.) – «Спутник», полное название – Sachsenring Trabant – марка восточногерманских микролитражных автомобилей. В каком-то смысле можно считать аналогом горбатого «Запорожца», символом социалистической нищеты.

5

Журнал религиозного содержания, который выпускается последователями секты «Свидетели Иеговы».

6

Сленговое название игры Quake.

7

Fiat Punto («Фиа́т Пу́нто», с итал. – «Точка») – компактный легковой автомобиль итальянской компании Fiat.

8

Polsat News – польский информационный телеканал, первый новостной телеканал группы Polsat, вещающий с 7 июня 2008 года.

9

Кристофер Морис «Крис» Браун (англ. Christopher Maurice «Chris» Brown; 5 мая 1989 года, Таппаханнок, Виргиния) – американский певец и актер.

10

7-Eleven – формат небольших магазинов по всему миру, прозванный так за часы работы с 7 утра до 11 вечера; это же название носит и управляющая ими компания.

11

Ракле́т (фр. raclette; от фр. racler – «скоблить, скрести») – швейцарское национальное блюдо, которое, как и фондю, готовится из расплавленного жирного сыра.

12

В оригинальном романе автор не дает перевод фраз Майи. Но для тех, кому интересно, о чем говорит героиня, мы поместили перевод фраз в конец книги.

13

Антидепрессант.

14

Кунцевичева Мария (1899–1989) – польская писательница; с 1940 года в эмиграции, после 1956-го вернулась в Польшу; психологически-бытовые романы («Иностранка», «Тристан», 1946), рассказы, очерки, воспоминания («Фантомы»).

15

Польское ругательство. Дословно – собачья кровь.

16

Э́двард Ге́рек (6.01.1913–29.07.2001) – польский государственный и политический деятель времен социалистического строя, первый секретарь ЦК ПОРП в 1970–1980 годах, являющийся, по сути, лидером страны. Отечественным аналогом идиомы является фраза «Заставшая брежневские времена».

17

Гура́ли (также гуралы; самоназвание górali – горцы; польск. Górale; словацк. Gorali) – этнографические группы поляков.

18

Крышка фляги.

19

Баклер – маленький, 20–40 см в диаметре, чаще всего металлический круглый щит.

20

Автор имеет в виду генерал-полковника Д. А. Драгунского, который комбригом 18 гв. тбр в армии Рыбалко раз брал город (Явор, прототип Рыкусмыку), а затем действительно появлялся на ТВ в качестве председателя Антисионистского комитета советской общественности. Про самоубийства жен, полагаю, автор фантазирует свободно; у Драгунского известны две жены, причем с первой он развелся.

21

Jeep Cherokee – среднеразмерный кроссовер, выпускающийся с ноября 2013 года американским автомобильным концерном Chrysler Group LLC, был номинирован на звание «Всемирный автомобиль года».

Content

Лукаш Орбитовский
Счастливая земля

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Примечания

Сноски