Кристина Сандберг

Одинокое место

Скандинавская линия «НордБук»

Kristina Sandberg

EN ENSAM PLATS

NORSTEDTS

The cost of this translation was defrayed by a subsidy from the Swedish Arts Council, gratefully acknowledged

Published by agreement with Norstedts Agency

Перевод co шведского Ольги Костанда

En ensam plats © Kristina Sandberg,

first published by Norstedts, Sweden, in 2021

© О. Костанда, перевод на русский язык, 2023

© ИД «Городец», издание на русском языке, оформление, 2023

* * *

Кажется, у мамы рак.

Август 1997 года, остров Утё. Теплые дни, вечера, ночи. Три недели, и каждый день – жаркий сухой ветер. Двадцать восемь градусов, тридцать, тридцать два. Вода в Балтийском море у острова Олё прогрелась до двадцати пяти градусов. Мы катим на велосипедах среди стрекоз, бабочек, чертополоха и кустов малины. Ни ливней, ни гроз. По вечерам в игрушечном домике (так Матс называет покосившуюся избушку на камнях, где столько симпатичных безделушек, что мы с нашим скромным багажом едва помещаемся, где на крохотной кухоньке ютятся газовая плитка и холодильник на газу) мы слушаем «Love Songs» Дасти Спрингфилд. И «Dusty in Memphis», наверное, тоже. Первое лето. По утрам мы пишем, после обеда отправляемся на Олё. Дни похожи как близнецы. Настоящий рай.

Но сердце снова пронзает предчувствие – у мамы внутри растет опухоль. «Не думаю», – говорит Матс. Или советует позвонить маме? Не знаю, откуда столько настойчивости в голосе. Пару дней спустя мы идем мимо телефонной будки в Кюрквикене – или в гавани? – я звоню маме, она берет трубку. Говорит:

– У меня в груди нашли узелок и сразу записали к хирургу.

Писать можно обо всем – и ни о чем. Я действительно хочу вернуться на три года назад?

Или лучше просто стереть это время из памяти.

Май 2016 года. В глазах других я совершенно не выгляжу уставшей. Внешне я бодра. Как всегда. Скоро станет легче. Я взрастила внутри себя чудовище, рабочую машину. Никогда не отдыхаю. Уже два года я езжу по стране и рассказываю о своей героине Май, о домохозяйке как концепте и об устройстве общества. Всего около трехсот выступлений. Как за деньги, так и нет. Соглашаюсь на бесплатные встречи с читательскими сообществами, но в основном выступаю с лекциями в библиотеках по всей Швеции. Я рассуждаю так: это никогда не повторится. Такая востребованность. Не думаю, что сумею написать хотя бы еще одну вещь, которую благосклонно примут и читатели, и критики, к тому же на тему, давно ждущую своего часа. Как это получилось с трилогией про Май. Эпоха, которой и раньше отводилось место в гендерных исследованиях – то есть знаний было достаточно, но, чтобы охватить широкие массы, потребовалась форма романа. Именно поэтому так важно не упускать момент и встречаться с моими читателями. Почти с каждого выступления в памяти что-нибудь сохраняется: будь то разговор, вопрос, встреча с неравнодушным человеком – все в копилку бесконечной истории о жизни женщины во времена «дома для народа». Столько вариаций на тему судьбы Май в прошлом, и вместе с тем присутствие Май в сегодняшнем читателе.

Мне доводилось сталкиваться и с озлобленностью, и с острой критикой. Приходилось принимать и прорабатывать резко негативную реакцию на Май. На меня. Читаю статью: «Май не просто раздражает автора, но и вызывает презрение». Я пишу это, чтобы показать, как влияет на восприятие мнение других; разве может выдуманный персонаж, герой романа, вызвать такой гнев, такое непонимание условий иного времени? Джамайка Кинкейд[1] просто пожимала плечами, отвечая критикам: «Ну почитайте что-нибудь другое. Неужели в процессе написания книги я постоянно должна думать, каковы представления о приятном и неприятном у конкретного читателя или критика? Может, мне у них еще разрешения спрашивать?»

Я отвечаю. Как правило. Объясняю, почему нет никакого антифеминизма в том, чтобы сделать Май сложным персонажем, беспокойной самоедкой – когда от домохозяек требуется излучать счастье и гармонию, задвигая подальше гнев, тоску, недовольство, неуместную страсть, эйфорию. Рассказываю, что право на аборт было очень ограниченным, а работа по дому отнимала все время и силы. А еще явно не хватало детских дошкольных учреждений. Я доказываю, что мужские персонажи вполне могут быть отрицательными, никто не удивляется и не ужасается. Объясняю это вновь и вновь. Весной 2016 года появляется чувство, что я на грани. Если не сбавить темп, я сломаюсь. При этом ловлю себя на том, что опять принимаю то одно предложение, то другое. Среди них есть куда более интересные проекты, чем очередное выступление о Май. Круглый стол по фильму «Персона» на Бергмановской неделе, тексты на заказ для антологий, предисловия, рецензии. Все это так интересно… Вот только я ужасно устала.

* * *

Прекрати! Пульсирующая боль пронзает плечо, пальцы на правой руке немеют. Матс быстро убирает ладонь с моей груди, говорит: «Что это? Я что-то нащупал!»

Я отворачиваюсь, поджимаю ноги и натягиваю одеяло. Мы только что занимались любовью. Я пропустила последнюю маммографию. Была записана на рентген в октябре 2015 года. Забыла, уехала из Стокгольма. Теперь уже май. За это время в календаре не нашлось ни одного дня, на который можно было бы назначить обследование. Я постоянно куда-то бегу. Что-то несу. Вокзалы, задержки поездов, провинциальные гостиницы. «Боже мой, как тебе повезло, живешь в отелях, так классно, вот это работа!» Да, пожить в отеле здорово – когда ты в отпуске. А если приезжаешь один и по работе – совсем другое дело. День за днем. Новые гостиничные номера. Новые кровати, подушки, шум кондиционера, тонкие стены, громогласные компании командировочных в коридоре. Ледяные или, наоборот, раскаленные батареи. Как будто каждый день меняешь место работы и приходится вливаться в новый коллектив. Всякий раз новая библиотека, новое контактное лицо, новая публика и новый гостиничный номер – или полуночное возвращение на Центральный вокзал Стокгольма. Мертвое время, межвременье. В те часы, когда пора бы уже выписаться из отеля, но пока нельзя – попытки распланировать командировки, чтобы не было накладок. С одиннадцати до трех. Ожидание на пустых перронах и остановках. Дождь, ветер, снег, мороз, тьма. Солнце. Коммивояжер от литературы. Неудивительно, что разъездные агенты не упускали возможность выпить бокальчик по вечерам. Наверное, они и сейчас так делают. Но после вечерних выступлений все рестораны в провинциальных городках обычно уже закрыты. В лучшем случае работает какой-нибудь сетевой продуктовый магазин. Арахис, фрукты, йогурты, конфеты. Адреналин по-прежнему зашкаливает. Не уснуть. Все прошло хорошо? Я не слишком резко ответила на вопрос, была ли Май когда-нибудь счастлива? Не забыла ли я рассказать о проекте «Фильмы для домохозяек»[2]? А та дама, что так волновалась, когда благодарила и просила автограф, не обошла ли я ее вниманием? Не слишком ли скомканно вышло? Мысли крутятся в голове. Как у Май. Мне становится стыдно: вряд ли я играю настолько важную роль в жизни читателей, что каждая мелочь имеет значение. И все-таки сама мысль о том, что моя работа недостаточно хороша, невыносима. Разговоры по телефону с Матсом и девочками под монотонные звуки гостиничного телевизора – скучаю по ним, мечтаю оказаться рядом, понимаю, что без меня им тяжело, пытаюсь компенсировать свое отсутствие поздним звонком. Эстрид всегда спрашивает, не могут ли они с папой приехать за мной на машине. Сколько ехать от Ханинге до Гётеборга, Дальбю, Оселе, Бодена? Она отмечает в календаре ночи, когда меня нет дома, ставит крестики. Я отвечаю все суше, мечтаю завершить разговор, повесить трубку, хочу поспать, отдохнуть, чувствую себя опустошенной, обессиленной. Но домой смогу попасть только завтра. А дальше – новая поездка… Раз уж взвалила на себя обязательства, приходится их выполнять. Представляю, каково было бы организаторам, если бы я все отменила в последний момент. Они распространили анонсы, забронировали отель, возможно, продали дорогие билеты. Скоро ко мне перестанут обращаться. Премию Августа Страндберга получают другие писатели, вот они и будут востребованы. Еще немного, и я смогу отдохнуть. Впереди череда долгих пустых дней дома. Скоро.

Вернувшись, стираю, убираю, оплачиваю счета, занимаюсь административной рутиной, планирую поездки и выступления. Квитанции, железнодорожные билеты. Отвечаю заказчикам на полгода вперед, рецензирую, пишу предисловия. Интересно, Давид Лагеркранц[3] сам занимается административной работой, устраивая свои турне? А Карл Уве Кнаусгор[4]? Или это делают только Хорошие Девочки? Носят книги, организуют продажи. Отвечают на сотни писем. Иногда их бывает по двадцать штук по поводу одного выступления. Под конец мне просто хочется кричать. Особенно когда я получаю мейл, в котором явственно читается требовательное раздражение: «Не могли бы вы в ответном письме прислать название доклада и краткую биографическую справку, а также рассказать, о чем будете говорить? Буклеты должны уйти в печать завтра в 11.00. Будьте добры, напишите как можно скорее, во сколько вы прибудете в библиотеку, и сообщите, нет ли у вас на что-нибудь аллергии».

Но до этого выступления еще девять месяцев! Я прибуду вовремя, аллергии у меня нет, если чем-нибудь угостите – буду рада. Еще у меня нет ни кричащего заголовка, ни слайдов, я просто собираюсь рассказать о жизни домохозяйки в эпоху «дома для народа». Единственное, о чем я прошу, – чтобы мне купили билет в «тихий» вагон. И дали какой-нибудь микрофон. Я постоянно испытываю стресс, чувствуя беспокойство организаторов – вдруг мероприятие пройдет неудачно? Разумеется, я понимаю – это их работа. Откуда им знать, что в моем почтовом ящике лежит еще сотня писем от организаторов других выступлений и я просто физически не могу ответить всем сразу.

Неужели я еще буду зацикливаться на ноющей боли в груди? Болит-то не постоянно, а только если нажать вот так, посильнее. Ведь можно и не нажимать. Скоро мы поедем в Англию. Как только я проведу последнюю в этом полугодии встречу – в финском Паргасе. Когда наш запущенный сад украсит июньская зелень. Я составляю списки. Сборы, уборка. У девочек последние дни в школе. Если записаться на маммографию сейчас и окажется, что нужно дополнительное обследование, поездку в Англию придется отменить. Корнуолл. Как Матс о нем мечтал. Мы сняли дом в поселке, где обычно проводила отпуск фолк-певица Сэнди Денни. Сейчас Матс пишет о ней роман. Точнее, в основном об ее отце Нэйле, который пережил жену и обоих детей. Запишусь потом. В июле. Я ведь хорошо себя чувствую! Просто перетрудилась. Но если оглядеться, таких как я немало. Скоро. Скоро отдых.

Я не хочу об этом писать. Уже слышу жалобы, нытье привилегированной. Но что делать, если я не могу писать ни о чем другом? Когда связь с вымышленным миром обрублена, когда голос, переносивший меня в другое измерение, умолк. Как объяснить… благодарность и радость от успеха трилогии о Май. Беседы с читателями, их отклик. Я чувствую себя одним целым с благодарной публикой. Да, я пишу, но при этом всегда остаюсь читателем. Знаю, что тексты могут вызвать непреодолимое желание ответить. Или просто отдать что-то взамен, сказать спасибо. В моей жизни было несколько случаев, когда я с колотящимся сердцем осмеливалась подойти к любимому писателю, чтобы выразить свое восхищение. Никогда не забуду чувство стыда, которое меня одолевало, когда этот самый писатель коротко кивал, едва взглянув в мою сторону, и в лучшем случае произносил «спасибо», всем своим видом выражая досаду. Я все-таки хочу увидеть моего благодарного читателя, пока мне это по силам. Хочу, чтобы он знал – я принимаю его высокую оценку. Мы с читателем разделяем тот опыт, который дает нам чтение. И я бесконечно рада, что мои тексты продолжают жить в другом человеке. Но все же часть писем так и лежит без ответа. Я собираюсь ответить на них по-настоящему, вдумчиво, когда-нибудь потом.

В июне я сижу над предисловием к «Автобиографии моей матери» Джамайки Кинкейд. Одновременно с этим пишу текст для антологии о воспитании. Интересно, здорово, азартно. Как трудно отказываться от таких предложений. И невозможно работать кое-как. Good enough[5] – мы с Матсом часто говорим это друг другу. Термин «достаточно хорошая мать» (хотя должно быть, конечно, «достаточно хороший родитель»), придуманный Дональдом Винникоттом, применим почти во всех жизненных сферах. Но ему трудно соответствовать. Просто делать что-то достаточно хорошо… Постепенно «good enough» превращается в «выкладываться по полной».

Стирка, уборка, кипы бумаг, такой любимый, но такой заброшенный и грустный сад, дом со всеми мелкими неисправностями, недоделанный ремонт, полуразвалившаяся пристройка, неправильно переложенная кровля, под которой стропила впитывают влагу. Все эти заботы гонятся за мной, дышат в затылок. Но главное – дети. Когда я дома, нужно все время быть с ними, отдавая им все внимание. Получается ли?

Или я вечно уставшая и раздраженная, с отсутствующим взглядом… Какой контраст с их ранним детством, когда я работала в основном из дома, сидела на кровати и писала, пока они в садике. И по вечерам обычно никуда не уходила.

В Англии все будет хорошо. Там мы будем вместе. Мама тоже поедет с нами. Мы снимаем те же полдома в Истборне, что и пару лет назад, но в этом году будет еще и дом в Корнуолле, а потом гостиница в Уилтшире. Можно ли сказать, что я жду с нетерпением? Внутри пустота. Матс выбирает, какие книги взять с собой, у девочек – свои фильмы, игры, планшеты, телефоны. Я не знаю, что хочу почитать. «Персону» надо взять обязательно, а еще книги об Ингмаре Бергмане и те, которые написал он сам. В конце концов укладываю также «В Бордо есть большое открытое место» Ханне Эрставик[6].

Этим летом на южном британском побережье дождь идет даже чаще, чем обычно. Ветрено. Никаких завтраков на террасе в красивом саду за домом. Я пытаюсь перестать представлять, как лежу в шезлонге под зонтом от солнца у бассейна где-нибудь в Провансе. Еще никогда не случалось, чтобы я отдыхала в шезлонге в Провансе, но сам образ прохладного каменного дома и лавандового жаркого буйства снаружи… Приятное ничегонеделание, не мыть посуду, не закупать продукты, не планировать, не подбирать разбросанные вещи, не стирать, не застилать постели, не готовить, даже не гулять – какая соблазнительная перспектива. Всего недельку или две. Еще более привлекательная картинка – я дома. У себя. Мечтаю, что когда-нибудь будет время навести порядок. Не убирать в арендованных домиках и дачах, нет. Сделать уборку в собственном доме. Аккуратным людям не понять, почему хаос так быстро возникает и насколько утомительно каждый день стараться поддерживать эфемерный порядок. А если при этом работаешь дома и у тебя нет отдельного кабинета, работа постепенно переползает в спальню, где уже лежат сотни билетов на поезд, которые нужно внести в бухгалтерскую отчетность, газеты, оставленные на потом, и книги, бесконечные горы книг… А если из дома работают оба, то хаос увеличивается вдвое. Потом. Как-нибудь позже. После Англии. Или после Форё:

Очистить гараж

Перебрать книги

Разложить газеты и журналы, ненужные выбросить

Разобрать шкафы у девочек

Разобрать свой шкаф

Просмотреть отложенные газеты (их накопилось просто безумно много)

Разобрать все шкафчики, комоды и ящики (куда мы запихиваем все без разбору в надежде рассортировать когда-нибудь потом)

Выбросить черновики трилогии

Рассортировать все материалы, связанные с трилогией

Перебрать игрушки и детские рисунки

Навести порядок в комоде с постельным бельем

Пришить новые петельки к полотенцам, чтобы их можно было повесить, а не бросать влажными в кучу на полу (такого не бывает никогда – я имею в виду, чтобы я пришила петельки)

Переставить цветочные горшки, навести порядок среди садовых инструментов (у меня остались тысячи немытых пластиковых кашпо с тех времен, когда я маниакально занималась садоводством и сажала все, что растет)

Связаться с мастером по поводу ремонта

Разгрести и очистить сад, сделать его снова прекрасным

Ну наслаждайтесь уже отпуском, черт возьми. Мы не произносим этого вслух, но слова буквально витают в воздухе. У нас не получается отдыхать. Наслаждается только Эстрид, когда ей покупают мороженое. Куда ни поедешь, все вокруг кричит «LEAVE». Во многих садах стоят таблички «Vote to LEAVE[7]». Брексит. Английское классовое общество – моя амбивалентность. Все это настолько очевидно и так давит. Несправедливость, социальные различия. Зато английская садово-парковая культура меня как садовода просто завораживает. Начиная с больших роскошных комплексов, где трудится целый штат садовников, и заканчивая маленькими садиками, выходящими на улицу, и более закрытыми, интимными задними двориками. Белый сад Сэквилл-Уэст с фруктовыми деревьями и луговыми цветами, дикие розы в саду Сиссингхерст. Красные кирпичные башни, стелющиеся розы, клематисы, многолетние грядки. Красота Белого сада в сумерках, волшебная прелесть растущих по краям фруктовых деревьев и роз. Воздушный Грейт Дикстер, развалины замка Скотни, оформленный Уильямом Моррисом Дом искусства и ремесла Стенден и, конечно, мой любимый Монк-хаус, дом и сад Вирджинии и Леонарда Вулфов в деревушке Родмелл близ Льюиса.

А дома меня ждет заезженная гравийная дорожка, заросшая люпинами, купырем, орегано, водосбором, крапивой и золотарником. Люпины, купырь и водосбор невероятно красивы, когда цветут одновременно в начале лета. А потом цветение заканчивается, все становится коричневым и вянет, я обжигаюсь о крапиву, а с золотарником… у меня вообще сложные отношения. Кстати, орегано теперь уже везде, на всех грядках. Когда-то я сама посадила семена. Шмелям и бабочкам нравится. Это хорошо. Но хочется, чтобы и мне нравилось, хоть чуть-чуть. Некрасивая пластиковая сетка вокруг роз, чтобы косули не разоряли цветник. Недоделанные дорожки, кучи досок, оставшихся невостребованными и теперь уже подгнивших. Порванные тенты, заброшенный батут с паутиной защитной сетки по краю. Грязно-белые пластиковые стулья. Грядки с клубникой, захваченные щитовником и малиной. Посреди этого хаоса мелькнет то ягодка шелковицы, то поникший стебель ревеня, то дикий кустик ежевики с острыми колючками.

Во влажном Истборне возвращаемся вечером с дождливой и ветреной прогулки. Роман Эрставик хорош, но мрак будто перетекает из книги прямо в меня тягучими чернилами. Немая любовь, жестокая. Они так одиноки. Не способны принять то, что им дается. Читай Бергмана. Готовь «Персону». Пиши текст. Черт, я безнадежна. Когда сроки поджимают, у меня просто не получается чувствовать себя свободной. Мозг отчаянно зовет на помощь. Что я могу написать о демоне скуки, о «Персоне»? Как бы это ни было интересно, все же это труд. То, что будут оценивать другие. То, что мне придется отдать на суд критикам. А я – одиночка. На самом-то деле. Наслаждаюсь одиночеством, нуждаюсь в нем. Покопаться в саду. Когда меня спрашивают, о чем я сейчас мечтаю, самый честный ответ: остаться дома и навести порядок. Наверное, феминисткам нельзя такое произносить. Я хочу провести такую тщательную уборку, после которой можно просто усесться на диван и подумать: ну вот, больше никаких завалов и требований. Начиная с 2014 года темп моей профессиональной жизни попросту не оставлял времени на быт. Разумеется, я каждый день выполняю то, без чего не обойтись, но не более. Пакеты с детской одеждой, которую нам отдали и которая так и пролежит, пока не станет мала. Письма, бумаги, газеты, журналы – все в кучу. Весной 2016 года журнал «Красивый дом» хотел сделать репортаж для рубрики «В гостях у…». Может быть, это было бы и неплохо. Показать в модном журнале другой тип интерьерного дизайна. Кое-как отремонтированный еще в девяностых дом со множеством следов присутствия маленьких детей, икеевской мебелью и нелепыми, унаследованными от родственников предметами, не имеющими никакой антикварной ценности, зато вызывающими ностальгию. Жирные пятна на обоях, царапины от кошачьих когтей. Книги, одежда, диски, рисунки, цветы, безделушки – повсюду. И в придачу ко всему этому обшарпанный фасад с огромным балконом, которому явно не хватает ни пропорциональности, ни устойчивости. Я отказалась участвовать.

Мне кажется, я пытаюсь… объяснить ситуацию. Июнь 2016 года. Просто какое-то безумие переутомления. При этом я без устали твержу мантру: «Выгорания у меня нет». Я же встаю с постели, гуляю быстрым шагом, работаю, ем, сплю, хочу спать, хочу спать, хочу спать, посплю потом. После Форё. У меня будет целых три недели. Навещу папу в Онгерманланде[8], но в основном буду дома. Наводить порядок. Затем снова Англия, неделя в Норидже в конце июля, летние курсы в Университете Восточной Англии, посвященные художественному переводу. Участники будут переводить на английский начало романа «Жизнь любой ценой», а я – отвечать на их вопросы. Но за три недели можно как следует прибраться.

Брожу по английским садам в самый разгар цветения, в июне, но… беспокойство и спешка ходят следом. Трудно сосредоточиться. Наверное, потому, что все это мне уже не в новинку. Прекрасные объекты Национального фонда похожи как братья, везде работают садовники и сезонные рабочие. Волонтеры. Везде многолетние растения, розы, огороды и фруктовые сады. Тенистые лесные массивы и освещенные солнцем грядки с травами. Но из-за беспокойства и неугомонности я не запоминаю ни сочетания растений, ни интересные детали.

Разве что очередное посещение Монк-хауса – когда мы случайно оказываемся на чтении «Миссис Дэллоуэй» Вирджинии Вулф в саду. Читает пожилой экскурсовод, тот самый, с которым мы беседовали в прошлый раз. Он стоит рядом с бюстами Вирджинии и Леонарда. У меня возникает ощущение, что он профессиональный актер. Такая четкая дикция, в начале он предупреждает, что будет читать с произношением, характерным для британского английского, на каком говорили в кругах Вирджинии Вулф. Очень симпатичный чтец. Читает о Клариссе, перекрикивая ветер, покачиваясь, перенося вес с одной ноги на другую.

В первый раз мы посетили Монк-хаус летом 2013 года, когда у меня вовсю шла работа над романом «Жизнь любой ценой». Нам предоставилась возможность снять полдома в Истборне, и мы знали, что оттуда удобно совершать прогулки вдоль Ла-Манша и Белых скал на южном побережье и что относительно недалеко расположены знаменитые английские сады, но даже не думали, что Монк-хаус Вирджинии Вулф и ферма Чарльстон художницы Ванессы Белл находятся совсем рядом. Тот год стал для меня периодом Вирджинии Вулф, я перечитала многие из ее книг и немало прочла о ней самой. Только что закончила автобиографию Ангелики Гарнет, дочери Ванессы Белл и Дункана Гранта – «Обманутые добротой». Книга заставила меня грустить. Ребенок, которому приходится платить за борьбу своих родителей, стремящихся к свободе в личных отношениях. Постаревшая Ангелика на обложке шведского издания так похожа на мою мать. В Чарльстоне художница Ванесса Белл жила с Дунканом Грантом и детьми, но замужем была за Клайвом Беллом. У них гостит друг Банни, питающий страсть к ним всем, включая маленькую Ангелику, все это так сложно, запутанно, перекрашенные стены и мебель словно вздыхают от страха и безысходности, хранят отчаяние от гибели сына Джулиана на испанской гражданской войне… Нашим дочерям бесконечно скучно, они дерутся за единственный стул для посетителей. Но осмотреть дом без гида нельзя. Мы уговариваем девочек, пообещав им сразу же после экскурсии мороженое и купание. Они постоянно дергают и задевают друг друга, экскурсовод резко одергивает их. Вот стерва. Они ведь не мешают тебе говорить. А если бы тут пинали друг друга мальчики, ты бы на них тоже наорала?

Посещение Монк-хауса на следующий день производит совсем другое впечатление. Очень милый гид, мы с ним долго обсуждаем Ангелику. И не только, просто он совсем недавно с ней встречался, перед самой ее смертью, и говорит о ее жизни: «Poor Angelica[9]». Ему очень импонирует, что мы из Швеции и так интересуемся Вирджинией Вулф. Он приглашает нас на вечернее мероприятие: летом каждую среду проводятся лекции, посвященные Вирджинии. Как жаль, что нас не было на прошлой неделе, когда выступал Сесил Вулф[10]! Когда в бледно-зеленую гостиную Вулфов входит коллега гида, он радостно сообщает ей: «Look who is here, it is Virginia’s and Vanessa’s younger sister[11]!» И показывает на меня.

Я тщеславно надеялась, что в этом году он меня узнает. То, что меня обрадовал этот комментарий, так по-детски. Многие женщины-литераторы соотносят себя с Вирджинией Вулф. И некоторые мужчины тоже. Разумеется, потому, что она очень хороша. Но также и потому, что она одна из немногих женщин, занявших безусловное место в литературном каноне, где доминируют мужчины. Благодаря эссе «Своя комната». Благодаря «Орландо» и «На маяк». Дневникам. Блумсбери. Некоторые знают ее в основном по «Часам»[12] Майкла Каннингема. Чем больше я читаю Вулф и книг о ней, тем менее удачным кажется мне портрет Вирджинии, который создан в фильме, основанном на романе. Конечно, в периоды болезни Вирджиния бывала хрупкой, но она также была остроумной, проницательной, жесткой и включенной. Заканчивая трилогию о Май, я подумывала написать что-нибудь о Вите Сэквилл-Уэст[13] и Вирджинии Вулф. Мне хочется рассказать и о саде, и об интеллектуальной работе, объединить писательский труд со страстью к ландшафтному дизайну. Прошлогодний комментарий экскурсовода в Монк-хаусе подарил мне надежду на то, что я смогу о них написать, что я вправе это сделать. Совершенно иррациональную, но многообещающую мечту. Радость оттого, что я стою в их гостиной, знаю, где спала Вита, когда приезжала в гости на машине, вижу обложки книг, которые Вирджиния рисовала в пристроенной спальне, когда плохо себя чувствовала и не могла писать. И оттого, что я побывала в неприметной, но очень уютной писательской мастерской в дальнем углу сада, где Вирджиния создала столько прекрасных текстов. Возможно, все дело в потребности выразить благодарность тем, кто был до меня и дал мне возможность писать сегодня. Потребности хотя бы пару мгновений упиваться счастьем жизни пишущего человека.

И вот сейчас экскурсовод читает на ветру отрывок из «Миссис Дэллоуэй». Нас, внимательных слушателей, около десятка. Школьный класс – итальянцы? – устроил в саду пикник. Ведут себя довольно шумно. Я сижу на скамье. Уставшая. Правда, не физически. Я устала стараться. Чтец меня не узнал. Разумеется. Дочитав главу, он сразу же уходит. Не оставляя мне возможности что-то сказать. Такое наслаждение – слушать его старомодный британский выговор, прозу Вулф. И июньский сад прекрасен. Весна выдалась холодная, так что сейчас цветение в самом разгаре. Какая-то женщина просит сфотографировать ее на фоне пристройки со спальней Вирджинии, куда можно попасть только с улицы. Говорит, что, когда путешествуешь в одиночку, хороших фотографий не получается, а ей бы очень хотелось иметь снимок с розами у окон спальни на память. Матс фотографирует, мы перекидываемся парой слов с этой женщиной, а потом направляемся к писательской мастерской и там сидим в тени на террасе.

Думаю, если бы я встретилась с Вирджинией Вулф в реальности, то испугалась бы. Пронзительный оценивающий взгляд. Чувствительность. Одаренность. Элитарность. Но в ее саду и текстах создается ощущение увлекательной и веселой игры.

Позднее в Корнуолле. Сент-Айвс, маяк. Талланд-хаус. Мы в приподнятом настроении, хотя никто не может показать, где находится дача детства Вирджинии Вулф и Ванессы Белл. Теперь это дом на несколько семей, а вовсе не музей. Море, пляж, рыба с картофелем фри в порту. Мы продолжаем поиски, наконец находим нужный адрес, фотографируем. Живущая здесь женщина развешивает белье. Вдали виднеется маяк. Неужели пальцы правой руки опять немеют? Рука как будто задевает уплотнение справа. Обязательно запишусь! Я запишусь на маммографию. Когда вернусь домой. Или после Форё. В конце мая я рассказала об этом своей подруге Аннике – мы пересеклись, чтобы выпить кофе. Она говорит, что, скорее всего, ничего страшного, но все-таки надо проверить. Я киваю. Конечно, как только все уляжется, как только закончу, как только доделаю работу.

Сколько сил уходит на то, чтобы не допускать до сознания постоянные ощущения и предчувствия, связанные с этим уплотнением? Каждый раз, когда я надеваю или снимаю бюстгальтер. Каждый раз, когда кто-то из девочек прижимается ко мне в кресле или на диване и случайно дотрагивается до груди. Раз болит, значит, ничего страшного. В груди может болеть все что угодно. Мышечное воспаление. Просто напряжение после весеннего стресса. Опухоли ведь не болят. Или… У меня же работа. «Персона» и демон скуки. Кстати, писать именно об этом демоне – скучновато.

В Корнуолле еще отчетливее ощущается накал страстей перед брекситом. Все, с кем мы общаемся, за REMAIN[14], но все же во многих садах видны таблички «LEAVE». Накануне Мидсоммара[15] в Муллионе солнечно. С веранды открывается вид на Атлантический океан. Цветут луга. Дикая морковь, маки. Я звоню папе. Мама сказала, он обиделся на то, что ее опять позвали с собой, а ему даже ничего не сказали. «Она что, так меня боится?» Это он просто сказал или спросил напрямую? Все это неприятно. В общем-то, он прав. Я предпочла не рассказывать об этом папе. Это давний конфликт по поводу того, что с мамой я общаюсь чаще, чем с ним, то есть мы с ней более близки. Папа говорит, ему все равно, он ведь понимает, что мама как социально активный человек больше нуждается в близком контакте. В последние годы стало полегче. Я говорю о наших с папой отношениях. Я стараюсь регулярно звонить, нам всегда есть что обсудить. Посадки, сад, здоровье, он спрашивает, как себя чувствует мама, как дела у Греты, рассказывает, сколько всего нашел про меня, забив мое имя в строку поиска. Очень гордится успехом трилогии. Ворчит на местную газету, не проявившую должного интереса и внимания. Там сплошной хоккей, говорит он, им интересны только успехи местной команды. «А ты смотри не перетрудись, судя по тому, что я вижу в Сети, у тебя напряженная программа. Знаешь, командировки так выматывают, а постоянные разъезды и ночевки вне дома не проходят бесследно…»

Если я не буду об этом писать, в моей истории ничего не будет понятно. А если напишу, получится, что я предательница. Мне кажется, иногда надо писать о том, что знаешь. Или думаешь, что знаешь. А может, что-то из этого нужно просто нести в себе, держать внутри, хранить, понимать. Когда мама рассказала о папиной реакции, мое чувство вины перешло в гнев. То, что мама поедет с нами, решилось в последнюю минуту, весной у меня не было времени на долгие телефонные разговоры. А обсудить все за пять минут с папой никогда не получается. Но разве он сам часто звонил, когда работал в полную силу в первые годы после развода, пока не вышел на пенсию? Когда просто взял и исчез? Когда переживал депрессию и кризис? Другие дети разорвали бы отношения. Из-за алкоголя. Да, из-за него. И все ссоры тоже из-за него. И все-таки я не могу заставить себя сказать папе: «Я никогда не звоню тебе после шести, потому что вечерами ты нетрезв. Пьян. И на следующий день даже не помнишь ничего из того, о чем мы говорили. То, что ты рассказываешь, я уже сто раз слышала. По твоему голосу я сразу понимаю, когда ты выпил». Алкоголизм. Я не знаю, как с ним быть. Чувствую себя маленькой девочкой. Я уже говорила. Раньше. Говорила, что беспокоюсь. Считаю, что папа слишком много пьет. Он оскорбился. Начал защищаться. Я испугалась, что он выйдет из себя. Он орал, что не нам с Матсом его упрекать, у нас у самих дома бар никогда не бывает пустым. Он прав, у нас полно спиртного, вот только это одни и те же бутылки из года в год. Коньяк для соуса к креветкам. Ром для приготовления десертов. И да, я не абсолютный трезвенник, но и не алкоголик. Как-то раз папа сказал, что он активный потребитель и легко с этим справляется. Я могу вычеркнуть это, потом. Но сначала напишу, каково это было для меня. Папина потребность в одобрении. Желание занять свое место. Неспособность слушать, вести диалог. Его потребность в любви. Отсутствие границ. Его доброта. Его забота. Его зависть. Его хаос. Его гнев. Все те годы, когда он звонил мне, чтобы рассказать о своих женщинах. Я тогда переехала в Стокгольм, мне было двадцать. Я не хотела ничего такого знать. Я была не тем человеком, которому доверяют подобные вещи.

Папа – весельчак, любитель приключений. Он много путешествовал. С Классе, с Харриет, с Анитой, с дядей Эриком, с Эльс-Мари, с Хассе. С мамой. Южная Германия, Будапешт, Крит, Рим, Дания, Майорка, Франция, Россия, Стамбул, Канарские острова, Шотландия. Ездил по работе. В юности служил миротворцем ООН в Конго. Обожал Стокгольм. Джаз, музыку, танцы. Проекты! Вкусную еду. Тонкий хлеб с маслом. Горы. Маму. Он очень любил маму.

Здесь возникает дисбаланс. Из-за того, что я оплатила маме поездку в Англию. Благодаря успешным продажам трилогии у меня впервые в жизни есть на это средства. Когда мы были маленькие, мама работала на полставки в библиотеке, потом на полную ставку, но с низкой зарплатой, а после развода дети, то есть мы с моей старшей сестрой Гретой, остались на полном ее попечении. Нам тогда было десять и тринадцать лет. Мы никогда не ездили за границу. У нас не было машины. Мы снимали трехкомнатную квартиру, мама спала на раскладном диване в гостиной. Деньги – больная тема. Все так дорого. Ох уж эти цены на продукты. Я рано начала подрабатывать. Папа, конечно, выплачивал алименты, но не имел ни малейшего представления о том, сколько всего нужно подросшим дочерям. С другой стороны, он откладывал для нас деньги в фондах, заботился о нас, всегда поздравлял с днем рождения и с Рождеством. Пока мы занимались верховой ездой, он возил нас на конюшню, когда мог, и, возможно, даже оплачивал занятия. В старших классах мы бросили конный спорт. Но деньги на путешествия всегда были у папы, а не у мамы. Она так мечтала проехать на автомобиле вдоль побережья Англии, все время смотрела английские телепередачи. А когда я всерьез увлеклась садоводством, у меня тоже появилась мечта – увидеть воочию английские сады. И папа бы их с удовольствием посмотрел. В годы после моей Августовской премии он был в плохой физической форме, с трудом ходил, страдал от лишнего веса, пытался бросить курить, заработал диабет и обструктивную болезнь легких. Мне не хотелось брать папу с собой в Лондон. Да, это было бы выше моих сил. В основном из-за алкоголя. Нужно все время следить, быть начеку. А еще из-за резкого запаха мочи.

Да, я оплатила маме поездку. У нее маленькая пенсия, хотя сама она считает, что живет хорошо. По сравнению с русскими пенсионерами. Снимает прекрасную квартиру в доме постройки пятидесятых годов в Сундсвалле[16]. Благодаря пособию может позволить себе трешку. Это та самая квартира, где я и моя сестра жили подростками. Дом в самом центре, с балкона на пятом этаже можно смотреть матчи местного футбольного клуба. Правда, обычно во время игры мама закрывает дверь на балкон.

Когда я была маленькая, маму периодически одолевала глубокая депрессия. Не просто легкая подавленность и плохое настроение, а настоящая клиническая депрессия, требующая длительного стационарного лечения. В моих воспоминаниях о возрасте с трех до одиннадцати лет она всегда лежит в больнице, хотя я знаю, что на самом деле это не так. Месяц за месяцем. Действительно, каждый депрессивный эпизод требовал нескольких месяцев больничного лечения. С электрошоком. И сильнодействующими лекарствами. Главная опасность по-настоящему глубокой депрессии заключается в вероятности суицида. Поэтому маму часто держали в закрытых психиатрических отделениях. До сих пор многие воспринимают сильный страх и депрессию как нечто, что люди выбирают для себя сами, а значит, они могут и самостоятельно избавиться от них. Достаточно просто встряхнуться, взять себя в руки. На сегодняшний день известно, что с умеренной депрессией и несильными паническими атаками можно бороться с помощью физической активности, но мамины депрессии были совсем другими. Они затягивали ее в бездонную тьму. Для нее больница стала прибежищем, спасением. Местом, где она могла быть собой. Где она могла залечить свои раны, чтобы вернуться к жизни.

В нашей истории много и другого. Развод с папой, жуткие годы моего отрочества, когда я скорее выполняла роль родителя при поздно созревшем ребенке-подростке. Алкоголь, таблетки. Отказ от спиртного и прием антидепрессантов значительно улучшили наши с мамой отношения. Возможно, помогла первая внучка, моя старшая дочь. Ее безусловная любовь к бабушке. Еще до того, как я родила, мама сказала, что вряд ли будет хорошей бабушкой – ну не умеет она сидеть на полу и играть в игрушки!

Однако все эти годы именно она чаще и лучше всех играла с Эльсой. Чего они только не придумывали вместе! В ход шли бигуди, косметички, швабры и веники.

Так и вижу перед собой Эльсу на табуретке рядом с бабушкой за мытьем посуды. Так что у меня есть все основания взять маму с собой в Англию. Я делаю это ради нее, ради детей и ради себя. А еще у меня есть не менее серьезные причины не отправляться в такое путешествие с папой. Но чувство вины давит, не отпускает. Я живу в счастливом браке, в любви, у меня две замечательные дочери, высшее образование, есть дом и сад, и я пишу. Пожалуй, это главное. Я пишу. Что я теперь должна? Какую цену нужно заплатить? Я впервые усомнилась в своем намерении стать психологом, когда проходила практику. Тогда как раз вышел мой третий роман, «Взяться за дело», и целых двое психоаналитиков на работе спросили, уверена ли я, что я не писатель, а психолог. Возможно, они тоже мечтали о литературной деятельности. Меня осенило, что работа психологом – это тоже часть проблематики, связанной с чувством вины: раз мне позволено делать то, что мне по душе, писать и читать, раз я не страдаю от депрессий и алкоголизма, как мои родители, значит, обязательно должна за это заплатить – помочь другим? Вскоре я заметила, что ничего не пишу, когда у меня есть клиенты. Мне кажется не менее плодотворным погружаться в их рассказы, пытаться понять их истории во время сеансов терапии, однако при этом пространства для того, чтобы написать что-то свое, уже не остается. Наверняка это связано с моей неопытностью, но вопросы коллег как будто что-то вскрывают внутри меня.

Имею ли я право быть только писателем? Если абстрагироваться от того, что это невозможно с финансовой точки зрения, могу ли я выделить больше пространства для писательского ремесла? На самом-то деле – что это за странная антагонистическая игра – кто скажет спасибо, если я перестану писать?

Конечно, желание жить нормальной жизнью мне не чуждо. Я хочу, чтобы семья ни в чем не нуждалась, стремлюсь к стабильности. Богемная жизнь свободных художников лишена для меня романтического ореола, но при этом мы с Матсом выбрали писательскую стезю, так что в первые годы после рождения детей приходилось нелегко. На жизнь хватало, но путешествий за границу или качественного ремонта мы себе позволить не могли. Одежду и утварь для дома покупали редко. Зато у нас была машина и унаследованный старый дом в Ханинге, к югу от Стокгольма. Джойс Кэрол Оутс[17], живущая размеренной жизнью, потом вдруг погружается в эпицентр бури в своей литературной деятельности, выбирается из прошлого, встает во весь рост, переводит дыхание, а затем падает вновь. Это идеал.

У папы и зарплата, и пенсия всегда были выше, за свою жизнь он много повидал. Это я так пытаюсь защищаться. Такова обязанность выросших детей. Я помню, мой руководитель-психолог как-то в начале двухтысячных сказал по поводу одного из моих клиентов: «Этот человек, похоже, не в курсе, что мы не обязаны любить своих родителей». Как долго я размышляла над этим утверждением. Удел ребенка – относиться к родителям с благодарностью и безусловной любовью. Независимо ни от чего. Разве это не обязанность?

У нас с папой не те отношения, чтобы я осмелилась сказать: «Папа, ты бы переодевался почаще, и не мешало бы использовать какие-нибудь урологические средства». Думаю, маме я бы смогла такое сказать. Папа живет один и, возможно, не осознает это как проблему. С другой стороны, в том, что он не следит за гигиеной, есть некий вызов, агрессия, а в большей степени – презрение к себе. Я связываю это с алкоголизмом, когда критическое мышление перестает работать как нужно. «Какая разница… буду ли я принимать душ и стирать. Наводить порядок. Вытирать пятна от вина. Выбрасывать окурки из пепельниц».

И все же на Мидсоммар я звоню папе. Из Корнуолла. Мы долго разговариваем. У него какие-то проблемы с зубным врачом. От зуба отвалился кусочек. А визит к стоматологу он что, пропустил? Голос у него беспокойный, встревоженный. Еще мы говорим о цветах. Он рассказывает, что у него много растений, которые надо пересадить из горшков и ящиков на балконе. Я говорю, что мы приедем в самом начале июля. «Да, надо бы к тому времени прополоть клубнику, я в этом году припозднился», – отвечает он. Не помню, предлагаю ли я помощь в борьбе с сорняками у него в Молидене. Возможно, я слишком устала даже для того, чтобы думать об этом.

Матс ищет следы певицы Сэнди Денни и ее родителей, это нужно для нового романа. В семидесятые они снимали дом здесь, в Муллионе. У нас отпуск, и мы работаем. В графстве Сассекс мы пытались найти дом Лен Ховард[18] под названием «Птичий коттедж» в деревеньке Дитчлинг. При этом мы хотим, чтобы эти недели оказались интересными для девочек. Но никто из нас не чувствует себя по-настоящему хорошо. Уплотнение в груди. Долгие прогулки в районе Муллиона. Вдохновляющие, несмотря на дождь, ветер, ненастье. Мне хочется просто ходить. Понимаю, что девочкам скучно весь день бродить и осматривать окрестности. Понимаю, что мама не всегда выдерживает наш темп. Мы с Матсом выходим на прогулку по вечерам, когда девочки и мама отдыхают в доме. Закат в гавани Муллиона, зеленые тропинки, выступающие из моря утесы. Столько выпало дождей, но вот сквозь тучи пробились солнечные лучи, и мы с другими туристами собрались на склоне Муллион Коув, чтобы посмотреть, как солнце опускается в Атлантический океан. А позже, когда на склон ложатся плотные сумерки, мы с улыбкой киваем друг другу, надо же, удалось увидеть этот закат… не зря терпели дождь, не зря ждали.

Я пытаюсь вспомнить недели, проведенные в Англии в 2016 году. Постоянная спешка. Раздражение. Эльса только и мечтает, чтобы остаться в комнате один на один со своими наушниками. Матс беспокоится, что сдавшая в аренду автомобиль фирма потребует заплатить за царапину, которую мы не заметили в темноте, когда брали машину и подписывали целую кучу бумаг. Теперь Матсу кажется, что тот тип из проката был каким-то мутным, настаивал, чтобы мы взяли именно этот автомобиль, торопил нас поставить подписи. А мы ужасно устали, было уже поздно, за полночь, а мы в аэропорту, и впереди несколько часов езды в темноте по дорогам с левосторонним движением.

Дождь. Я помню дождь. На Восточный Сассекс обрушился ливень с наводнениями, как только мы уехали оттуда в Корнуолл. Но и там нас ждали почти стопроцентная влажность и густой туман. Разумеется, рассчитывать на солнечный отпуск в Англии нельзя никогда, но эта постоянная сырость… Одежда не сохнет. Температура не поднимается выше четырнадцати градусов.

На пятерых нужно много еды. Мы постоянно покупаем продукты. В Истборне – в Tesco, в Корнуолле – в Sainsbury’s. Обычно мне это нравится. Все та же повседневная жизнь, но на новом месте. Теперь я во всех ситуациях выбираю самый простой вариант. Чтобы не мыть посуду, не сервировать стол. Готовая жареная рыба с картошкой фри, пицца, готовый томатный соус к пасте. Чай с молоком и пресные лепешки, с джемом и густыми топлеными сливками. Неужели лепешки всегда такие сухие и сладковатые? А как мало наливают чаю, чайник быстро пустеет, каждый хочет долить себе последние капли крепкого ароматного напитка. Зато Эстрид наслаждается мороженым. Нежнейшим сливочным мороженым от коров, пасущихся на лугах Корнуолла.

Все дело в брексите? Убита женщина-политик от Лейбористской партии, общая атмосфера гнетущая. Получается, большинство англичан подозрительные и, говоря начистоту, не очень-то приятные люди? По отношению ко всем, кто не является исконным британцем. А вот те, кто работает в туристической сфере, обеспокоены, заботятся о нас. Солнечный день на прекрасном мысе Лизард – день референдума. Официантка лавирует между столиками в крошечном кафе, и уж здесь-то нам наливают столько чаю, что он чуть ли не льется через край. Заказываем девочкам корнуолльские пирожные со сливками и конфитюром – они такие огромные, что хватило бы на целую компанию. Нам предлагают упаковать с собой все, что мы не доедим. Официантка пойдет голосовать после работы, разумеется, за REMAIN. «Все остальное просто немыслимо», – говорит она, а когда я обеспокоенно замечаю, что почти во всех садах висят таблички «LEAVE»… Она смотрит на меня с недоумением: «Ну знаете, те, кто за REMAIN, – это люди, у которых есть дела поважнее, нежели устанавливать в садах таблички». Мы дружно смеемся.

А еще мы в Корнуолле катаемся на лошадках. Дома остается только мама, всем остальным в местной школе верховой езды выдают по надежному жеребцу, и мы медленно гарцуем вслед за проводником, любуясь красотами природы. Вниз, к песчаному пляжу Полурриан, затесавшемуся между отвесных скал. Там мы по очереди галопируем прямо вдоль моря. Вокруг до боли красиво.

Однако побеждает LEAVE. Потом тишина, странное чувство отчаяния. Мы собираем вещи, едем в Уилтшир, где остановимся в небольшой гостинице, прежде чем вернуться домой. Увидим Стоунхендж. Джекки и Джеймс, владельцы гостиницы, такие худенькие. Завтрак нужно заказывать заранее, выбирая из довольно запутанного меню, сколько мы хотим сосисок, яиц, помидоров, шампиньонов, фасоли, бекона и тостов. Мы ничего об этом не знаем, поскольку впервые сталкиваемся с полным английским завтраком. Подавая еду, владельцы говорят, что нам в жизни все это не осилить! Но домашние сосиски тут толщиной не больше пальца, мы съедаем почти все и шутим, что скандинавы едят в три горла… Они такие милые, стараются угодить. Джеймс катает нас на грузовике по ферме, которую они унаследовали, да и комнаты прекрасные, но мне никак не расслабиться. Перед сном Джеймс стучит в дверь, чтобы уточнить насчет завтрака и убедиться, что мы опять хотим по две сосиски. Да, хотим, киваем мы, а он, должно быть, думает, что мы страшные обжоры. Я волнуюсь, как бы не залить чем-нибудь палас, как бы что не испачкать, и не без оснований – на столике в нашем номере написано: «Дядюшкино бюро двести лет просуществовало без пятен от кофейных чашек и стаканов с водой, вы ведь не хотите быть первыми, кто эти пятна оставит?»

Джекки – преподаватель по фортепиано, они с Матсом говорят о музыке, мы выслушиваем рассказ о пожилых родителях, живущих в усадьбе, и о том, как Джекки устроила праздник жизни в честь своего исцеления, у нее был рак. А утром за завтраком эта милая пожилая пара расспрашивает, что бы мы еще порекомендовали посмотреть… У меня больше нет сил быть любезной и вежливой. Я хочу, чтобы меня никто не трогал. Оставьте меня в покое. Дайте мне полежать на огромной двухспальной кровати… Но оставаться в номере тоже нельзя, как я вычитала в инструкции, лежащей на тумбочке. С 11.00 до 17.00 комната должна быть доступна для уборки.

Современные мечты об отпуске. Путешествовать в далекие страны, открывать для себя что-то новое, запасаться впечатлениями, наслаждаться удобствами и роскошью. И все-таки я скучаю по домику в тридцать квадратных метров, с туалетом на улице, на Аландских островах, который мы снимали по дешевке каждое лето, пока дети были маленькие. В каком-то отношении Джекки и Джеймс похожи на хозяев той избушки, Уллу и Магнуса. Надежные, стабильные люди, укоренившиеся в своей среде. При этом благодаря причастности к туризму любознательные и открытые. А я скорее интроверт. Дома мне нужны покой и уединение. Все эти встречи последних лет… Внутри меня как будто стало слишком тесно. Те, кто уже пришел, остаются в сердце, но место в нем не безгранично. А сейчас сил едва хватает на самых близких. В последнее время я почти не успеваю встречаться с друзьями, даже с сестрой Гретой и ее детьми. Короткие передышки между поездками заполнены повседневными домашними делами. Стиркой, уборкой, мытьем посуды, родительскими собраниями, кружками и логистикой – больше ничего в график уже не впихнуть.

* * *

Местный паб принадлежит одной литовке и ее южноафриканскому мужу. Теперь, когда народ выбрал LEAVE, они подумывают перебраться во Францию. Она ворчит, что только так британцы поймут, каково это, обходиться исключительно собственным сырьем. Пусть попробуют производить свое вино, говорит она, посмотрим, что у них получится. Ее муж – искусный повар. Радужная форель. Мы обещаем заказать столик на завтрашний воскресный обед. На следующий день она звонит и спрашивает, во сколько нас ждать, а то столиков не так уж много. Мы прерываем прогулку и бежим в паб, но там подозрительно пусто. Мы что, единственные посетители, которые любят обедать по воскресеньям? По крайней мере, еда очень вкусная. Йоркширский пудинг с подливкой, запеченные в духовке корнеплоды и отварной картофель. Все больше сельских пабов вынуждены закрываться.

Сны в Англии.

Первый. Я пришла к врачу, волнуюсь, меня осматривают в кабинете с резким освещением. Доктор говорит, я зря беспокоюсь, никакого рака в животе нет, просто я беременна.

Второй. Хирург оперирует мне грудь. Отрезает ее. Полностью.

* * *

Возвращение домой началось с кошмара, хотя с царапиной на машине все обошлось. В зале отправления – вооруженные полицейские, на пограничном контроле – полный хаос. Маму и Матса остановили, причем обращались с ними довольно грубо. Долго рылись, наконец откопали в маминой сумке спрей для волос и громко ее отчитали. Я тоже на нее разозлилась, я ведь сто раз сказала: внимательно проверяйте, что у вас в ручной клади, никаких острых предметов, никаких жидкостей, все электронные устройства должны быть на виду. По дороге туда остановили Эльсу с ее пузырьками лака для ногтей в сумочке, а вот теперь Матс забыл достать из кармана телефон. Страх, что нас прогонят, обвинят — что это произойдет с девочками. Вспоминаю, как сотрудники английской службы безопасности орали на них на своем языке в нашу первую поездку в 2013 году, даже не задумываясь о том, что дети не говорят по-английски. Все из-за того, что им не понравилась высота почти плоской подошвы сандалий Эльсы. Моя реакция совершенно иррациональна, я знаю, что других порой осматривают куда жестче, что все это делается для предотвращения терактов, но, пройдя контроль, я говорю: в Англию больше ни ногой. Мы сердимся друг на друга, с глазами на мокром месте, вспотевшие и голодные.

В самолете я думаю – через два дня Форё. Еще мы с Эльсой смотрим фильм «Виноваты звезды», я рыдаю и не могу остановиться, Эльса говорит, нельзя плакать с самого начала, пока ничего плохого еще не произошло. Но я вижу, что и у нее слезы близко. Возможно, это не имеет никакого отношения к сюжету. Может быть, просто такой момент. Именно сейчас, когда мы с Эльсой вместе смотрим фильм.

Я разбираю сумки, стираю, подстригаю траву, перезагружаюсь, погружаюсь в «Персону». Этот проект с «Персоной» мне в радость, мы будем говорить о фильме вдвоем. Юнас Мосскин еще более ответственный, чем я, так что я не одна. А вот с текстом о демоне дела обстоят хуже, скоро дедлайн. Но все как-нибудь разрешится. Все будет хорошо. А потом спать. Но сначала к папе в Онгерманланд. А потом уже буду отсыпаться дома. И убираться!

Дача на Аландских островах. Купание на закате, дно из голубой глины, долго идешь – и все мелко, при этом вода всегда теплая. Она не бывает обжигающе ледяной, как в открытом море. Яблоневые сады, черника. Гравий, красный от гранита. Мы больше не можем снимать этот домик, ведь теперь им владеет дочь прежних хозяев со своим мужем, и они не захотели его сдавать. Теперь Улла с Магнусом смогут отдохнуть, а не встречать и провожать новых жильцов каждую субботу все лето напролет.

Позвони папе, скажи, что вы вернулись. Перед тем, как ехать на Форе. Но я не успеваю. Отправляюсь на электричке в Нюнесхамн встречаться с Юнасом, надо подготовиться к поездке. Все это очень интересно: обсуждение «Персоны», путешествие на Готланд, участие в Неделе Бергмана. В фойе Бергмановского центра сидит Уиллем Дефо, его девушка сняла фильм о Марине Абрамович. Эта девушка со своим фильмом тоже приехала, а еще танцоры из Нью-Йорка и юный психоаналитик из Бразилии, который так любит Бергмана, что засыпает в начале его фильмов и ест только мясо. Какой же получится вегетарианский шведский стол вечером? Текст о демоне надо сдать до полуночи, мы – Юнас, Янне Йоранссон и я – живем в доме, где обычно останавливается Линн Ульман[19], когда бывает на Форё. Начинает болеть голова, только бы не мигрень. Уже 22.30, через полтора часа текст должен быть готов, а нам с Юнасом надо еще раз все обсудить перед завтрашним семинаром и, возможно, пересмотреть «Персону». О нет, в голове уже стучит, я приняла таблетки, но не слишком ли поздно, подступает тошнота. Совсем не хочется, чтобы меня рвало здесь, ведь я не настолько близко знакома с Юнасом и Янне, чтобы запираться в туалете и корчиться над унитазом. Только бы закончить текст, выключить свет, закрыть глаза, попытаться уснуть. Только бы поспать, только бы мне завтра полегчало.

Мне полегчало. Чувствую себя хорошо. Мы с Юнасом выяснили, что оба считаем шаги, и вместе идем гулять по острову. Доходим до музея-усадьбы, где будет проходить наш семинар, оттуда нас подвозят до раукаров[20], возвращаемся пешком. Получается двадцать четыре тысячи шагов за день. Форё очаровывает нас. Цветы на обочинах, пастбища, море, домики.

Квиз по Бергману в ресторанчике «Кютен». Нам повезло, у нас в команде исследователь из Техаса, он написал эссе о Бергмане. Много шутим и смеемся, Янне в ударе, как хорошо, что тут не только почтительное благоговение, но и улыбка летней ночи, и игра. Смогу ли я завтра встать, если сейчас отпущу ситуацию? Мы долго не ложимся, полночи болтаем. Пьем вино. Анекдоты, хихиканье. Я полностью расслаблена. Завтра приедет Матс с девочками, и мы отправимся в гости к друзьям, которые снимают дом в Вамлингбу. Так не терпится показать девочкам Готланд. Можем проехать через Нэрсхольмен, я как раз только что пересмотрела «Жертву» на фестивале. Мы с Юнасом решили, что перед тем, как он уедет на пароме обратно в Нюнесхамн, мы создадим нечто большее, нежели разговор о «Персоне». Текст, диалог. Основная работа уже проделана, и было бы глупо не выжать из семинара что-то еще.

Хелен и Пер встречают нас в Вамлингбу. Мы успели искупаться в Нэрсхольмене, проехали по красному от цветущих маков Готланду. Ну теперь-то тебе хорошо? Оба задания выполнены, разговор о «Персоне» получился живой и плодотворный, Бергмановская неделя вышла праздничная, да и солнце светит! Красивый белый домик в Вамлингбу, я оставляю сумочку в прихожей. На застекленной веранде мне подают бокал розового вина, впереди долгий и прекрасный летний вечер. Я спала всего четыре часа, но чувствую себя на удивление бодрой, и так приятно мечтать о доме на острове. В теплых сумерках дождливые дни в Англии кажутся излишне перегруженными и утомительными. Но, возможно, все куда проще – нам лишь нужно немного света, капелька теплого солнца на коже.

Цветут розы, нас угощают вкусным ужином, мы планируем, где будем купаться на следующий день. Долго сидим за столом, дети уходят, смотрят фильм, ложатся спать. В половине двенадцатого начинают слезиться глаза, я иду за сумочкой, чтобы достать футляр для линз и очки.

Телефон. Пять пропущенных звонков от Греты. Пять? И два от мамы. Сообщения на автоответчике. Сердце. Во рту тут же пересыхает. Прослушиваю сообщение.

Умер папа!

Голос сестры. Она плачет. Я – нет. По крайней мере, не сразу. Я возвращаюсь в комнату… Что мне им сказать? Как я могла оставить сумочку с телефоном в прихожей? Эльса уже уснула на втором этаже. А Эстрид ляжет с нами в гостевом домике. Я звоню Грете. Соседка-пчеловод Ингер, та, что держит ульи на папиных полях, забеспокоилась, когда папа не вышел поздороваться. Еще больше ее насторожила запертая в разгар дня дверь веранды, притом что автомобиль стоял на месте. А потом она увидела папу на полу в гостиной. Побежала к ближайшей соседке Найме, у которой были ключи. Не знаю, насколько связно ей тогда удалось все изложить, но я поняла, что врач и представитель похоронного бюро уже на месте, и папин младший брат тоже приехал. Скорее всего, инфаркт или инсульт. И, похоже, все произошло очень быстро.

Папа умер. Испытала ли я шок, удивление? Можно было предположить… курение, лишний вес, алкоголь. Диабет. Обструктивная болезнь легких. Он с трудом ходил, тазобедренные суставы давно износились. Боялся инсульта. Но чтобы папа умер?

Когда умирает отец, не хочется находиться у чужих людей. Это неправильно. И не хочется самому быть чужим. Человеком, приехавшим со своими вещами и радостным предвкушением, что его тут будут ублажать и развлекать. В нашем случае – человеком, принесшим с собой смерть в первую июльскую ночь лета. Кажется, ночью я говорила с дядей Эриком? Нет, наверное, Грета сказала, что разговаривала с Эриком, Ингер и Наймой. С мамой. По словам сестры, папа сказал обо мне, что у него больше нет дочери. Что он не может на меня рассчитывать. И что у Греты с папой под конец были теплые отношения, они подолгу разговаривали. Я не стала ей сообщать, что, когда мы с ним созванивались, он часто спрашивал, почему Грета не отвечает на его сообщения и никогда не перезванивает. «Так позвони ей снова, у нее столько дел. Диса и Иван еще совсем маленькие, ей приходится крутиться. Ответит, когда у нее будет время». Да, согласился он, так я и сделаю, позвоню ей завтра.

И вот папы больше нет.

* * *

На белой кухне, в белом доме, Хелен и Пер собирают бутерброды для запланированной поездки на пляж. Не помню, будили ли мы ночью Эльсу, чтобы сообщить ей новость. Она спала в большом доме, а Эстрид, Матс и я – в гостевом домике. После завтрака я сижу во дворе, звоню Грете, дяде Эрику, дяде Ларсу, маме. Матс звонит в паромную компанию, переоформляет билеты, мы уезжаем сегодня поздно вечером. Проходя мимо, девочки всматриваются в мое лицо, обнимают меня, гладят по голове.

Разумеется, для наших друзей отпуск продолжается – если горе не затронуло тебя лично, всегда есть возможность найти утешение в собственной жизни, как бы ты ни сопереживал. Возможно, вспомнишь уход собственных родителей или кольнет беспокойство за их здоровье – но жизнь продолжается, все как обычно.

Сидя на бесконечно длинном песчаном пляже, глядя на солнечные блики и попивая кофе, я понимаю, что теперь лето резко поменяет курс. Теперь не до отдыха. Умер папа. И не успел он умереть, как я будто бы предаю его. Сама себе поражаюсь, когда говорю, сколько барахла придется вынести из родового гнезда, где он жил. Тот дом максимально далек от красивого белого домика с остекленной верандой на Готланде. Здесь все обустроено со вкусом и чувством стиля, цветут розы, нет ничего лишнего. Ничего нелепого, безумного, страшного. Я говорю, что в Молидене никто не наводил порядок с момента постройки. А возвели этот дом приемные родители дедушки на рубеже веков. Хозяйственные помещения забиты ненужными вещами, сараи и бывшая пекаренка почти развалились. Папа вечно планировал, как он все подправит и переделает. Но взяться за дело… Выделить время… В мастерской один хлам. Старый трактор, бензопила, ручная пила, канистра для бензина, молотилка, тележка, лодка, разобранный мопед, сломанная газонокосилка, проржавевшие велосипеды, цепи, механизмы, инструменты, шланги, покрышки, ржавые гвозди и шурупы, разложенные по жестяным коробкам, в каких в пятидесятые продавали кофе, дрова, обкаканная мышами мебель, финские сани в птичьем помете, рыболовные снасти, заплесневелые спасательные жилеты, бидоны – и многое другое.

Было ли это ожидаемо, поинтересовался Пер как врач. Да, я ожидала, я ожидала, что папино тело рано или поздно объявит бойкот, но в то же время существовала его невероятная жизнестойкость – лишних тридцать килограммов веса, постоянное курение, обильные возлияния, все менее подвижный образ жизни, диабет… Скорее, я боялась инсульта, того, что папу парализует, он лишится речи, не сможет обходиться без помощи. Я не ожидала, что он умрет. Прямо сейчас. Столько хаотичных воспоминаний: мама с папой на вилле, папин громкий голос на первом этаже, папа пьяный, папа, нарушающий правила – мчится со скоростью сто сорок километров в час при ограничении в девяносто. Я сижу рядом, он раздавлен очередной любовной драмой и не видит, что я тут же, на переднем сиденье. Стрелка спидометра стремится вверх, трасса Е4 в районе Доксты, и я не осмеливаюсь сказать ему, чтобы сбавил скорость. Меня трясет оттого, что он рискует нашими жизнями, что я с ним в машине и он рискует мной. Помню, как он помогал нам с ремонтом дома после того, как ушел с работы, которая всю жизнь столько для него значила, – продажа нержавеющей стали, все эти рассказы о коллегах, командировках, Уддехольм, Вермланд, вся обрабатывающая промышленность Норрланда, а потом Уддехольм купили «Братья Эдстранд». В придачу начались компьютеризация и рационализация, а лет папе тогда было уже немало. Ссоры с руководством, попытка самоубийства, Грета нашла его с ружьем, и папу положили в больницу. Снова. Долгие месяцы медикаментозного лечения привели к перевозбужденному состоянию, он непрерывно говорил, возможно, находился в этом состоянии все лето, когда помогал нам с домом, просто мы этого не понимали. Папа был перевозбужден и уничтожен кризисом на работе, тем летом с домом все шло наперекосяк, он предлагал собственные решения, сам смастерил полки и криво прибил их вдоль всех стен подвала, перекрасил оконные рамы, не соскребая старую краску и не шлифуя, так что уже к следующему лету краска снова облупилась. Он нанес битумную мастику на стены и потолок подвала с внутренней стороны, а я прочитала, что его надо наносить снаружи. Теперь стены сырых кладовок черные и блестящие, а если я пытаюсь что-то возразить, он фыркает и говорит: «Думаешь, я не знаю, как надо делать, я, черт возьми, в свое время отремонтировал целую виллу, думаешь, я ничего не умею, и вообще, запомни – надо научиться доверять людям, нельзя относиться ко всем с недоверием и свысока». Мы с Матсом привозим папе материалы, он готов хвататься за все, и почти все получается косо и некрасиво. Он в ужасном состоянии. Меня раздражает, что надо все время подавать кофе, еду, перекус, я мою посуду, убираюсь, стираю, выполняю мелкие поручения – все это безгранично, настолько безгранично, что я просто оставляю папу в нашем доме – пусть делает, что хочет. Зато вот взамен прогнившего балкончика папа строит очень красивый, не из строганой доски и вагонки, как я хотела, а в духе фасадов семидесятых, и получается ровно и достойно. Не то что пол в подвале, который, как он говорит, он может перезалить – и вот пол таким и остался, неровный, шероховатый, из другого бетона, ничего не замерено и не рассчитано, канализационную трубу пришлось откапывать. У нас не было денег, мы были благодарны за помощь, но я чувствовала себя черствой, неспособной ценить труд других. И при этом думала – пусть папа поживет у меня, пока у него кризис. Он напуган, обеспокоен. Я готовлю еду, стираю, застилаю постель, варю кофе, слежу за пепельницами, снова и снова слушаю его рассказы, Матс отвозит его на танцплощадки в Скансен, Мосебакке, Мэларсален, а потом забирает, пьяного, поздно вечером. Наверное, папе тоже есть за что меня поблагодарить?

Папины братья помогают своим детям, моим кузенам и кузинам. Все получается обстоятельно, надежно и красиво. А у папы кризис, папа не виноват. В результате я остаюсь с недоделанным ремонтом, и все у меня не так. Но я все равно продолжаю к нему обращаться. Посылаю чертежи лодочного сарая. Неужели я так остро ощущаю его потребность мне угодить? Чтобы я его похвалила? А получается вот что: «Папа, а ты не хочешь сначала снять старую краску и отшлифовать рамы? Нельзя же красить прямо так…»

Вдруг говорю Перу, что папа вел нездоровый образ жизни. Дядя отвечает, что в таком случае это лучшее, что с ним могло случиться. Я совершенно обескуражена – лучшее, что могло случиться? Я совсем не это имела в виду. Я хотела сказать, что папа был мятущейся душой. Длительное самоуничтожение курением, алкоголем, жирной пищей – и все тайком. С нами он всегда клал себе маленькие порции, шутил над аппетитом Матса, а по утрам я находила следы его ночных перекусов – бутерброды, сыр, толстый слой масла. Когда алкоголь выходит из организма, страшно хочется есть, я помню это чувство голода по юношеским вечеринкам. А может, он просто был рад отпустить ситуацию, перестать себя контролировать, есть сколько влезет… И еще, например, за утренним кофе он отщипывал маленькие кусочки хлеба – десять кусочков вместо двух нормальных бутербродов с сыром. Но он так боялся смерти. Не мог ходить на похороны друзей. Как часто я видела испуг на его лице, когда папа говорил: «Представляешь, ему было всего шестьдесят восемь, и обнаружили рак. Представляешь, всего… и так быстро сгорел». Он знал, но нам ничего не говорил… Как папа старался! Пытался сбросить вес, бросить курить, больше двигаться. Он не хотел умирать. Но надолго его не хватало. Ни в том, что касалось снижения веса, ни в отказе от курения, ни в прогулках, ни в попытках бросить пить. Хотя он старался. Обращался за помощью к врачам. Проходил курсы лечения. У него были дом, участок, посадки, трактор, он вел курсы ПДД для пенсионеров. И кружок «Вспомним пятидесятые». Перестал говорить, что продаст Молиден и переедет в квартиру. У него были грандиозные планы. Он трудился не покладая рук, чтобы сад выглядел прекрасным, когда мы приедем в июле.

Не помню, кто приехал раньше, я или сестра. Я обожаю Молиден. Для меня это прежде всего бабушкин дом. Хотя выкупил его дедушка – у своих приемных родителей, еще в тридцатые. Главное здание сгорело дотла в апреле 1946-го. Нынешний дом построен по другим чертежам. Он получился по-настоящему добротным и уютным. Большая прихожая, ванная, бывший кабинет, впоследствии комната с телевизором, а со временем и папина спальня. Вместительная кухня с прохладной кладовкой, рядом гостиная с камином – кажется, мы называли ее залой, или большой комнатой? Шкафы и комоды. На втором этаже тоже просторно, ванная, три спальни, огромная общая комната и гардеробная, какие теперь есть во всех модных квартирах. В 1978 году мой дядя Гуннар выкупил имение с гарантией того, что бабушка с дедушкой смогут там жить, сколько захотят. Он остался с родителями. Боже мой, ему было всего двадцать восемь, когда он отреставрировал дом с помощью старших братьев и отца, который прекрасно работал по дереву. Дедушка сделал табуретки и сундуки для нас всех, много столярничал в подвале, а кукольный домик, который он смастерил, – просто маленький шедевр: на колесиках, двухэтажный, внутренние стены в форме креста, чтобы к каждой комнате можно было подобраться. Поскольку дом на колесах, его можно поворачивать – обычно проблема с такими кукольными домами в задней стенке, мешающей играть. А еще дед построил конюшню для моей пластмассовой лошадки. Мне ее подарили, когда я училась во втором классе. Это была невероятно красивая конюшня из фанеры. Там тебе и стойло, и крыша, и крючки. Дедушка все делал на совесть. Сделал даже маленький диванчик для моей комнаты. Он до сих пор стоит у нас в гараже в ожидании лучшего места.

Над дедушкой оформили опеку и привезли его сюда, в усадьбу, если не ошибаюсь, в 1909 году. Ему было девять месяцев. Он оказался единственным ребенком, которого отдали в приемную семью, остальные остались с мамой в Стокгольме. Он очень хотел встретиться с ней, с братьями и сестрами, писал письма. Снова и снова просил их приехать его навестить. Учитель в школе злой, дедушка рассказывал об этом в письме. Здесь, в Онгерманланде, у него четверо неродных старших братьев и сестер, на фотографиях они все такие красивые. Не знаю, приезжала ли к нему мама хоть раз. Такой долгий путь из Стокгольма в Молиден. Он стал своим, местным, пустил корни, активно участвовал в общественной жизни, состоял в спортивном объединении и обществе трезвости. Возможно, дома в Стокгольме трезвостью и не пахло, его папаша ходил в море, а дедушка стал сапожником, примерным хуторянином и пасечником – даже приз за свой мед получил. У него были фруктовые деревья в пятой зоне – они держали корову, поросенка, кур (но ими занималась бабушка), выращивали картошку, овощи, ягоды, зерно, а потом он выучился в Стокгольме на полицейского. Его мать тогда еще была жива, но он не стал ее разыскивать. Дедушка работал полицейским, сидел в детском комитете вместе со священником. На дедовых похоронах народ вспоминал, что он был слишком добрым, ему было тяжело взыскивать долги с тех, кто не платил налоги. Он часто бывал мрачен, думаю, страдал от повторяющихся депрессий – «дедушка отдыхает в кабинете». Он обожал Митси, ньюфаундленда, и когда мы детьми приезжали в гости, он говорил: «Митси вас уже заждалась, ребятки». Когда наш автомобиль съезжал с холма и ехал по коротенькой березовой аллее, Митси всегда начинала махать хвостом так, что все ее тело ходило ходуном, а стоило открыть дверь, как ее голова оказывалась у кого-нибудь из нас на коленях, и мы чесали ее за ушами.

И все-таки это бабушкин дом. Когда-то бабушка приехала на один из соседних хуторов, у моста через Моэльвен, ближе к деревне. Она приехала к деду-кузнецу и тете Кристине. Ей было девять или, может, десять, у нее был туберкулез тазобедренного сустава, а ее мама только что умерла. Отец Франц отправил ее к родне, дома дети умирали один за другим, а теперь и жена Анна. В каком он, должно быть, пребывал отчаянии в десятые – двадцатые годы – бесконечные похороны. Поговаривали, что хутор, которым он так гордился и который ему удалось купить благодаря дополнительному заработку – он организовал паромную переправу между лесопилкой Норрбюшер и Хёрнефорсом, – не был обработан после туберкулезных больных. Жена Франца, Анна, родила пятнадцать детей. Трудно себе представить такую жизнь. Вечно беременная или кормящая – и столько малышей, о которых нужно заботиться. Из всех детей до старости дожило трое. Бабушка и ее братья Отто и Бертиль. В Вестманланде и Емтлан-де. Сестра Сигрид и брат Улле, приехавшие с бабушкой в Молиден, умерли молодыми. А папа Франц умер, когда бабушке не исполнилось и двенадцати.

Наверное, неудивительно, что двое обиженных судьбой детей с соседних хуторов подружились, а впоследствии и поженились? При этом оба оказались способными в учебе. Книги из клуба. Местная газета, которую бабушка всегда читала от корки до корки, до самых последних дней. В детстве я ее боялась. Вечно занятая, не такая веселая и стремительная как мамина мама – та любила играть, наряжаться, красиво накрывать на стол, показывать фокусы. А папина мама все время работала. Готовила, пекла, мыла посуду, занималась садом, плюс ко всему кто-то постоянно заходил на кофе. Мы с двоюродными братьями и сестрами были предоставлены сами себе, пребывая в основном на улице или на втором этаже, в общей комнате. С бабушкой мы сблизились, только когда я уже училась в седьмом классе и мне сделали операцию по удлинению ноги. Бабушка сама всю жизнь хромала, а теперь катала меня на финских санях – ведь нога у меня была в гипсе. Как она гоняла! Полозья легко скользили по блестящему упругому снегу. Ей было семьдесят три. Она варила мне карамель… Да, точно, готовила бобы, булочки со сливками и карамель. Это была такая традиция на февральских каникулах. После той операции у нас с бабушкой возникла особая связь.

А вот и Анита, с которой папа встречался тогда, в восьмидесятые, после развода с мамой и после расставания с Пирко. Мы разговариваем с ней по телефону после папиных похорон. «Свен был таким добрым, нам было так хорошо вместе, я его так любила», – говорит она и рассказывает, как ехала с нами на машине на похороны Гуннара в 1986-м. Мне тогда было четырнадцать. Она вспоминает, как я вбежала на кухню, обняла бабушку и тут же сообщила, что влюблена без памяти. Я такого не помню. Но Анита была очень тронута тем, что мы с бабушкой так близки. Я вспоминаю то время как странный период. Да, я была по-настоящему влюблена, первая влюбленность – а тут вдруг похороны, точнее, поминки по Гуннару, утонувшему в апреле в реке. Его тело так и не нашли. Предполагают, что его новая, молодая собака Бонни выбежала на лед и угодила в полынью, а Гуннар бросился за ней, побежал спасать и тоже ушел под лед. Представляю себе, каким кошмаром это было для бабушки и дедушки. После стольких потерь в жизни. А тут я – такая непосредственная, искренняя, влюбленная. На поминках я еле сдерживалась – это было такое горе и такое счастье одновременно, что просто невозможно.

* * *

Начать надо с кухни. Дядя Эрик и соседка Найма успели многое убрать еще в первый вечер, когда обнаружили папу мертвым, но потом Эрик занялся заменой унитаза на первом этаже. На кухне беспорядок и грязь. Не знаю, но мне кажется, дяде Эрику тяжело видеть дом своего детства таким запущенным. У них с Ингой дома все на своих местах. Они не педанты – просто поддерживают порядок, вовремя все ремонтируют и разбирают.

У меня папино решение переехать на старости в Молиден вызвало двоякие чувства. Он вышел на пенсию на несколько лет раньше обычного пенсионного возраста. Выбил себе какое-то пособие через центр занятости. В бабушкином доме всегда царил покой. Это не было идиллией. Но никогда не возникало хаоса – по крайней мере, на моих глазах, пока я росла. Никаких крепких напитков, только слабоалкогольное пиво, вода с сиропом, малиновый лимонад, брусничный морс, молоко. Мамино заключение – в Молидене вечно объедаешься, потому что за едой там пьют газировку, я к такому не привыкла. Ящик с бутылками в подвале. Даже когда бабушке было под девяносто, дом не выглядел запущенным. А вот когда папа перебрался туда со своим скарбом… все смешалось. На втором этаже он расставил свою мебель. Бывшая спальня бабушки и дедушки – маленькая комнатушка – превратилась в склад старых компьютеров, коробок, пластиковых мешков с одеждой. Но хуже всего – курение и алкоголь. Во мне вечно все протестует, когда дом наполняется никотином, смолой. Сразу после бабушкиной смерти образовался беспорядок. Повсюду грязь. Неглаженое постельное белье кое-как запихнуто в комод. Кругом пепельницы, окурки. Кипы бумаг и газет, инструменты. Жир, банки с краской. Абсолютно на всех вещах слой чего-то темного и липкого. Не успеешь оглянуться, а папа уже вымыл посуду. Но когда я в следующий раз накрываю на стол, то обнаруживаю присохшие кусочки яйца на тарелках и приборах. У Матса быстро вошло в привычку мыть посуду, прежде чем мы сядем здесь за стол – и желательно так, чтобы папа не видел. Мой муж обычно достает роскошные бокалы и тарелки из шкафчика, а приборы – из ящика, полного хлебных крошек, и тщательно все промывает горячей водой.

Я рада, что Молиден сохранился, рада, что дети знают это место, и все-таки я испытываю грусть всякий раз, когда приезжаю сюда. Разбитая посуда, неряшливость, липкий холодильник, в шкафчиках все разложено по-другому, другая мебель. Так и должно быть. Но в течение долгих лет папиного отсутствия, пока он был занят работой и личной жизнью, у нас с бабушкой установилась особая связь. В этом доме. Я готовила, убирала, перебинтовывала ее страшные раны на ногах, стирала и гладила. В доме всегда царил мягкий, уютный аромат.

Матс начинает с холодильника. В ящиках для овощей – какая-то вонючая жижа. А еще пепел – мы вытряхнули все пепельницы, но табачный запах так и не исчез. В горле першит. В шкафчике под мойкой к огрызку коврика из пробки и пластика тоже приклеился пепел – видимо, папе было тяжело наклоняться над мусорным ведром, а к запаху он привык. Грязные простыни, резкий запах мочи. Пятна от красного вина. Очистить холодильник. Отмыть его. Но все равно остаются следы.

* * *

Мы с Гретой организуем похороны – идем в бюро ритуальных услуг здесь, в Эрншёльдсвике. Решаем, какой заказать гроб, какие выбрать цветы. Выбираем стих для некролога в газетах. Так, чтобы все это подошло именно папе. Объявления надо напечатать и в местной газете, и в «Сундсвалльс Тиднинг». Мы обе хотим сделать все как надо. Похоронить папу красиво. Устроить ему достойное прощание. Прислушиваемся друг к другу – как тебе кажется? Так будет правильно? Папе бы это понравилось? Финансовые решения в этом деле – самые сложные. Насколько дорогим должен быть гроб? Какого размера венок? Для газет решили выбрать строки из Стига Дагермана. О том, что умереть – все равно что спуститься с ветки на землю. Папина жизнь была хрупкой, гнущейся на ветру веткой. Возможно, большинству из нас уготовано именно такое существование. Нас треплет и качает. А потом мы, медленно кружась, опускаемся на твердую землю. Далее – встреча со священником, Биргиттой. Она знала папу. Желание продлить это мгновение, задержаться в нем, вспомнить папу, закрепить папу в жизни. В моей жизни. Что я должна рассказать о папе? Ох уж эта спешка. С похоронами нельзя тянуть бесконечно. Кофе в приходском здании после церемонии – сколько будет народу и чем мы будем их угощать?

Мы с Гретой удивляемся, почему папины проблемы с сердцем не лечили вовремя. Почему не сделали операцию? Может, все из-за курения? Или из-за лишнего веса? Возможно, операцию нельзя было назначать, пока он не бросит курить? Он так шумно дышал в последние годы.

Друг Греты Адам помогает наводить порядок в Молидене. Он несколько лет серьезно болел, прошел через рак и пересадку печени. Теперь чувствует себя лучше, но еще слаб, страдает от скачков температуры и болей в животе. Грета познакомилась с Адамом после расставания с отцом своих детей, Андреасом. Адам тогда лежал в больнице, проходил лечение – и у них завязался виртуальный роман. Они вместе сочиняют музыку, играют в группе, Грета поет, у них бурные отношения. Они то расстаются, то снова сходятся. Иногда я не успеваю следить за развитием событий, но точно знаю, что такие отношения полностью поглощают, засасывают человека. Вся жизнь зависит от того, в какой фазе они находятся на данный момент. Это весьма напряженная ситуация, которая к тому же усугубляется постоянным присутствием болезни. Адама часто увозят на скорой, Грета сидит с ним в больнице. В то же время Грете ставят СДВГ, она страдает от выгорания. Тяжелые, неспокойные годы. В те годы я работаю, сколько могу, путешествую, перебегаю от проекта к проекту. Прихожу домой, зная, как дети по мне скучали, и каждый раз жалею, что не провожу с ними больше времени.

В эти июльские дни в Молидене я встаю в восемь, а засыпаю в час ночи. Целый день мы наводим чистоту, стираем, разбираем вещи – Грета с Адамом, мы с Матсом. Девочки и их двоюродные брат и сестра, Иван и Диса, мечтают заняться чем-нибудь интересным – все-таки у них каникулы. Я готовлю еду, мою посуду. Кормить приходится целую команду – нас восемь человек – и не один раз в день. А перекусы! Только все уберешь и протрешь стол, как тут же кто-нибудь приходит перехватить что-то на ходу, достает масло и сыр из холодильника, режет хлеб, ставит варить кофе. Мытье посуды растягивается на весь день. Здесь нет посудомоечной машины. Перемываю посуду и аккуратно расставляю ее в шкафчики после каждого приема пищи. Остальные убирают, моют и трут в других местах. Мы пытаемся раздобыть газонокосилку в более или менее рабочем состоянии. Нет никакого уплотнения. Хватит щупать. Ты хоронишь папу. Мы должны достойно похоронить отца. Как я со всем этим справлюсь, если окажется, что я больна?

Нет – не могу об этом писать. Как мы убирали и убирали. Наверное, этот липкий налет на всем – из-за никотина. Мы драим кухонный диван и стол. В несколько приемов. Грязь медленно сдается под натиском сильных моющих средств с резким запахом. Моем шкафчики изнутри и снаружи. Тоже не за один подход, грязь прочно въелась. Жир от приготовления пищи. Затем переходим к плите, духовке, конфоркам, кастрюлям.

Пока остальные ездили за покупками, я обнаружила коробочки с рождественскими сладостями. Самодельные шоколадные конфеты, домашние шарики из марципана. Последнее Рождество. Он не смог к нам приехать – чувствовал себя неважно и побоялся долгой поездки на автобусе. Это было Рождество 2015 года. Я испытала и облегчение, и беспокойство, но несколько раз повторила, что мы его ждем. В декабре я много работала, но на Рождество мы должны были собраться дома большой компанией: сестра Матса с семьей, свекор со свекровью, мама, моя сестра с семьей. Как мне теперь стыдно за тот стыд по поводу папиного недержания и какое облегчение я испытала оттого, что он не приедет. Запах мочи. Такой едкий, что рядом просто невозможно находиться. Следы на диване, который я тайком обкладывала полотенцами, накидывая сверху покрывало. Как же он старался тут, в Молидене, готовил сладости, пек овсяное печенье. Из глаз течет, это слезы, я всхлипываю. Больше всего я плачу оттого, что столько сладостей осталось. Сколько труда – и все эти шоколадные конфеты так и лежат в коробке. В июле. Он их так и берёг.

* * *

В июле – незадолго до папиных похорон и, возможно, перед первой поездкой в Молиден после его смерти, я встретилась со старыми подругами, с которыми когда-то была очень близка. Эллен ненадолго приехала в Стокгольм, вообще она живет в Америке, а с Софи мы как раз только что возобновили общение. Мы сидели на террасе в «Ривале», на площади Мариаторгет в Стокгольме. Обсуждали нашу общую подругу Лизу, которая живет в Германии. Год назад у нее диагностировали агрессивный рак груди. Ее младшему сыну, кажется, было всего полгода? Я вдруг вспомнила, как мамы Эллен и Лизы придерживались здорового питания, вообще вели исключительно здоровый образ жизни, выписывали журнал «Здоровье», дома у них подавали овощи, пророщенные зерна, цельнозерновой хлеб, травяной чай. И вот Лизу в самом цвете лет подкосила болезнь. Нет никаких гарантий. «Она прошла курс лечения – тяжелый, но, кажется, успешный», – говорит Эллен. Надо бы позвонить Лизе, обязательно, но только после того, как похороню папу.

Мы с Софи раньше говорили о старении и о том, насколько молодыми себя чувствуем. Все эти унизительные представления о стареющих женщинах, которые десятилетиями держали нас в напряжении… Почему никто не говорит, что наши сорок плюс – это не так уж и плохо? Еще есть силы, уже есть немного мудрости и немного опыта, дети не требуют постоянного внимания и помощи, родители стареют, но пока еще в ясном уме и сносной физической форме, да и страшненькой ты в сорок лет автоматически не становишься… Я редко думаю о серьезных болезнях. Мы с Лизой познакомились в четвертом, когда наши два класса объединили. Потом, после развода родителей, мы с мамой и Гретой переехали в съемную квартиру в районе Аллиеро и оказались с Лизой практически соседями. Только Лизина семья жила в одной из огромных вилл ближе к центру города. А еще у них была дача на море. В девятом классе я ездила туда на велосипеде, тридцать километров, а вечером столько же обратно. Когда в средней школе я ездила на велосипеде на конюшни, то засекала время, потому что скучно было кататься одной и той же дорогой. Я проверяла, смогу ли на этот раз побить собственный рекорд на пути туда или обратно, и постоянно наращивала темп. До конюшни было семь километров, интенсивное движение, много подъемов и спусков. Жми педали, ускоряйся, ты сможешь!

Мы с Лизой рисовали, вязали, шили и пекли булочки. Ходили на дискотеку для средних классов, влюбились в двух друзей, которые занимались уличными танцами в районе Сёдермальм – на другом конце города. Лиза играла на виолончели, танцевала джаз и пела. Пекла шоколадные маффины и ванильное печенье. Вся их семья поглядывала в сторону Америки. В средних, а затем и в старших классах мы с Лизой и Мией были маленькой компанией – иногда ходили втроем, иногда по двое, в разных комбинациях.

А теперь Лиза тяжело больна. Насколько велика вероятность, что я тоже? Две бывшие одноклассницы, которым нет и сорока пяти? Можешь выдохнуть. Уплотнение, которое ты нащупала, – это что-то другое.

* * *

Снимите, пожалуйста, футболку – давайте посмотрим, вытяните руки в стороны – да, вот оно. Доктор Моника Хедман кивает. Я запоминаю ее имя. Облегчение оттого, что попала к врачу-женщине – доктор Моника уже на пенсии и принимает в поликлинике всего раз в неделю. На самом деле она работает только с пациентками старше семидесяти пяти. Но почему она не может сказать, что ничего не чувствует? Что я все придумала.

Сначала мы поговорили о папе. О его внезапном уходе. «Это хуже всего, – говорит она, – скоропостижная смерть, когда не успеваешь попрощаться». Я не плачу, просто объясняю, что у меня не было времени заниматься своей грудью, я так много работала, поездки в Англию были запланированы заранее… а потом умер папа. Обширный инфаркт. Моника кивает. Она сидит за компьютером, но постоянно удерживает меня взглядом – не отпускает. Разве я падаю? Она говорит, что надо как можно скорее пройти маммографию. «Обычно женщины записываются сами, но я сделаю это за вас прямо сейчас. Запишу вас в Центр груди, это напротив магазина маскарадных костюмов, знаете? На Дроттниггатан».

Нет, не знаю. Никогда не интересовалась маскарадными костюмами. В голове проносится забавная картинка – доктор Моника в магазине карнавальных масок. Я слышу длинные гудки, но Центр груди уже закрылся. Летом они не работают по пятницам, а сегодня четверг, уже пятый час вечера. Она снова ловит мой взгляд. «Скажите, что согласны на любое время, а если у них полная запись, пусть возьмут ваш номер и перезвонят, если кто-то откажется. Звоните прямо в понедельник. Выпрашивайте талончик».

Потом она говорит, что слушала меня по радио и читала обо мне в последнем выпуске журнала «Мы» – о том, как мне грустно расставаться с Май. Я удивлена тем, что она меня узнала. Оказывается, мы почти соседи, живем в соседних кварталах. «Когда утром пробки, я обычно сокращаю путь через Норрбю, – говорит она. – Это может быть киста. Но надо проверить». Она объясняет, что написано в направлении, отдает его мне, говорит, чтобы я прочитала. Ее маме как-то дали направление и ничего не рассказали. «Я никогда не пишу то, чего не говорила пациентке», – говорит Моника. Она спрашивает, что заставило меня обратиться к врачу. Ей всегда интересно, почему пациенты в конце концов все-таки решаются прийти. Я отвечаю, что нащупала отчетливое уплотнение под мышкой, но, по-моему, умалчиваю о том, что Матс просто набрал номер и мне пришлось записаться не только на маммографию, но и в поликлинику. Сначала я позвонила в другую поликлинику. Там мне ответили, что уплотнение может оказаться чем угодно и ничего срочного тут нет. А здесь, в поликлинике Ханден, медсестра отнеслась ко мне внимательно. Более того, она сказала: я запишу вас к очень опытному врачу, к женщине. Вы ведь хотите попасть к доктору-женщине? О, спасибо, отвечаю я, а положив трубку, кажется, плачу.

В конце приема доктор Моника говорит, чтобы на выходных я делала вот так. Она машет руками, словно закидывая что-то через голову назад, за спину. Она несколько раз повторяет этот жест, и я покорно повторяю за ней. Мы проделываем это вместе, стоя друг напротив друга и энергично вытягивая руки. Затем она говорит: «А в понедельник в восемь утра вы позвоните в Центр груди».

Я вижу страх в ее глазах.

* * *

В Южной больнице кабинет маммографии по пятницам работает. Надо заставить себя позвонить. Как бы ни было страшно. Сколько раз доктор Моника внушала мне, что я обязательно должна записаться на маммографию? Я звоню. Медсестра берет трубку. Сердце колотится как сумасшедшее. У меня направление в Центр груди, но они по пятницам закрыты… Она перебивает меня. «Но в понедельник ведь они откроются». Я понимаю, но моя врач сказала, что мне надо во что бы то ни стало записаться… «У нас полная запись. Тут вообще очередь, много неотложных случаев, люди подолгу ждут. С чего вы взяли, что здесь будет быстрее? Что вас тут запишут?» Я пытаюсь объяснить, что доктор определенно нащупала в моей груди новообразование. И что в прошлом годуя пропустила маммографическое обследование. А может, лучше просто повесить трубку. Слез нет. Сердце тяжело стучит в груди. Вдруг записаться на понедельник тоже не получится? Как быстро распространяется опухоль. Растет.

Суббота. Мы с Эстрид идем в Скансен. Эльса уехала на выходные к подруге на остров Блидё. Приходится просто ждать… Эстрид все время рядом. Мы покупаем мороженое в киоске, украшенном иллюстрациями Ландстрёма, слушаем живой оркестр, смотрим на волков, рысей и тюленей. Вдруг перед нами возникают две женщины в возрасте – они останавливаются, мы останавливаемся, смотрим друг на друга и молчим. «Я вас знаю», – нарушаю я наконец тишину. И тут же слышу в ответ: «А я вас». Это доктор Моника Хедман с подругой. Здесь. В Скансене. «Вы знаете, что надо сделать в понедельник, – говорит она. – Выпрашивайте любое время. Вдруг кто-то откажется от записи. Все будет хорошо. Вас запишут. А я оформлю более вразумительное направление, чтобы они сразу все поняли».

Почему доктор Моника так настаивает, чтобы меня записали как можно скорее? Что такое она знает и не говорит?

* * *

Воскресенье на островке Ноттарё. Еще один песчаный пляж. Совсем рядом с островами Олё и Утё. Мелкий мягкий песок. Высокое небо, прозрачный воздух. По ощущениям – градусов восемнадцать, от силы девятнадцать. Вода такая холодная, что сразу ноги сводит – градусов четырнадцать или около того? Максимум шестнадцать. Я мерзну. Непрерывно думаю об опухоли. О смерти. Как сохранить спокойствие в последние дни летнего отпуска. Эстрид так грустит о том, что скоро отдыху конец. Конец лету, которое не получилось. Дождь в Англии. Раздражение и стресс. Смерть дедушки. Мое уплотнение в груди. Я должна стараться ради них. Купаться, есть мороженое, смотреть фильмы, устроившись на диване. Не плакать. Не ежиться. Не сводить все свое существование к этому новообразованию в правой груди. Которое болит. Злокачественные опухоли ведь не болят. Доктор Моника сказала, что можно прощупать, подвижно уплотнение или нет. Ей не пришлось долго щупать, чтобы обнаружить узелок. Она просто сказала – да, вот он. Огромный. В моей маленькой груди. Как можно быть такой идиоткой? Просто больной на всю голову. Эстрид плавает. Не сводя с меня глаз. Эльса осталась у подруги. Возможно, это просто киста. То лето на острове Утё. Внезапная новость о том, что у мамы рак, мы об этом совсем не говорили. Матс пытался меня успокоить, уверяя, что я накручиваю себя. Потом, стоя у телефона-автомата, я узнала, что у нее большая опухоль и ее тут же записали к хирургу. Как я тогда волновалась, как было страшно. Но мне ведь всего сорок четыре, а маме было пятьдесят восемь. Отсюда, с Ноттарё, мне почти виден островок, где мы купались каждый день в удивительно теплой воде. Я тогда училась на психолога и к тому моменту уже встретила Матса. Была взрослой. Двадцать пять лет. А мои девочки – еще дети. Эстрид только исполнилось десять. Эльсе – двенадцать. Я жую взятые с собой бутерброды, каждый кусочек разбухает во рту. Я жую, глотаю. Эстрид жалуется, что мороженое с печеньем «Орео» оказалось не таким вкусным, как она думала.

* * *

Мягкий норботтенский диалект в трубке. Да, можем записать вас на маммографию на двадцать третье августа. Папин день рождения. Ему должно было исполниться семьдесят семь. Это так нескоро, шепчу я. Доктор сказала, что мне надо во что бы то ни стало записаться на ближайшее время, может, есть какой-то резерв… Я звонила в больницу, но они…

Тишина. Я перевожу дух. «Можете прийти завтра к открытию? Без четверти восемь?»

Серая футболка. Специально для визитов к врачу. Легко снимается. Никаких блузок и рубашек со сложными застежками, никаких облегающих топов, прилипающих к телу. «Всегда носи чистые трусики, вдруг попадешь в больницу». Одна из читательниц трилогии про Май рассказывала, что это единственный мамин совет, который она запомнила на всю жизнь. Всегда носи чистые трусики на случай, если попадешь в больницу.

Тихое помещение. Стены в зеленых тонах. На столике журналы. Кулер с водой. Приглушенный свет. Утренний покой. Мимо проходят медсестры, возможно, врачи. Неужели среди них одни женщины? Это обнадеживает.

То, что такими вещами занимаются женщины, профессионалы.

Матс сидит рядом. Мы молчим, хотя обычно обсуждаем все на свете. Наверное, он думает – почему, черт возьми, ты не пошла к врачу еще в мае? То есть как минимум я об этом думаю. Непрерывно. А еще – о том, что время невозможно повернуть вспять. Уже август. Июль прошел в папином доме. В доме, где жили бабушка с дедушкой. Похороны. Теперь я знаю, каково это – устраивать похороны. Знаю, что смерть родителя порождает вселенское чувство покинутости. Оно никак не связано с реальностью и повседневной жизнью, оно просто швыряет тебя в объятия одиночества. На самом деле я никогда не писала об отце. В июле тяжелые воспоминания схлестнулись со светлыми. Появилось злое желание написать обо всем. А после похорон… Как светлый луч. И что это даст? Стоя у гроба, я шепчу, что пришли почти все. Или прислали цветы, открытки с соболезнованиями. Буссе и Оке, Эллинор, Йоран, кто-то из общества помощи пенсионерам, братья Ларс и Эрик, племянница Анна-Карин, сноха Инга, двоюродные и троюродные братья и сестры, соседи, друзья, Бенгт и Моника. Найма, Ингер и Ларс. Анна и Свен-Эрик. Все те, кто ценил телефонные разговоры и беседы за чашечкой кофе. Мы с сестрой Гретой взяли на себя все организационные вопросы. И Матс тоже. Мы выбрали музыку. Дяде Ларсу очень понравилась музыка на похоронах. «Один лишь день» Фредди Вадлинга, «Мечты Дэнни» Ларса Гуллина, «Бандура» Яна Юханссона. Папа обожал Россию. Санкт-Петербург. Есть, конечно, и другие истории. Но иногда свет побеждает тьму. После всех бесчинств темных сил. Обязательно нужен свет. Легкость. Радость.

Алкоголь черт знает что творит с людьми. Пустые бокалы в подвале. Пятна от вина. Чеки из алкомаркета. Нет, не буду нападать. Что это вообще – крайняя форма отрицания, что ли?

Последний разговор. Папин последний разговор случился с моей мамой. Его бывшей женой. Любовью всей его жизни. Они развелись тридцать пять лет назад. Мама рассказала о поездке в Англию. О старичке из Девона, который бесплатно водит экскурсии по зданию Национального фонда – такой говорливый. Болтал с мамой, с нами. Шутил, заливался соловьем, мама шутила в ответ. Его молодой коллега нетерпеливо мялся сзади, пытаясь вставить хотя бы словечко. Когда старичок узнал, что мы из Швеции, он начал внимательно нас разглядывать, особенно маму. Потом нахмурил свои кустистые брови и спросил, почему мы высадили всех страшных викингов у них в Англии, а красивых оставили себе. Над этим рассказом папа смеется до слез, после чего сообщает, что у шотландцев ужасно плохие зубы. Говорит, наш дальний родственник, живущий в Шотландии, объяснял, что дело не только в деньгах – просто зубы их не так уж заботят. У папы остался еще один испорченный зуб, который обойдется ему в семь тысяч крон. А тут еще старый трактор загорелся. Папа – сто с лишним килограммов – бросился вверх по склону, к дому, за огнетушителем. После операции на тазобедренном суставе, с обструкцией дыхательных путей. А еще мы говорили о растениях. Это постоянная тема, мы обсуждали ее всю весну. Тут мы похожи. Мне знакомы эти радость и мука. Когда сажаешь семена. Пересаживаешь, и вдруг все разрастается. Нужны горшки побольше, много земли. Постепенно переносишь растения на улицу.

С этими растениями целая куча возни. Так говорят и соседка Найма, и брат Эрик. Может быть, так и есть. Наверное, после разговора с мамой папа еще немного повозился со своими бархатцами и перчиками чили. А потом запер дверь веранды, оставив снаружи светлую июньскую ночь.

* * *

Мама также рассказывает, что они говорили о муже ее двоюродной сестры, который умер совсем недавно. Папа общался с ним в том числе по работе, а мама хорошо знала его с юности. Я тоже его встречала. Они праздновали с нами Рождество у бабушки, когда мы с сестрой были маленькие, а бабушка жила в просторной квартире и сдавала две комнаты студенткам медицинского колледжа. Они всегда были такие веселые, Керстин и Лаге. И очень компанейские. Мы, остальные, по-моему, не очень им подходили. Ну, за исключением бабушки. И вот теперь папа с мамой обсуждали похороны Лаге и деменцию Керстин, и папа еще сказал: «Да, наше поколение следующее на очереди».

А потом он произнес: «Береги себя, Бритт-Мари». И повесил трубку.

* * *

И вот Ингер его нашла. Приехала проверить пчел в дальних ульях – а сама она живет в Бакке. Свен всегда выходит на веранду, когда я сворачиваю во двор, говорит она. А в ту пятницу не вышел. В первую июльскую пятницу. Тогда она заглянула в окно и увидела его. На полу в гостиной. Она вызвала скорую, позвала Найму, у которой есть ключ, позвонила Эрику, Грете. До меня они дозвониться не смогли, абонент не отвечал.

А я сидела на Готланде. На каменной лестнице, с бокалом розового вина. Хотя когда он умер – как предполагают, это случилось в пятницу вечером, около десяти часов вечера, – у меня случился приступ мигрени. А на следующий день мы с Юнасом гуляли по острову, смотрели раукары. Мне вдруг вспомнился наш с папой первый совместный отпуск после того, как он развелся с мамой. Мне было двенадцать, мы жили в кемпингах на Готланде. Катались на велосипедах. Я приехала туда в первый раз. Лучше всего мне запомнился Сундерсанд. Мы ехали на Форё из солнечной Тофты, где мы намотали сорок-пятьдесят километров в мягком вечернем свете. Было солнечно, тепло. На Форё погода испортилась.

Ветер поднялся почти штормовой. Нам пришлось вести велосипеды через пастбища, и есть фотография, где я в ярко-синей спортивной куртке и шортах, а по дороге нам встретились готландские пони. Ехать на велосипеде против ветра было слишком тяжело. В кемпинге Сундерсанда нас поселили рядом с компанией подростков. Наверное, я выглядела старше своих лет. Только окончила шестой класс. На мне одежда пастельных тонов и пластиковые клипсы, я пользуюсь гигиенической помадой, из-за которой губы становятся белесыми и липкими. Всякий раз, когда я иду к зданию, где можно помыть посуду, принять душ и сходить в туалет, мне страшно. Прохожу мимо их палатки. Они кричат мне вслед. Папа приготовил яичницу с беконом на походной керосиновой плитке. Очень вкусно. Стыдно ли мне за папу? Вероятно. Зимой мне исполнится тринадцать. А он разговаривает с парнями. Они продолжают меня звать: «Как тебя зовут? Иди к нам. Не стесняйся, мы просто хотим поболтать! Ты откуда приехала? Нравится мыть посуду? Хорошо получается?» Их смех преследует меня до самой палатки, где папа закончил возиться с плиткой.

На следующий день льет проливной дождь, палатка промокает насквозь, мы собираем вещи, едем домой. Осенью я пойду в седьмой класс, и мне предстоит операция по удлинению ноги в университетской больнице Упсалы. Придется погрузиться в странное, мучительное состояние болезни на целый год, но я еще об этом не знаю. Пока у меня мои обычные, родные ноги, правда, все время приходится учитывать, что одна из них почти на пять сантиметров короче другой.

* * *

У медсестры в кабинете маммографии цветущий вид. Загорелая блондинка, вьющиеся волосы собраны в хвост. Она задает вопросы, просит сообщить паспортные данные, когда в последний раз проходила обследование, в какой груди уплотнение. А, да, вот оно, говорит она, когда я стою раздетая. Неужели так заметно? Само обследование: груди сжимаются вместе, кожа натягивается, все это засовывается в аппарат; я совсем похудела, сжимать практически нечего. Процедура болезненная, но недолгая, медсестра не выглядит напуганной, если бы там были признаки распространившегося рака, вряд ли у нее был бы такой беззаботный вид? Следующая маммография – через два года, говорит она, пока я надеваю лифчик и футболку, но, поскольку вы пропустили, на будущий год вам снова пришлют приглашение. Ну вот, она считает, что я спокойно могу проходить обычный плановый скрининг, я не умру, наверное, она считает, что это киста. А она вообще взглянула на снимки?

* * *

Ожидание. Наступает время ожидания. Снова комната в мягких зеленых тонах. Листаю журнал, даже не понимая, что там написано. Доктор посмотрит снимки и решит, нужно ли дополнительное обследование. Биопсия. Или они уже все знают? Я не помню. Неразговорчивый доктор и медсестра с северным диалектом. Сначала УЗИ. Такое непохожее на предыдущее. Видеть своего ребенка на экране, маленькое сердечко, слышать звук, как будто мчатся галопом лошади. Предвкушение, счастье, слезы. А теперь я инстинктивно отворачиваю лицо от экрана. Мне не больно, но ужасно неприятно, когда она прижимает свой инструмент к уплотнению, осматривает всю грудь. Холодный липкий гель. Да, вот здесь явное изменение клеток, говорит она. Потом обследует вторую грудь. Там ничего не находит. В кабинете тишина, подземелье, и мы находимся там, в темноте. На границе, на грани. «Мы возьмем анализы, – говорит медсестра. – Отправим их в лабораторию». Обезболивание, потом укол в грудь, прямо в уплотнение, в кисту, скажите, что это киста, скажите хоть что-нибудь. Дыхание, работа с инструментами, говорят, как отвести руку, чтобы можно было подобраться. Я делаю, как мне велят, отодвигаю руку, чувствую тело, дыхание. Потом доктор уходит. Возможно, мы прощаемся за руку. Медсестра заканчивает с анализами, я встаю. Смущенно спрашиваю, наверное, надо было узнать у врача, стоит ли мне беспокоиться? Медсестра тихо отвечает, что они посылают очень много анализов, но мне сейчас дадут заполнить бумаги и назначат следующий визит. Через четырнадцать дней, к хирургу.

* * *

Бланки. Анкета о состоянии здоровья, подготовка к операции. Кажется, она сказала – результаты анализов будут направлены участковому врачу. «Вы можете узнать ответ там, но вообще лучше прийти сразу сюда и встретиться с нашими хирургами». Я беспомощно киваю. Я не знаю. Я ничего не знаю о том, куда обычно приходят ответы. К участковому или хирургу. Судя по бумагам, которые я заполняю, мне предстоит операция.

Теперь уже ничто во мне не верит в то, что это киста. Я знаю, что это рак. И мне ужасно страшно. Я слышала, что рак груди успешно лечится, но мне также известно, что в более молодом возрасте он часто бывает агрессивным. Почти все в моем окружении знают, что тут нет ничего опасного. Просто глупо так волноваться. «Ты прямо как ребенок». Страх, который не удержать внутри. Он буквально сочится из меня. Я рассказываю о своем беспокойстве, о том, что делала биопсию. Приходится отменять запланированную работу, ожидающие подтверждения встречи. Я знаю, что отменить придется почти все. У всех остальных тоже было что-то с грудью – но оказалось «ничего страшного». Миозит, киста, «знаешь, они на всякий случай проверяют все подряд, стоит только заикнуться, что нащупала что-то в груди, и тебя начнут обследовать». Но. Ты не видела взгляд доктора Моники Хедман. Ты не лежала на кушетке, не слышала, как немногословный врач произносит: «Да, вот здесь явное изменение клеток», не сдавала множество анализов. Тебя не записали к хирургу.

Я совершенно не ожидала, что моя тревога будет вызывать у людей раздражение и даже гнев. Что мне придется защищаться. Или вот это: «Слушай, но опухоли же не болят, раз у тебя болит, значит, ничего страшного», и я ору – иди к черту! Нет, на самом деле не ору. Вместо этого спрашиваю, как у нее дела. Выслушиваю переживания по поводу несчастной любви, проблем на работе, поведения детей. Или просто чудесные впечатления от отпуска. «У врача все заполняют какие-то бумаги, это еще ничего не значит». И что, неужели всем, у кого обнаружили что-то на маммографии, назначают встречу с хирургом? Вот так сразу? Еще до того, как придут результаты анализов? Разве не кажется логичным, что в таких случаях, как мой, врач настолько уверен в злокачественности опухоли, что старается заранее записать пациента к хирургу? А если опухоль достаточно большая, она может давить на нервы и вызывать боль? По крайней мере, рука у меня онемела, а значит, что-то на нервы все-таки давит.

Дни ужаса и паники. Тело мое, тело, почему ты предаешь меня? Как самонадеянно было с моей стороны думать, что уж меня-то это не коснется. Я никогда не была ипохондриком, не боялась за свое здоровье, не гуглила болезни в интернете. Кашель осенью 2015 года. Той осенью, на которую пришлось больше всего лекций и выступлений. Шесть недель. На сайте здравоохранения я прочитала, что в этом сезоне свирепствуют длительные инфекции дыхательных путей, симптомы могут сохраняться до пяти-шести недель. Температуры-то нет. Значит, ничего не отменяю. На чтениях Кертеша в театре «Драматен» Стина Экблад[21] говорит, что единственное действенное средство от кашля – это вода, а не пастилки. Пить, пить и еще раз пить. А на съемках литературной телепередачи в Норвегии меня накрывает такой приступ, что кажется, будто я сейчас задохнусь. Добрый продюсер угощает меня какими-то сильными азиатскими таблетками с имбирем, из магазина здорового питания. Я беру их, несмотря на предостережение Стины, готовая на все, лишь бы облегчить состояние. Может, это кашель на нервной почве? Не думаю. Имбирь раздражает горло, я кашляю еще сильнее. Может, лучше продолжать пить водичку и чай? Кашель выматывает, я боюсь закашляться во время выступления. Все на тех же съемках я встречаю Эрику Йонг[22]. Она пьет белое вино, пьянеет, начинает меня наставлять, кажется, говорит, что я должна набраться мужества и написать свою правду. Она великолепна, я так хочу запомнить всех щедрых женщин, которые встречались на моем пути. Я думаю, что она дорого заплатила за все – за свою известность, за публичность. Мне хочется прошептать: «Слишком много вина тебе не на пользу, Эрика, дорогая, тебе надо поберечь себя». А еще там Эдуар Луи[23], хрупкий и сильный одновременно, он прекрасен, мы оба волнуемся перед записью, подбадриваем друг друга. А потом, в гостиничном номере, я долго кашляю, пью воду, принимаю имбирные таблетки и радуюсь тому, что на моем жизненном пути встретились Эрика и Эдуар. Их тепло окутывает меня, скрашивает бессонницу.

В августе 2016 года я сделала следующую запись в дневнике: «Я должна быть рядом с девочками и Матсом. Я должна делать все, что в моих силах. Все, что в моих силах».

Совместное интервью с Лоттой, в сентябре выходит книга «На кухне у Май». Интервью берет газета «Дагенс Нюхетер» в здании Музея северных стран. Меня всю трясет, но нельзя же отменять мероприятие лишь потому, что ждешь результатов анализов? Нас фотографируют, Элин Петерс задает вопросы. Не могу же я рассказать о своей проблеме в интервью. Это просто безумие. Но когда перед началом Лотта спрашивает, как я себя чувствую (мы стоим вдвоем), меня словно прорывает. Я тихо говорю ей, что у меня уплотнение в груди, взяли биопсию, жду результата. Не могу уловить, что именно заставляет страх отступить, что действует успокаивающе. Разговоры – это лишь зыбкая иллюзия. Совсем не обязательно, что поможет. Рассказываешь об острой тревоге – а человек отводит взгляд, или отмахивается как от чего-то незначительного, или вздыхает – или ты видишь нескрываемый страх смерти в его глазах. И все-таки, когда Лотта задает вопрос, у меня вырывается ответ. Она говорит: «Ой, Кристина, тебе, должно быть, так страшно сейчас!» Может быть, поэтому я и выдержала интервью. На фотографиях мы с ней так искренне смеемся. Кажется, я тогда только кивнула, а потом повторила – мне так страшно. Но как хорошо уже оттого, что мне позволено бояться. Что моему страху нашлось место здесь, в вестибюле музея. И никакого не бойся. «Это просто смешно. Ты напрасно волнуешься! Ох уж эти ипохондрики…»

Потом мы идем вместе пешком, по-моему, Лотта рассказывает о свояченице, у которой несколько лет назад был рак груди. Противоопухолевые препараты, операция и лучевая терапия, антиэстрогены. Конкретика меня не пугает. Конкретика – это противоопухолевые препараты, операция, лучевая терапия, антиэстрогены, последующая гормональная терапия, все это – пожалуйста. Я сильная, когда мне было двенадцать, я полгода сама вытягивала ногу, так что с болью я справлюсь. Но я не хочу умирать.

Эти дни. Недели. Мой очевидный страх. Привычная работа. Интервью. Прогулка с соседкой Анникой вдоль южной оконечности залива Древвикен. Мы ходим по дорожкам и тропинкам, болтаем, подводим итоги лета, обсуждаем их дальнее путешествие, папину внезапную смерть. Только когда мы уже стоим на перекрестке и собираемся прощаться, я произношу это: «У меня уплотнение в груди, взяли биопсию». У нее тоже однажды было уплотнение (или у ее сестры?), она воспринимает мою новость серьезно, у ее мамы только что был рак груди. Пришлось принимать противоопухолевые средства, лучевая терапия дала осложнение на сердце. А у моей мамы от высоких доз облучения пострадало легкое. В эти дни ожидания я гуляю и с Матсом, в полном молчании, что для нас непривычно. Обычно мы обсуждаем все на свете, но, чтобы обсудить это, у нас просто нет слов. Ведь если мы произнесем вслух то, чего больше всего боимся, что тогда будет? Я могу рассказать о своем беспокойстве Аннике, мы ведь с ней близкие подруги, и ей хватает мужества меня выслушать. Мне кажется, я тоже ее слушаю, стараюсь не тянуть все внимание на себя. Я многого не говорю о своем страхе, но он все время присутствует рядом, в разговорах, звучит подтекстом, и пока мне достаточно просто уверенности в том, что он имеет право на существование, потому что вероятность обнаружения у меня рака вполне реальна. Разумеется, я надеюсь, что там всего лишь киста, но в глубине души больше не верю в это.

Некоторые дни даются особенно тяжело. И некоторым людям все труднее воспринимать мою тревогу. Они твердят, что со мной наверняка ничего серьезного. И сколько бы я ни объясняла – взяли биопсию, множество анализов – они отвечают: «Врачи всегда берут анализы!» Не думаю. Мне хочется крикнуть, что я не мнительная, я не из тех, кто вызывает скорую на каждый чих – наоборот, я стараюсь не замечать симптомов, это наследственное. Я не хочу никого грузить, сколько я уже хожу с этим мерзким уплотнением, и не говорите теперь, что нет повода волноваться. Если со мной все в порядке, зачем меня тогда записали к хирургу? На самом деле все так просто. Единственное, что я хочу услышать: «Я понимаю, что ты боишься. Мне бы тоже было страшно». Все, кто считает, что не стоит переживать заранее, в моем случае ошибаются. Страх – своего рода подготовка, способность тела предупредить – ты под угрозой. Я знаю, что прогноз при раке груди довольно благоприятный. Но нельзя сравнивать онкологические случаи вот так, в лоб. Существует множество факторов. Например, на каком этапе жизни ты заболел. Чем старше человек, тем менее агрессивен рак. Если опухоль растет медленно, ее труднее обуздать противоопухолевым препаратом. Если у вас уже взрослые дети, вы успели пожить – это совсем другое дело. Болезненно, трудно, серьезный кризис, но рано или поздно с кризисами сталкиваемся мы все.

Я не могу уйти от детей. Эта мысль истязает меня все недели, пока я жду. Сколько времени уходит на попытки найти что-нибудь в Интернете? На поиски информации о химиотерапии, о лучевой терапии? Об оценке гена HER-2 и связанных с ним рисках? О гормонозависимом раке груди, самом тяжелом? О мастэктомии – полном или частичном удалении груди? О риске распространения опухоли? Страх уже здесь. А если она уже распространилась? На лимфоузлы, печень, скелет. И когда уже нет сил, в качестве передышки я повторяю мантру – «а может, это все-таки киста?»

Вся запланированная работа. Неделя Бергмана в театре «Драматен», книжная ярмарка, библиотеки. Не так напряженно, как весной, но тоже непросто. Вступление в наследство, замерший в ожидании дом в Молидене. Что со всем этим будет? Эстрид уже начала плакать – или мы все еще повторяем, что надо дождаться результатов? Я не сплю, аппетита тоже нет.

А еще этот проект – «Карма». Научное исследование, выясняющее, какие факторы влияют на развитие рака груди. Я уже давно в нем участвую. И вот опять они со своей анкетой. Может, они знают то, чего не знаю я? Им прислали мои результаты анализов? Почему они отправили мне эту анкету именно сейчас? Пищевые привычки, масса тела, образ жизни, начало менструаций, продолжительность цикла, число беременностей, кормила ли грудью. Я вешу совсем немного, приходится как подростку отвечать на вопрос, каким я воспринимаю свое тело, размерами я явно меньше, чем когда мне было двадцать пять, хотя порции ем большие. Слишком большие? Что писать? Слишком мало овощей, слишком много макарон, а последние два года перебиваюсь в основном орешками и бананами, возможно, все дело в арахисе? Сколько алкоголя я употребляю? Пара бокалов на выходных. Мы выпиваем бутылку вина на двоих. Хотя периодически бывает и шампанское, на всяких мероприятиях по работе. Иногда даже в обед. А иногда мы выпиваем бутылку вина и в пятницу, и в субботу. А ведь еще сладости. Хотя арахис почти полностью заменил сахар. Сладкое я ем нечасто. Изредка шоколад. Достаточно ли я двигаюсь? Я постоянно в движении – но также подолгу сижу в поездах и гостиницах. И самое сложное – вопросы ментального характера – как я смотрю на жизнь, положительно или отрицательно? Ненавижу анкеты! Я всегда считала подобного рода опросы лживыми и притянутыми за уши. Разве вы не понимаете – все ответы попадут в те рамки, которые задали вы же сами – ученые. А человек мог иметь в виду что-то совсем другое. Возможно, тот, кто сидит по другую сторону и заполняет формуляр, не находит подходящего ответа. Кто может точно вспомнить, сколько овощей и мяса ест каждую неделю? Бывает по-разному. А вот этот вопрос: как часто люди из вашего окружения вас разочаровывали (выбрать редко/часто/никогда)? Если я отвечу «часто», мой ответ будет расцениваться как то, что я мрачный пессимист и сама виновата в своей болезни, стерва такая. Но расти в семье, где приходится наблюдать алкоголизм и глубокую депрессию, автоматически означает, что в детстве ты часто разочаровываешься. Все это вполне вписывается в парадигму болезни и злоупотребления спиртным – все эти обещания, которые даешь себе, а потом не сдерживаешь. О, если бы я могла рассказать. Как я рада, что теперь мама чувствует себя хорошо. Что мы с ней прекрасно общаемся. У папы тоже были большие сложности. Такие, о которых не принято говорить. А еще успех трилогии о Май вызвал неоднозначную реакцию среди близких и знакомых, и реакция некоторых меня разочаровала. О, как бы хотелось рассказать о том, как нелегко мне порой приходилось – и все же я благодарна за все, чем меня наградила судьба. За то, что умею решать проблемы. За то, что я любознательна. За то, что мне так многое нравится в жизни. Что я могу перемещаться между светом и тьмой. Надеждой и отчаянием. За способность любить и трудиться, а что еще в жизни нужно?..

В маленьких клеточках, где можно добавить что-то от себя, я пишу: «Я бесконечно благодарна за свою нынешнюю жизнь, за семью и очень хочу жить дальше. В данный момент я чувствую себя ужасно, потому что меня буквально сжирает страх в ожидании результатов биопсии и приговора: что же за уплотнение образовалось у меня в груди. В последние годы я страшно много работала и постоянно испытывала жуткий стресс. Но в целом, кажется, я весьма реалистично смотрю на жизнь».

* * *

Папин дом. Если мне назначат лечение, я попаду туда нескоро. Поэтому мы отправляемся в поездку в выходные перед получением результатов. Мама присоединяется к нам в Сундсвалле. Мне так больно сидеть. И лежать. Болят бедра, копчик, поясница. Я принимаю «Альведон», но он почти не помогает. Долгая дорога на север. Молиден. Увы, теперь даже и бабушкин дом не в силах меня защитить. Мы с Матсом едем в супермаркет на краю города, и там меня накрывает такой страх, что подгибаются колени. Болит все тело. Ноги, стопы. Затылок. Я буквально повисаю на тележке – неужели я здесь в последний раз, меня похоронят, где я буду лежать, сколько я еще смогу прожить, а что, если у меня метастазы по всему телу. Тесто для пиццы, йогурт, купим что-нибудь простое – хотя нет, пожалуй, лучше приготовлю бараньи отбивные с сыром фета, запеченным картофелем, цацики или винным соусом и овощами. Стоит ли так усложнять – или мне все же полезно отвлечься?

На чашечку кофе приходит Найма, на улице тепло, мы сидим на веранде. Над столом пролетает траурница, в этом году их так много, они несут смерть. Черные – хотя на самом деле скорее темно-коричневые – крылья с белой каймой. Она все летает, только не на меня, не садись на меня, улетай отсюда. Я сижу в углу, наверное, спрашиваю Найму, хочет ли она еще кофе, и в этот миг траурница садится на меня, прямо на колени. Бесшумно.

* * *

Мама не переживает. Все повторяет, что сейчас рак лечится еще успешнее, чем когда болела она сама. У нее рак выявляли два раза, удалили обе груди, подвергали лучевой терапии. Пять лет мама принимала анти-эстрогены. С этим раком груди вечно преувеличивают, говорит она. Якобы это так ужасно – лишиться груди, это как утратить свою женственность или стать калекой. Некоторые женщины просто зациклены на груди. На мой взгляд, это смешно. Например, я никогда не думаю о том, что у меня ее больше нет.

Мы обсуждали это и раньше, и я всегда соглашалась. Женщины бывают зациклены на груди так же, как некоторые мужчины. Порой доходит до смешного, но тем не менее любая ампутация – это серьезно. Если бы мне пришлось выбирать между ногой и грудью, выбор был бы очевиден, но сейчас речь идет не о ценности груди как таковой, а о том, насколько опасно само заболевание.

Хотя тебе тогда было пятьдесят восемь и шестьдесят три, вяло возражаю я. Да, это правда. Зато ты замужем, говорит она. Да и не факт, что у тебя что-то найдут. Они всегда берут анализы для перестраховки.

Баранина, картошка. Я сижу на кухонном диванчике, на детском месте, где мы обычно теснились с двоюродными братьями и сестрами. Бабушка подавала всем кашу с черникой, а мне – просто замороженную чернику с сахаром и молоком. Потому что я не любила кашу. Кровяные блинчики с топленым маслом и брусничным вареньем. Мне необходимо проститься с ними. С папой, с бабушкой. Я сижу и верчусь, чертовы седалищные бугры, тяжесть тела пронзает скелет, прямо сквозь тонкую поролоновую подушку, обитую тканью. И между лопатками, там, где один позвонок выпирает, это надпочечники так болят? Или поджелудочная? «Я так не нервничала, – говорит мама. – Когда мне выдавали результаты, я шла всю дорогу пешком, до больницы и обратно. Тогда опухоль распространилась даже на лимфоузлы. Единственный раз, когда мне стало страшно – это когда делали рентген скелета, помню, я не на шутку волновалась, ведь если затронут скелет, значит…»

Пожалуйста, прошу я, мы можем поговорить о чем-нибудь другом?

* * *

Отвезли детей в школу. Снова зеленая комната ожидания. Ледяная газированная вода из автомата, ничего не помогает, во рту сухо и липко одновременно. «Кристина Кемпе», – говорит доктор. С ней медсестра. Кажется, они приходят за мной вдвоем? Уже тогда я все знала. Теперь я утратила девичью фамилию, лишилась своей «Сандберг». В качестве пациентки я буду зваться просто «Кемпе». Мне хочется возразить, сказать, что никогда не называю себя Кристиной Кемпе. Только Сандберг-Кемпе или Сандберг.

Матс заходит со мной в кабинет, доктора зовут Аннели Блад. Мы с Матсом сидим рядышком, но меня не покидает ощущение, что я заперта в своем теле и до мужа никак не дотянуться. У него сосредоточенное выражение лица, и в то же время он открыт и уязвим – но у меня нет сил утешать, успокаивать его.

Сегодня у меня для вас плохие новости, говорит она. У вас три злокачественные опухоли – и показывает на схематичном рисунке, где именно они находятся. Самая маленькая диаметром один сантиметр, самая большая – пять. Опухоли разнородные. Тип HER-2, гормонозависимые.

Я киваю. Она спрашивает, успела ли я прочитать что-то об этом в Интернете, раз так спокойно воспринимаю информацию. Я отвечаю, что сразу поняла – это рак. Кажется, она сразу предлагает начать с проверки лимфоузлов, чтобы посмотреть, распространились ли опухоли. Это операция, требующая наркоза, но потом можно сразу ехать домой. И еще надо сделать рентген брюшной полости, легких и скелета, чтобы подтвердить или опровергнуть наличие метастазов. В печени, легких, костях. Затем – принимать химиопрепараты, шесть курсов в высоких дозах, и поскольку опухоль такая большая, придется полностью удалить грудь.

У вас ведь грудь не очень большая, говорит она, осмотрев меня и измерив опухоль. Я думаю: «Да что вы говорите», – но не произношу этого вслух. «Вряд ли получится сразу сделать реконструкцию. Мы обычно начинаем с химиотерапии, чтобы проверить эффективность и облегчить ход операции. А если сначала прооперировать, мы не будем знать, какой ответ у организма на химию. Вдруг какой-то препарат не действует? У вас выпадут волосы, все. Вам предстоит полгода тяжелого лечения».

«У вас есть дети? Вы больше не планируете детей? – спрашивает она. – А то можно заморозить яйцеклетки, потому что овуляция, скорее всего, прекратится. Единственное, что вы можете сделать для детей, – пройти полугодовое интенсивное лечение». Для детей? О чем это она? Я что, умру, и они останутся без меня? Матс спрашивает, какие риски дает химиотерапия. «Ну, возможно заражение крови», – отвечает Аннели. Молчи, Матс. Я не осмеливаюсь сказать, что боюсь умереть и оставить детей. И Матса. Но больше детей. Мне наплевать на волосы и на грудь, лишь бы я осталась жива. Отрежьте и вторую грудь, раз уж все равно оперируете. Но дети еще такие маленькие. Самый уязвимый возраст. Им только исполнилось десять и двенадцать. Именно сейчас смерть кажется им реальной, как никогда. Они только что похоронили дедушку. Мамы не должны умирать. Спрашиваю, может ли человек чувствовать, насколько распространилась опухоль. «Нет, только если затронут скелет», – отвечает она. В печени и легких ничего почувствовать нельзя. Спина, копчик, лопатки, шея, кости таза. Но это мы сейчас посмотрим. «Я пропустила маммографию в октябре», – говорю я, не было времени… Тогда бы мы еще ничего не увидели, возражает она, значит, опухоль выросла на пять сантиметров с октября 2015 года, как же быстро она растет. Она говорит, что я ничего не могла сделать, мне просто не повезло. Она спрашивает, кем я работаю. Я рассказываю, что много езжу с лекциями. Она может выписать мне больничный – на все время ожидания операции. «Теперь перед вами задача далеко не интеллектуальная, – говорит она. – Это совершенно другое».

«Если будут возникать вопросы, звоните. Вам сейчас нужно о многом подумать. Лина расскажет вам подробнее о химиотерапии». Я благодарю ее. Кажется, даже повторяю «спасибо» несколько раз.

Медсестра по имени Лина шутит, она спокойна и дружелюбна. Мы говорим о детях, она сообщает, что в наше время люди далеко не всегда мучаются от тошноты и рвоты в период химиотерапии, но есть другие проблемы. Например, волдыри, грибок и кровоточащие язвочки во рту – побочные эффекты снижения иммунитета. Диарея. Сверхчувствительность слизистых. Да, и выпадение волос, конечно. Могут слоиться ногти. Мышечные боли, скованность движений. Изменения вкуса. Лучше подобрать парик прямо сейчас, пока волосы еще на месте. Они обычно выпадают сразу после первого курса. Ресницы и брови держатся чуть дольше, чем волосы на голове. Некоторые пациенты продолжают работать на протяжении всего лечения, другие берут больничный. Проще тем, кто может работать из дома, ведь иммунитет будет сильно снижен, а то и вовсе убит. Сеансы химиотерапии проводятся раз в три недели. С первых же дней придется для профилактики принимать лекарство против тошноты.

Матса я тоже не хочу покидать. И маму, и Грету, и друзей. И все-таки между взрослыми и детьми колоссальная разница. Если я умру, а Матс останется, я буду знать, что мы прожили насыщенную интересную жизнь вместе. Цена, которую мы платим за большую любовь, – неминуемое расставание. Смерть. Но как он будет без меня? Если я умру, он останется один с детьми. С их горем. Если опухоль распространилась, я ничего не могу поделать, только пройти предложенный курс лечения.

Я говорю детям, что у меня опухоли, но они знают, что у бабули тоже был рак груди, и она выздоровела. Мне предстоит химиотерапия, выпадут все волосы. Кажется, тогда это и началось: Эстрид плачет каждый вечер и просит пообещать, что я буду жить. А Эльса закрывается в своей комнате. Я распределяю суточную дозу «Альведона», без него я вообще не могу спать из-за адской боли во всем теле, в голове, в животе. Я продолжаю таскаться на прогулки. Когда просто иду, ужасно болят ноги, а когда поднимаюсь в горку, сердце бешено колотится в груди – а вдруг я упаду, потеряю сознание?

Я отменяю рабочие встречи, одну за другой. Пишу, что у меня рак. Не хочу ничего скрывать, чтобы меня не начали упрашивать, приходится говорить твердое «нет, не получится». Никакой книжной ярмарки. Никаких семинаров. Никаких библиотек. Я не приду. Из всех запланированных на осень мероприятий оставляю только Джамайку Кинкейд на Стокгольмском литературном фестивале. На самом деле хочу отменить и ее, ведь встречаться придется сразу после третьей химии и я наверняка буду паршиво себя чувствовать, но Матс говорит, что это глупо, что я потом буду жалеть. «Я помогу тебе».

Я хочу сделать это с ним вместе. Если мне станет совсем плохо, Матс сделает это сам. Мне необходимо, чтобы он был рядом. В конце концов, это он открыл для меня Джамайку Кинкейд.

Я оказалась заперта в теле, на которое больше не могу положиться. В таком беззащитном теле. Дырявом, как решето. И выбраться из него я не могу. Так же, как не могу его игнорировать, махнуть рукой. Мне не вырваться, так что я должна попытаться выжить. Болезнь превратила меня в биологический организм, но я никак не могу понять, что именно от меня требуется.

Так хочется снова писать. Было бы слишком высокомерно утверждать, что критические заметки, статьи, эссе – это не литература. Еще какая, в высшей степени литература. Но это не писательская деятельность как свободная игра, где я сама могу устанавливать правила. Это не моя вселенная, не мое прибежище. Другие тексты выполняют определенные обязанности, они заданы извне. В личной, художественной, биографической литературе обязанность только одна – быть правдивой по отношению к тексту. Открыться ему. Стать податливой. Но после Май мне это не удается.

* * *

На следующий день после того, как я узнала диагноз, была наша четырнадцатая годовщина свадьбы. Мы отправились в город, решили пообедать в «Голубых вратах». Вареный лосось и французский картофельный салат, солнечно, тепло. Мне дали телефонный номер Центра груди на случай, если возникнут вопросы, и они возникли. Тысячи вопросов, из которых самый насущный – эта боль, у меня никогда так не болело тело, кости, живот. Как быстро разрастаются опухоли? Может, во второй груди уже тоже что-то растет, а если оно распространилось, что тогда делать? Я надиктовываю свой номер на автоответчик, чтобы они перезвонили. Но до конца дня так никто и не перезванивает. Я не спускаю глаз с телефона на пароме по пути на Юргорден, а потом и в ресторане. Не успели мы сесть, как тут же налетели осы. Они ползают по каперсам, картошке, по майонезу с укропом и по рыбе, у меня аллергия на осиные укусы, не хватало только проглотить осу. Я выхожу из ресторана, солнце припекает, после холодного лета вдруг пришла жара. Матс догоняет меня. «Идем на паром, пора возвращаться», – говорю я. И тут звонят с незнакомого номера. Женщина, которая говорит, слегка раздражена, что-то пошло не так, они не нашли мой номер, не смогли проверить, идентифицировать меня, поэтому не могли перезвонить. Меня трясет, я сажусь на скамейку у воды, так много туристов, народ толпится у входа в парк аттракционов, а мне что, так и сидеть, выкрикивая свою панику? Я спрашиваю, насколько велик риск, что опухоль перекинется на вторую грудь, распространится по телу. Она говорит, что все зависит от того, что человеку довелось пережить раньше. Некоторым трудно принять известие о том, что у них рак, может случиться кризис, если психика неустойчивая. Да, я много чего пережила в жизни, но когда и при каких обстоятельствах вообще может быть легко принять новость о том, что тебе отрежут грудь и подвергнут химиотерапии? Кому легко услышать онкологический диагноз, особенно если твои дети еще учатся в средней школе? Я говорю, что у меня страшно болит все тело, что я не могу нормально сидеть. Она не может толком ответить почему, нужны дополнительные обследования, биопсия лимфоузлов, рентген. Хорошо уже то, что на УЗИ в лимфоузлах ничего не нашли. Я прекрасно слышу, как она это произносит, но я только что узнала, что у меня три опухоли, которые быстро растут, а тут еще и боль во всем теле?

Насколько помню, до начала лечения я успеваю еще раз встретиться с доктором Аннели Блад. Хотя, возможно, это был все тот же первый раз.

Я испытываю животный страх смерти.

Я все время ощущаю внутри огромную опухоль.

Ее ничто не остановит.

Она будет расти, сколько захочет.

Нет, наверное, я все-таки встретилась с доктором Аннели еще раз. Когда она рассказала об исследовании, в которое вписываются опухоли моего типа. Мне кажется, что она представила его как исследование с целью разработки более направленного лечения. Широко известно, что в наше время терапия для онкологических больных излишне жесткая. Поэтому ученые начали разработку, где больных разделили на группы, чтобы проверить, действительно ли это так. У участниц берут множество дополнительных анализов, неоднократно делают биопсию опухоли, в частности перед самым началом лечения. Участие в таком исследовании дает много преимуществ, говорит Аннели. К пациентке относятся с особым вниманием. Она даст мне почитать брошюру.

Я киваю. Разумеется, я могу поучаствовать в исследовании, если это поможет другим… я не хочу умирать, уходить от детей. У меня вдруг возникает ощущение, что доктор Аннели – компетентная, деятельная, опытная, циничная – видит мое загорелое лицо с макияжем, мои длинные волосы и думает: «Эта самодовольная дамочка переживает из-за того, что облысеет». А в ее власти мое спасение, и она будет меня спасать, эта Аннели. Это она тут решает – исследование, операция, а я лишь испытываю жуткий страх. Я не сплю, тело отказывается подчиняться. Я должна поддержать детей. Выдержать их страх. Сердце колотится, бьется, стучит. Интересно, человек всегда слышит свое сердце? Я теперь слышу его все время – и особенно по вечерам, когда пытаюсь уснуть. Было бы здорово приглушить этот стук. Чуть-чуть уменьшить страх, чтобы я могла немного передохнуть. Я не принимаю ни снотворного, ни успокоительного, никаких антидепрессантов. Не потому, что в них не верю, напротив, эти лекарства могут быть жизненно важными. Но я знаю, что пациенты клиники расстройств пищевого поведения, где я работала, испытывали жуткую тревогу, когда их заставляли регулярно принимать пищу, доедать все, что положено на тарелку, есть жирную пищу, чувствовать сытость и не испытывать при этом рвотных позывов, и я знаю, что доктор выписывал им «Атаракс», мягкий транквилизатор. Сейчас мне вспомнилось название, и я думаю, может, доктор Аннели мне его выпишет, я спрашиваю ее еле ворочающимся языком: «Может, мне стоит попринимать какое-нибудь успокоительное, пока я жду окончательного вердикта?»

Она отвечает, что, разумеется, существует много разных препаратов, но она не хочет их выписывать. Говорит:

«Вы оказались лицом к лицу со смертельной угрозой, и рано или поздно вам все равно придется пережить этот кризис. Медикаменты лишь отложат неизбежное».

Да, конечно. Естественно, а я что, думала, получится избежать этой боли, этих зверских мучений, тревоги, паники – могу выписать вам снотворное, например «Стилнокс», чтобы было легче уснуть. «Еще у меня аллергия на осиные укусы, – говорю я, – вы не выпишете таблетки кортизона – на всякий случай, раз такой осиный год выдался?» Да, это можно, «Бетапред», шесть таблеток при укусе осы – развести в небольшом количестве воды.

Вы оказались лицом к лицу со смертельной угрозой. Вы оказались лицом к лицу со смертельной угрозой. Вы оказались лицом к лицу со смертельной угрозой.

* * *

И вот уже пора встречаться с медсестрой отделения онкологии в больнице Святого Йорана, это ведь она должна рассказать мне о самом лечении? Обо всех этих лекарствах, которые придется принимать во время химиотерапии. Кортизон, а еще сильнодействующие и адски дорогие таблетки от тошноты, «Алокси», «Эменд» – все по подробно расписанной схеме – перед началом химии. Потом количество постепенно снижается – тридцать две таблетки кортизона «Бетапред», потом двадцать четыре, потом двенадцать. Шесть от укусов осы. Боже мой, какие дозировки. «Омепразол» от изжоги, вызываемой кортизоном, «Примперан», если тошнота все-таки не уйдет, а еще средство от запора. Что же там вызывает запор, кортизон? Капли от вздутия живота, тоже в качестве профилактики. И в придачу к этому лекарство от грибка и раствор для полоскания ранок в ротовой полости, масло или таблетки от сухости во рту, защитные капли для слизистой глаз и носа. Промежности, кишечника. Все, что может пострадать, пострадает. А все, что пострадает, может начать кровоточить.

Обезболивающие. От боли в костях и мышцах. И в суставах. «Альведон», «Цитодон», «Ипрен». Инъекции «Нивестима», уколы в живот, делать дома самостоятельно, во время каждого курса химиотерапии, чтобы помочь лейкоцитам. Лейкоциты погибают всего за пару дней, эритроциты более устойчивы, там показатели ухудшаются не сразу, а с каждым новым курсом химиотерапии. Иногда требуется переливание крови. А вот лейкоциты – иммунная защита – исчезают сразу же, и их нужно восстановить перед следующим курсом. Восемь уколов, или десять в течение двадцати одного Дня.

Огромный список побочных эффектов. Изменение вкусовых ощущений, на вкус все может казаться как металл или слаще, чем обычно. Усталость, я забыла про усталость. То, что человеку буквально не подняться с постели, тоже относят к побочным эффектам. Утомляемость. Снижение когнитивных функций, проблемы с памятью, рассеянность. Головокружение. Мышечные боли. Скованность суставов. Сухость кожи, особенно на ногах. Грибок, ломкость ногтей, кровоточивость пальцев ног. Аменорея, отсутствие овуляции, климактерический синдром, приливы, резкая смена настроения. Ну и, конечно, выпадение волос.

Я могу что-то сделать сама – я имею в виду, чтобы ослабить все эти побочные эффекты? Она отвечает: доказано, что заметно помогают движение и физическая активность – ежедневные прогулки, даже если кажется, что совсем нет сил. И вот тут для вас многое может сделать семья – муж и дети, если будут вытаскивать вас на улицу, даже если вы говорите, что не можете и не хотите.

И вот я гуляю. Несмотря на то, что ноги пронзает жгучая боль. И на то, что трудно дышать. Черт! Я же ходила все лето, я была в прекрасной форме, почему же теперь так остро не хватает воздуха?

* * *

Сроки сдачи «садового» текста для журнала «Мы» поджимают. Точнее, не самого текста, а фотографий. Они должны быть летними, демонстрировать сад во всей красе, хотя сам номер выйдет только весной. Поэтому через два дня после того, как я узнала о трех злокачественных опухолях, у меня съемки. Я уже знаю, что буду писать о папе, растениях и смерти. А еще о том, как я поливала и чистила сад в Молидене этим летом. И о том, что мой собственный сад совершенно запущен и заброшен. Аппетит пропал. Вместо него в желудке возник тревожный комок. Утром наношу макияж, чуть ярче обычного, объектив камеры как будто съедает всю косметику. Я знаю, что скоро останусь без волос, ресниц и бровей. Но пока не выгляжу больной. Никаких мешков под глазами, никакой желтизны на коже. Я выгляжу ужасающе здоровой. Загорелой. Я делаю то же, что и обычно, только более тщательно – коричневый карандаш вдоль линии ресниц, черная тушь. Помада. Консилер под глаза. Собираю волосы на затылке, закручиваю пучок. Закрепляю шпильками. Я столько раз это проделывала.

Корнуолл, один из дождливых июньских дней. Кажется, в саду Трелиссик? Мы собираемся перекусить. Во всех садах есть кафе: бутерброды, несколько несложных блюд, салаты, чай со сливками, мороженое. Суббота или воскресенье, в саду многолюдно, помимо пенсионеров попадается немало семей с детьми. Матс, мама и Эль-са караулят столик на открытой террасе, под крышей. Можно завернуться в шерстяные пледы. Мы шутим над героическим отношением англичан к тамошней летней погоде – как приятно перекусить на свежем воздухе, в плащах и сапогах, под зонтами, при температуре двенадцать градусов. Середина июня, мы греемся горячим чаем. Сейчас мой черед стоять в очереди перед крошечным прилавком, Эстрид протискивается ко мне – хочет проследить, чтобы я опять не заказала какую-нибудь гадость, например булочки с изюмом. Мы стоим перед холодильником, откуда можно достать напиток, сосиску в тесте, бутерброды с тунцом. В морозильнике – рожки с мороженым, которые сразу привлекают внимание Эстрид. Она долго не может выбрать, я стою лицом ко входу, и тут в дверях появляется мужчина, который… да, он смотрит на меня и выглядит ошарашенным. Как будто мы близко знакомы, сто лет не виделись и вдруг случайно встретились. Странное, мгновенно возникшее ощущение интимности, его открытое беззащитное лицо. Кажется, он краснеет, но берет себя в руки и продолжает смотреть на меня, пока мы стоим в очереди. Словно не в силах оторвать взгляда. Мы с Эстрид говорим по-шведски. Он считает меня красивой, приходит мне в голову, чувство именно такое, будто я привлекла его внимание самым естественным образом. Он примерно моего возраста, в дутой спортивной куртке красного цвета. Теперь я стараюсь больше не встречаться с ним взглядами, такое ощущение, что еще миг – и он что-то скажет. Я пытаюсь это предотвратить, но при этом мне очень лестно. Все весьма банально, в то самое мгновение мне просто хочется, чтобы он считал меня красивой. Возможно, мое лицо показалось ему знакомым или странным, сейчас это необходимо мне как никогда, словно я знаю, остались считаные секунды – и все будет потеряно. Разве не снилось накануне, как хирург отрезает мне грудь? Прежде чем выйти, мужчина еще раз оборачивается и серьезно смотрит на меня, стоя в дверном проеме. Когда мы с Эстрид выходим к остальным с подносами в руках, я вижу его в большой компании – жены, детей, друзей? На фотографиях из сада все мы выглядим немножко замерзшими, но довольными.

Лена Гранефельт фотографирует меня рядом с усадьбой «Нюкельвикен», на востоке Стокгольма. Старые яблони, красочные предосенние клумбы. Она только что написала книгу о том, как умирают растения. Запечатлела их на снимках в стадиях, следующих за бурным цветением. После созревания плодов. Когда они увядают, образуют семена. Становятся почвой, перегноем. Я стою, опираясь на лопату – этот реквизит одолжил нам садовник. Теперь я должна присесть на корточки, пройтись, обернуться, постоять на месте. Господи, как болит все тело. Несмотря на «Альведон». Я много говорю. Почти непрерывно. Почему я не могу помолчать? С Леной очень легко, она не предлагает ничего безумного или такого, что казалось бы странным. У меня сейчас нет сил отстаивать свои границы, отвергать неудачные предложения – я просто делаю так, как велит Лена. Она хочет запечатлеть меня в бескрайнем цветочном море. Для этого мне нужно встать на четвереньки или зайти в полумрак тоннеля из бамбука. Удивительно, что я могу столько болтать, задавать ей вопросы и в то же время быть полностью поглощенной своим страхом. Идея о создании книги о саде в духе «Моего сада» Кинкейд. В большей степени политика и философия, нежели практические советы садоводам. А Ленины снимки поэтичны сами по себе. На самом деле они не требуют текста. Но, наверное, было бы интересно, если бы она фотографировала, а я писала? Если буду жива. Она подвозит меня до дому в Ханинге. Лена и раньше спрашивала, не можем ли мы поснимать у меня в саду, но я отказывалась, он слишком запущенный. Хотя теперь, подъехав к дому, мы обходим мои владения. Она кивает, конечно, можно было бы фотографировать и здесь, но атмосфера получилась бы совсем иная, более мрачная.

Когда Лена присылает снимки, я пытаюсь разглядеть, заметно ли на них, что я больна. Фотографии очень красивые – все эти цветы, Ленино незримое присутствие как фотографа, только на нескольких снимках у меня один глаз, кажется, больше другого. По Матсу всегда заметно, когда он устал – один глаз становится меньше – а я на съемках была жутко уставшая. А может, это опухоль так влияет на глаз и на взгляд? Для меня эти снимки всегда будут нести в себе особый заряд: длинные волосы, пока еще густые ресницы, четкие дуги бровей, обе груди… Последнее трепыхание перед навсегда наступившим после. Когда-нибудь, когда мое отражение в зеркале станет призрачным и чужим – желтоватая как воск кожа, отекшее от кортизона лицо, ранки повсюду – на губах, в носу, на нёбе, красные воспаленные глаза, голые дрожащие веки, пустое место там, где раньше были брови, бледная кожа на голове. И тогда я взгляну на эти фотографии и подумаю: когда-то, еще совсем недавно, я была такой.

* * *

Я должна была обсуждать спектакль «Деформированная персона» режиссера Маттиаса Андерссона в рамках Бергмановской недели в театре «Драматен» вместе с Юнасом и Маттиасом. Вечер накануне операции на лимфоузлах, мне надо быть в больнице Святого Йорана в половине восьмого утра, значит, из дома придется выйти в шесть. Я очень боюсь. Или даже так – я переживаю, смогу ли досидеть до конца спектакля, ведь боль только усилилась. Мы с Эстрид только что посмотрели «Красавицу и чудовище» в кино, и, несмотря на обезболивающие, я промучилась весь сеанс. В эти дни голова заполнена страхом смерти и ощущением беспомощности, с которым мне трудно справиться. Никогда в жизни я не чувствовала себя настолько беззащитной. В какие бы сложные ситуации я ни попадала, всегда находились пути решения или утешение в том, что время лечит. Но против агрессивных раковых опухолей у меня нет внутренних защитных средств. И черт бы побрал всех, кто лезет с советами по поводу питания, йоги и позитивного мышления. И всех, кто говорит, что я должна бороться с раком. С этим-то как раз проблема – я не могу воевать в одиночку, мне остается лишь положиться на врачей и медицинскую экспертизу. И нужно быть готовой принять их помощь. У меня нет необходимых знаний, чтобы оценить их методы, – я не онколог, не специалист по раку груди. Разумеется, я много узнала – оказывается, есть немало различных типов опухолей в груди. И болезнь может развиваться очень по-разному. И существуют разные схемы лечения. Одно меня утешает – яд, проникающий в мое тело, будет убивать раковые клетки. И хотя мне от этого будет очень плохо, все это ради моего же блага.

Исследование. Я внимательно читаю бумаги. Методом случайной выборки пациенты разбиваются на две группы. Первая группа получает стандартное лечение – то, которое, как подозревают, оказывает излишнюю нагрузку на организм. Людей, как говорится, «залечивают», что вызывает множество побочных эффектов. Вторая группа получает химиотерапию другого типа – точнее, везде это называют лечением цитостатиками. Это более современное лечение. От него, если повезет, не выпадут волосы, зато больше нагрузка на печень. Но в таком случае химиотерапия назначается и после операции. Тогда мне пришлось бы лечиться цитостатиками всю осень и продолжить лечение весной, после операции.

Но если в исследовании речь идет об избыточном лечении, нет ли риска, что человека также могут недолечить? Если они хотят найти оптимальный объем лечения и давно заметили, что многие люди получают слишком много цитостатиков, значит, все-таки существует риск, что новая, более низкая дозировка, или интервал, или тип лекарства окажутся недостаточно эффективными для некоторых пациентов из набранных случайным образом групп? Иначе как вычислить золотую середину? Но я совершенно не хочу получить недостаточное лечение. В моей жизненной ситуации я просто не могу себе позволить так рисковать. К тому же когда-то я сама занималась исследованиями – в основном количественными, но кое-что в методах смыслю.

Матс звонит Хенри (тот работает педиатром) и Стефану (у его жены Маргареты был гормонозависимый рак груди). Оба советуют поучаствовать в исследовании, ведь это дает столько преимуществ. Например, более внимательное и заинтересованное отношение со стороны медицинского персонала.

И все же меня терзают сомнения – а вдруг я попаду в группу, где лечение окажется не таким эффективным, как они рассчитывают? Можно ли будет поменять группу?

Второй момент, который меня настораживает, – то, что участницам исследования приходится сдавать намного больше анализов, в частности биопсию. Я не какая-нибудь недотрога, но биопсия означает, что в опухоли втыкаются иглы для забора жидкости. Я хочу пройти химиотерапию – ладно, или лечение цитостатиками – прямо сейчас. А не ждать еще несколько месяцев, пока проведут дополнительные обследования. Я довольно быстро поняла, что самая распространенная схема лечения – это сначала операция, затем химиотерапия. Но при крупных опухолях приходится начинать с цитостатиков, чтобы проведение операции стало возможно в принципе. То есть сначала надо уменьшить опухоли в размерах и убедиться, что подобранные цитостатики эффективны. Если нет опухоли, по которой можно измерить результат, трудно понять, требуется ли замена препарата.

Мое нынешнее положение – относительно молодая пациентка, сорок два года, с раком груди статуса HER-2 – напрямую связано с исследованием. В результате различных научных изысканий выяснилось, что на сегодняшний день существуют прекрасные схемы лечения. Антитела в сочетании с традиционной химиотерапией. Препараты более направленного действия. А я не могу поучаствовать? Я так устала. Думаю о доме в Молидене, о папе, чей прах до сих пор не предан земле – урна все еще ждет нас. Думаю об отце Матса, которому становится хуже. Теперь он живет в больнице, и хотя лицо его расплывается в улыбке, когда мы приходим его навестить, отчетливо видно, как он слаб. Его преследуют инфекции, он плохо ориентируется в пространстве, стремительно худеет. И в этой ситуации постепенно вырисовывается моя главная задача – обуздывать свою тревогу насколько хватит сил, чтобы поддержать детей. Душевно и физически быть рядом. Да, я психолог, но при этом я обычный человек. Нависшая угроза потерять родителей – это в любом случае кризис, и неважно, сколько тебе лет. Но кризис этот намного глубже, если ты еще не достиг возраста, когда точно знаешь, что справишься сам. Если ты ребенок, школьник. Разумеется, я буду делать все, что скажут врачи, – принимать нужные лекарства, двигаться, хорошо питаться. Но приплетать сюда научное исследование, связанное с риском… мысли постоянно крутятся в голове.

* * *

Антисептик. Подготовка к пункции лимфоузлов. Чистое постельное белье, чистое полотенце, чистая одежда, конечно. Я так же готовилась к операции по удлинению ноги в 1984 году – та операция длилась много часов и проводилась для устранения последствий травмы, полученной сразу после рождения. Задолго до предполагаемой даты родов у мамы открылось кровотечение, пришлось делать экстренное кесарево. Меня как недоношенную несколько недель держали в кувезе, и в ранку, в которую был вставлен зонд, попала внутрибольничная инфекция. Придя в себя, мама каждый день навещала меня в госпитале, и, когда после Рождества меня выписали, она чувствовала себя бодрой и отдохнувшей. Мама с ностальгией вспоминает первые годы, когда мы жили в квартире в Шёнеберге, а летом снимали у Эмиля бывший курятник, где папа столько всего выращивал. Уже потом, продолжает она, когда мы переехали в дом, начался грандиозный ремонт, потом папины вечные командировки. Вот тогда все пошло наперекосяк. Для папы это стало чрезмерной нагрузкой, и я тоже чувствовала себя ужасно.

Оказалось, инфекция повредила зону роста ноги, меня ежегодно показывали врачам, возили на рентген из Сундсвалля в Хернёсанд. Персонал в свинцовых фартуках, нужно лежать неподвижно, пока камера фокусируется на ноге. Этот левый ботинок с надставкой, который мне не хочется надевать в школу. После каникул одноклассники дразнят меня из-за разных туфель, и я говорю: так много играла в классики, что правая туфля попросту стерлась.

К двенадцати годам рост завершился, левая нога оказалась на пять сантиметров короче правой, и меня записали на операцию в университетскую больницу Уппсалы, далеко от дома. Мама чувствовала себя неважно после затянувшегося расставания с мужчиной, с которым встречалась после развода. Папа отвозит нас в Уппсалу, но в больницу с нами не идет. Ортопед, подготавливающий меня к операции, очень любезен – или это был хирург? Профессор, которого мы с мамой уже встречали раньше, выглядит как пародия на профессора – белый халат, развевающиеся седые волосы. По его словам, новый метод весьма многообещающий – люди наконец научились удлинять конечности. Есть и другой вариант – укоротить ту ногу, что длиннее, но ведь я как будущая женщина не хочу быть маленького роста? Я ведь хочу остаться высокой и красивой? Эти вопросы он задает мне, представляя новый метод удлинения ноги. Неужели я к тому времени уже настолько очарована идеалом красоты и модельной внешностью из глянцевых журналов, что даже не пытаюсь спорить с его утверждением? Просто сглатываю – разумеется, я хочу быть высокой. Если встать на длинную ногу, во мне будет целых 166 сантиметров росту, а если ее укоротить, получится всего 161 сантиметр. Но нет – правда в том, что профессор не оставляет мне выбора. Ему не приходит в голову, что я по какой-то причине могу отказаться от нового, простого и интересного способа удлинить ногу. А еще он спрашивает: «Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?» Писателем, отвечаю я. «Ну вот и славно, тогда не страшно, если нога немного поболит». И вот вопрос с операцией уже решен.

Накануне операции я беседую с молодым врачом. Он из тех, кто не считает, что с двенадцатилетней девушкой, у которой уже два года как идут месячные и которая на самом-то деле уже перестала расти, можно разговаривать как со взрослой – поэтому он обращается ко мне как к ребенку, отмечает ручкой на ноге, в каком месте будут оперировать, говорит, что мне установят небольшой аппарат, который придется носить несколько месяцев и самостоятельно подкручивать, зато потом все будет хорошо!

Ну, небольшой аппарат можно как-нибудь вынести. Мне не показывают ни картинок, ни фотографий – и я представляю себе некий аппарат размером с губную гармошку. Он плотно прилегает к ноге, и на нем есть крючок, за который я буду дергать. Ну я же не знаю, как выглядят аппараты по удлинению кости.

Сколько часов длится операция? Много. Когда я отхожу от наркоза, уже вечереет. Я пытаюсь сесть – и вижу белую простыню, скрывающую нечто огромное. Я приподнимаю ее. И кажется, сразу теряю сознание? «Маленький аппарат» оказывается гигантской стальной конструкцией, охватывающей всю левую ногу ниже колена. Кровь, блестящий металл, бинты. Стальные дуги с обеих сторон, до самой стопы – кажется, я уже замечаю, что ногу пронизывают четыре длинных мощных гвоздя? Два под коленом и два чуть выше щиколотки. Никто не предупреждал, через какую пытку мне предстоит пройти. Между тем иначе как пыткой это было не назвать.

После операции я четырнадцать дней провела все в том же университетском госпитале. Меня должны были перевести в больницу в Сундсвалле, но я оказалась слишком слаба даже для перевозки санитарной авиацией. У меня высокая температура. Держится и не спадает. Каждый день перевязки, чтобы отверстия не зарастали кожей. То ощущение, когда медсестра смачивает мне ногу соляным раствором, чтобы отодрать кожу от стальных прутьев. Все восемь отверстий обрабатываются ватными палочками. Это ужасно неприятно. Но необходимо. Я вяжу свитер пастельных тонов со снежинками из розовой, голубой и белой пряжи, приходится все время считать, чтобы получился рисунок. По его мнению, прекрасно, что я занялась вязанием. Когда металлическое постукивание спиц прекращается, он сразу понимает – мне слишком больно. Он лучший в мире медбрат. Учит меня, как пользоваться отверткой для подкручивания аппарата – на миллиметр в день, не больше. Весь первый год в старшей школе мне придется ходить на костылях. Про верховую езду можно забыть, заботиться о своей любимой лошадке Тиффани я не смогу. Моя взбалмошная Тиффани, которую другие, крутые, девчонки на конюшне называют «больной на голову». Я знаю, что это не так, но иногда Тиффани подолгу не выходит из стойла. Если ее владелица, одна из больших девочек – правда, добрая – допускает ошибки в общении с Тиффани, лошадь может простоять в стойле не один день и становится нервной и нетерпеливой. Школа верховой езды не использует ее на занятиях, ведь Тиффани принадлежит частному лицу. Я обожаю ее, хотя порой побаиваюсь. Однажды, когда мы должны были делать вольт, я только успела сесть в седло, как она начала наклоняться вперед. Я оказалась совершенно к этому не готова. Она бывала строптивой, излишне оживленной, но такого не было никогда. Она все наклонялась и наклонялась. Между прыжками, в галопе. Я буквально висела у нее на шее, пока она мчалась по кругу, понимая, что надо отпустить поводья и просто шлепнуться на попу. Но с больших лошадей падать куда больнее, чем с пони. Наконец я все же упала. В плотно утрамбованный песок. Она не убежала, но я поняла, что пытаться снова оседлать ее сейчас бесполезно. Пусть побегает по шатру. Я веду Тиффани туда, вовсе не будучи уверенной, что смогу ее удержать. Но она послушно следует за мной. Никогда не видела более счастливой лошади. Я отпускаю ее, разумеется, без сбруи и седла, и она может бегать, прыгать, приседать как ей вздумается. Я стою у ограждения, время от времени Тиффани радостно подбегает ко мне, я поглаживаю ее гриву, и она снова пускается вскачь. Неудивительно, от такого избытка энергии можно сойти с ума. Но когда ее объезжают регулярно, она прекрасно слушается. Мы можем скакать рысцой, перейти на галоп, с наклоном корпуса. Она норовистая, но не злая.

* * *

Операция на лимфоузлах перед началом химиотерапии проводится под наркозом, но я смогу уехать домой в тот же день. Я знакомлюсь с медсестрой, анестезиологом, хирургом. Сначала лабораторное исследование: в лимфоузлы – или в опухоли – введут синюю жидкость, чтобы проверить, задеты ли лимфатические узлы. Каким-то образом синяя водичка помогает это определить. Я знаю – лечение все равно может пройти успешно, даже если они будут задеты. Рак необязательно распространился по всему телу. У мамы лимфоузлы были затронуты, при этом после мастэктомии ей хватило «одного только» облучения. Предоперационная комната, жду своей очереди. Есть ничего нельзя. Когда я оказываюсь в операционной, одна из медсестер спрашивает меня, кем я работаю. Я отвечаю, что пишу. В тот же миг передо мной возникают сразу три человека в зеленых бумажных шапочках и медицинских масках и заводят беседу о Май. Кажется, последнее, что я слышу, прежде чем погрузиться в наркоз, это вопрос: «А четвертая часть о Май будет?»

Если рак распространился. На лимфатические узлы. Если затронут скелет. А если печень, легкие. Все, что так назойливо и непрерывно болит. Если.

Я спрашиваю хирурга, как только открываю глаза, еще под действием морфина. Иначе я не выдержу. Слишком боюсь ответа. И вот произношу слова, по-моему, слишком ясно и твердо для только что очнувшегося от наркоза человека. Если болезнь успела распространиться, каковы мои прогнозы? – вот что я спрашиваю. Он отвечает, что, возможно, я проживу еще десять лет. Они успеют окончить школу. В юном возрасте люди ранимы, но если они успеют окончить школу… Плохо то, что мы не можем контролировать ситуацию, добавляет он, если болезнь распространилась. «Но сейчас вы получаете лечение цитостатиками, которые должны убить потенциальные раковые клетки, попавшие в кровь. Без анализа ничего нельзя сказать точно, но пока нам хватило проверки четырех лимфоузлов. Все хорошо, надеемся, вы напишете еще целую кучу книг и проживете еще лет шестьдесят». Сто четыре года. Эта новость немного утешает, и я задремываю снова, а потом мне разрешают встать. Прежде чем уйти домой, надо сходить в туалет, проверить, можешь ли ты мочиться. Все получается. Все нормально. В комнате, где мы можем посидеть, перекусить и окончательно прийти в себя, я разговорилась с женщиной, у которой развилась серьезная инфекция в ране после несложной операции и теперь пришлось оперировать заново. Она работает медсестрой с онкологическими пациентами на последней стадии.

Медсестра Пегги тоже читала трилогию. Когда я надеваю лифчик в специальной комнате со шкафчиками, ранка начинает кровоточить – конечно, не надо было брать бюстгальтер с косточками. Пегги меняет повязку, инструктирует меня, как ухаживать за ранкой, советует приобрести хирургический скотч. Как часто его надо менять, какова дозировка обезболивающих. Как можно мыться под душем, как нельзя.

Не помню, сколько раз мне делали рентген перед химиотерапией. Помню только, что в рентгеновском отделении больницы Святого Йорана шел ремонт, а подземные переходы были ужасно длинные. Рентген брюшной полости – это тот, что с введением контрастного вещества. А рентген легких я делала в тот же день?

Идите вдоль красной линии. Идите вдоль синей линии. Идите вдоль желтой линии, среди теней, при тусклом освещении. Медики встречаются с сотнями пациентов, я же встречаюсь только с ними. Они собираются во мне. Администраторы, медсестры, сотрудники аптек. Вскоре я начинаю замечать, что мой диагноз, высвечивающийся перед ними на экране, меняет их отношение ко мне. Сразу уходит раздражение, с которым встречают потенциального ипохондрика, пришедшего сделать снимок какой-то выдуманной напасти. Что они знают такое, чего не знаю я? Что они могут определить благодаря своему опыту уже сейчас, когда только делают снимки?

Раздеваюсь, остаюсь в кабинете одна. Они выходят, делают свою работу. Некоторые вздыхают, если поднимаешь руку не совсем так, как они хотели, или недостаточно быстро ставишь ноги куда надо. «Стойте, замрите!» В обычной жизни все это, конечно, было бы неважно. Да, бывает, у человека не задался рабочий день. Но если ты пришел на рентген, чтобы исключить метастазы, то оказываешься несколько в другом положении. Ты уязвим. Тот, кто делает снимок брюшной полости, очень мил, все время улыбается. Спокойно объясняет, при введении жидкости может ощущаться тепло, и это немного неприятно. Как они вводят жидкость – через какое отверстие в теле? Я не помню. В вену? Меня просят задержать дыхание? Да, точно – я слышу голос, который велит выдохнуть и не дышать. Рассказываю ли я то, что уже знаю, – у меня рак груди, три опухоли? Думаю, да. Разве он не спрашивал вначале, по какому поводу обследование? Потом, когда снимки уже сделаны и он говорит, что можно идти, когда он машет мне своей рукой в татуировках, его большие глаза так печальны. Я беру в охапку одежду, сумку – вечно боюсь, что закопаюсь в кабинете, что из-за моей медлительности сдвинется их плотный график, к ним ведь такие очереди. Почему у вас такой грустный вид? По моей печени уже что-то заметно?

Вечером мы празднуем выход книги «На кухне у Май». Йенни, Ева, Сесилия, Лотта и я. С ними было так здорово работать. Тот случай, когда вклад каждого умножает и возвышает результат – как будто у всех нас внутри было ощущение, видение того, что должно получиться, и мы делали все, чтобы к этому прийти. Непринужденно, с шутками и смехом. Но я так странно себя чувствую. Наверное, из-за контрастной жидкости? Внутри все как будто вибрирует. Аппетита нет. Больно сидеть… Жесткие деревянные скамейки в уютном и шикарном ресторане. Жгучая боль в копчике, распространяющаяся дальше, на поясницу. Шампанское. Мне так грустно. Так хотелось бы отметить это событие с радостью. А потом продолжить работать с Лоттой всю предстоящую осень, на Книжной ярмарке, в переговорах с книжными магазинами. А хочется лишь одного – уехать домой. Я их так люблю, и книга превзошла все мои ожидания, а если учесть, что дизайном занималась Лотта, то ожидания были высоки как никогда. Сесилия и Йенни, которые работали и с картинками, и с текстом. Все они вложили душу, уделили время, затратили силы. Но шум и гул ресторана как будто встают стеной между ними и мной, и я не могу к ним пробиться. Слышу лишь бешеный стук собственного сердца. Головокружение. Копчик. Спина. Они тоже не знают, как на это реагировать. На мою новость о болезни. Что сказать, как поддержать и как теперь праздновать?

На самом деле я не знаю, что они думают. Вот они сидят, такие открытые и искренние, хотят отметить выход книги до начала лечения, чтобы я могла насладиться едой и вином. А у меня все просто ужасно болит.

* * *

Исследование. Я по-прежнему не знаю, соглашаться ли в нем участвовать. На повестке дня у нас папино наследство – кажется невероятным, что мы с Гретой теперь владелицы Молидена. Моя старшая сестра займется счетами, оплатит электричество и вывоз мусора, откажется от ненужных подписок. Она видела, через что пришлось пройти Адаму, пока он лечился от рака, а еще она поделилась со мной контактами подруги, которая вела блог о раке груди. Теперь подруга чувствует себя прекрасно. Какой чувствительный момент – поиск информации, я хочу и не хочу ее искать. Потому что у всех все по-разному. Размер, тип опухоли и то, как быстро она растет. Нет. Мне боязно, потому что я не знаю заранее, что повергнет меня в панику. Я с облегчением принимаю предложение сестры заняться всем, чем нужно, когда мы вступили в наследство. Стали наследницами. Дом стоит себе спокойно, Найма ходит поливать цветы в горшках, забирает почту, которая не перенаправляется нам автоматически. Иногда заезжает дядя Эрик, проверяет все ли в порядке. Когда мы покидали дом в конце августа, он выглядел вполне достойно. До идеала далеко, но кровати застелены, на кухне прибрано, пыли нигде не осталось.

Правда, предстоит еще много работы, прежде чем мы сможем выставить дом на продажу. В моей голове просто не осталось места для того, чтобы подумать, стоит ли его продавать. Я думаю вот что: если я сейчас умру, то не смогу оставить после себя столько всего, как папа. Стопки бумаг, старую одежду. Дневники, письма. Журналы. У Матса и девочек бумаг, книг и одежды не меньше – но я вижу папино добро и вижу наше. Задохнуться можно. Грета говорит, что ей нравится разбирать старые вещи, она хочет устроить гаражную распродажу. Идея прекрасная, но нам еще столько всего предстоит сделать, прежде чем можно будет это осуществить. В Молидене все нужно отчистить и отмыть. В комоде до сих пор лежат бабушкины простыни, скатерти и полотенца, желтые и жирные от никотина. В шкафах много чашек и блюдец с трещинами и сколами по краям. И мы еще сами не знаем, что именно хотели бы оставить себе. Синие вазочки для десертов, знаменитый фарфор из Евле, кухонный диван, угловой шкафчик, секретер. А смогу ли я расстаться с бабушкиными изящными кофейными чашечками от Hackefors, с золотой каемочкой, которые она обычно доставала на Рождество? Папин компьютер, новый телевизор. Грета продаст машину и трактор. Газонокосилка? Можно, конечно, оставить все как есть, продать дом со всем инвентарем, но мы обе хотели бы посмотреть, что там вообще есть. Я понимаю, почему в Молидене накопилось столько добра – ведь если место позволяет, невольно отодвигаешь принятие решений. Хочется сохранить все, вдруг пригодится, настроение меняется. Сарай, дровяник, оба с чердаком. Пекаренка. Дом с огромным подвалом и чердаком. Шкафы, гардеробные – во множественном числе. Мне самой тяжело выбрасывать вещи. Я всякий раз думаю, вдруг они пригодятся в моей писательской деятельности?

Но от обилия вещей начинаешь задыхаться. И я знаю – если мы решим продавать Молиден – в нашем собственном доме придется освободить достаточно места для всего, что я оттуда привезу. Текстиль, кухонный диван, фарфор. Бумаги. Все, что папа сохранил. Этим первым летом мы пакуем бумаги, письма и фотографии в коробки. Банковские документы, страховки, декларации о доходах. Бегло пробегаю глазами. По последнему чеку видно, что папа закупался в алкомаркете. А вот чеки за еду к празднику Мидсоммар.

Нет, это нельзя выбрасывать. Надо уловить нить. Попытаться понять.

* * *

Я думаю – папе было бы трудно принять мой онкологический диагноз. Он бы так испугался. Наверняка напился бы, сидя на кожаном диване – или он из искусственной кожи? – в гостиной у себя в Молидене. С включенным телевизором и стереосистемой. Желто-зеленые гобелены на стенах. Коричневые оконные рамы. Широкий журнальный столик черного цвета, вечно заваленный какими-то вещами, бумагами, газетами, фильмами, банками с краской, тюбиками с клеем и пепельницами.

* * *

Что вообще происходит в эти дни? Помню, мне не терпелось начать. Представляю себе, как разрушающая раковые клетки химия проникает в организм и действует. Цена, которую я плачу, – мои здоровые, быстро растущие клетки, и я действительно готова ее заплатить. Мне боязно, но вместе с тем хочется получить заключение по рентгеновским снимкам.

Эстрид только что исполнилось десять. Когда она перешла в третий класс, мы поспешно сменили школу – старый класс развалился, учителя уволились. Когда я заходила в кабинет – Эстрид еще была во втором – дети ползали по скамейкам, чтобы налить попить прямо во время урока. Шум стоял такой, что учителя не было слышно, сексуальные домогательства не принимались всерьез (подумать только, сексуальные домогательства во втором классе…). Эстрид тогда досталась классическая роль пай-девочки – сидеть между двумя хулиганами. Никакого понятия о разнице полов даже близко не было. И вот только она привыкла к новой школе, как я заболела. Последние годы выдались непростыми и для моих детей. Я часто уезжала. Знаю, что многие мужчины даже никогда не обдумывали ничего подобного – если один родитель рядом, этого ведь должно быть достаточно… Я смотрю на роль родителя несколько иначе. Меня так часто не бывало дома. И я постоянно скучала по семье. Если работаешь по вечерам, упускаешь намного больше важного, чем с обычной дневной работой. Ох уж эти одинокие ночи в гостиничном номере.

А вот Эльса запирается у себя в комнате. Не пытается быть поближе, как Эстрид. Много времени проводит у подруг. Эстрид хочет пообниматься, посмотреть вместе фильм – Эстрид ищет утешения. Эльса тоже, но все время находиться близко физически ей тяжело. Ей всего двенадцать, а переходный возраст в самом разгаре. Она всегда была взрослой, никогда не говорила этим детским языком. Впереди шесть месяцев тяжелейшего лечения – вот как это видят дети.

Все, чему я должна успеть вас научить. Все, через что вам придется пройти как подросткам, как юным женщинам. На работе, в дружбе, в любви. В материнстве? Если я не… вы не должны бояться принимать помощь. Если она понадобится. Сердитесь на меня! Это можно. Чувства не опасны. Даже страх. Неприятно, но не опасно. Страх – это волна, которая обязательно схлынет.

А пока держится. Пока мой страх – это непрекращающаяся буря. Пока я ворочаюсь всю ночь. Боль пульсирует в крестце, пояснице, бедрах. В шее и плечах. Вы оказались лицом к лицу со смертельной угрозой, и рано или поздно вам все равно придется пережить этот кризис. Может, все из-за того, что я пишу, сидя в кровати? Из-за положения тела, из-за того, как я двигаю пальцами по клавиатуре, шея слегка вытянута вперед, спина вплотную к валику, ноутбук на коленях? Мы с Эстрид смотрим все подряд. SVT-play, «Открытый архив», сериалы, «Щель», «Ева и Адам», «Мать выходит замуж». Последний мы смотрели с мамой, когда она была дома, а не в больнице. В 1979 году.

И «Доктор Фостер». Это я Эстрид не показываю, смотрю, когда она засыпает. «Мама, пообещай, что ты будешь жить, пообещай». Страх доктора Фостер и мой страх сливаются воедино, когда она заходит в море, холодное английское море, когда она собирается умереть, оставив сына, или просто уйти от боли, от одиночества, от поломанной жизни. Не делай этого, не покидай сына, ты ему нужна.

Достаточно ли я обнимала их? Дарила ли утешение чисто физически? Сколько было ночей, когда я так уставала, что отказывала им в ласке, сердилась, игнорировала. Хватит ли им в жизни того, другого, воспоминаний о моих руках, моих объятиях?

Я так люблю вас. Просто до безумия.

Когда больнее всего. Когда я очередную ночь не сплю. А если мое тело не справится? Если у меня повсюду метастазы? Если меня не станет? Только бы они сохранили в душе мою любовь. Только бы знали, что я всегда с ними.

Если я сейчас умру, Матс должен жить. Он нужен им живым. И себе тоже. Его тревога. И тут такое. Он еще в мае заподозрил, что я больна. А я просто не хотела это признавать.

* * *

Идеальная картинка кризисной ситуации пестрит друзьями, которые приносят готовый ужин, приходят в гости и предлагают взять на себя бытовые проблемы, окружают заботой, охотно тратят свое время и бережно относятся к чувствам пострадавшего, позволяя ему быть ранимым. Люди откладывают собственные дела, при этом понимая, что человек, переживающий кризис, не может участвовать в кризисах других. Сейчас все эти кризисы кажутся ему слишком банальными и повседневными, потому что у него самого земля уходит из-под ног от страха смерти. Поэтому я оказалась совершенно не готова к испугу и гневу. Оказалось, в моем окружении бродит так много бессознательной агрессии и панических реакций, а я вдруг стала все это пропускать через себя. Все эти реакции просачиваются прямо внутрь меня. Я теряюсь, чувствуя, что не могу защититься.

Неудивительно, с твоим-то стрессом, бедная иммунная система совсем не справляется. Да сейчас у каждой второй рак груди, прямо народная болезнь, и хорошо лечится. Хм, ты делаешь маммографию – а излучения не боишься… Я бы ни за что на такое не пошла, это ведь огромный риск для организма… Знаешь, главное, не сделать это частью своей личности. X, у которой рак груди, как будто застряла в этой роли, совсем не борется, вся ее жизнь – сплошные болячки и страдания. У моей мамы тоже был рак груди, и в результате все прекрасно, у нее даже волосы не выпали, а на груди лишь маленький шрам. Вот рак поджелудочной – это серьезно, или рак легких, или надпочечников – а рак груди в наше время… Знаешь, Кристина, у меня кризис на работе, кризис взрослых детей, моя усталость от огромного количества обязанностей… Другие мои друзья, вот ужу кого кризис и чьи дети переживают настоящий кризис. Мое отсутствие вдохновения, мои проблемы на личном фронте, мое одиночество… Можно просто пойти и вылечиться – а волосы отрастут!

А у меня просто нет сил. Если за возможность поговорить о своем страхе и тревогах я должна платить взаимностью и слушать, понимать и утешать, то к этому я сейчас не готова. Онкология теть и дядь, родителей, соседей – те, кто рассказывает об этом, не осознают, насколько я неустойчива, и не ведают, что я потом сижу, переполненная их неспособностью совладать со своим страхом. В то же время мои собственные способности рушатся на глазах. Есть две системы страха, помноженные одна на другую, пол кренится под ногами, и я оказываюсь на грани свободного падения.

Тщательно продуманный званый ужин. Последняя возможность посидеть в саду, вечером рано темнеет. Я пытаюсь есть как обычно, хотя аппетита нет совсем – хозяева все закупили, приготовили, вложили столько труда. От алкоголя отказываюсь, не хочу пить перед началом химиотерапии, а то тревога только усилится. Когда дети вышли из-за стола, разговор зашел о похоронах. Скоро могу умереть и я. Моя очередь. Гроб, земля. Как папа. Совсем недавно. Кремация? Хотел ли папа, чтобы его кремировали? Он говорил мне, чего хочет, много лет назад. Кажется, кремироваться. Как я могла забыть! Мы его кремировали. Но урну еще не захоронили. Мы говорим о том, есть ли жизнь после смерти, можно ли присутствовать на собственных похоронах. Потом разговор плавно перетекает к привидениям, обсуждается, каково это, когда умершие родственники появляются в виде призраков. Боже мой, я не хочу стать призраком, мое единственное утешение – если я не справлюсь, если умру, то все закончится. Не для девочек и Матса, им придется жить с этим дальше, но для меня самой. Меня просто не станет. Но как могут эти вроде бы умные люди думать, что мы продолжаем жить, превращаясь в призраков? Неужели и я стану призраком, буду скользить между скамьями на отпевании, буду в полном сознании, когда мое тело закинут в печь крематория? Это безумие, сумасшествие какое-то, кажется, я теряю рассудок, почему мы вообще об этом говорим сейчас? Опять поясница и копчик, я не могу так долго сидеть на жестком, мне холодно. Своей болезнью я напустила на всю компанию смертельный ужас, я хочу домой, в постель, избавиться от этой назойливой боли, проникающей в кожу, сухожилия и кости. Я знаю, что когда лежу на боку, бедра просто горят, а шея затекает, но дома можно хотя бы поменять позу. Наконец-то разговор вернулся к действительности, теперь все обсуждают опыт борьбы с онкологией одной коллеги. Не стоит строить иллюзий, это сущий ад, полгода непроглядной тьмы, все, что может разладиться во время лечения, обязательно разладится, а сейчас она вернулась на работу, после почти двухлетнего перерыва. Все-таки это мне куда проще пережить, чем призраков, – адский тоннель в реальности, из которого можно вынырнуть. Осенний вечер темен как ночь, мы прощаемся, едем домой. В машине тихо, а потом девочки с заднего сиденья спрашивают, хорошо ли мы провели вечер.

* * *

Как будто мало мне призраков. Моя соседка, Б. В коттеджном поселке в Ханинге мы новенькие. Рубеж тысячелетий, заброшенный домик на соседнем участке служил тайным укрытием, маленький, грязно-белого цвета, но некоторое время назад его сняла какая-то пара. Они занялись ремонтом, покрасили фасад желтой краской, навели порядок в саду. Б., должно быть, лет пятьдесят, мне двадцать восемь, и я плохо умею определять возраст, ей может быть и сорок три, и пятьдесят пять. Общаемся мы в основном с Р., ее мужем, но постепенно мы с Б. начинаем встречаться на границе участков, мы обе занимаемся посадками со страстью новичков, и вскоре я понимаю, что садоводство для Б. – нечто… абсолютно необходимое. «Жизненно важное» было бы неправильным определением. У нее агрессивный рак груди. Всего пару лет назад моей маме сделали мастэктомию, удалили всю грудь в больнице Сундсвалля, а потом облучали в больнице «Каролинска» в Сольне. Ее так сильно облучали через грудную клетку, что она получила ожог, повлиявший на работу легких. Мама жила то у меня, то у Греты в Стокгольме, а оттуда ездила на автобусе в Центр безоперационного лечения рака. Нередко ее подвергали двум дозам облучения за сутки – возможно, чтобы сократить время и затраты на лечение. Б. лечат химиотерапией, она носит парик. По-моему, она сняла парик прямо передо мной, сказала, что в нем слишком жарко, и рассказала мне всю историю, чтобы я не удивлялась, когда увижу ее в платке. Так мы и сажаем цветы рядышком, каждая в своем кризисе. Я со своим писательским ремеслом, меня пугают жестокость, распри, борьба за место в литературном мире. Жизнь такая хрупкая. Намного плодотворнее сажать семена или печь хлеб, я сажаю сотни семян, вскапываю новые грядки, обновляю старые, ирис сибирский – прибрежные ирисы с леопардовым рисунком на сердцевине, окруженной большими полупрозрачными синими лепестками, с крепкими стеблями и похожими на траву листьями. Я делюсь ими с Б., она уходит, держа в руках рассаду.

Вскоре Б. умерла. Мы ходили на отпевание в красивую старую церковь. Опозорились, сев на стороне родственников, остались на задних скамейках, чтобы не мешать церемонии. У нее осталась дочь, которая только что выпустилась из гимназии или еще училась. Всякий раз, когда я вижу цветущие ирисы на соседнем участке, я думаю о Б. И сейчас чувствую, что она близко как никогда.

В девяностые, подрабатывая по ночам сиделкой у родственницы моего работодателя, я видела ее путь онкобольной своими глазами. Березовая зола там, где цитостатики уже бессильны. Она тоже умерла. Ей было слегка за пятьдесят. И теперь эти призраки ходят за мной по саду. Они пришли не для того, чтобы пугать меня. Но до меня доносится их шепот: «Мы тоже думали, что справимся. Как и ты».

* * *

Ребенок Софи умер еще в утробе, и ей пришлось рожать мертвое дитя. Многие тогда возмущались, как несправедливо, что это произошло именно с Софи и ее мужем. «Но если это несправедливо, – добавляет Софи, – значит, подразумевается, что бывают ситуации, когда потерю неродившегося или новорожденного ребенка можно назвать справедливой». Я с ней согласна – когда людей настигают несчастья и болезни, говорить о справедливости крайне нелепо. Вот невезение – совсем другое дело. Кому-то не повезло. Мне понравилась реакция доктора Аннели, когда она покачала головой и произнесла: «Вам просто не повезло». Нет ничего более утешительного. Мы, люди, ходим по Земле, и всем в чем-то не везет. Но некоторым особенно. Родиться в стране, управляемой диктатором, в зоне военных действий, в нищете, в государстве, где режим не признает нетрадиционной ориентации или жестко подавляет женщин, где свирепствует расизм. Родиться с предрасположенностью к тяжелым недугам, психическим или физическим. Благодаря защитным механизмам психики каждый думает, что самое ужасное, что может случиться в жизни, все-таки обойдет стороной. Если следить за собой. Если заниматься спортом. Если придерживаться здорового питания. Если принимать каротин в таблетках, хотя потом может оказаться, что он повышает риск онкологии. Оказывается, спаржа, брокколи и другие зеленые овощи содержат аспарагин – вещество, которое вызывает рост опухолей у мышей. Разве овощи не должны помогать, спасать? Нет, похоже, они защищают и здоровые, и злокачественные клетки.

Я отправляюсь на поиски в Интернет. Гугл притягивает меня, как мотылька притягивает свет. Я знаю, что если подойду ближе, то обожгусь, но остановиться не могу. Есть ведь серьезные сайты. Онкологический фонд, официальная страничка Комитета здравоохранения. Но и там почти сразу находишь информацию об инвазивном раке. А там медицинский отчет, написанный для коллег-медиков, о преимуществах и недостатках различных методов реконструкции груди при мастэктомии – то есть полной ее ампутации. «При инвазивном раке не рекомендуется… Поскольку прогнозируемая выживаемость не оправдывает столь дорогостоящего вмешательства».

У меня инвазивный рак? Все-таки три опухоли, если они выросли одна из другой… Я понятия не имею, как распространяется рак! И знать этого не хочу. Сколько раз за этот ужасный сентябрь мне приходилось участвовать в подобных разговорах. Я говорю:

– У меня три опухоли, две маленькие и одна большая.

– Да, хорошо, что все опухоли маленькие. К тому же ты еще молодая и сильная.

– Нет, у меня одна большая опухоль и две маленькие, мне удалят грудь целиком, а химиотерапия начнется прямо сейчас. Часто чем моложе человек, тем агрессивнее рак, а у пожилых болезнь, наоборот, протекает спокойнее. Скоро у меня выпадут все волосы, это первое, о чем меня предупредил врач.

– А моя мама вылечилась без проблем, ей тогда было семьдесят, хватило одной лучевой терапии. Может, и тебе хватит.

– Нет, у меня одна большая опухоль и две поменьше, мне ампутируют всю грудь. Это агрессивная форма рака, и мне сказали, что вряд ли получится сделать реконструкцию сразу же, а еще они будут пытаться уменьшить опухоль до операции, чтобы проверить, работают ли цитостатики. Потом операция, лучевая терапия и антигормональное лечение.

– Ну, не факт, что у тебя выпадут волосы. У моей мамы, например, не выпали.

Ох, я знаю, как это трудно. Правильно подбирать слова. Но не менее трудно быть понимающим, когда перед тобой разверзлась бездна. С каждым днем я теряю способность доносить до людей то, что хочу. Я работаю с языком, с манерой речи, со словами. И что бы я сейчас ни рассказывала, я получаю это обратно в такой форме, что начинаю сильно сомневаться, дошел ли до собеседника смысл. Может, я и вправду говорю что-то не то? Или люди слышат то, что хотят услышать, потому что не готовы принять иное. Один из самых тяжелых моментов – неопределенность. Когда не знаешь, чего ждать. И я устала от всех, кто приходит со словами, но не говорит со мной на одном языке. Это не помогает. Место, где я сейчас нахожусь, – это не место действия и не языковое пространство. Оно сугубо материальное, телесное, это химия, биология. У меня агрессивная, быстро растущая, гормонозависимая опухоль. Десять процентов женщин с раком груди вынуждены начинать с химиотерапии, потому что без этого нельзя провести операцию. А воспалительный рак груди еще хуже. Опухоли HER-2, такие как у меня, в наши дни успешно лечатся инъекциями антител, двадцать лет назад прогноз был совсем другим. Но тогда, в сентябре, я знала не больше, чем остальные. Успел ли рак распространиться? Насколько он агрессивен? Доктор Аннели сказала, что мое положение не худшее, но и не лучшее. Неужели мои близкие не могут просто быть рядом, пока я нахожусь в подвешенном состоянии. Когда моей подруге поставили диагноз, врач сразу сказал ей, что все будет хорошо. Что ее вылечат. Мне никто такого не говорил. Просто прописали стандартное лечение. Возможно, кто-то сказал еще, что из всех видов онкологии рак груди имеет наиболее благоприятный прогноз. А если он распространился? Можно избавить меня от необходимости возражать, когда меня уверяют (разумеется, из лучших побуждений), что прекрасно разбираются в этом вопросе? Можно, я уже не буду устало повторять «да, первый доктор сказал, что я точно потеряю все волосы, я уверена»?

Неужели так трудно войти в мое положение? У меня двое детей школьного возраста, мне диагностировали агрессивную форму рака груди, и я не знаю, распространился ли он на другие органы. Почему вы не можете отложить свои заботы и хотя бы на полчаса примерить на себя мои проблемы? Вы же потом вернетесь к своей жизни, а мне придется брести дальше по темному тоннелю в неизвестность.

* * *

Как часто я думаю о метастазах? Каждый раз, когда болит тело? То есть постоянно. Непрерывно. Легкие не наполняются кислородом, и неважно, иду я, стою, сижу или лежу. Живот. Голова. Немеют пальцы на правой руке. Долго еще ждать? Сколько можно проверять анализы?

Дни сливаются в одно целое, все как в тумане. Способность памяти не хранить все подряд крайне милосердна. Сейчас есть лишь то, что есть. Жонглирование различными вариантами исхода. Неопределенность по поводу предстоящего лечения и по поводу того, как я его буду переносить. Возможности Интернета… разумеется, лучше просто не начинать ничего искать. И в то же время информация – единственное средство против страха, рожденного неопределенностью. Я должна знать, чем все может обернуться. Для меня все эти знания – совершенно новая сфера. Типы опухолей, разные формы химиотерапии. Низкие дозы, высокие дозы. Количество курсов. Одномоментная реконструкция с помощью силиконовых имплантов или реконструкция с использованием спинных мышц и жира с живота и бедер через два года. Или лучше вообще отказаться от реконструкции и носить протез? Парики, облысение, стоит ли сбрить волосы, не дожидаясь, пока они выпадут? Голова начнет зудеть и чесаться. А потом они будут вылезать клочьями. В блогах часто пишут о странных изменениях вкусовых ощущений. А еще о риске остаться без ногтей. И о проблемах с глазами, со зрением.

Ты не можешь решить эту проблему сама. Не можешь вылечиться самостоятельно. Остается принять помощь, которую предлагает медицина. Но меня беспокоит участие в исследовании. Для чего? Это исследование принесет пользу будущим пациенткам, но может быть опасным для меня лично? Мне нужна помощь. Медицинская помощь. И мне должны ее предоставить. Эта мысль не дает мне покоя, утомляет, гложет, пугает. Помощь в форме адекватного лечения, с оформлением больничного листа.

Много лет я была настроена на то, чтобы поддерживать и содействовать. Для меня было важно умение что-то предложить людям. Я прочла сотни лекций, пытаясь донести до слушателей рассказ о домохозяйке так, чтобы они приняли его, вплели в собственную историю и начали рассказывать о своих впечатлениях. Сколько людей мне довелось повстречать. Теперь, после всех поездок, встреч и выступлений, я чувствую себя опустошенной. Мне необходимо восполнить энергию. Ничего не отдавая взамен. Не заботясь о чувствах окружающих. Не пытаясь чего-то достичь. Не оглядываясь на других.

А участвовать в исследовании – значит делиться. Это очень важно, жизненно необходимо, но мне больше нечего предложить. У меня внутри абсолютная пустота. Если не считать страха и опухолей.

* * *

После операции на лимфоузлах я посинела. Во-первых, сама грудь стала синей от контрастного вещества. Во-вторых, половина тела превратилась в лиловый синяк. Ребра до самой талии, весь бок. В бумагах я прочитала, что на теле может появиться синева или кожа может покраснеть. Это неопасно. Это нормально. Разумеется, огромный переливающийся синяк выглядит странно, но бояться его не стоит. «Не бойтесь!»

Но я решила на всякий случай задать вопрос доктору Хейди, онкологу, который осмотрит меня перед началом химиотерапии. Что она скажет о гематоме? Матс твердит, что я должна показать всю эту синеву врачу, нельзя относиться к такому легкомысленно. Хорошо, покажу. Мы молча сидим в больнице Святого Йорана и ждем, когда меня пригласят в кабинет. Почти все женщины в шапочках, без бровей. А вон то блестящее каре – наверняка ведь парик? Кто-то разговаривает по телефону. Теснота, стулья стоят вплотную. «У вас первичный диагноз или рецидив? Уже начали лечиться?» Мы с Матсом прячемся за листами глянцевых журналов.

«Кристина Кемпе?» Я вскакиваю, хватаю сумочку, бесформенное черное пальто, шарф, Матс тоже встает, мы покидаем остальных ожидающих и следуем за доктором к кабинету. «Как самочувствие?» – спрашивает она. Я так боюсь метастазов в печени, легких, костях… Этого я не произношу, отвечаю, что операция прошла хорошо, но у меня сильно посинел бок, и я не совсем уверена насчет хирургического скотча – правильно ли я его приклеила. Кажется, уже на этом этапе что-то в нашем общении идет не так? Я как будто чувствую раздражение с ее стороны. «Понятно, давайте посмотрим», – произносит она и просит раздеться до пояса. «Ой», – вырывается у нее. Она явно занервничала, когда я сняла джемпер. «Я не хирург», – добавляет она. Конечно, она меня осмотрит, но надо бы проконсультироваться с кем-нибудь из хирургов, очень уж посинело тело. Тут и меня охватывает страх. Значит, это все-таки ненормально? Как долго она осматривает гигантский синяк, промывает место надреза, возится с хирургическим скотчем? Кабинет не оборудован для хирургических процедур, врач суетится. Матс сидит за столом – на одном из стульев для пациентов. Видно, как доктор Хейди боится сделать мне больно, когда ощупывает опухоль, извиняется за то, что у нее холодные руки. Все в порядке, говорю я, ничего страшного. Ох, похоже, она страшно напряжена. И устала не меньше, чем я. Две целеустремленные, образованные женщины, которые трудятся не покладая рук, мы прекрасно видим бессилие друг друга, и вместо сочувствия и симпатии между нами вспыхивает злоба. Мы не понимаем друг друга. Я задаю вопросы, получаю уклончивые ответы. Наконец, приходит хирург-мужчина, говорит, что все хорошо, ранка не инфицирована, температуры нет, а синева постепенно сойдет, надо просто набраться терпения.

Сколько времени проходит до того, как я могу одеться и сесть рядом с Матсом возле компьютера? Полчаса, сорок минут? Явно больше запланированного. Она выбивается из графика. Смотрит на монитор, говорит: «Кстати, пришли результаты, брюшная полость и легкие в полном порядке». Так все это время результаты были известны! Почему нельзя было сообщить их сразу? Я ни о чем другом думать не могу! «А еще вы участвуете в исследовании», – произносит она и поворачивается ко мне с подбадривающей улыбкой. Холодный гель прилип к моему лифчику, к свитеру. «Ну, не знаю», – отвечаю я и делюсь своими сомнениями. Она считает, что мне надо обязательно поучаствовать. А если мой организм не даст ответа на лечение, предусмотренное для моей группы, можно будет сменить терапию? «В научных исследованиях нельзя менять что захочется», – раздраженно произносит она. Это не очень хорошо. Только что она говорила, что у меня агрессивная, быстро растущая опухоль. В таком случае, наверное, лучше придерживаться хорошо изученного, стандартного лечения? Бумаги, замысловатые термины, я вообще не понимаю информацию, которая на меня обрушилась. «Перьета», «Доцетаксел», «Герцептин» – действительно, поначалу это просто труднопроизносимые названия. Таргетные препараты. Антитела. Консультации. «Ну и что вы решили? Пора бы дать ответ», – говорит она. А я то ли рассержена, то ли вот-вот заплачу. Матс тоже задает вопросы, обстановка накаляется. Я объясняю, что хочу начать лечение как можно скорее. А если я соглашусь принять участие в исследовании, процесс затянется. Да, отвечает она устало, в «Каролинска» большие очереди, так что, если участвовать в исследовании, лучше обратиться в Южную больницу. «А если я откажусь от участия, вся терапия будет проводиться здесь, в Центре груди, и начнется прямо сейчас?» Она кивает.

Но я запомнила этот прием как конфликт, почти ссору. Мне кажется, доктор плохо объясняет суть исследования. Аргументы неубедительные, она противоречит сама себе. В конце концов я заявляю, что нужно еще подумать. Она дает мне номер телефона, по которому я могу позвонить и узнать подробнее про исследование. Я ее боюсь, не хочу, чтобы она меня лечила. Она не желает мне добра.

* * *

Я чувствую колоссальную усталость, когда пишу все это. Как одно обследование сменяется другим, как мне делают рентген скелета в Южной больнице. Когда я иду с электрички к больнице, в районе Рингвэген встречаю Лотту, у нее пробежка. Мы обнимаемся, обмениваемся парой слов, я взбегаю по лестнице, чтобы не опоздать. Лотта – это хорошая примета. Значит, все будет отлично. Ее невестка здесь лечилась – и вполне успешно.

Новая больница, новая регистратура. Новые стрелочки в коридорах? Немая солидарность с другими пациентками, ожидающими в вестибюлях: «А вы чего ждете? Какого приговора опасаетесь?» У кабинета, где делают рентген, подозрительно тихо. Все пациенты старше меня как минимум лет на двадцать. А некоторые – на тридцать или даже на сорок. Медсестра выкрикивает мое имя, она, кажется, из Анундшё? Анундшё – это ведь в той же долине, что и Молиден? Куда мы с Матсом возили бабушку в ее предпоследнее лето… Она хотела куда-нибудь вырваться, но сил совсем не было. Единственное кафе, которое уже открылось, хотя было самое начало июня, – при краеведческом музее. Помню, булочки были суховаты, их явно разогрели в микроволновке. Мы разговариваем, пока медсестра настраивает оборудование. Я должна лечь на бок, на спину, на другой бок – «не перепутаете?» В середине обследования приходит другая медсестра. Результаты будут у лечащего врача через две недели.

* * *

Итак, номер, который мне дали по поводу исследования. Я набирала его несколько раз, но никто не ответил. Я оставила сообщение. И вот наконец, когда я на больничной парковке после рентгена, мне перезванивает мужчина – ответственное лицо. Правда, отвечает он только за базу данных. «Врач посоветовала позвонить по этому номеру, чтобы больше узнать об исследовании», – говорю я. «Хм, ну мне особо нечего рассказать…» И все-таки мы какое-то время обсуждаем исследование, он отвечает общими фразами, говорит, что я первая, кто позвонил по этому номеру, спрашивает, как выглядит проект; как уже было сказано, он занимается только базой, следит, чтобы работа с личными данными не противоречила закону.

Для меня этот разговор стал решающим. В моей жизни нет места исследованию, организаторы которого не могут ничего объяснить и не понимают, какие телефонные номера раздают. Не могу рисковать жизнью. Мне потребуются все силы для лечения, и я не имею права проявлять слабость перед детьми. Мне хочется заорать, я просто вне себя. Черт тебя побери, доктор Хейди! Черт побери всех, кто позволяет себе обращаться со мной так небрежно! Я никогда бы не позволила себе подобного. Я готовлюсь, стараюсь. Всегда прилагаю максимум усилий.

Поэтому я звоню в Центр груди и спрашиваю, нельзя ли поменять онколога. А то я совсем запуталась с этим исследованием, доброжелательно объясняю я. Секундочку, сейчас медсестра посмотрит, можно ли записаться к доктору Эрике. Да, без проблем.

Сон, я возвращаюсь в Истборн, который заливает дождем. Под этим ливнем мы едем вдоль побережья, мимо старых отелей, мимо пирса. Дворники мечутся по лобовому стеклу. И вдруг в соседней машине я вижу папу и – папа! Он сидит за рулем, такой маленький, сгорбленный, с седыми волосами. Я могу поехать за ним, он в своей машине, мы в нашей, но из-за дождя ничего не видно, к тому же начинает темнеть. Папины дворники тоже работают в полную силу. Я снова кричу, прошу его остановиться, возможно, я даже не в машине, а бегу за его автомобилем в надежде, что он обернется. Вижу, как он исчезает в тоннеле.

Другой ночью мне снится, что я звоню папе. Я набираю номер, он отвечает. Я рада, что он взял трубку, но постепенно до меня доходит, что это в высшей степени странно, ведь он умер. Я начинаю понимать, что на мои вопросы отвечает автоответчик, через который можно общаться с отцом. Я могу попрощаться, а могу продолжить этот необычный разговор, рассказать, что я больна, но прохожу лечение. Могу спросить, как он себя чувствует, каку него дела. Автоответчик звучит правдоподобно, и мне совсем нестрашно, я думаю – так ведь тоже можно общаться. Это непросто, но возможно. Но когда разговор уже подходит к концу, мне в голову вдруг приходит мысль, что в следующий раз, когда я позвоню, так уже не получится. А вдруг вся эта техника с автоответчиком выйдет из строя? Как мой папа, который умер, сможет ее починить?

* * *

Когда я смогу встретиться с доктором Эрикой? До начала терапии? Я приготовилась отстаивать свое право не участвовать в исследовании, боялась, что она начнет меня уговаривать, но доказывать ничего не пришлось. Она просто кивнула, все поняла и сказала, что стандартное лечение, которое я сейчас буду получать, в общем и целом идентично тому, что получают участницы одной из групп. Она прекрасно понимает, что мне не терпится начать терапию, и, разумеется, я могу лечиться здесь, в Центре груди. У меня огромный список вопросов, и она отвечает на все:

– Двадцать лет назад опухоли типа HER-2 с трудом поддавались лечению, но с появлением «Трастузумаба» и «Герцептина» ситуация изменилась. У меня столько женщин выздоровело, – произносит она с улыбкой. Вылечите меня тоже, пожалуйста, я очень хочу жить.

Хотя маме диагностировали рак груди целых два раза и я сама заболела в сорок четыре года, вовсе не обязательно, что у меня есть ген, повышающий риск развития этого вида онкологии. Однако нашим дочерям лучше будет начать проходить маммографию с тридцатилетнего возраста. Моя боль во всем теле – тут доктор прямо повеселела, оказывается, уже доказано, что известие об онкологии отключает способность мозга игнорировать болевые импульсы. «Вот сейчас вы сидите на стуле и чувствуете боль, правда?» Я киваю с мученическим видом, боль действительно не отпускает ни на секунду. Доктор Эрика объясняет, что в обычной жизни мозг отфильтровывает подобные сигналы, потому что они неважны и не указывают на опасность. Когда человеку сообщают, что у него рак, предупреждающая система организма начинает работать на повышенных оборотах, а потому улавливает буквально все. Так что боль у меня настоящая, не выдуманная, но связана она с неспособностью мозга отбросить незначительные болевые импульсы. Я признаюсь, что обычно пишу полулежа в кровати, может быть, поэтому плечи и болят. Она соглашается, что это не лучшая поза, и снова смеется. Смех у нее теплый и ласковый.

Кабинет небольшой, но светлый. Она подробно обо всем рассказывает, объясняет:

– Мы не умаляем и не высмеиваем переживания по поводу потери волос. Волосы – часть нашей идентичности, и терять их очень тяжело. Парик, платки, мастер-класс по макияжу, накладные ресницы – пробуйте все, что предлагается – все мы разные. Только не читайте, что пишут в Интернете, выбирайте то, что подойдет вам лично. Совсем не обязательно демонстрировать свою лысую голову, если не хочется. Волосы выпадут не все сразу, сначала на голове. Потом ресницы, брови. Сейчас существуют прекрасные лекарства от рака, но само слово «рак» по-прежнему вызывает у людей панику.

Я выхожу от нее на удивление расслабленной и полной ожиданий. Скоро начнется терапия. Я готова принять любое назначенное лечение. Доктор Эрика вылечила не одну женщину. Она опытный специалист. Я вручаю свою судьбу в ее надежные руки.

* * *

Первый сеанс химиотерапии. Будь что будет. Фрагменты текста, побочные эффекты. Я забыла про анализы крови. Я все время сдаю кровь – и до, и во время лечения. Сколько раз в месяц? Десять или больше? Без записи, в порядке живой очереди. Контроль за всеми показателями. Клинический анализ, печень-почки. Но когда медицинский персонал берется за работу, я успокаиваюсь. Схема приема лекарств – как спасительный якорь, хотя разобраться в ней непросто: профилактические средства против тошноты, которые нужно принимать в определенное время, а еще таблетки против побочных эффектов от лекарств, предупреждающих побочные эффекты от химиотерапии…

Периферически вводимый центральный катетер для капельниц с цитостатиками. Меня не пугает слово «химиотерапия», этот процесс слишком легко представить – я так и вижу, как химический яд проникает в организм и начинает убивать злокачественные клетки. Этот яд силен и опасен. Мне попалась веселая бригада. Или просто атмосфера здесь царит приятная. Возможно, потому что я сама настроена едва ли не слишком позитивно, шучу с ними. А что мне еще делать… сама процедура не страшная. Трубка проходит через вену в районе плеча и входит в большую вену рядом с сердцем, где много крови, с которой и будет смешиваться препарат. Здесь кровоток сильнее, меньше риск повредить вены, задеть мелкие сосуды.

Я ждала начала терапии с того самого дня, когда мне поставили диагноз. Ждала с нетерпением, хоть и боялась. Все эти долгие дни, пока опухоли свободно росли в моем теле. Могли спокойно перекинуться на другие органы. И все-таки получилось довольно быстро. Только сначала операция на лимфоузлах, рентген брюшной полости, легких и спины, без этого никак.

Они измеряют длину трубки, вводят ее в большую вену. Потом снова рентген легких, чтобы проверить, попала ли трубка куда надо. Мне не очень-то нравится бродить по подземным коридорам, следуйте желтым, синим, красным линиям, но ничего страшного, можно и прогуляться. Только вот трубка оказалась не совсем там, где ожидалось. Для сегодняшнего сеанса подойдет, но в течение всей терапии не продержится.

Медсестра Ева выдает мне пакеты с цитостатиками – прозрачной, ярко-красной жидкостью. FEC. «Фто-рурацил» – «Эпирубицин» – «Циклофосфамид». Добро пожаловать в мое тело, пожалуйста, потрудитесь там хорошенько. Медсестра внимательно наблюдает за мной, но единственное, что я чувствую, – легкое головокружение от кортизона. Или что-то еще – я не помню. Честно говоря, помню только звук помпы, тиканье, и пищание капельницы, когда собрался воздух. Обычно она пищит, если лекарство заканчивается, но бывает и по-другому. Прошло два часа, возможно больше. Матс вышел купить пару бутербродов. Хочется есть. Химиотерапия скорее повышает аппетит, кортизон влияет на чувство голода. В глубине души я даже рада, что катетер не установился как надо – значит, его вытащат и я смогу тренироваться и пользоваться рукой как обычно. Не надо будет ходить каждую неделю на перевязки, стерилизовать место введения иглы и вообще лишний раз являться в больницу.

Инструкция по эксплуатации удручает. Нельзя делать повторяющихся движений над головой той рукой, на которой установлен катетер, – например, мыть окна. Я все думаю, что будет, если он выскочит, если я случайно выдерну его.

На самом деле мне даже интересно. Очень любопытно следить за изменениями, происходящими в организме на фоне химиотерапии. Чем-то напоминает беременность. Способность тела справляться с новыми вводными, с попавшим в него чужеродным материалом. Я не хочу наделять химию зловещими свойствами. Скорее это действенная сила. Разумеется, в теле происходит настоящий переворот. Но и беременность – тоже потрясение для организма. Телесный опыт, не контролируемый самим человеком. Чистая биология. Ты просто полагаешься на волю природы. И по возможности помогаешь ей.

К тому же целых несколько часов после первого сеанса я до неприличия хорошо себя чувствую. «Бетапред», «Алокси» и «Эменд» все вместе предотвращают тошноту. Кажется, я подозрительно бодра? Ночью накануне первой капельницы я спала всего два часа. Девочки у подружек, мы с Матсом дома вдвоем. Середина сентября, солнце еще теплое. Весь август мы бродили каждый по своему темному тоннелю. Есть такой страх, для которого еще не придумали слов. Слова вдруг наделяются магической силой – если не подпускать их близко, не произносить вслух, возможно, они не смогут закрепиться в действительности. Матс думает, что мне необходимо остаться наедине с собой, а я думаю, что ему слишком тяжело. Но одиночество меня не греет. Мы оба в спальне, он работает, я пытаюсь немного поспать. Мы мечтаем: 2017 год, отель «Mullion Cove» в Корнуолле. В этом году там были забронированы все номера. Белое здание, расположенное на скале прямо над Атлантикой. Когда мы приехали туда, был туман, дождь, чудесные июньские луга. Летом 2017 года мои волосы уже начнут отрастать, операция будет позади, мне будут колоть лекарство раз в три недели. В 2016-м там было так красиво: изрезанная береговая линия, луга, океан. Мы даже забыли о дожде, ветре и влажности.

Третий день после первого сеанса химиотерапии. Кажется, только сейчас меня начинает одолевать усталость? Или это началось уже вчера? Несмотря на большие дозы кортизона я две ночи подряд спала по два-три часа, и то с перерывами. Изменились вкусовые ощущения. Но пока все терпимо. Тошноты нет, есть могу. Много гуляю, минимум десять тысяч шагов в день. Это мой спасательный круг. Овощи, белки, жиры, углеводы. Витамины и минералы. Тело изменилось. Остается только приспосабливаться. Скоро начнутся уколы для выработки лейкоцитов. Ампулы стоимостью в тысячи крон. Лежат в холодильнике прямо на пакетах молока. Ждут, когда лекарство вколют мне в живот.

Я люблю брошюры. Книжечки с рецептами, проспекты с краткой информацией. Стройте из дерева – а что, может, я когда-нибудь и построю в саду беседку и эта инструкция придется очень кстати? Буду пилить, отмерять, завинчивать, сверлить. Поэтому неудивительно, что я внимательно читаю инструкции к медикаментам. Особенно если речь об ампулах «Нивестима», который я должна сама колоть себе в живот. Тут мне, слава богу, повезло, Матс не боится шприцов и сможет делать уколы, ведь не очень-то приятно втыкать в собственный живот длинную острую иглу, вдруг рука дрогнет… Но изучить инструкцию все равно надо. Я разворачиваю тонкий листок, текст на шведском. ВНИМАНИЕ! РИСК РАЗРЫВА СЕЛЕЗЕНКИ ВЛЕЧЕТ ЗА СОБОЙ ОПАСНОСТЬ ДЛЯ ЖИЗНИ. Что? Значит, я могу умереть, если вколю их неправильно? В живот, в область пупка, но не слишком близко, захватить кожу с подкожным жирком и воткнуть иглу. Ампулы вынуть из холодильника заранее. Мы читаем дальше – просто жуть, какие побочные эффекты у этого препарата. При сильных болях в животе следует немедленно вызвать скорую помощь. А нам даже пробку не снять. Надо ли выдергивать иглу – или лучше вынимать ее постепенно? Насколько важно делать уколы вовремя? Указано, что препарат вводят каждый день в одно и то же время. Сейчас суббота, вторая половина дня, солнце светит по-сентябрьски ярко. Прямо в окна спальни, я потею. Сижу на краю кровати, влажными пальцами захватываю кожу на животе, пока Матс пытается сорвать с ампулы пластиковую крышку. Она не отвинчивается и не отдирается. Матс боится дернуть слишком сильно. Прозрачная жидкость с костным мозгом… зверски дорогие ампулы. Ну, может, это не настоящий костный мозг, а какой-нибудь искусственный аналог. Стимулирует выработку лейкоцитов. Надо позвонить на дежурный номер отделения. Трубку долго не берут, потом наконец отвечает женщина, на заднем плане орут и смеются дети. Я спрашиваю, не ошиблась ли номером, это дежурный врач онкологического отделения? Она извиняется, сейчас на детском празднике… надо попробовать выяснить… про инъекции она точно не знает… Я пытаюсь объяснить, как выглядят ампулы, ей кажется, что надо тянуть сильнее, наверняка есть какой-то способ снять эту крышку. В крайнем случае нам придется ехать с ампулой в отделение неотложной помощи, поликлиника, к сожалению, по субботам закрыта… «Но надеюсь, все обойдется…» Я благодарю за помощь, прошу Матса дергать сильнее, наконец крышка поддается, только кончик иглы немного изогнулся. Еще важно помнить про угол. Между иглой и кожей должен быть строго определенный угол. Обычно я не боюсь уколов… При сильных болях в животе следует немедленно вызвать скорую помощь – да, мне немножко больно, но при разрыве селезенки боль наверняка была бы сильнее? Вводить препарат надо не очень быстро, равномерно надавливая на поршень. Или как там было написано. Я говорю Матсу, что он делает укол чересчур медленно, мне больно.

Потом я просто лежу в кровати и дышу.

* * *

Сон – это кошмар. Это не сон – бессонница. «Золпидем» не помогает. Я принимаю таблетку, засыпаю, вижу кошмары – через час просыпаюсь и больше не могу уснуть. Всю ночь. В ожидании диагноза и когда начинаю принимать кортизон. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

Одна медсестра мрачно пошутила – хорошо, что я так быстро просыпаюсь после «Золпидема», раз из-за него меня преследуют кошмары…

* * *

Как я ждала этого внешнего покоя, чтобы снова сесть писать. Я не могу писать в поездах. На автобусных остановках. Да и времени на что-то свое не было. Доклады, тексты на заказ и административные дела раздули рабочую неделю до ста часов. Это абсолютно нездорово и в этом нет ничего героического. Но я знаю, что в жизни многое может поменяться, и очень быстро. Конечно, я не знала, что заболею. Что болезнь обрубит все ниточки, связывающие меня с языком. Я судорожно пытаюсь восстановить их после первой химии. Пишу о том, что приходит в голову, – о папе, о лете. Но вскоре все скатывается к схеме приема лекарств, приемам пищи, рабочим моментам.

Впереди у меня интервью для журнала «Меню», фотосессия с Юнасом в преддверии выхода нашего «Диалога о Персоне» в газете «Дагенс Нюхетер». У меня по-прежнему болит все тело. Принимаю «Альведон». Но, может быть, боли связаны с кортизоном. Я замечаю, что волосы начали редеть. Странное ощущение – весь длинный волос как будто мертвый. Еще не выпадает, но процесс увядания начинается уже после первой химии. Волос вне волосяной луковицы – это уже мертвая природа или еще живая? Какие опасные задворки феминизма. Беспокоиться о волосах. Но ведь нам всем, или по крайней мере многим из нас, это правда важно. За чашечкой кофе в саду Винтервикен Юнас говорит, что для него было бы большой трагедией лишиться волос. «Выпадут волосы – и что такого?» – фыркнут некоторые моралисты. Как мне объяснить? Если волосы – цена за жизнь, то выбор очевиден. Но полная потеря волос – в любом случае испытание. Когда выпадает каждый волосок на теле. И волосы в носу тоже. Остается два-три лобковых волоска за линией бикини и по пять-шесть темных волосков на каждой лодыжке. Многие уверяют меня, что волосы не выпадут, потому что у их родственников, друзей, знакомых во время лечения рака ничего такого не было. Правда, тут же выясняется, что эти люди не получали цитостатики в высоких дозах, их оперировали, а затем применяли лучевую терапию. В общем, что я хочу сказать: волосы – это вовсе не пустяк.

История моих волос:

Когда мне было пять лет, я начала отращивать челку, потому что так хотела мама. Закалывала, подравнивала, подстригала кончики. Я мечтала о волосах каку Мадикен[24] – сначала на иллюстрациях Илон Викланд[25], а потом как у актрисы, исполняющей главную роль в фильмах. Длинных и волнистых. А у меня волосы абсолютно прямые. Я носила косы. Когда в шесть лет я начала заниматься верховой ездой, то на конюшню всегда ездила с коричневой резинкой на одной косичке и красной на другой. Иначе все пойдет наперекосяк. Лошадь будет брыкаться или кусаться. Когда нас фотографировали в первом классе, мама лежала в больнице. Заплетать косы сама я не умела. И бабушка тоже не умела. Она сделала мне самую ужасную прическу, какую только можно придумать: хвост на затылке и кривой пробор! На снимке вид у меня несчастный, рот слегка приоткрыт. Кажется, учительница даже сказала, что мама могла бы причесать меня получше.

Если мама дома, она иногда завивает мне волосы. Щипцами. Когда я училась во втором классе, мне купили красное в цветочек платье с передником, идеальное для игр в Мадикен, а если еще заплести косички, пока волосы влажные, получается прическа почти как у Мадикен. Остается только взять зонт и прыгнуть с крыши.

В пятом и шестом классе я с одной стороны собирала челку в хвост, а с другой стороны она висела как штора. Очень симпатично, как мне казалось, но мама была другого мнения. Хотя меня это мало волновало. «Тебе гораздо лучше, когда волосы собраны наверх», – говорила мама.

Когда в седьмом классе мне оперировали ногу, волосы начали выпадать. У меня ежедневно шла носом кровь, кухонные полотенца быстро окрашивались в темно-красный цвет. Я сильно похудела. От жутких болей пропал аппетит. Когда я дошла до сорока пяти килограммов, физиотерапевт не на шутку разволновалась и сказала, что, если я к следующему занятию не наберу хотя бы килограмм… чем она мне там угрожала? Я ведь худела не нарочно. Мне действительно было очень плохо, каждую ночь я просыпалась от раздирающей боли в ноге. Снимала пластиковый фиксатор, удерживающий стопу под углом девяносто градусов – туго натянутые на стальной каркас резинки, чтобы мышцы и сухожилия вытягивались вместе с костью. Но это только усиливало боль. Единственный способ немного облегчить страдания – ослабить резинки. Мне, конечно, не разрешали, но по ночам я иногда делала это во сне, просыпалась и обнаруживала, что нога выскользнула из конструкции. Я вижу на фотографиях, как мои длинные густые волосы редеют. На меня смотрит худенькая девочка с синяками под глазами. С жидкими прядями волос.

Дальше подростковый возраст. Модные журналы. Секущиеся кончики. Они «съедают» весь волос, если их не подстригать! Я отстригаю их маникюрными ножницами. Рассматриваю волосинки на свет, одну за другой. Секутся чуть не до середины! Я ведь еще и покрасилась сама – да, помню модные в восьмидесятых торчащие во все стороны завитки пастельных тонов.

Недолго думая, я обрезаю легкую челку и подстригаю виски, чтобы избавиться от секущихся кончиков. «Боже мой, что ты сделала!» – ужасается мама, когда приходит с работы.

В старших классах добавились косметика и спрей для волос. Благодаря внешнему лоску волосы теперь не вызывают у меня столько переживаний, пока мой парень не берет их в ладонь и не произносит: «Да, волосы у тебя не самые густые». В первый же вечер, когда я остаюсь у него ночевать, – мне семнадцать, ему двадцать с чем-то. Он считает, что у женщины должны быть прямые, блестящие и густые волосы. Но в течение всего периода наших отношений волосы у меня будут прямые, блестящие и довольно жиденькие.

В какой-то момент, когда между нами все разладилось, я была вечером в клубе, и ко мне подошел молодой человек. Как оказалось, он из Сундсвалля, играет в группе, приехал с концертом. Он подошел ко мне и сказал: «Ничего себе, какие у тебя роскошные волосы! В жизни не видел красивее. Такие блестящие!» Наверное, он просто хотел познакомиться, но я ответила, что безумно рада это слышать, и поблагодарила его, искренне – тайное оружие в моих отношениях. Есть и другие мужчины, мужчины, которые говорят комплименты, которым нравятся мои волосы. А мне-то самой они нравятся? О нет, тогда я не задавала себе таких вопросов.

А вот когда я переехала в Бископс-Арнё, чтобы учиться на писателя, я начала собирать волосы в узел на затылке. Это мамина идея или моя собственная? Раньше я часто распускала волосы, но с этого времени – почти всегда убирала. Возможно, я заметила, что распущенные волосы не совсем соответствуют моему внутреннему «я». Я не хочу быть простушкой. Молчаливой ланью. Мне нравится быть интеллектуалкой! Симона де Бовуар и ее тюрбан на голове. Всегда одна и та же прическа – и не надо думать о волосах. Не приходится их постоянно мыть. Но в то же время я хочу, чтобы можно было в любой момент распустить мои длинные волосы и чтобы в этом не читалось никаких дополнительных смыслов.

И вот все эти годы – неизменный пучок, хвостик, коса. Никогда не меняю прическу, почти не хожу в парикмахерскую. Кончики подстригает мама или сестра. Лишь пару раз их подравнивал мастер.

Скоро все волосы выпадут.

Моя сестра, наоборот, постоянно меняет прическу. И цвет волос. Обновляется. Может, и мне стоит хоть иногда меняться? Мама говорит, что короткие стрижки нам не пойдут, потому что у нас плоский затылок. Я выслушиваю и проглатываю это. Не могу постричься коротко, как Софи, которая носит стрижку под мальчика и прекрасно себя чувствует. А теперь у меня и вовсе нет выбора, каким бы плоским ни был мой затылок.

Я сижу в магазине-салоне париков, меня обслуживает очень милая девушка. Точнее, не обслуживает, а опекает. Ведь она продает необычный товар. Я уже встречалась с ней, когда мерила парик в первый раз – эксперты советуют сделать это, пока собственные волосы еще не выпали – так проще подобрать модель. Он лежал у меня дома – и теперь настоящие волосы убираются, а парик подшивается по моей голове. Честно сказать, дома я его едва примерила. Он так и пролежал в коробке, лишь раз я натянула на голову чистые трусы и затянула на затылке, получилась своего рода тонкая плотная шапочка, прижимающая волосы. Сверху надела парик. Собственные локоны все равно вылезали тут и там. Вид у меня с этой густой темной гривой был довольно забавный. Сразу понятно, что это вряд ли будет напоминать мою собственную прическу, но если повязать сверху платок или ленту, немного пригладить искусственные волосы, – возможно, и будет похоже, только надо как следует прижать их, особенно у висков. В любом случае менять парик я не собираюсь. Будем считать, он достаточно хорош. В Интернете я видела потрясающие парики ручной работы по пятьдесят тысяч крон. Мерки снимаются, пока на голове еще есть волосы, а потом парик шьется полгода. У меня же все происходит слишком быстро. И вместе с тем медленно. Подготовка к лечению вместе с телом, которое меня предало.

Вижу нас в зеркале, она вынимает шпильки, распускает узел. У нее рыжие, длинные, густые волосы.

Подозреваю, она гордится ими, и это хорошо. Кто-то может решить, что красивые рыжие локоны вызывают ненужную зависть, но мне кажется, это скорее знак того, что она тут на своем месте, раз понимает магию волос. Мои мысли по-прежнему полностью захвачены страхом перед возможными метастазами. Какой парик? Какие волосы?

И все-таки я сижу в салоне в этот дождливый день, накрашенная, смеюсь и шучу. Ни слова о том, как я боюсь умереть, оставить детей. Хотя эта мысль так и пульсирует в голове. Непрерывно. Боль в копчике – наверняка признак метастазов в скелете, иначе почему так ноет спина? Однако я сижу в салоне, изображая радость и энтузиазм. Все еще загорелая. С тушью в два слоя на ресницах. Ресницы тоже выпадут. Она видела многих и до меня. С раком груди, с другой онкологией. Она говорит, что самые удачные парики – с длинной челкой, которой можно прикрыть брови и ресницы, когда они начнут редеть. И когда окончательно выпадут. Тогда я еще не знала, что они выпадут полностью.

Работа совсем не ювелирная. Три взмаха ножницами – и у меня уже что-то вроде каре. Я успеваю заметить, что мне не очень идет. Затем так же быстро – короткий ежик. Намного лучше – короткая стрижка могла бы стать моим вариантом. Когда-нибудь потом. Только бы выжить. Пережить все это. Наконец, машинка, триммер. Я никогда раньше не видела форму своего черепа. «Ой, какой длинный шрам», – говорит она, проводя пальцами по затылку. А меня начинает разбирать смех. Начало девяностых. Как мы выпили, хохотали, упали. Я ударилась о батарею. Кровь, много крови. Он позвонил в неотложку, может, даже в скорую. Выполнял инструкции медсестры. Напуганный, но все еще хихикающий. Красные пятна на ковре, что-то липкое и теплое на моих пальцах, комок из запекшейся крови и волос на затылке. А что, если бы я умерла. И он тут сидит рядом. Это ведь и правда был несчастный случай. Было довольно больно. Но все эти годы я прекрасно скрывала шрам под своими длинными темными волосами. Неужели я действительно рассказываю об этом случае с батареей? Какой ужас, как маньячка. Мне приходит в голову, что можно было бы устроить своего рода церемонию. Прощание с волосами. В остальном все вполне в духе соцреализма. Салон париков, парикмахерское кресло, дешевые глянцевые журналы, персонал, курьер, который привез коробку с новыми париками. Дождь, тяжелые тучи за окном – и моя обритая голова в зеркале. Нечасто увидишь такие темные корни волос, говорит рыжеволосая. Седины совсем чуть-чуть, только на висках. Я вдруг ощущаю гордость. Смешно ли это? Безусловно. Но среди всех несчастий и напастей это как маленький утешительный приз – я еще не совсем седая. Темноволосая. Почти брюнетка! Тот самый цвет, в который я крашусь.

Окрашивание волос – это тоже наследственное. Страх седины. Нам не передались красивые густые волосы благородного стального оттенка, как у папы и бабушки. В детстве у папы были светлые локоны, а в подростковом возрасте он резко потемнел. Но тусклая желтовато-белая седина, которой так боится мама, у меня еще не проявилась. Пока.

Я впервые вижу форму своей головы. Девушка держит зеркало, прямо как в обычной парикмахерской – дает мне увидеть себя в профиль, сзади.

Оказывается, мой затылок не такой уж и плоский. Я всю жизнь прожила с уверенностью, что у меня странная форма черепа и надо все время добавлять объем. Это настоящее безумие – постоянно носить в себе такие мысли, но понятие женственности буквально напичкано подобными гнетущими стереотипами. Многие люди из моего окружения весьма бурно реагируют на выпадение волос или на предстоящую короткую стрижку – потеря волос никого не оставляет равнодушным. При этом некоторые тут же узнают все эти мучения по поводу потенциальных изъянов формы черепа и решения позволять или не позволять себе короткие волосы. Притом что на самом деле меня мало волнует форма головы других людей. Я просто об этом не думаю. Кроме тех случаев, когда вижу женщин с очень короткими стрижками, которые им безумно идут, но и тут немедленно возникает мысль о том, что это не для меня, поскольку у меня странная форма черепа.

Как оказалось, вовсе не странная. Или не более странная, чем у других. Я сижу в парикмахерском кресле, идет дождь. Дождь из воды и волос. Всех моих волос. О том, чтобы собрать и сохранить их на память, нет и речи.

Продавец подсказывает, что лучше подрезать небольшие пряди на парике – на лбу, у ушей, на затылке. Если этого не сделать, сразу будет видно, что волосы ненастоящие. Под конец химиотерапии у меня уже нет сил укладывать эти пряди как следует. Я просто натягиваю парик как шапку. Но за весь период, пока у меня не было волос, я ни разу не вышла из дома, не надев его. Не понимаю людей, которые говорят: «Не бойся показать свою лысую голову». Неужели я должна нести еще и этот крест? Одна моя хорошая подруга как-то сказала, что лысая голова раковой больной чрезвычайно уязвима. Неудивительно, что хочется защитить ее от многочисленных взглядов. И самое сильное желание – защититься от страха других, от их ужаса перед смертью. Мне бы со своим справиться. Я знаю, что я одна из многих, кто заболевает раком. Но я могу писать лишь о том, что рак делает со мной.

Парик – просто спасение. Но также и риск. Я постоянно замечаю вопросительные взгляды – «Боже мой, я тебя не узнала!» Те, кто хорошо меня знает, считают, что парик неудачный. Я в нем совсем другая, и сразу видно, что это именно парик. Слишком много волос, эта пышность у висков и в других неправильных местах. Трудно изобразить естественную линию роста волос на лбу. Я повязываю платок. Находясь среди людей, я чувствую себя крайне неловко в одном платке или шапке. Поздняя осень, морозно, в одной тонкой хлопковой шапочке я мерзну. Постепенно темная щетина на голове редеет. Я постоянно замечаю на подушке малюсенькие черные ворсинки, выпавшие за ночь. Бледный череп становится более заметным, четко очерченным. У меня вдруг вызывают эстетический и технический интерес головные уборы мусульманок. Я пытаюсь подсмотреть, как они их завязывают и закрепляют. Какой берется материал. Но красивый эффект достигается, скорее всего, благодаря тщательной укладке под платком. А с голого черепа платок соскальзывает, да и шапка тоже. Эстрид возмущается, как несправедливо, что мужчины могут ходить с голым черепом, и никто на это не реагирует, а вот если женщина сбреет волосы, люди сразу думают, что у нее рак. Я научилась замечать парики на других – если они не укорачивают несколько прядей на висках и на затылке. Но когда Эстрид говорит, что мы с Лассе Кронером[26] можем объединиться, потому что у нас одинаковые прически, я осмеливаюсь ходить дома без шапочек и парика. Значит, дети уже привыкли видеть мой голый череп.

Но почему парик становится морально-нравственным вопросом? В блогах, посвященных раку, многие пишут, что честнее и достойнее ходить без парика. Так ты остаешься подлинной, настоящей. Героиней. Получается, что кроме сурового лечения и страха смерти ты должна еще как-то справляться с любопытными взглядами или поспешно отведенными глазами. В своей «Зимней беседе» на канале Р1 Сара Даниус[27] говорит об обратной стороне сострадания. Сострадание должно быть деликатным. Меня провоцирует как преувеличенное сочувствие, так и полное его отсутствие. Временами хочется кричать от ярости.

Когда я очнулась от наркоза после операции по удлинению ноги, то увидела в ноге огромный металлический аппарат Хоффмана с четырьмя штырями – кость перепилили почти полностью, и теперь мне придется самостоятельно, с помощью специального ключа, вытягивать ногу на миллиметр в день. Эти мучения с отверткой будут продолжаться полгода. Боль нарастает с каждым подкручиванием, а нижняя часть кости так и остается отдельно от верхней все это время. Смысл в том, что, когда нога вытянется на нужные пять сантиметров, костная ткань образуется сама собой. Тогда ногу загипсуют, и я начну постепенно на нее опираться, чтобы кость снова срослась. В период вытягивания наступать на больную ногу строго запрещено. Но один раз, когда я только вернулась в школу после больницы, кто-то из ребят случайно толкнул меня, и я опустила многострадальную ногу на каменный пол. Было больно. Хоть я и решила ни в коем случае не плакать, но боль оказалась слишком сильной, я же наступила на перепиленную кость. Я попыталась подавить стон, добрые одноклассники помогли добраться до стула. Я была на грани истерики – вдруг что-то испортила! Математику замещал другой учитель. Блондин. В круглых очках. Вылитый эсэсовец. Он стоял у кафедры, смотрел на меня в упор, пока я вытирала эти чертовы слезы. А потом произнес: «Ну что, ты закончила рыдать, можем начать урок?»

К концу вытягивания я похудела на девять килограммов и не могла спать без «Цитодона». И не спать без него тоже не могла. Но настоящая паника началась, когда я, очнувшись после операции, поняла, что вот с этим жутким аппаратом Хоффмана предстоит появиться в новой школе, куда я ходила всего пару недель. Что скажут ребята из девятых классов? Из восьмых? Мои одноклассники? Все будут пялиться. Но если наложить сверху повязку… Какое облегчение, как хорошо, что я до этого додумалась. Можно ведь закрыть все это дерьмо, намотав длинный-предлинный бинт. Чтоб ни кусочка железки не было видно.

Однако осуществить это не удалось. Вскоре я осознала, что огромный моток бинтов привлечет еще больше внимания. Пришлось скакать на своих костылях по просторным вестибюлям школы Окервик. И все пялились. На самом деле. В первый день меня разместили в школьной библиотеке, где над закрытой дверью было окошко. В этом окошке постоянно мелькали лица мальчишек – им, видимо, приходилось подпрыгивать, чтобы увидеть меня, и слух, похоже, быстро разошелся по школе. Кажется, я даже не махала им, когда видела их любопытные лица. Сидела, уткнувшись в книгу.

Платок, повязанный поверх парика, из той же оперы. Достаточно убедить себя в том, что, если чем-то закрыть парик, будет не так заметно. Хотя на самом деле наоборот, так он еще больше бросается в глаза.

* * *

Тебе не убежать. Пиши. Облекай в слова. Превращай в реальность. Все эти дни ожидания осенью 2016 года. Тело болит. Я не могу полулежать в кровати из-за ощущения, будто копчик упирается в бетонный пол. Но если я ложусь на бок, то же ощущение возникает в бедре. А еще боли по обе стороны от позвоночника – что там, надпочечники? При ходьбе кружится голова, потому что при движении тело болит еще сильнее. И все же я двигаюсь. Растягиваю «Альведон». Почему тело ноет круглосуточно? Доктор Аннели Блад говорила, что опухоли чувствуются, только если находятся в скелете?

Почему результаты рентгена позвоночника никак не приходят?

В спокойные дни я работаю над подготовкой семинара по Джамайке Кинкейд. Столько поездок в больницу, на сдачу анализов, на примерку парика. По вечерам Эстрид не может уснуть. Плачет. «Мама, обещай, что будешь жить». Бессонные ночи, сплю по паре часов, не больше. Отправляюсь в Интернет, где много ценной информации. О реконструкции груди, о питании при химиотерапии, о побочных эффектах. Некоторые больные ведут блоги очень серьезно и обстоятельно, описывают свое лечение день за днем. Нахожу утешение в том, что сегодня мне еще не так плохо, как, например, ей. Готовлюсь к тому, что меня ждет. Узнаю, какую еду лучше выбирать. Но в Сети предостаточно и кошмара. Женщины моего возраста с ранним рецидивом рака груди умирают. А вот и комментарии от других участниц форума – как они благодарны судьбе за то, что у них не самый тяжелый вариант HER-2. А у меня как раз HER-2. Внутри все опускается, я падаю, вокруг сгущается тьма. При свете, в дневном стационаре онкологического отделения, где ежедневно лечат больных с опухолями, медсестры говорят, что ни в коем случае нельзя копаться в Интернете. Многие женщины с раком груди продолжают работать в полную силу как ни в чем не бывало. А те, кто пишет в Сети… возможно, им не хватает внимания. Так говорит медперсонал. Но продолжать работать в полную силу не так-то просто – хотя бы потому, что немало времени уходит на само лечение, анализы и прочее. Я думаю о том, насколько разными бывают ситуации. Если у тебя есть маленькие дети, ты нужна и им тоже, у тебя должно хватать сил на борьбу с их страхами. Мне повезло – я работаю из дома. Постоянно находиться среди людей, с их бактериями и вирусами при ослабленной иммунной системе – тяжелое испытание. Сидеть на работе, когда хочется сходить по-большому порядка восьми раз в день, тоже не очень весело. К тому же неотступный страх смерти снижает работоспособность. Что мне помогает в полные ужаса дни, так это осознание, что самой мне из этого не выбраться. Зато врачи обязательно помогут.

* * *

Осенью 2016 года, в ожидании ответа, между многочисленными рентгеновскими снимками для обнаружения или исключения метастазов, я не одну пятницу провожу у своего редактора и близкой подруги Анники в Стюребю. Мы обедаем, общаемся, смеемся, каждая занимается своим делом. Я пишу текст о саде для журнала «Мы», Анника погружается в многочисленные проекты. Она тщательно продумывает, чем меня угостить, учитывая мои пострадавшие вкусовые рецепторы. Насколько помню, я тогда все время находилась под воздействием кортизона. Я пытаюсь не слишком омрачать атмосферу и не говорить все время о своих тревогах. Мне тяжело произнести это, поэтому я молчу о постоянном страхе умереть, оставив детей без матери. Мы с Анникой ежедневно обмениваемся сообщениями, поддерживаем контакт, но я не могу, у меня не получается написать о своем главном страхе, о том, что больнее всего. Хотя это было бы полезно, мне кажется. Точно знаю, было бы очень полезно сформулировать и высказать вслух этот страх.

Что будет дальше. Дом должен быть пригодным для житья. Когда мне поставили диагноз и начали лечить, я подумала: «Надо привести дом в порядок для Матса и девочек». Если. Если. Если им придется переезжать. Надо сделать так, чтобы дом было легко продать. Они должны получить за него столько, сколько он стоит. Ну, или как получится. Состояние дома на осень 2016 года довольно плачевное. А высокие дозы кортизона делают свое дело. В октябре во мне вдруг просыпается жажда деятельности. Сначала крыша. Крышу надо залатать. Никаких больше конструкторских ошибок, из-за которых влага медленно проникает внутрь и деревянные стропила гниют. По чердаку расползается черная плесень. Потом нужно разобрать завалы. Бумаги, газеты, книги. И прочее, что просто складывалось в стопки до лучших времен.

А еще Онгерманланд. Огромный опустевший дом. Хозяйственные постройки. Пекаренка. Как там, должно быть, тихо. Мне хочется спрятать заброшенный дом моего детства в каком-нибудь надежном герметичном месте. Слишком больно, тревожно.

Когда мы нашли бригаду, которая переложит крышу, дело пошло быстро. Хотя сам процесс строится весьма любопытным образом. Сначала приезжает прораб, главный босс, он говорит по-шведски и зовут его, скажем, Петер. Исключительно вежливый, приятный во всех отношениях, говорит по делу, в красивом рабочем костюме, накачанный, как профессиональный спортсмен. Забирается на нашу плоскую крышу, расхаживает там, на высоте девяти метров над землей, инспектирует. Выносит вердикт, рассказывает, что лучше приобрести. Говорит о дышащем утеплителе, изоляционных материалах для чердака. Советует, какой выбрать цвет черепицы, какую водосточную трубу и водостоки. В течение двух недель они могут начать. Белая бухгалтерия, договор, официальный бланк.

В следующий раз приезжает Джейми, по всей видимости, южноамериканского происхождения, но по-шведски говорит бегло. Он – главный мастер конкретно на этом проекте, координатор, по всем практическим вопросам надо обращаться к нему. Тоже очень приятный. К тому же я так рада, что мы наконец переберем крышу. Полуразрушенная, изначально неправильно сконструированная пристройка пусть подождет, сначала крыша. Каких-нибудь две недели, и они начнут снимать старую цементно-песчаную черепицу.

Когда наконец доходит до дела, в конце октября, у нас появляются безымянные рабочие из Украины. Трудятся с раннего утра и до наступления темноты, а потом еще пару часов при свете прожекторов. По-английски говорят с трудом, шведского не знают вовсе. Один из них руководит всей бригадой. В дом они никогда не заходят. Ловко перемещаются по строительным лесам. В начале ноября уже выпал снег. Я точно помню, потому что гулять по сугробам оказалось нелегко. Физиотерапевт, Карин, говорит, что я делаю все правильно – настроена совершать долгие прогулки несмотря на то, что приходится вязнуть в снегу. Я варю кофе и предлагаю булочки, натянув парик, но строители отказываются зайти в дом. Они так и стоят на лесенке, а вокруг слякоть и грязь. Им что, не разрешается заходить в помещение? Я жестами показываю, что холодно так стоять, они радостно машут в ответ, берут термос с кофе и блюдо с булочками. Перекусив, ставят посуду на бетонное крыльцо. Прямо в снег.

* * *

В середине октября у Матса юбилей. Пятьдесят лет. Результаты рентгена скелета еще не пришли. Самый мрачный период. Свекровь переживает из-за того, что мы не собираемся отмечать праздник на широкую ногу. Почти сразу после постановки диагноза она прислала мне статью, где говорилось о том, как важно, чтобы родственники больных могли отдохнуть и развлечься. А еще она звонит и спрашивает, не забываем ли мы смеяться каждый день. Смеяться нужно обязательно. На день рождения она собирается подарить сыну дорожку для ходьбы, потому что он каждый день возит девочек в школу на машине, а это очень опасно. Она беспокоится, что Матс не успевает заниматься спортом и от этого плохо себя чувствует. Я отвечаю, что мы каждый день подолгу гуляем, но у нас так тесно, поэтому дорожка для ходьбы… я предлагаю велотренажер, раз уж она хочет подарить именно тренажер, но свекровь воспринимает мою идею без энтузиазма. Я сообщаю, что мы собираемся спокойно отпраздновать дома, в семейном кругу. Это выбор Матса в сложившихся обстоятельствах. Никакого грандиозного банкета – на это просто нет ни желания, ни сил ни у меня, ни у Матса. Отец Матса очень слаб, он практически при смерти.

А у меня впереди самый трудный этап химиотерапии. Будут вводить новый, более сильный препарат. Нам предстоит взять интервью у Джамайки Кинкейд, и мы вовсю готовимся.

Когда Матс объяснил маме, почему сейчас не время устраивать грандиозный праздник, и сказал, что у нас нет сил все это организовывать, Кристина сейчас слишком восприимчива к инфекциям, свекровь ответила: «Подумаешь, небольшая опухоль! Хоть на что-то у нее должны быть силы».

На тот момент я уже прошла половину восемнадцатинедельного курса химиотерапии. Матс никогда не говорил матери, что у меня одна маленькая опухоль, он сразу сказал как есть: одна большая опухоль и две маленькие. Реакция свекрови меня не удивляет, я долгие годы пыталась с ней спорить, но потом просто махнула рукой. Иногда кажется, что она меня ненавидит всей душой. Матс хочет разорвать с ней отношения, но при этом не хочет терять папу. Я знаю, сколько раз он пытался поговорить с ней как взрослый со взрослым, но ничего не получается.

Как объяснить? Как рассказать? Мне никак не добиться понимания. В ответ я, как правило, слышу, что все пожилые родители более или менее требовательны и нуждаются в заботе. Но наша семья переживает кризис. Мир пошатнулся. Мы не знаем, как мой организм ответит на лечение. Мы еще даже не знаем, дала ли опухоль метастазы в кости. Мы карабкаемся, как можем, чтобы одолеть ежедневную рутину, справиться с лечением. Гнев моей свекрови нам совсем ни к чему. Не хочется, чтобы нас обвиняли в том, что мы не устраиваем пир на весь мир по случаю юбилея Матса. Зато очень хочется, чтобы нам поверили: мы делаем все возможное, чтобы справиться с ситуацией.

У свекра прогрессирует деменция, и вот уже год он живет в специальном учреждении. Свекровь борется, навещает его, хочет, чтобы ему было хорошо. Ей необходимо отдохнуть, развеяться. Она хочет, чтобы ее труд оценили по достоинству, чтобы на нее тоже обратили внимание, заметили ее собственные болячки, ее страдания. Она говорит Матсу: «Лучше бы раком заболела я, а не Кристина». И она действительно жалеет, что болеет не она. Сколько раз за все эти годы она звонила и буквально торжествовала, когда ее приходилось срочно везти в больницу? Родным трудно продолжать проявлять беспокойство на каждое тревожное сообщение, если тревога раз за разом оказывается ложной. О эта неисправимая ипохондрия. Мне хочется мягко и без обвинений объяснить свекрови: «Это просто страх, тревожное состояние. Тебе нужна помощь, чтобы избавиться от вечной тревоги и беспокойства». Но мы не можем общаться вот так, по-человечески. Мы совсем не знаем друг друга.

Свекор плакал, когда Матс сообщил ему о моей болезни. День рождения Матса мы отметили в пансионате, где живет его папа. Принесли шоколадный торт, свекровь тоже пришла с тортом (кажется, даже в этом мы соревнуемся), но когда свекор взял мои руки в свои, по его щекам потекли слезы. Он такой бледный. Наверное, знает, что скоро умрет. А я уверяю, что делаю все возможное, чтобы выздороветь.

Всю осень и зиму Матс навещает папу по несколько раз в неделю. А у меня заключительная фаза химиотерапии, плохие показатели крови, боли усиливаются, кружится голова, ужасно устаю. Мы оба знаем, что Матсу надо успеть побыть с отцом. Знаем, что свекру плохо. Поэтому Матс ездит в город. Даже не в час пик поездка в один конец занимает не меньше часа. Он ставит папе джаз, разговаривает с ним, насколько это возможно.

На юбилее Матса я сижу, держа его отца за руки, потею в своем парике, из носа и глаз течет. Свекровь не спрашивает, как я себя чувствую. Зато интересуется, успевает ли Матс писать или целыми днями только возит девочек в школу и из школы, а меня – в больницу и обратно?

Об этом мне бы тоже не хотелось писать. Но в то зловещее время, когда я жду ответа на вопрос, успела ли опухоль дать метастазы, Матс ожидает решения издательства. В ноябре, после шести месяцев неизвестности, приходит ответ. «Норстедтс» не будет издавать его новую рукопись. Карьерные неудачи случаются на разных жизненных этапах, и мы всегда безоружны перед ними. Не все идет гладко, это естественно и неизбежно. Но о чем мы с Матсом не решаемся говорить той осенью, так это о нашем финансовом положении. Если я умру, Матсу придется в одиночку обеспечивать себя и дочек. С его нынешними доходами это невозможно. Дом еще не в том состоянии, чтобы его можно было продать… Хотя нет, продать, конечно, можно, если считать бонусом подвал как из фильма ужасов. Да еще эта пристройка неправильной конструкции и протекающая крыша. Запущенный сад. Тут уж условия будет диктовать покупатель. А я знаю, каким прекрасным может стать этот дом, если подправить все, что износилось и развалилось.

А вот и вопрос о том, не хочу ли я написать прощальные письма дочерям в виде антологии. «Что бы ты написала, если бы тебе оставалось жить всего несколько месяцев?» Этот вопрос возник в октябре или ноябре, после третьей или четвертой химиотерапии. С такими мыслями можно играть, когда они касаются чего-то отдаленного. Я отказываюсь писать текст. Дама, которая это предложила, знает, что я больна, и это своеобразная, но совершенно бездумная забота с ее стороны – в кризис думаешь только о том, чтобы выстоять. Мне не надо представлять себе опасные для жизни болезни, чтобы начать ценить свою жизнь и ощутить благодарность за детей, за семью. Но в голове я пишу такие письма постоянно. Иногда хочется от них отдохнуть, чтобы хватило сил присутствовать в жизни близких здесь и сейчас. Шутить, смеяться. Убираться, стирать, готовить. Починить крышу, наконец.

* * *

Я увиливаю от того, чтобы писать. Мне стыдно, что я так зациклена на себе, хотя другим бывает и намного хуже. Ох уж этот ужас сравнения. Летом 2019-го я работаю не меньше, чем в 2014–2016 годах, когда получила Августовскую премию. Тело как будто помнит изнеможение, желание ничего не делать, веселую игру. Началось все с того, что я узнала историю сестры знакомого. Ей семьдесят, боли в спине оказались метастазами, смерть подкралась всего за пару месяцев. Конец лета, мы стоим на улице, я обнимаю ее и сразу явственно ощущаю боль – в спине, шее, подмышкой. В груди? Уж не похоже ли это на ту странную боль, какую я чувствовала, когда у меня была одна большая и две маленькие опухоли, – только теперь в здоровой груди? Перестань. У тебя разыгралось воображение. Смена времен года, дни повторяются. Черт. Тело – или мозг – словно изо всех сил пытается запомнить дневной свет, солнечные лучи, струящиеся сквозь кроны деревьев, вечерний августовский воздух на коже. Я пришла в поликлинику четвертого августа, двадцать третьего мне поставили диагноз. А в августе этого года меня спрашивают, не хочу ли я написать рецензии на новые книги Беате Гримсруд[28] и Ивонн Хирдман[29]. Обе книги – о раке груди. Я соглашаюсь. Разве можно быть такой дурой? Шея, спина, локоть, немеющие пальцы на левой руке. Даже вроде бы какие-то узелки в здоровой груди. Под мышкой. Паника нарастает. Сердце бешено колотится. Кружится голова, тошнит. Не хватает воздуха. «Это же паническая атака», – успеваю подумать я. Паника – это волна, которая набежит и схлынет. Я лежу в кровати и повторяю это про себя как мантру. Самые острые физические симптомы постепенно отступают. Я так боюсь этих книг, но их вот-вот доставят почтой. При этом я ведь сама пишу о том же самом, о моем «опыте рака груди», работаю над книгой уже давно, и мне интересно прочитать, что написали другие. Но паника не уходит, как и боль в теле. Экспериментирую с болеутоляющими – с «Альведоном», «Ипреном». Звоню в больницу, прошу соединить меня с медсестрой из отделения онкологии. Та записывает меня на маммографию. «Если станет невыносимо, позвоните снова», – говорит она. Маммография только через месяц, 21 сентября. Левая грудь меня пугает. Я не хочу больше ее ощупывать!

Когда книги наконец приходят и я погружаюсь в чтение, то, как ни странно, успокаиваюсь. Оба произведения прекрасны. Они совершенно разные, но написаны талантливыми авторами. Констатирую, что у Ивонн Хирдман лечение было помягче. Для меня три первых курса химиотерапии прошли на ура, а вот «Перьета» с «Таксотером» подкосили, хотя в конце концов я выдержала и их. Но Ивонн старше, и ее после операции еще облучали. Возраст имеет свои плюсы и минусы. Минус в том, что у человека, как правило, уже есть другие болячки и это приходится учитывать при выборе сильных цитостатиков. Вероятно, тяжелая болезнь – это шок в любом возрасте, но если тебе уже немало лет, ты хотя бы не испытываешь острого страха уйти от детей. Ни одному взрослому ребенку не избежать потери родителей. Опухоли обычно растут медленнее, но и цитостатики помогают хуже. Я отмечаю, что у Хирдман опухоль меньше, чем у меня. В остальном все очень похоже. Поток воспоминаний, все, что хочется успеть, люди, которых хочется сохранить на бумаге, чтобы не забыть, их истории и судьбы. Дети! У нее есть взрослые дети, и также есть чувство вины: какой матерью она была, когда они были маленькими?

Бесчувственные комментарии окружающих. Злость. Благодарность врачам. Итоги, взгляд назад. Какой получилась жизнь?

Еда! Если любишь поесть, изменения вкусовых ощущений – серьезное побочное действие. Мне самой тяжелее всего пришлось во время лечения «Таксотером» – не покидало ощущение песка во рту.

Я знаю, что у Беате Гримсруд рак груди с метастазами. Она рассказывала о своей болезни, а моя подруга Ингер близко с ней знакома. Поэтому роман о Вильде читать труднее. А еще мне стыдно – Беате/Вильде приходится куда хуже, чем мне, человеку, у которого лимфоузлы не затронуты болезнью, – у главной героини Гримсруд, Вильде, на момент постановки диагноза девятнадцать пораженных лимфатических узлов.

Но что меня поразило, пока я читала, так это утешение, которое испытываешь, понимая, что ты не одинока. Нас, больных раком груди в разных формах, на разных этапах жизни, очень много. Сравнивать глупо, но очень полезно, когда поддержка так необходима. Итак – порой нужно понять, что с одним и тем же диагнозом – рак груди – положение может быть в разной степени серьезным. Все по-разному реагируют на лечение. То, что люди в большинстве своем рано или поздно переживают различные потрясения в жизни, – слабое утешение, ведь это происходит со всем нами, постоянно. Но мои мысли движутся только в спектре онкологии груди. Насколько опасно заболеть в сорок лет? Как себя чувствуют Дженни Уилсон[30], Кристин Мелцер[31], Сара Даниус? Когда я читаю о том, что у Вильде распространенный рак, в голове проносится: если у меня снова рак, придется опять проходить терапию. Как сказала Сара Даниус – оказаться травинкой, которую ветер склоняет, а затем выпрямляет вновь. У меня выпадают все волосы, во рту полно крупных язвочек, глаза слезятся, а пальцы на ногах кровоточат.

Иногда кажется, что жизнь налаживается, а иногда – наоборот. Дни до маммографии тянутся невероятно долго. Меня записали на субботу. Значит, принимают мое беспокойство всерьез. Лучше всего я себя ощущаю в саду. Разравниваю гравий. Я заказала двенадцать тонн, чтобы отреставрировать дорожку и выложить альпийские горки. Пишу текст о Джамайке Кинкейд.

Вид у Осы цветущий. Загорелая, окрепшая после летнего серфинга и плавания. Мы идем в театр, перед этим выпив по бокалу вина. Мы можем себе позволить говорить свободно и открыто, ведь обе перенесли болезнь. «Ты выглядишь бодрее, чем в последний раз», – замечает она. Рассказываю о своей тревоге, сообщаю, что записалась на маммографию, что в годовщину постановки диагноза все обостряется и я не знаю, какие симптомы воспринимать всерьез. Оса внимательно относится к питанию, старается как можно больше двигаться. У меня не получается отказаться от хлеба, молочных продуктов, сахара. Стараюсь придерживаться диеты 5:2. Набирать вес нежелательно, жировые клетки начнут вырабатывать эстроген несмотря на прием «Тамоксифена». Побольше овощей, фруктов. Изредка красное мясо. Никаких мясных деликатесов. Хожу в среднем по тринадцать тысяч шагов в день. Да, я тоже стараюсь. Выбираю цельнозерновой хлеб.

И все-таки общий опыт – ситуация очень тонкая. Я вижу, что сейчас Оса прекрасно себя чувствует, но знаю, что после последнего курса лечения ей становилось то лучше, то хуже. Не хочу заражать ее собственным страхом. Но мне просто необходимо поделиться тревогой с человеком, который точно знает, что рак груди – это не пустяк. Это не грипп, не артроз, не какая-нибудь напасть, с которой можно жить. Именно жить. Рак груди опасен тем, что угрожает жизни, – но при этом его симптомы бывает трудно обнаружить. Думаешь, что можешь сама повлиять на развитие событий – или же специальные диеты не имеют большого значения? Как можно просто положиться на волю случая? Последние исследования показали, что все эти зеленые суперовощи, что содержат аспарагин – например, спаржа и брокколи, – провоцируют рост опухолей у мышей. И все в очередной раз осложнилось. Значит, и антиоксиданты нельзя? У Осы тоже скоро маммография, а еще она хочет проверить спину, что-то там болит, записалась к ортопеду. Но у нее было такое активное лето, она занималась серфингом, плавала по несколько километров, опробовала какие-то необычные движения – «Пять тибетцев», особый вид йоги.

Она говорит о болезни как о психологической травме – а ведь это правда. Угроза жизни и есть травма, а моя нынешняя тревога – посттравматический стресс. Раз в год я должна проходить маммографию, сейчас прошло уже одиннадцать месяцев. Умом я понимаю причину своих страхов, но тело отказывается подчиняться рассудку, оно находится в полной боевой готовности.

Субботним утром мы с Матсом идем на маммографию. Больница Святого Йорана все же ассоциируется у меня прежде всего со спасением. Дом с колоннами, напоминающими античные. Тяжелые стеклянные двери, ведущие в регистратуру. В этом здании меня лечили, холили и лелеяли. Я не могу точно показать медсестре, в каком месте нащупала уплотнение – на самом деле я ощущаю ту же пронзительную боль, какая была, когда в правой груди росла опухоль. Я спросила Матса, чувствует ли он уплотнение, он ответил «да». Я решаю не говорить, что в сентябре не стала проводить нормальное самообследование – вдруг нащупаю еще что-нибудь в груди или под мышкой и испугаюсь еще больше. Моя новая странная грудь тоже неровная – где-то впалая, а над самим протезом выпуклая. На прошлогодней маммографии врач, смеясь, сказала мне, что она была бы в точности как я, а то и хуже – постоянно прислушивалась бы к себе, накручивала себя. Сегодняшняя медсестра не выглядит обеспокоенной. Кажется, она даже говорит, что на снимках все прекрасно. Впереди ультразвук. Я объясняю доктору, что мне удалось успокоить себя месяцев на десять. А когда до маммографии осталась всего пара месяцев, страх вырвался наружу. Во время УЗИ врач не выглядит взволнованной, но говорит, что если я хочу, можно сделать цитологию – если я покажу, где именно нащупала узелок, можно будет взять биопсию. Но я отказываюсь. Еще она говорит, что время работает на меня. И что настороженность должна вызывать подмышечная впадина – то есть если там вдруг получится что-то нащупать.

Испуганное лицо Матса, когда я выхожу из кабинета. Я показываю большой палец вверх. Облегчение! Радость. Все то, через что я мысленно прошла. Вновь. Мысли о детях, о Матсе. О маме и о Грете.

Неделю спустя, когда я включаю телефон после урока вождения. Три пропущенных звонка от Осы. Эсэмэска. Перезвони мне. Срочно.

С Осой связался ортопед, прямо сейчас, вечером. Он сказал, что обнаружил пять подозрительных образований в грудном отделе позвоночника. Предположительно это метастазы. Белые точки, нужно дополнительное обследование. Нет! Она говорила со своим онкологом, но надо переслать снимки, как-то все сумбурно. Что теперь будет? Я хочу утешить ее, но не знаю как. Меня саму буквально трясло, когда люди слишком легко воспринимали мое состояние в период ожидания диагноза. Сколько раз мне приходилось слышать «да ладно, это точно не рак»! В груди часто бывают уплотнения, доброкачественные, мышечные воспаления… Это одиночество – тревога, при этом даже без права на страх. Смешно так волноваться на пустом месте. И что теперь – сказать Осе, что следует переживать и бояться? С этим она и без меня справится. Я хочу сказать, что у Вильде в романе Гримсруд распространенный рак, метастазы в печени и костях. Но лечение все равно идет хорошо! Потому что художественный вымысел позволяет изменить ход событий. Литература может быть милосердной и утешительной. Художественные произведения – это не вымысел, а выбор другой правды, отличной от неумолимой действительности. Но сейчас лучше предложить что-нибудь конкретное: «Тебе надо попасть к твоему онкологу». Что они сказали? Какой теперь план? Кто будет всем этим заниматься? К онкологу Осу записали только на следующую среду. Им нужно собрать консилиум по снимкам, а для этого снимки должен прислать ортопед из частной клиники. Оса предлагает лично заехать за ними и отвезти их в больницу. А то в коммуникации между лечебными учреждениями что-то явно пошло не так.

Я говорю Осе, что на этот период ей необходимо успокоительное. Помню, смотрела какую-то научно-популярную передачу и узнала, что, оказывается, тревога и стресс способствуют росту опухолей – опять же, у мышей. Ученые предполагают, что в дальнейшем пациентам, ожидающим ответа по поводу опухолей и метастазов, можно будет давать бета-блокаторы.

Она не может сейчас умереть – вот о чем я думаю. Я не хочу, чтобы у сильной красивой Осы выпали волосы, чтобы ей снова пришлось принимать морфин от боли. У нас столько проектов. Нам так хорошо вместе. Мысли роятся в голове. Я думаю о Йоргене, о том, какой ад им опять придется пережить. Мне так хочется забрать всю эту боль у нее и у Йоргена. Тревогу, ужас, страдания. Как ужасен этот оглушительный животный страх смерти. Никому не пожелаешь! Поэтому я хочу, чтобы Оса принимала снотворное и успокоительное. Потом мне вдруг становится не по себе. Я думаю, а что, если доктор Аннели Блад не пожелала выписать что-нибудь от тревожности, потому что боялась, что я покончу с собой, наглотавшись таблеток? Хотя единственное, чего мне тогда отчаянно хотелось, – это жить. Меня не страшило лечение, страшно было умереть и покинуть детей.

* * *

Йорген прислал Матсу электронное письмо об альтернативном лечении рака, распространенном в Японии. С помощью грибов. Я повезу Осу на рентген. Последнее обследование, прежде чем на следующей неделе станет известно, что вообще происходит. Дело вот в чем – почти все в жизни кажется тривиальным по сравнению со страхом услышать диагноз, угрожающий самой жизни. Я знаю, что психическое нездоровье, тревожное состояние, панические атаки, депрессии, расстройства пищевого поведения, разводы, плохое самочувствие детей, кризис у друзей, невыносимая обстановка на работе и многое другое подрывает жизненные основы – но потенциальная угроза смерти, как правило, в состоянии затмить все остальное. Она возникает не в вакууме, а в повседневной жизни с ее «обычными» кризисами. Но страх смерти выходит за рамки этой жизни, перекрывает кислород.

Тяжелая болезнь означает, что даже после успешного лечения можно продолжить жить в страхе, что смертельный ужас вернется. С этим ничего не поделать. Не избавиться усилием воли. Периодически мозг отказывается отключать «ненужные» болевые сигналы. Это действительно происходит с почти равными интервалами – например, моменты напряжения соответствуют годовщинам постановки диагноза. Но подобное может произойти и внезапно, когда получаешь известие о смерти – Сара Даниус. До – утешение. У Сары Даниус тоже был рак груди, но теперь она прекрасно себя чувствует, работает вовсю. После – страх. Сара Даниус умерла. В пятьдесят восемь лет. Когда я ждала ответа, успела ли моя опухоль дать метастазы, и чувствовала себя хуже всего, я думала – только бы девочки успели окончить школу. Только бы успели стать взрослыми. Разумеется, я думаю и о сыне Сары. Успел ли он выпуститься из гимназии? Смерть одного из родителей – это кризис. В том числе для молодого взрослого. Я верю в биологию родительства, родительский инстинкт. И речь здесь идет не только о биологических родителях. Если берешь на себя ответственность стать родителем, то природа сама подсказывает, что ты должен довести ребенка до взрослого, самостоятельного возраста. Если этой миссии что-то угрожает, все переворачивается с ног на голову. Или рушится.

* * *

Не забыть. Всех, кто пишет, звонит. Знакомых, которым необязательно было утруждаться, но они тем не менее это делают. Присылают цветы. Поддерживают контакт. Тот страшный август, сентябрь, начало октября. Когда мне поставили диагноз. Люди присылают мне координаты друзей, которые болели, лечились и выздоровели. Грета отправляет мне ссылку на блог Аниты о раке груди. Стефан знакомит меня со своей бывшей и рассказывает о сообществе пациентов с онкологией груди, куда я могу вступить. Сара присылает карточку с контактами своей сестры, которая тоже заболела в самом расцвете лет. У Марии находится подруга-врач, которая успокаивает ее, когда та рассказывает о моей болезни. Мария спрашивает, не хочу ли я ей позвонить, чтобы обсудить прогнозы и возможное лечение? Потом эта доктор все равно не захочет, чтобы я ей звонила, и я ее понимаю. Существует этика, врачебная тайна – ведь она не несет за меня никакой ответственности и не может просто так вникать в мою болезнь… Еще была полезная книга о раке груди, которую прислала Анн. Кажется, я ее сразу прочитала? Или просто застряла в магическом мышлении? Том, для чего нет слов, не существует. Информация – это либо дар небес, либо проклятие. Но в любом случае те, кто прошел тот же путь до меня, – большое утешение.

За время лечения я сделала удивительное открытие – болезнь требует дистанции, расстояния. Беспокойство близких может стать тяжелой ношей, ведь я как никогда открыта и восприимчива к их тревоге. Поэтому искреннее участие дальних знакомых, которых моя болезнь не затрагивает напрямую, часто оказывается животворящим. Я получаю информацию, но при этом мне не приходится их утешать. Не надо их выслушивать, видеть, поддерживать.

* * *

Сколько раз за время лечения я говорила со страховой компанией? О эти бесконечные звонки с целью выяснить, имею ли я право на больничные, и если да, то какой доход брать за основу. Как писатель-фрилансер я должна платить налог, а значит, зарегистрировать ИП. Кажется, я еще никогда не брала бюллетень. Весь год перед рождением Эльсы я работала в полную силу, получила авторский гонорар за роман «Принять меры», поэтому у меня был доход, на базе которого можно вычислить размер больничных. Также я имела право на оплачиваемый декретный отпуск. Наверное, пока я еще работала в системе, то пару раз брала больничный, когда заболевали дети. Но после того как мы с Матсом полностью ушли в свободное плавание, после года не облагаемых налогом стипендий и преподавания на курсах для начинающих писателей, я перестала брать официальный бюллетень. Дети остаются дома, я добираю рабочие часы по ночам или по выходным. Но все же у нас есть страховка, чтобы побыть с больными детьми, – мы имеем право остаться дома, получить компенсацию. Учителя, врачи, бухгалтеры – им всем не приходится сначала оставаться дома без компенсации, а потом выходить на работу после тяжелых дней, проведенных с болеющими малышами. Но как объяснить чиновникам, что работа в области культуры непредсказуема? Ты не знаешь заранее, что принесет доход, а что нет. Вероятно, нет другой сферы, где настолько же часто ждут работы за «спасибо». Тебе же нравится рассказывать о своей книге? А продавать книги? Тебе ведь нетрудно написать текст для презентации? Ты ведь сама пишешь, не прочтешь мою неопубликованную рукопись на триста страниц? Мне нужен совет, как теперь ее издать! Может, предложишь ее издателю? Существует целая культура бесплатной работы для писателей и других творческих людей, ведь ты занимаешься тем, что тебе по душе!

Все так запутанно. Как именно повлияют на мою работоспособность цитостатики – сколько часов я смогу работать? Целые недели лечения не могут быть простыми – одни только поездки в больницу занимают массу времени, учитывая, что живу я не то чтобы поблизости. Анализ крови за сутки, утром, сама процедура химиотерапии, перевозбуждение от кортизона – невозможно уснуть. Сколько раз за ночь приходится вставать в туалет? Четыре, пять, шесть. Тяжелые удары сердца. Прямо в ушах. Почему я слышу, как бьется мое собственное сердце? Человека не должны беспокоить несущиеся галопом кони внутри. Страх смерти в ожидании результатов беспощаден.

Он не отпускает ни на минуту, полностью лишая способности к интеллектуальной работе, то есть к написанию текстов.

Пожалуйста, постарайтесь понять! В какие-то дни я могу работать, а в другие это просто невозможно. Мне нужны силы, чтобы поддерживать детей. Для меня это главное. Провести девочек через это. Я должна позаботиться о себе, чтобы дети видели – я полна надежд, я справлюсь. И я рядом. Смотрю с ними телевизор, валяюсь на диване, готовлю полдник. Стучусь к Эльсе, хотя она упорно запирается в комнате. Проверяю уроки, стираю физкультурную форму. Репетирую с ними реплики мюзикла. Сижу рядом, когда им не уснуть, когда им снятся кошмары, когда они плачут. Настаиваю, чтобы девочки больше двигались, для здоровья. Спорт их совсем не интересует, как и меня, но ради движения в повседневной жизни предлагаю прогуляться вместе. Эльса кричит, что она не может, черт возьми, поддерживать со мной физическую форму – у тебя же, блин, рак, мама! Она хлопает дверью. Хорошо, думаю я. Хорошо, что она ругается, кричит, значит, она верит в меня, знает, что я делаю все возможное, продолжаю ее пилить, не сдаюсь. Мне должно хватить сил. Я должна справиться. И я иду на прогулку, ем, хотя еда на вкус полное дерьмо – правда, после первых сеансов терапии еще ничего. Овсяные хлебцы, неострый полутвердый сыр и помидоры вполне сносны. Ванильный йогурт, мюсли. А вот с арахисом, которым я питалась последние два года, сложнее. Нёбо щиплет от соли и липкой горечи. Могу есть яйца – и вареные, и в виде яичницы. Булочки с кардамоном отдают какой-то химией, вместо душистого кардамона чувствуется металлический привкус. На третьей неделе вкусовые рецепторы снова просыпаются. Третья неделя прекрасна! Боль в костях – спина, плечи, бедра – после уколов «Нивестима» отступает, хотя в начале инъекций кажется, что становится только хуже.

После пятой химии. Я получаю новые цитостатики, с более сильными побочными эффектами. Декабрь. Течет отовсюду. По семь-восемь раз в день бегаю в туалет, жуткая диарея, раздирающая боль в животе, ранки во рту, глаза постоянно слезятся, из носа идет кровь и текут непрекращающиеся прозрачные сопли, мышцы болят, голова кружится, на вкус все становится как песок. При этом тело все время наполняется жидкостью, чувствую себя такой отяжелевшей. Тяжесть в мышцах, страшно болят стопы – вот тогда я и прошу больничный. Интервью с Джамайкой позади, рецензии я писать не могу, текст расплывается перед глазами. Наверное, мне не хватает железа – очень низкий гемоглобин. Лейкоциты исчезают, но затем возвращаются благодаря уколам, а вот эритроциты приходят в полную негодность. Доктор Хейди – теперь я снова иду к ней. На этот раз все благополучно. Прихожу в клинику в зимнем полумраке, она доброжелательна, выслушивает. Я молча радуюсь тому, что снова могу с ней общаться, ценить ее нелегкий труд. Разумеется, она старается уговорить как можно больше женщин участвовать в исследовании, просто мы друг друга не поняли. Глядя на монитор компьютера, она говорит: да, вижу, во время четвертого сеанса вас срочно положили в больницу, кололи антибиотики в вену; потом говорит, что последняя химия далась нелегко. Таксин из тиса ягодного, Taxus, «Таксотер» или «Доцетаксел», мы с Матсом шутим – как тяжко мне дался тис. Как только я втянулась в gardening[32], стала gardener[33] (я сознательно использую английские слова, так как для меня это равносильно вступлению в определенную культуру садово-паркового искусства), это стало для меня не просто выращиванием, не только эстетическим или практическим садовым дизайном или посадками вообще, а образом мышления, особой культурой. Эта культура взращивается в красоте и разоряется насилием, так всегда было в истории садоводства, а тис – да, это король садов. Такой блестящий, темно-зеленый, такой податливый, такой древний, такой красивый – и такой пугающе ядовитый. Но посадить целую живую изгородь из тиса, создать фон глубокого зеленого цвета, на котором другие растения заиграют по-новому… Каким же фиаско обернулись наши тисы. Я купила их на распродаже, на рубеже тысячелетий. С невероятной скидкой 70 %. Сорта «тис средний» – невысокие, как все и рекомендуют. На этих кустиках не вырастают столь привлекательные и страшно ядовитые красные ягодки, а хвою дети жуют редко. Занимаясь посадками, я думаю, что обязательно научу своих будущих детей, что тис есть нельзя. Если когда-нибудь смогу родить. Таких вещей никогда не знаешь заранее. Тогда я еще не знаю, что появятся Эльса и Эстрид. Две девочки. Как я втайне и надеялась. Две дочери. Которых я люблю безгранично, до боли в сердце. Я хочу всегда быть рядом с вами, и когда вы падаете, и когда парите в вышине. У меня вы всегда найдете утешение и отраду. А потом поплывете дальше в самостоятельную жизнь. Но я не хочу умирать, покидать вас. Мы с Матсом копаемся в тяжелой глинистой земле, перед нами куцые уродливые кустики караганы на границе с заброшенным соседним участком. Еще там растут осина, береза и дуб. Огромные осины, защищающие от северных ветров. А маленькие деревца тиса расти не могут. Я удобряю, поливаю. Карагана – растение-сидерат, обогащающее почву азотом, но осины забирают все. Буквально все. Тис растет исключительно медленно – за двадцать лет всего метра на полтора – но потом его тут же обгладывают косули на метр двадцать пять сантиметров от земли. На самой верхушке остаются перья из хвои. Жуткое уродство. Но я не сдаюсь. Если кустики подрезать, старые ветки могут дать молодые побеги – и рано или поздно у меня будет эта изгородь. А сейчас вещество из тиса, таксин, течет в моей крови. «Таксотер». «Доцетаксел». Убивает злокачественные клетки, уничтожает опухоли. Хотя чувствую я себя от него паршиво.

Осмотрев меня, доктор Хейди говорит, что я правильно делала, что работала сколько могла. Сейчас, в декабре, нет и речи о больничном на семьдесят пять процентов рабочего времени – только на все сто. Она помогает мне скорректировать дозу кортизона, так я должна лучше себя чувствовать. Снижение дозы должно быть более плавным – чтобы действия кортизона хватило на несколько дней в период химиотерапии. В ходе следующего курса мне уже не нужна такая высокая доза цитостатиков, опухоль прекрасно откликнулась на лечение. И все же придется завершить все шесть сеансов, отменять последний ни в коем случае нельзя.

По-декабрьски темно, я лежу в постели, сплю по три раза в день, просто не могу разлепить глаза. Ставлю спокойный джаз, «Warm and Tender». Музыка убаюкивает, позволяет расслабиться. Тяжело плюхнуться на матрас, не сопротивляться парализующей усталости. Мышцы постоянно болят, как после тяжелой тренировки. Трудно дышать. Глаза гноятся. На лице язвочки. На ноге на одном пальце отошел ноготь, постоянно кровит. И все-таки я продолжаю ходить, по снежному месиву. Перевязываю больной палец, но после каждой прогулки носок пропитан кровью. Беру тонкие дезинфицирующие салфетки, приклеиваю их к пальцу хирургическим скотчем. Приходя домой, меняю, смываю кровь. Сплю. Готовлю, стираю. Делаю уборку. Отдыхаю, лежа на том боку, где сердце стучит не так оглушительно. Позволяя музыке проникнуть внутрь, укачать меня.

Звонок из страховой компании будит меня на композиции «Peace Piece» Билла Эванса – нам необходимо знать, почему вы вдруг берете полный больничный, хотя причина не изменилась и симптомы прежние? Ваш доктор указал те же симптомы, что и раньше. Он не злой человек, этот представитель компании, но мне хочется стукнуть его чем-нибудь тяжелым. Чего вы от меня хотите? Вы не понимаете, что цитостатики – это быстрое и в то же время медленное изнашивание всего в организме? Больная и здоровая. У меня по семь раз в день диарея, кровь из заднего прохода и из носа, кровоточат пальцы на ногах, кровит матка, половые губы распухли от антител, трусы и брюки все время натирают, в складках образуется гной, кровь, а потом корочки, которые отрываются и снова кровоточат, у меня полно язвочек во рту, голова кружится, перед глазами туман, я с трудом подбираю слова, все забываю, мышцы напряжены и болят, меня бросает то в жар, то в холод, я переживаю кризис, скоро мне отрежут грудь, я лишилась эстрогена, овуляций, сексуальности, месячных – что еще должно произойти, чтобы вы могли оформить мне больничный на последние недели химиотерапии?

* * *

Вот что пишет мне в письме Йенни Тюнедаль[34]: «Болезнь – должно быть, очень одинокое место». Да. Так и есть. Именно.

* * *

Сколько недель прошло после рентгена до того, как я узнала, что метастазов в костях не обнаружено? Доктор Эрика говорит, что за это она и не волновалась, но мне кажется, что на каком-то этапе между врачами возникло недопонимание – поскольку мне назначили рентген скелета, я опасалась худшего. Возможно, потому что знала – у меня тип рака, склонный к быстрому развитию. К тому же опухоли целых три. А может, потому что только десять процентов пациенток с раком груди вынуждены начать с химиотерапии, без которой их не прооперируют? И потому, что с самого начала было известно – ампутируют всю грудь целиком. Так что неудивительно, что всю осень в моей голове крутятся мысли о метастазах в костях. В лучшем случае мне осталось десять лет. Дети успеют окончить гимназию. Когда я, после долгих недель неизвестности, дрожащим голосом спрашиваю доктора Эрику, пришли ли результаты рентгена, она находит нужную строку на мониторе и радостно отвечает – да, как я и думала, никаких метастазов!

* * *

Но помню я и первую маммографию после постановки диагноза, в разгар химиотерапии, в ноябре 2016 года. После трех сеансов – или четырех? – опухолей не видно. Уже после первой химии большая опухоль уменьшилась на три сантиметра. На три сантиметра! Осталось всего два. Посередине лечения снимки смотрит врач из Франции, говорит, что все прекрасно, просто потрясающе – и мне хочется воскликнуть: «C’est merveilleux!»[35] Но поскольку от цитостатиков и низкого гемоглобина я думаю ужасно медленно, то выдавливаю лишь обычное шведское «чудесно». Да и в целом «merveilleux» тут совсем не к месту, тем более с моим акцентом.

Я сижу со своими бумажками и лекарствами. Еще только начало ноября, а я уже начала планировать Рождество. Я знаю, что с каждым сеансом химиотерапии буду чувствовать себя все хуже.

Да, тут есть своя логика. Я подсознательно стараюсь не писать о том времени, когда ждала результатов рентгена. Мне хочется перепрыгнуть тот период, тот ад, в котором сейчас находится Оса. Хотя ей еще хуже. У Осы рак груди обнаруживали уже два раза. Но у Вильде-то все хорошо! Несмотря на метастазы в печени и скелете. Ни то ни другое не помогает. Болезнь – одинокое место. Слова ничего не меняют. Не лечат. Нужна корректная диагностика и потом адекватное лечение. А диагностика злокачественных опухолей занимает время. Кажется, я говорю Осе, что хуже, чем тот кошмар, который они с Йоргеном переживают сейчас, ничего уже быть не может. И тут же прикусываю язык. Если рак сильно распространился, то главный ужас еще впереди. А сейчас все-таки есть надежда. Возможно, я просто говорю, что ожидание результатов – настоящий кошмарный сон. По крайней мере для меня самой это было так. Врачи ни разу не сказали, что рентген брюшной полости, легких и скелета – излишняя предосторожность. Это надо сделать обязательно, но само лечение началось сразу после операции на лимфоузлах. После нее – когда у меня половина тела посинела – позвонил хирург и сообщил, что ни один из четырех удаленных лимфоузлов не поражен. Если биологический фильтр сохранен, это хороший знак. Я уже тогда начала принимать кортизон – или это разговор меня так взбодрил – так что было нетрудно почувствовать себя счастливой. Я испытала облегчение. «Но со стопроцентной уверенностью сказать нельзя», – добавил доктор. Тот самый, который говорил, что я должна продолжать писать книги и прожить еще шестьдесят лет, когда я отходила от наркоза и спрашивала, каков прогноз, если рак все-таки распространился. Итак, я рассказала, что после первой химии чувствовала себя хорошо и впервые за долгое время начала писать – за написание этой книги я взялась в сентябре 2016 года. Когда привыкаешь все в жизни пропускать через текст, трудно удержаться и не взяться за перо с наступлением кризиса. «Но вы ведь не собираетесь писать об этом? – поспешно отреагировал доктор. – О болезни?» «Да нет», – ответила – то есть соврала – я. Я не стану писать об этом? Но почему? Разве это что-то постыдное? Мне кажется, он тогда добавил: «Вы ведь не хотите, чтобы вас отождествляли с болезнью? Не хотите стать с ней одним целым?»

Нет, конечно, не хочу. Но все равно писать можно и нужно. Другое дело потом все это публиковать. Довольно быстро я заметила, что кризис обрубает связи с художественным вымыслом. Как можно что-то сочинять, когда действительность настолько драматична? И когда я точно знаю, что такое драматизм. Это не то состояние, когда необходимо что-то выдумать, я скорее испытываю потребность писать, чтобы понять, через что я вообще прохожу. Понять, что язык мне больше не друг. Банальная, но правда – никогда раньше я не сталкивалась с таким количеством комментариев в духе «моя твоя не понимать» и ситуаций, в которых я чувствовала, что мои слова совершенно неверно истолковали или что меня атакуют с помощью слов или молчания.

Как быстро я научилась напоминать себе: будь осторожнее со словами, произнося их, ты делаешь только хуже. Разве ты не замечаешь, что разучилась доносить до людей свои мысли?

Нет уж, на время лечения я самоустраняюсь. Сначала я пыталась рассказать, что представляет собой терапия и какие последствия влечет. Но ведь нам же всем предстоит пройти через климакс. Да. Я знаю. Но тебе пятьдесят пять (тридцать семь, пятьдесят девять, шестьдесят пять). А мне сорок четыре. Я никогда не считала, что мне удастся избежать климакса. Но сейчас все идет слишком быстро. От одного сеанса химиотерапии до другого. От здоровых овуляций и оргазмов до полного отсутствия сексуальности. Я думаю, что не смогу написать об этом, это слишком личное, но, кажется, у меня в организме раньше было слишком много эстрогена. Менструальный цикл дня двадцать три. Легко забеременеть. Разумеется, я знала, что климакс когда-нибудь настанет, рассчитывала, что это произойдет как у мамы, в пятьдесят три года. Мне нравилось мое тело, моя сексуальность. Но я понимаю, что должна положить прекратившиеся овуляции и месячные, потерю эстрогена и чувственности на одну чашу весов, а жизнь – на другую. Обе чаши получить нельзя. Я прохожу климакс на стыке октября и ноября, смотрю на свою желтоватую кожу, мешки под глазами, разглядываю язвочки во рту. Скоро не останется ни бровей, ни ресниц. По телевизору ухоженные звезды за пятьдесят не переставая твердят о том, как тяжело переживать климакс, но они совершенно не стесняются признаваться в том, что проходят гормональную терапию. Боже мой, думаю я – как бы вы заговорили, если бы страдали от климактерического синдрома, а вас лишили бы последних остатков эстрогена?

Доктору Эрике чужда сентиментальность. «Вы же прекрасно жили до всего этого эстрогена – в детстве, до полового созревания, – говорит она. – Все проблемы от перепада гормонов, а когда они все время на одинаково низком уровне, можно чувствовать себя вполне хорошо». Удивительно, но это помогает. Если в мыслях снова стать энергичной десятилетней девочкой. С великим множеством творческих задумок. С играми. Да, не такой сексуальной. Только мне не хотелось бы играть в осень 2016 года. Когда я просыпаюсь в промокшей от пота постели. Когда не могу уснуть. Когда, выбрасывая окровавленную прокладку, я думаю – это был последний раз. Больше овуляций не будет.

* * *

Визиты к доктору Эрике всегда прекрасны. Если бы можно было, я бы ходила к ней каждую неделю. Она ко всему подходит серьезно, но зря панику не поднимает. Какой бы симптом я ни назвала, у нее всегда найдутся какие-нибудь глазные капли или болеутоляющий раствор для полоскания. Она долго проверяет в компьютере, действительно ли снотворное «Пропован» можно комбинировать с цитостатиками и прочими лекарствами.

Перед каждым сеансом химиотерапии:

«Алокси» или «Эменд» – очень эффективные таблетки от тошноты.

«Примперан» – по необходимости, при сильной тошноте. Но у него есть побочный эффект – подергиваются ноги, а меня и так достаточно трясет от кортизона. «Примперан» я приняла всего раз, и его эффект явно не стоит беспокойных ног.

Кортизон – в огромных дозах, курс на пять-шесть дней – перед цитостатиками и в первые дни после.

«Омепразол» от изжоги, вызванной кортизоном. Капли от запора… тоже вызванного кортизоном?

Уколы «Нивестима» в живот для производства лейкоцитов – от восьми до десяти инъекций на каждый трехнедельный курс химиотерапии. Когда лейкоциты начинают вырабатываться, кажется, что болят абсолютно все кости.

Глазные капли от сухости и нагноения.

Масляные капли в нос, смягчающие сухие кровоточащие слизистые.

Подсолнечное масло от сухости во рту.

Таблетки для рассасывания, повышающие слюноотделение.

Средство от грибка и язвочек во рту, газированная вода тоже хорошо помогает.

Болеутоляющее средство для полоскания рта и горла.

Жирная мазь для рук и ног. Особенно страдают стопы – становятся совершенно сухими и чешутся.

Детское масло для наружных половых органов.

Обезболивающее – «Альведон», «Ипрен», «Цитодон». Потом еще и морфин.

Снотворное «Имован», «Золпидем», «Пропован».

Позднее добавляются препараты железа для борьбы с низким гемоглобином.

* * *

Сколько побочных эффектов у всех этих лекарств! Я не пропускаю ни одной прогулки. Просто иду и иду, даже когда крестец и спина болят от уколов «Нивестима», а ноги тяжелее свинца. И вскоре – предсказуемость и однообразие, повседневность терапии. Определенные закономерности – я знаю, какие дни будут тяжелыми, а какие – вполне сносными, даже хорошими. Когда я выяснила, что могу комбинировать «Пропован» с кортизоном, стало легче засыпать, хоть я и встаю в туалет по пять раз за ночь.

* * *

Я очень волнуюсь перед разговором с Джамайкой Кинкейд на фестивале «Stockholm Literature». Готовлюсь, конечно, в те дни, когда есть силы и возможность. То, чего я с таким нетерпением ждала и в то же время боялась. В конце августа я вычеркнула это событие из календаря. Неизвестно, как я буду себя чувствовать после третьего или четвертого курса химиотерапии.

Но Матс меня переубедил. Ты будешь жалеть всю жизнь, сказал он, это же уникальный шанс встретиться с ней. Самому ему посчастливилось с ней пообщаться, пусть и совсем недолго, в очереди на обед на конференции писателей WALTIC в 2008 году. Они говорили об ученике Линнея Андерсе Дале. А еще он взял у Джамайки интервью по электронной почте для сайта Мировой библиотеки Macondo.

* * *

Тогда же, в 2008 году, я начала читать Джамайку Кинкейд. В конце восьмидесятых – начале девяностых некоторые ее книги вышли на шведском языке. Биргитта Валин и редакция «Каравана» выпустили блестящий номер, посвященный Джамайке Кинкейд, в 2004 году. Возможно, верный признак того, что текст проник в душу, это желание ответить на прочитанное, потребность вступить в диалог. Это значит, книга трогает, переворачивает все внутри. Такое ощущение возникло у меня при первой же встрече с текстами Джамайки Кинкейд. Боже, как здорово. Конечно, я люблю романы, а еще дебютный сборник стихотворений в прозе «На дне реки». И книгу «Мой сад», где она в форме эссе пишет о своей страсти к садоводству. Она рассказывает о радостях и трудностях, но также об историческом и политическом наследии, которое стоит практически за каждым растением. И еще сквозь повествование проходит одна прекрасная ниточка – описание семейной жизни в Вермонте. Именно поэтому, узнав о разводе Джамайки, я очень переживала. Удалось ли ей сохранить свой большой сад?

В результате мы с Матсом вместе беседуем на фестивале с Джамайкой Кинкейд. Это хорошо со всех точек зрения – все-таки он первый начал читать ее и посоветовал мне. К тому же если цитостатики скажутся на моих когнитивных способностях, Матс меня подстрахует.

И хотя фестиваль проходит в тот период, когда кортизон, смягчающий самые неприятные побочные действия, почти выведен из организма, а уровень иммунной защиты быстро падает, все получается хорошо. Джамайка Кинкейд великолепна. Шведская публика ее обожает. Выстраивается длинная очередь за автографами. На встрече присутствует Юханнес Хольмквист из издательства «Транан», который проделал огромную работу, переиздав старые книги и выпустив новые переводы текстов Кинкейд. Он же организовал визит Джамайки в Швецию.

Потом, в непринужденной веселой обстановке, когда мы вместе ужинаем – и я узнаю, что дом и сад в Вермонте после развода достались ей, – у Юханнеса рождается идея: а что, если нам с Матсом съездить туда и сделать репортаж для серии «Портрет писателя» журнала «Мы читаем». Летом 2017 года. Звучит чрезвычайно заманчиво – и грандиозно. Только бы лечение оказалось успешным. Только бы выздороветь. Джамайка говорит, что мы обязательно должны приехать – все решено здесь и сейчас.

* * *

Перед введением новых цитостатиков, которыми мне предстоит лечиться после трех курсов FEC, тон доктора Эрики меняется, становится строже. Она говорит, что скоро я, по всей видимости, почувствую совсем иную усталость. Будет трудно подняться даже на пологие горки, хотя я занималась ходьбой всю осень. Новые препараты еще более токсичны, и поскольку тис (она, конечно, называет его не так, а употребляет правильное название цитостатиков – «Доцетаксел»? А еще «Перьета» и уколы «Герцептина») может разъедать кишечник, то я должна немедленно сообщить, если появятся сильные боли в животе и диарея. Тогда кишечнику будет необходим отдых, придется лечь в больницу и питаться через капельницу. А вот если препарат прожжет кишечник, тогда уже ничего не сделать, остается только стома. У меня по-прежнему проблемы с центральным катетером, вводимым по периферии, он никак не хочет устанавливаться как надо, потому что у меня двойная аорта. И сейчас он стоит недостаточно хорошо, чтобы им можно было пользоваться до конца терапии. Теперь его придется установить как следует, говорит доктор Эрика. Для таких цитостатиков вход через вену на руке – не вариант.

Можно просто сжечь сосуд. Со схемой FEC еще можно было так делать, но с «Доцетакселом» и «Перьетой» уже нельзя. Такие препараты должны сразу попадать в большое количество крови. В конце концов катетер удалось установить правильно – через руку, аорту и прямо в кровь. Каждый раз после установки такого катетера мне делают рентген легких, чтобы посмотреть, удалось ли попасть в артерию. Один раз при мне зашла делегация из Норвегии, они приехали смотреть рентген-аппараты. Медбрату показалось, что я копаюсь, и он решил помочь мне снять бюстгальтер. Засунул руки под свитер. Черт возьми, я не хочу, чтобы мне помогали с лифчиком – будь то в присутствии норвежской делегации или при каких-то иных обстоятельствах. Я ужасно разозлилась, сказала, что прекрасно справлюсь сама, а еще мне стало страшно. Это было ощущение абсолютной беспомощности.

Движение «Me too» тогда еще не набрало популярность, но самое ужасное в сексуальных домогательствах всегда то, что нападающий умело выбирает момент, когда у жертвы нет честного шанса защититься. Может быть, он просто хотел меня поторопить. Волновался перед делегацией, пытался показать, что работает четко и эффективно. Но ни одна медсестра ни разу не позволила себе хвататься за мой бюстгальтер. Ни на одном из многочисленных осмотров, когда мне приходилось его снимать и надевать.

Еще я получаю уколы «Герцептина» в бедро. Это они могут вызвать аллергическую реакцию? Сказаться на сердце? Да, точно – именно эти инъекции могут стать причиной сердечной недостаточности. Поэтому раз в три месяца надо делать УЗИ сердца. Чтобы вовремя заметить симптомы, прежде чем они дадут о себе знать. Но сначала Ева из дневного онкологического стационара выдает мне пакеты с ядом, в комнате с картиной, изображающей цветущее маковое поле. В одном из процедурных кабинетов на полке стоит трилогия о Май. Какая-то пациентка оставила книги, чтобы другие могли почитать и развеяться. Или потому, что не хотела держать иху себя дома. Я листаю журналы. Жду, когда химический яд проникнет в кровь. Торопиться нельзя. Иначе капельница начнет пищать. Я не запомнила никаких особенных симптомов от нового препарата. Покалывание в носу и глазах? Жар, холод? Кофе или чай из бумажного стаканчика, сухарик. Не забыть пакеты со льдом. Матс вышел купить сэндвичи к обеду. Я разговариваю с медсестрой Евой, она из Сундсвалля, обожает пешие прогулки. Остальных сестер я тоже узнаю, они время от времени подходят поправить капельницу. Жалуются, что новая дорогая аппаратура часто сбоит. На самом деле система должна подавать звуковой сигнал, лишь когда пакеты с препаратом оказываются пустыми. Понятное дело, любое лекарство ядовито. Но то, что сейчас проникает в мою кровь, – яд в принципе. Матс говорит, мне совсем не обязательно все время быть милой и вежливой с персоналом, я могу просить о помощи. Не надо постоянно шутить, высмеивая собственный страх и тревогу, помогать – это их работа, можно позволить себе быть слабой.

Так или иначе, тис – мощное средство. «Доцетаксел». «Перьета». «Герцептин». Уже на третий день после терапии я засыпаю средь бела дня, несмотря на высокие дозы кортизона в организме.

Вскоре я начинаю замечать, что изменения вкусовых ощущений становятся более явственными и неприятными. Все кажется безвкусным, но голод не утихает, наоборот, подогревается кортизоном. Язвочки во рту выходят на новый уровень. Идет снег. Снег с дождем. В начале ноября. Украинские строители трудятся над крышей, я варю кофе, выставляю на улицу термос и булочки. Упорно хожу на прогулки, сражаюсь за каждый шаг. Думаю только о шагах, а не о том, что у меня полностью отсутствует иммунная защита. Пробираюсь по тяжелому мокрому снегу. Потому что если я лягу, то так и останусь лежать. Не смогу подняться. Не смогу идти. Гортань как будто изранена – я не могу ни открывать рот, ни глотать. Температура 38,4. При 38,5 следует обратиться к врачу. Повышенная температура может быть побочным эффектом от приема цитостатиков в первые дни. Я лежу в постели, стараюсь не сглатывать слюну, ведь каждое глотательное движение вызывает дикую боль. Принимаю «Альведон». Наверное, придется позвонить дежурному врачу. Половина десятого вечера. 38,4, но ведь Эстрид и Матс тоже немного простужены. Мне отвечает женщина-онколог. Она изучает мою карточку, выслушивает симптомы. Вы должны приехать в отделение неотложной помощи больницы Святого Йорана, говорит она. Прямо сейчас. Что-то может пойти не так… с легкими. Когда у человека отсутствуют лейкоциты, процесс может быть очень скоротечным. Инфекции крайне опасны.

Темной ноябрьской ночью Матс и Эстрид отвозят меня в больницу. Эльса остается дома. Она не хочет никуда ехать. Предпочитает остаться дома, почитать, посмотреть ролики на YouTube, поиграть в Sims. Мы с ней переписываемся, созваниваемся. Понятное дело, сидеть ночью в приемном покое совсем не весело. Но я переживаю, как она дома одна. Боюсь ли я, что приехала зря? Что они вздохнут и отправят меня обратно? Этот вечный страх кого-то побеспокоить. Однако в приемном отделении все совсем по-другому. Они изучают мои выписки, говорят, что я буду ждать отдельно от остальных пациентов, чтобы ничем не заразиться. У меня появляется удивительное ощущение собственной хрупкости. Как только врачи заглядывают в мою карточку, их отношение становится особенно бережным и внимательным. Хотя ждать осмотра мне приходится не меньше, чем другим пациентам.

Кровь берет милая сестричка, она разговаривает с Эстрид. Потом мы ждем врача. Найти место, откуда можно взять кровь, непросто, ведь в последние месяцы я очень часто сдавала анализы. Потом мазки из горла и из носа. Хуже всего – кажется, из горла? Рвотный рефлекс. Медсестра шутит, я тоже. Хотя мне очень плохо. В то же время нельзя не испытать облегчение – я здесь, в больнице, теперь от меня ничего не зависит и я никак не могу улучшить или усугубить свое состояние. Только бы вытерпеть боль в горле. Смотрю на пациентов рядом, на родственников. Они отходят налить воды или кофе. Общаются с персоналом.

Меня обследует приятный молодой доктор. Он в курсе всех моих показателей крови, я уже сделала первую инъекцию искусственного костного мозга в живот, но быстро уровень лейкоцитов все равно не поднимется. В дни химиотерапии они катастрофически падают. Доктор – бородатый хипстер из района Сёдермальм, наверняка выбравший профессию из альтруистических соображений. Так и вижу его работающим в организации «Врачи без границ». Я благодарна медикам на всех уровнях. Он чрезвычайно любезен, здоровается с нами троими за руку, заглядывает мне в горло, говорит, что мне, должно быть, ужасно больно. Я киваю. «Вы сейчас полностью лишены иммунной защиты, нам придется положить вас в больницу и проколоть антибиотики широкого спектра действия. Назначим вам парентеральное питание. Мы пока не знаем, это вирус или бактерия».

Делайте со мной что хотите. Если меня атаковали вирусы или бактерии, значит, я приехала по адресу. Меня помещают в отдельный бокс, Матс и Эстрид сначала не хотят уезжать, хотя я их уговариваю. Они сидят на жестких стульях под лампами дневного света. Мы теперь точно знаем, что я остаюсь на ночь, а Эстрид совсем устала. Наконец они едут домой, а в начале четвертого меня переводят в стационар и выделяют там долгожданную кровать. Нет, кажется, было все-таки четыре, даже ближе к пяти утра. Меня везут по коридорам, подземным ходам, поднимают на лифте. Ночь тиха, но больница не спит. Мне вспоминается «Королевство» Ларса фон Триера. Мерцающие лампы. Звуки. Добрая ночная сестра приносит чай и подсолнечное масло для смягчения слизистых во рту. Чай сушит, объясняет она. Я погружаюсь в сон, а просыпаюсь оттого, что в кровь закачиваются новые антибиотики.

* * *

«Рак груди – это как косметическая операция», – говорит кто-то Вильде в романе Беате Гримсруд.

* * *

День за днем. Ночь за ночью. Двое суток в больнице наполнены все тем же соцреализмом с налетом здорового юмора. Утром медсестра приносит гору лекарств – хорошо, что я уже успела проснуться и теперь начеку. Они приготовили коктейль из всех медикаментов, которые мне назначили на период химиотерапии, из всего, что значится в моей карточке: от тошноты, кортизон, «Омепразол» от изжоги, различные обезболивающие, средство от грибка во рту и все остальное. Прямо комедия. Приходится доказывать, что я не принимаю эти таблетки на постоянной основе и уж точно не пью их в таких дозах. «Омепразол», болеутоляющее и снотворное принимаются по необходимости. А еще меня просят заполнить специальный бланк, где я должна указать, чего хочу на завтрак. Этот бланк вручает молодой парень. Когда потом он возвращается с подносом, то говорит: «Как прекрасно, что у вас хороший аппетит!» Я страшно голодна. Толком не могла есть из-за ранок во рту. Нёбо и глотка по-прежнему болят – невозможно засунуть ложку в рот, но холодный йогурт… кисломолочный напиток с фруктовым соком… мягкий бутерброд… На второй день ему, похоже, начинает казаться, что я слишком много ем. Я ведь лежачая. Столько энергии мне ни к чему. Но порции у них совсем небольшие. Мы много шутим. Этому парню, должно быть, едва исполнилось восемнадцать. Такой юный, веселый и старательный. Мой парик сползает набок. Чистка зубов превращается в сущий кошмар из-за всех этих ранок во рту. Зато у меня отдельная палата с телевизором. Обход. Онколог поднимается к нам из дневного стационара. Слушая ее, я понимаю, что всякие инфекции и воспаления при отсутствии иммунной защиты – вещь серьезная. Она говорит, что следующий курс лучше провести со сниженной дозой, чтобы совсем не выбивать меня из колеи. Тут еще очень важен показатель уровня лейкоцитов – важно, поднимается он от «Нивестима» или надо сразу делать дополнительные инъекции костного мозга. Да, так и есть – делают уколы в живот и смотрят, начал ли организм сам производить лейкоциты. Нельзя бесконечно вкалывать «искусственные». Я разговариваю с медсестрой. Она рассказывает, сколько уколов должно приходиться на каждый курс. Насколько я помню, обычно восемь. Возможно, десять.

По-моему, врач-мужчина, который меня выписывал, сказал, что мне не стоит пить кисломолочный напиток с соком. Там слишком много сахара, даже в тех бутылочках, где написано «не содержит сахара». Сахар подпитывает злокачественные опухоли? Это действительно опасно? Тот доктор работает в инфекционном отделении, а не в онкологии. Я просто хочу спасти свой кишечник. Что же делать с ежедневной диареей…

Антибиотики и правда губят пищеварительную систему. Но лейкоциты возвращаются. Проведя две ночи в больнице, я возвращаюсь домой. Я по-прежнему с трудом глотаю, но зато больше не нуждаюсь в больничном уходе.

* * *

Матс будет петь соло на выступлении хора в декабре, «Dance me to the end of love» Леонарда Коэна – сначала несколько строк совсем один, а потом в составе небольшой группы, где в припеве у него отдельный голос. Он репетирует. Леонард Коэн недавно умер. Я подарила Матсу его последний альбом – на Рождество или на день рождения? Я все еще нахожусь в царстве примитива. Точнее, в царстве примитивного внутри нас. И сейчас, когда я это пишу, меня непреодолимо тянет туда. Если я пишу. Если избегаю писать. Магическое мышление, представление о том, что силой мысли можно контролировать ситуацию. Воспрепятствовать, изменить, направить. Например, за все время лечения я ни разу не слушала Дасти Спрингфилд и Эву Кэссиди, моих любимых исполнительниц. Потому что обе умерли от рака груди. Эва – совсем юной, Дасти – не такой молодой, но все же слишком рано. Ей было чуть за шестьдесят? Я не могу погружаться в голоса умерших женщин. Ведь сами эти голоса такие живые и прекрасные. А Барбро Хёрберг! Самое восхитительное – «Глазами, чуткими к зеленому»[36]. Главное – не включить сейчас эту запись. Иначе что? Не знаю… вдруг они позовут меня за собой, на тот свет… Лучше уж Коэн. А еще некрологи – сама газета становится источником опасности. Ведь там встречаются некрологи, и некоторые умершие родились в 70-е и 80-е. Нет никакой гарантии. Я бесконечно размышляю о том, что нам дается и чего мы лишаемся. Кажется, именно на этой стадии лечения я начинаю всерьез осознавать, что смерти не избежать. Звучит ужасно. Как будто до этого думала, что именно я вдруг окажусь бессмертной. Сколько знакомых постоянно бросают между делом: «Мы все умрем!» Раньше я не понимала всей глубины этих слов. Я говорила о смерти, писала о смерти. Умерли мои бабушки и дедушки, дядя, тетя, отец. Наш с Гретой друг погиб, упав с балкона, мне тогда было шестнадцать, ему восемнадцать. На моих глазах происходили попытки суицида. Но сейчас все по-другому. Смерть притаилась внутри моего тела. Я не говорю об этом даже Матсу, вообще никому, но меня несколько утешает мысль о том, что если я умру, то присоединюсь ко всем, кто ушел до меня, кто справился со смертью. Ведь все мы, люди, животные и растения, должны суметь пройти через это. И мы проходим, как-то справляемся. Каждый из нас должен преодолеть смерть. Жизнь изначально предполагает наличие смерти. Но между небрежным «все мы умрем» и реальной смертельной болезнью, разрушающей тело, чертовски огромная разница. Особенно когда слышишь от врача: «Вы оказались лицом к лицу со смертельной угрозой, и рано или поздно вам все равно придется пережить этот кризис». Схематичное «все мы умрем» – всего лишь слова, которые произносишь невзначай, наливая бокал вина в пятницу вечером, принимая как должное, что впереди долгие годы. Даже у ипохондриков случаются паузы, когда можно перевести дух. Наверное, каждый второй человек средних лет торопится успеть кое-что сделать, понимая, что «все мы умрем». Но это скорее заигрывания со страхом смерти. Настоящий животный страх смерти – нечто совсем иное.

* * *

В ноябре и декабре я мучаюсь от диареи. Ежедневно пью кисломолочные напитки, пытаюсь есть квашеную капусту. Вот только цитостатики и квашеная капуста… Йогурт, пробиотики в таблетках. И все равно каждый раз после еды живот раздирают жуткие спазмы, приходится бежать в туалет. А наш туалет не работает. Сломался как раз той осенью. Когда же еще. Ничего не смывается. Мы живем в старом доме с автономным водопроводом и собственной канализацией. На втором этаже слабый напор воды. У нас маленькая ванная. Я приспособилась ставить под кран ведро, пока сижу на унитазе. Набирается оно медленно, но поскольку у меня проблемы с животом, сидеть приходится подолгу, так что в ведро наливается достаточно воды, чтобы смыть.

Я звоню дежурному врачу – точнее, медсестре, и уже она переключает меня на врача. Тот говорит, что жидкий стул семь раз в день не является причиной для госпитализации или перехода на парентеральное питание, но можно попробовать диету.

Белый хлеб, белая рыба, рисовая каша. Никаких грубых волокон. Йогурт.

Мастер-класс по макияжу в конце ноября я пропустила. На самом деле собиралась пойти, но пришлось ездить по больницам. Если не получается сдать кровь в больнице Святого Йорана, приходится ехать в «Далене», а катетер раз в неделю прочищает участковая медсестра Хелена в больнице «Ханденс». Это очень кропотливое дело! Мне нравится в кабинете у Хелены, мы с ней обсуждаем все на свете. Она считает, что я выгляжу вполне свежо, учитывая, какое лечение прохожу. Да, в парике и с килограммом косметики на лице выглядишь посвежее. Только вот приклеить накладные ресницы мне никак не удается, поэтому я и надеялась на мастер-класс по макияжу. Мне же его предоставили, причем бесплатно! То есть я немножко заплатила, зато получила компенсацию за парик и ресницы. Но в тот ноябрьский день, когда в больнице Святого Йорана проходил мастер-класс, поднялась вьюга. На многих направлениях отменили общественный транспорт. Ехать на автобусе, рискуя заразиться гриппом, в метель, только для того, чтобы наклеить ресницы и получить набор косметики… Ну уж нет. Я позвонила и сказала, что не приду.

Физиотерапевт Карин – тоже скала. Если бы не она, я бы наверняка не стала выходить на прогулку каждый день. Она велит мне идти в лес, шагать по корням, по камешкам, вверх по склонам – так лучше всего. Мы созданы для этого. Спина прямая, работаем руками!

Я обожаю лес. Национальный парк Тюреста. Огромные деревья. Корни. В ноябре там ходить тяжелее. Ноги болят. Но я двигаюсь, не сдаюсь.

На самом деле идея была в том, чтобы описывать день за днем. Но по прошествии времени легко забыть, что и в какой последовательности происходило. Милосердие – в забвении. Я, например, забыла про пакеты со льдом на пальцах рук и на ногах во время химиотерапии, начиная с середины лечения. Во Франции часто кладут лед на голову, чтобы волосы не выпали. Но большинство онкологов утверждают, что никаких пакетов со льдом быть не должно, а то раковые клетки могут притаиться там, на кончиках пальцев рук и ног. Делайте со мной, что хотите. От новых цитостатиков могут отходить ногти, поэтому на них и кладут лед. Так появляется хотя бы шанс, что они не отвалятся полностью. В любом случае ногти приходят в ужасное состояние. Ломаются. Да, именно тогда все и началось, один ноготь на ноге почти отошел. Постоянно кровоточит. Другой потемнел. Несколько треснули посередине. Стопы болят, пальцы опухают, горят, особенно во время ходьбы. А ходить надо. Каждый день. Но пока ногти хоть как-то держатся, я считаю, что легко отделалась. Ноябрь, декабрь и январь посвящены лечению пальцев. Дезинфекция, стерильные компрессы, хирургический скотч. После каждой прогулки носок пропитан кровью. А еще мышцы ног.

Они болят как после усиленной тренировки. Как будто сжимается каждый мускул. Голова кружится. Перед глазами туман. Трудно подбирать слова. Они просто забываются, когда я хочу что-то сказать. Я так боюсь утратить возможность мыслить. Интеллект. Память.

И все же в октябре, когда я еще могу читать, я соглашаюсь написать статью о Нине Бурауи[37], одной из моих любимых писательниц. О счастье. О девочке-подростке Н., которая переезжает в Цюрих, влюбляется. Тетя Н., еще совсем молодая женщина, тяжело болеет и в итоге умирает от рака. Нестерпимая мука – читать о тете Н., о ее постепенном угасании. У нее остаются маленькие дети. Сначала меня слегка задевает, что юная Н., или писательница, использует эту смерть, чтобы придать законченности и драматизму страсти между Д. и Н. Хотя я знаю, подростки такие и есть. Им необходима драма, близость смерти на фоне продолжающейся жизни. Это как раз то, что я хочу выразить, – читать о смерти, когда ты здоров, тоже тяжело. Это может пробудить страх. Но когда в твоем теле растут опухоли, все иначе. Ты уже не можешь прибегнуть к спасительной мысли: «Меня это не коснется. Обойдет стороной. Это случается с другими, с теми, кто слишком много ест и пьет, кто курит, страдает от лишнего веса, у кого много случаев онкологии в роду».

Я знаю, что и вы так думаете, потому что так думает большинство из нас. Пока не придет беда. Пока мысль о еще не случившейся катастрофе щекочет нервы, пугает, но не заползает глубоко под кожу.

* * *

Весь период терапии я живу сегодняшним днем. Мне хочется переместиться вперед, но я не уверена, что будущее существует. А все, что я успела накопить, кажется тяжелой ношей. Папа не думал, что умрет, однако это случилось. Посреди суеты, спешки и жизни. Всю осень меня не отпускают мысли о том, что я столько собирала, копила, складывала. И это и есть то личное, что, по идее, не должно иметь права на существование после моей смерти. Что делать с дневниками – выбросить, сжечь? Старые письма, тексты. Материалы с различных курсов. Вырезки из газет, рецензии. Журналы. Столько всего оставлено на потом — когда будет время!

У Матса не меньше бумаг, книг, дисков, фильмов, одежды. А у детей и того больше. И сколько мы сохранили вещей из их детства. Практически все рисунки, пазлы, игрушки, наряды. Все это валяется в подвале. А еще горы вещей, которые хранят у нас родственники и знакомые. У нас ведь свой дом с темным сырым подвалом, неужели там не найдется места и для их хлама?

А теперь еще и Молиден в Онгерманланде, целый хутор с многочисленными хозяйственными постройками, стоит и ждет, когда мы им займемся. Но пока не закончилось лечение, я не могу думать о Молидене. И говорю себе – займемся этим позже.

Я пытаюсь следить за тем, чтобы дома все было как обычно, насколько это возможно. Еда, вечера перед телевизором, уборка и стирка. По выходным – прогулки в лесу, по корням, среди сосен и валунов. Но отец Матса совсем плох, а я тяжело больна. Всю осень на Матса злится его сестра, он безумно переживает. Она не звонит, не отвечает на его сообщения. Он покупает подарки, посылает их в декабре. Я говорю – ведь это, наверное, ей следовало бы поинтересоваться, как дела у нас и у наших детей? Поздравить девочек, когда они отмечают день рождения? Разве сейчас, в данный момент, не наша семья переживает кризис? Впоследствии Матс говорил, что просто все навалилось. Рукопись отклонили, другой работы не было, состояние отца резко ухудшилось, а еще появился страх, что я умру. И пришло воспоминание о том, как его друг умер от инфекции во время химиотерапии, когда им было лет по двадцать. Пока я проходила лечение, он этого не рассказывал… А тут боязнь потерять еще и сестру.

* * *

Иногда днем, оставшись в одиночестве, я сжимаюсь в комочек на кровати. Слушая джаз, пытаюсь укачивать саму себя. Перестаю бороться со сном. Я гуляю, двигаюсь, правильно питаюсь. Но мои силы не бесконечны.

* * *

Когда в октябре 2019 года Оса узнала, что у нее подозрение на пять метастазов в костях грудной клетки, а потом, после онкологической конференции, ей сообщили, что риск метастазов составляет пятьдесят процентов, а другие пятьдесят процентов – шанс, что это никакие не метастазы, а доброкачественные сосудистые образования – гемангиомы, я поступила неправильно. Оса тут ни при чем, я виновата сама. Мне так хочется снять с нее гнет страха, но я понимаю, что это невозможно. Внезапно я оказываюсь в привилегированном положении, человеком, у которого есть перспективы на будущее. И пока Оса проходит обследование и ждет результатов, я замечаю, как легко поддаться страху. Сделать что-то не так. Сказать что-то, что лишь ухудшит ее положение.

То, что помогло мне, необязательно поможет ей. Для меня пережить кризис – это принять ситуацию такой, какая она есть, насколько это возможно. Когда я ждала результатов, меня совсем не утешало, если знакомые говорили: «Может быть, это вовсе и не опухоли!» Утешало другое: «Я понимаю, как тебе страшно». И рассказы о людях, прошедших весь ад терапии и вылечившихся. У меня не было иллюзий – я знала, что лечение предстоит очень тяжелое, но меня утешала мысль о том, что из этого тоннеля обязательно будет выход. При этом слушать истории об умерших от рака было просто невыносимо. А вот воспринимать жалобы на кризисы иного рода, не грозящие гибелью, не было никаких сил.

Возможно, я ждала от окружающих примерно такого сигнала: «Если захочешь поговорить, обсудить свою тревогу, я побуду рядом и смогу выслушать». И на этот раз тебе необязательно выслушивать меня на равных основаниях, я понимаю, что у тебя сейчас нет на это сил, ты переживаешь кризис. Ты боишься умереть и оставить детей без матери, ты ведь еще не знаешь, распространилась ли опухоль и насколько вообще опасна твоя болезнь.

Дилемма заключается в том, что желание донести до людей серьезность положения часто наталкивается на их попытки тут же найти решение неразрешимой ситуации. То же чувство я испытываю сейчас по отношению к Осе – я искренне хочу избавить ее от страха смерти. Но обстоятельства таковы, что мы ничего не можем знать наверняка. Как и врачи, как и сама Оса. Она вынуждена погрузиться в эту неопределенность, выдержать эту ношу. Не сломаться.

Самое сложное в советах окружающих то, что они слишком явно демонстрируют желание избавиться от собственного страха. Я понимаю, как чертовски трудно человеку принять чужую тревогу. Этому приходится долго учиться, для этого существуют психологи и психотерапевты. Чтобы можно было просто выслушать и принять – не искать решений, не пытаться действовать.

Когда я рассказываю о том, что боюсь, как бы во второй груди тоже не образовалась опухоль, некоторые считают, что лучше сразу отрезать все полностью. Хотя онкологи и хирурги полагают, что все не так просто, подобное вмешательство обосновано лишь тогда, когда у женщины присутствует определенный ген, ведь реконструированная силиконовая грудь лишена чувствительности, это просто комок чужеродной материи в твоем теле. Нельзя сказать, что искусственная грудь – это сплошные преимущества. Кто-то скажет: зачем вообще нужна грудь, не лучше ли убрать ее? В то же время многие женщины чрезвычайно озабочены собственной грудью и тем, насколько она красива и привлекательна. Они ни за что не согласились бы добровольно расстаться со своим сокровищем. Есть и те, кто думает, что можно нарастить огромную силиконовую грудь на тонкой коже – там, где была собственная небольшая. Но увы, это невозможно. В их словах даже сквозит зависть, или мне кажется? – какая роскошь, красивая силиконовая грудь совершенно бесплатно, и не надо идти к пластическому хирургу. Хирурги в больнице Святого Йорана сразу же заверили, что это совсем не похоже на обычную пластическую операцию, когда силикон добавляют к имеющейся груди. Мне даже не пришлось спрашивать. Они показали фотографии других пациенток с реконструкцией, да, некое подобие груди у них есть. Но сравнить ее с обычной, «нормальной», грудью можно лишь с большой натяжкой. Остается лишь тонкая кожа. Ни дополнительной кожи, ни жира – приходится работать с тем «мешочком», что есть. Почему я вообще должна приводить какие-то аргументы… защищаться. Честное слово, это не подарок судьбы, не роскошь, какой бы «красивой» ни получилась искусственная грудь, она никогда не будет похожа на вторую, настоящую. Она напрочь лишена чувствительности. Там, где раньше были молочные железы и жировая ткань, кожа постепенно обвисает. Мой английский друг Бретт прислал мне ссылку на серию статей в «Нью-Йорк Таймс», где женщины защищают свое право вообще не реконструировать грудь. Они демонстрируют целиком или наполовину плоскую грудную клетку. Эти фотографии и рассказы вселяют в меня чувство солидарности и силы. Осенью я начинаю склоняться к тому, что хочу просто удалить грудь, тем более еще в августе самый первый хирург предупредил, что сразу ставить силиконовый имплант нельзя. И мама оставила себе плоскую грудь. Проверенные протезы в специальных бюстгальтерах. Все нормально. Все должно получиться. Хотя, когда маме отрезали грудь, она была более чем на пятнадцать лет старше, чем я сейчас.

Когда самый пронзительный страх смерти сменился зарождающейся надеждой, когда организм хорошо отозвался на химиотерапию, вот тогда я и начала думать о том, чтобы удалить всю грудь. Я много размышляла о том, как буду по ней горевать и можно ли вообще подготовиться к такому. Провести церемонию прощания. Мое отношение к ней оказалось неоднозначным. Грудь, наполненная опухолями. Но есть и другие воспоминания. Сексуальность. Кормление. Лактостаз. Да, я вспоминаю все комплименты и комплексы. Насколько много значит грудь в нашей культуре. Удивительно, что в моей юности, в восьмидесятые, а затем и в девяностые, когда актрисы и супермодели увеличивали грудь с помощью силикона, идеал женской груди соответствовал только что родившей, кормящей женщине. То есть с биологической точки зрения носительницей идеальной груди является женщина, которая в данный период не может забеременеть и которой явно не до секса, с грудным малышом на руках. Хочешь не хочешь, а в голову закрадывается мысль о примитивной зависти, лежащей в основе целой культуры – эти налитые груди, черт возьми, должны в первую очередь удовлетворять меня! Они созданы не для орущих голодных младенцев. И уж точно не для самой женщины.

Сколько комментариев относительно груди я выслушала за время лечения. По поводу размера. У меня возникла теория, что женщины, всю жизнь пользующиеся своей «большой грудью» или «красивой грудью» считают, что девушек с маленькой грудью остается только пожалеть. Им не говорят комплиментов, они не привлекают мужчин… и женщин тоже. Так или иначе – меня изумляет, насколько свободно медицинский персонал позволяет себе комментировать мою грудь. Как «хвалить», так и «критиковать». Такие реплики можно оправдать только непосредственно в контексте реконструкции.

И, разумеется, рекламная кампания в автобусах Стокгольма – фотографии женщины со шрамами на груди и едва отросшими волосами, вьющимися после химиотерапии. Сбор денег на реабилитацию пациенток с раком груди, у которых после лечения остались шрамы. Мы должны ужаснуться шрамам и пожалеть бедняжек. Есть в этом что-то отвратительное и пошлое. Я поняла. Нельзя ли оставить мою грудь в покое? Разве это не мое личное дело? Обещаю никого ею не беспокоить.

Я звоню подруге Анне. По образованию она тоже психотерапевт и психолог. Конец ноября 2016 года. После четырех или пяти курсов цитостатиков я ощущаю явные когнитивные изменения. Я устала. У меня кружится голова. Хожу по глинистым дорожкам, ноги болят. Пальцы на ногах продолжают кровоточить. Я спрашиваю подругу, стоит ли устраивать какую-нибудь церемонию прощания с грудью, как мне оплакивать ее, как пережить потерю? Все чувства как будто выключены – да, скоро я лишусь части тела. Разве я не должна испытывать более сильные эмоции? Выслушав меня, она осторожно предполагает, что оплакивать заранее невозможно, это придет потом – сначала потеря, потом горе. Ты не можешь преодолеть кризис, пока находишься в его эпицентре. Сейчас остается только покориться судьбе.

Оса рассказывает по телефону, что они с Йоргеном безуспешно пытаются найти оптимальный способ пережить свое нынешнее положение. Я слушаю, и все, что она говорит, кажется разумным: питание, сон, избавиться от ненужных связей, сосредоточиться на том, что в жизни действительно ценно… И вот тут-то я и произношу эту фразу – что самое ужасное в кризисах то, что остается только покориться судьбе. Кризис невозможно преодолеть, пока он в самом разгаре. Из него нельзя выбраться. Но надо постараться сделать все, чтобы смягчить его действие, заботиться о себе, а прежде всего просто вытерпеть, выстоять.

Мы живем в эпоху, когда люди настроены исключительно на поиск решений. В эпоху, когда каждый думает, что можно убрать все, что причиняет боль. Но потери, какими бы они ни были, часто вызывают боль, и очень сильную. Мы с Осой приходим к выводу, что главная потеря, связанная с раком груди, – утрата доверия к собственному телу.

Когда в декабре 2016 года, после успешной химиотерапии, я пришла к хирургу Анне на первую консультацию, то по-прежнему не знала, хочу ли делать реконструкцию груди. Она сказала, что первая реакция пациентки, получившей диагноз «рак груди», это желание удалить все. «Отрежьте уж и ногу, раз все равно оперируете», – шутит она. Сейчас дело обстоит так, что, поскольку мое тело прекрасно откликнулось на химиотерапию, вполне возможно, удастся сохранить сосок и даже не понадобится курс лучевой терапии. Но со стопроцентной вероятностью ничего утверждать нельзя. На данный момент вообще никаких опухолей не видно, но необходимо исследовать ткань. Если там еще что-то осталось, то после операции придется снова пройти химиотерапию. «Мы всегда учитываем медицинские риски», – добавляет она. Медицинский аспект для нас главный. И только потом даем рекомендации по поводу того, какой тип хирургии предпочтительнее. Ориентируясь на здоровье пациентки. На качество ее жизни.

Сердце екает. Радость – возможно, удастся избежать облучения, беспокойство – неужели снова цитостатики? В период лечения все настолько конкретно.

Восемнадцать недель химиотерапии. Шесть курсов, с интервалом в три недели. В середине терапии смена препарата. Инъекции антител – так я их называю, они невероятно важны для лечения опухолей моего типа – каждые три недели в течение года. Операция, период заживления, реабилитация. Начало приема «Тамоксифена», эндокринное лечение. Сначала речь идет о пяти годах, но вскоре рекомендации меняются: лечение антиэстрогенами в течение десяти лет. Все постепенно. Да, я радуюсь каждому положительному сдвигу, но запрещаю себе мысленно праздновать победу. Моя стратегия – делать все, что рекомендуют врачи, помогать себе, насколько это возможно. Движение – включаю музыку и хожу. Я знаю, что это вызовет ужас и тревогу у некоторых пациентов с онкологией, которые не могут, не выдерживают, не находят в себе сил. Все индивидуально, у каждого свои предпосылки и возможности. Болезнь настигает нас на разных этапах жизни. Я прохожу не меньше десяти тысяч шагов и тренируюсь на велотренажере даже в самые суровые дни. Хотя все внутри меня кричит – отдохни, поспи, полежи. Потому что это источник эндорфинов. Мне кажется, благодаря повышенному газообмену, когда я, пыхтя, преодолеваю бугристые холмы в лесу, препарат проникает максимально глубоко. Откуда мне знать. Но, возможно, без магического мышления со смертельной опасностью просто не справиться.

Я изучила вопрос. Существует одномоментная имплантация с помощью силикона. Грудь реконструируют прямо в ходе операции по мастэктомии. А еще есть последующее протезирование – когда после операции по удалению груди ждут год, а потом грудь реконструируют за счет жира и мышц спины пациента. Так она получается мягче и больше похожа на настоящую. Искусственный сосок наносится на кожу, взятую с других частей тела. Но хирург Петра, которая будет меня оперировать, говорит, что в таком случае надо сначала как следует отъесться, потому что на сегодняшний день жира у меня явно недостаточно. Петра прекрасна. Она дает мне столько полезной информации обо всех имеющихся возможностях! Тщательно измеряет мою грудь, пока та еще цела. Как там было – расстояние от ключиц до сосков. Она удивляется, как хорошо я выгляжу, даже хочет меня сфотографировать, чтобы показывать другим пациенткам: лечение – это не так страшно. Но я ведь подкрашиваюсь, возражаю я. «Знаешь, я повидала столько женщин с раком груди и знаю, о чем говорю…» С каким отчаянием я хватаюсь за эту соломинку – несмотря ни на что, я все еще могу быть красивой. Как хорошо, что врачи теперь не предъявляют к пациенткам странных требований: ходить с лысой головой, без бровей и ресниц. Можно немножко поколдовать и схитрить. Когда ты в обществе. Дома я хожу без парика и ненакрашенная. Хотя чаще всего надеваю шапочку. Неужели у нас дома так холодно? «Ваша грудь идеально расположена», – говорит Петра. Расстояние до сосков одинаковое с обеих сторон, это и называется «идеально». Или как там она объяснила? Если расстояние вписывается в определенный интервал… Надо все тщательно замерить, чтобы правильно разместить имплант. Необходимо сделать фото, чтобы потом можно было сравнить. Честно говоря, сейчас, когда понятно, что одну грудь скоро удалят, это слабое утешение. Это я тоже вычеркну. И все же меня интересует тривиальность – то, чем обычно наполнена наша жизнь. Когда тебе собираются отрезать грудь, есть какая-то мрачная радость в том, что всегда можно будет думать: «А когда-то моя грудь была “идеальной”».

Физиотерапевт Карин считает, что одномоментную имплантацию делать не стоит – или как там она сказала… Это связано с подвижностью руки и риском проблем с лимфоузлами. Хотя нет – дело еще и в лучевой терапии. От облучения кожа становится еще более тонкой. Та самая кожа, которой предстоит удерживать искусственную грудь. Потому что какая женщина без груди?! Разумеется, я так не считаю. Но мне приходится пропустить через себя все представления о груди, присущие нашей культуре, и попробовать защититься, отделить зерна от плевел. А потом реконструкция открывается с другой стороны… проще будет на пляже. Возможно, это облегчит жизнь. Вероятно, так будет красивее – и без постоянного напоминания о раке. Матс говорит, что принять решение все равно предстоит мне, но предлагает сначала изучить связанные с силиконом риски и выяснить, не усложнит ли имплант выявление опухолей в будущем. Он просит узнать у врачей, имеет ли смысл удалить и вторую грудь. Мы знаем, что такой вариант практикуется, если у женщины имеется определенный набор генов, в разы повышающий риск заболеть раком груди. А я так устала. Почему никто не может сказать, как будет лучше?

Я много думаю о неоспоримых преимуществах сохранения здоровой груди, ведь под прицелом и так оказываются слишком многие аспекты сексуальности. Да, можно сформулировать это и подобным образом. Идет атака на эрогенные зоны тела. Удивительно, ведь пока все работает, мы воспринимаем их как должное. Никто из врачей не считает, что с медицинской точки зрения можно оправдать удаление второй груди просто для профилактики. Физиотерапевт Карин также против того, чтобы копаться в мышцах спины, чтобы сделать из них новую грудь. Потом могут возникнуть серьезные проблемы со спиной. А я не хочу стать слабой. Я хочу быть сильной!

* * *

Близится к концу октябрь 2019 года. Оса узнает результаты обследования во вторник, в шестнадцать часов. На выходных мы встречались семьями, она держится, как и я держалась, но в субботу утром умудрилась врезаться в стеклянную стену в тренажерном зале. «У меня так кружится голова, – говорит она, – возможно, небольшое сотрясение мозга». Говорим об ожидании диагноза или с облегчением переводим разговор на другую тему. После обеда мы с Осой идем прогуляться, обсуждаем страх и тревогу – а главное, как все это вынести. Невыносимое. Всю жизнь мы с ней держались, иногда даже чересчур стойко. И теперь единственное, что им с Йоргеном остается с помощью успокоительных таблеток, – это держаться.

Разговор неоднократно заходит о питании. У Осы основательный подход, она старается придерживаться противовоспалительной диеты, особенно сейчас, пока ждет результатов. В основном это веганская пища. Никакого сахара. Но и поесть Оса тоже любит. Наслаждается вкусными обедами, праздничным столом – обожает приглашать гостей, готовить десерты.

О эти сахар, масло, молоко и мука! Все, из чего состояли мои бабушки. Обе дожили до девяноста. У маминой мамы после восьмидесяти пяти развился диабет – но она вела сидячий образ жизни, много ела и пила в принципе.

Индустрия здоровья – она и есть индустрия… персональные тренеры, диетологи, лекторы, писатели. И снова доктор Эрика опускает меня с небес на землю. Можно есть даже красное мясо, примерно полкило в неделю. Доктор не считает, что съеденные изредка пирожные вызывают рак груди, но хорошо бы поддерживать вес на одном уровне или немного похудеть из-за эстрогенов, которые производятся в жировой ткани после климакса. Когда я спрашиваю, правда ли сахар «подкармливает» злокачественные клетки, она раздраженно отвечает: «Моя коллега, у которой был и рак груди, и рак матки (или яичников?), проводит исследования на клеточном уровне, и оказывается, все, что мы едим, в конечном итоге в клетках превращается в сахар». Она просто диву дается, сколько чепухи пишут в Интернете. Однако если пища содержит слишком много сахара, человек либо набирает вес, либо рискует остаться без других питательных веществ, поэтому сахар следует ограничить. Выбирать цельнозерновые продукты, съедать не меньше полукилограмма фруктов и овощей в день.

«За долгие годы работы о каких только чудесных исцелениях я не слышала. Теперь вот противовоспалительный рацион и конопляное масло. Еще вчера советовали совсем другие вещества. Почему люди не боятся в огромных количествах поглощать определенные продукты, эффект которых не изучен и не подтвержден клиническими испытаниями, а хорошо изученный “Тамоксифен” принимать боятся?» Я, в свою очередь, готова пообещать доктору Эрике, что не пропущу ни одного приема «Тамоксифена». И если придется принимать его десять лет вместо пяти – что ж, так тому и быть. Я очень хочу жить.

Я не могу отказаться от всего вкусного – сейчас мне с этим просто не справиться. Обожаю хлеб на закваске, стараюсь выбирать цельнозерновой. Снижаю количество насыщенных жиров. Ем помидоры, лук и морковь. Брокколи, шпинат и стручковую фасоль. Бобовые, рыбу. Иногда позволяю себе сливки. Пасту. Сливочное масло. Домашние булочки. Одно печенье, или два, или горстку. В тот день можно побольше погулять или позаниматься на велотренажере… Когда так любишь поесть, еда приносит радость, наслаждение.

В наше время популярность вегетарианской и веганской диеты обусловлена, прежде всего, соображениями климата – а не только здоровья. Мы перестали употреблять мясные деликатесы и красное мясо. Да и вообще стараемся есть меньше мяса. Разве что изредка органическую птицу. Яйца. Отказаться от яиц у меня никак не получается. Стараюсь уменьшить их количество в рационе. Меньше молока. Заменяю овсяным. Обожаю овес! Наверное, так проявляется моя лошадиная натура. Овсяная каша, хлеб из овсяной муки, овсяное печенье. Овсяное молоко и сливки!

Во вторник утром я отправляю Осе сообщение. Не могу просто написать: «Как ты себя чувствуешь?» Разве не понятно, что перед подобным визитом к врачу чувствуешь себя паршивее некуда. В результате я пытаюсь дать понять, что я рядом и выслушаю, если ей захочется поговорить. Спрашиваю, прошла ли шишка на голове. Она не отвечает, я ругаю себя за малодушие – почему было не спросить, как она чувствует себя перед встречей с врачом?! Потом думаю, что ей и без меня хватает забот: Йорген, дети.

Однако неприятное ощущение не покидает меня все утро, у Матса тоже все мысли о Йоргене и Осе. Что мы будем делать, если они не позвонят после визита к врачу?..

Оса звонит в половине второго. С ней только что связалась ее доктор Элин, по телефону, потому что доктор сидит дома с больным ребенком. Четыре из пяти пятнышек на скелете оказались гематомами. Только за пятым надо внимательно наблюдать, чтобы исключить опухолевую ткань, но риск, что это метастаз, – всего десять процентов. Контрольная явка в декабре.

Оса все утро чувствовала головокружение, которое не отпускало даже в положении лежа. Только это не из-за сотрясения мозга, как мы думали, это позиционное головокружение. Как на карусели! Все кружится, кружится… В голове у меня проносится тысяча мыслей. Как мог ортопед? Он вообще понимает, через что пришлось пройти Осе и Йоргену? Все показатели крови в норме. Гемоглобин, СОЭ. Доктор Элин предлагает Осе выдохнуть, ведь так?

Мне не дает покоя десятипроцентный риск. Он никуда не делся. Но в целом новости очень хорошие.

После всего этого я чувствую себя уставшей. Засыпаю. Матс тоже взбудоражен, пишет сообщения Йоргену, тот зол на ортопеда, мы с ним полностью согласны. В то же время Оса все сделала правильно. У нее ужасно болела спина, она обратилась к ортопеду. И все закрутилось. В Южной больнице сделали все, что могли. Со всем этим нам приходится жить – никогда нельзя знать заранее, что стоит проверить, а что нет. Хотя ортопед, конечно, не должен был ставить ей диагноз по телефону. Для начала ему надо было проконсультироваться с ее онкологами. Человек многое может выдержать и пережить, но никакое мужество не бесконечно.

На следующий день у меня назначен анализ на ВПЧ, скрининг. Я сообщаю акушерке, что у меня рак груди, что я принимаю «Тамоксифен», там есть графа «дата последних месячных». Октябрь или ноябрь 2016 года. Гинекологический осмотр – это всегда неприятно. Я возьму побольше геля, говорит врач, а потом, когда она приступает к осмотру, я испытываю резкую боль. «Слизистая у вас воспаленная, красная, повсюду». Нет сил передавать весь наш разговор… «Обычно рекомендуют мазь с эстрогенами местно, но вам нельзя», – добавляет она… А потом начинает разглагольствовать о том, что секс – это нечто гораздо большее, чем совокупление. Согласна, но секс предполагает желание, а желание невозможно без эстрогенов. «Тамоксифен» означает боль при половом акте и отсутствие спонтанного желания… потому что хотеть, чтобы было больно… я не мазохистка. «К сожалению», хочется добавить. Хотя боль бывает разная. Наслаждение, смешанное с болью, – или боль от раны. От повреждений на коже. Боль от интенсивной тренировки или ноющая боль в суставах. Я замечаю, что пытаюсь отшучиваться. Но после взятия мазков – неприятной, но необходимой процедуры – мне становится невыносимо грустно. Из больницы я иду пешком. Дороги, круговые перекрестки, бензоколонки, магазины. Интенсивное движение. Осенние сумерки, серость. Мне грустно оттого, что я больше не могу думать: «Наверное, все пройдет. Желание вернется, слизистые заживут».

Половой акт теперь причиняет жуткую боль. Просто невозможно. Но ведь живут и без этого. Действительно. Но воспаленное влагалище… совсем не эротично. Убивает всякое желание. Я знаю, что настоящая сексуальность – вещь вовсе не очевидная. Женщине может быть больно. Или ее могут мучить выделения. Или отсутствует партнер. Но меня все эти напасти обычно обходили стороной. У меня было все как обычно: нехватка времени, стресс, маленькие дети. Но полностью сексуальность никогда не пропадала. Даже когда не было мужчины, она всегда была со мной. Как добрый друг! Надежный. Радующий. И теперь я грущу оттого, что сексуальность превратится еще в одну задачу, с которой необходимо справляться. Это будет не радость и не игра, а тяжелая работа, сопряженная с усилиями и вспомогательными средствами.

Друзья пытаются меня утешать. Говорят, что желание вернется. Хотя в одном исследовании я читала, что сексуальное желание снижается у семидесяти процентов пациенток, получающих антиэстрогены. Я злорадно думаю, что остальные тридцать процентов – это, по всей видимости, те, у кого желание пропало еще до начала лечения от рака, в силу возраста. Кто-то рассказывает мне о знакомой, которая после тяжелой болезни встретила нового партнера и теперь наслаждается фантастическим сексом. Разница здесь лишь в том, что у этой знакомой болезнь никак не повлияла на уровень эстрогенов и овуляции, и вообще это был не рак, а что-то другое. Ее не лечили цитостатиками. Другая подруга, уже пережившая вполне естественный и своевременный климакс, рассказывает, что ей очень больно заниматься сексом. Для нее мазь с эстрогенами стала настоящим спасением. Но мне-то нельзя использовать такую мазь! Подруги, которым и в фертильном возрасте не доводилось испытывать наслаждение от секса, считают – невелика потеря, ведь у них и вовсе никогда не возникало желания.

Но для меня это потеря, еще какая. И мне грустно. Грустно оттого, что оргазмов теперь приходится добиваться терпением и упорством – и при этом они столь бессмысленны. По сравнению с тем, что было. Просто пшик. Быстро проходят, не оставляя и следа. Нет никакого стимула работать над желанием. Никакой награды. И это ни в коем случае не связано с Матсом – все происходит только внутри моего тела. Чистая биология. Доктор Эрика права – можно себя отлично чувствовать при низком гормональном фоне, лишь бы он был стабильным – а поскольку я рано вступила в период полового созревания, то теперь по уровню гормонов я скорее восьмилетняя девочка. В латентности тоже есть доля сексуальности. Фантазии. После пройденного лечения ко мне медленно возвращается энергия, желание играть – заниматься садом, печь хлеб, читать, работать, думать и писать. Примерно так, как это делал бы любознательный восьми-девятилетний ребенок, еще не интересующийся сексуальным желанием. Ребенок, которому нравится играть в одиночестве – и которому это одиночество необходимо в больших дозах, чтобы потом выдерживать интенсивное общение с другими.

Дайте мне догореватъ. Раны постепенно заживут. Но если вы хотите подчеркнуть, что мне следует благодарить судьбу, ведь с раком груди так или иначе сталкиваются все, позвольте возразить: у вас тоже есть свои привилегии, вам есть чему радоваться и что ценить. Если подумать. Своевременный климакс, тело, которое и дальше продолжает производить эстроген в жировой ткани. И может принять антидепрессанты, когда наступят тяжелые времена. А если пьешь «Тамоксифен», выбор невелик: антидепрессанты ослабляют действие «Тамоксифена», поэтому от них приходится отказаться. Вместо этого я хожу пешком – просто обязана ходить, для настроения, для выработки эндорфинов. Я тоже просыпаюсь в подавленном состоянии, хочется просто остаться лежать в постели. Сопротивление, усталость. Но я постоянно тружусь, чтобы вернуть желание и энергию.

Теперь я знаю. Невыносимо трудно слышать от окружающих: «Ну что, теперь ты вылечилась, теперь ты здорова? Смотришь на жизнь с оптимизмом?» У меня тысяча поводов для тоски и грусти, но я все равно должна чувствовать благодарность за то, что вышла из химиотерапевтического тоннеля?

Никто не хочет слушать о страданиях других, при этом большинство мечтает поведать о своих.

На самом деле совсем не обязательно говорить об этом, но тем не менее я не согласна с формулой «у меня все хорошо», если окружающие не признают, что их собственные трудности тоже укладываются в категорию «у меня все хорошо».

Весной, после окончания лечения, когда, как мне кажется, жизнь должна наладиться, все катится под откос.

В декабре 2016 года Матс репетирует соло Коэна и другие песни к концерту. Он переживает кризис. Глубокий. Моя болезнь, неудача с рукописью, ухудшающееся состояние отца. Его мучает тоска. Но я не могу разделить ее с ним, по крайней мере сейчас. Я прекрасно понимаю: Матс в отчаянии, его терзают мысли о том, что, если со мной что-то случится, он должен суметь обеспечить девочкам стабильную жизнь. Позднее он будет утверждать, будто я говорила, что в случае моей смерти он обязательно должен найти другую. Что он должен продолжать жить, любить ради девочек и ради себя. Не застревать в горе и депрессиях. Я знаю, что так думала, но неужели все же произносила вслух?

Параллельно друг другу мы планируем, что будет при худшем раскладе. Пытаемся каждый по-своему найти выход из кризиса. Каждый плывет в своем направлении. Не то чтобы мы совсем уплывали друг от друга, но постепенно утрачиваем контакт. Матс все больше замыкается в себе. Мне хочется требовать: «Будь сильным. Поддержи девочек. Позаботься обо мне». Мне так неуютно в моем одиноком месте.

Матс очень переживает по поводу рукописи. И хотя я все понимаю, мне тяжело его поддерживать. Истинная катастрофа для меня сейчас – только тяжелая болезнь и смерть. Кого-то из нас, наших близких. Разумеется, детей в том числе. То, что сейчас с нами происходит, и то, что мы не можем контролировать, – моя болезнь. Все остальное поправимо. Финансовые трудности, работа, карьера. Но Матс впадает в депрессию. А мне нельзя ослабить хватку – я должна держаться за свет, за жизнь. За елочные игрушки, гиацинты, амариллис. За бабушкины праздничные скатерти, за чистоту и порядок в доме. Эльса приготовит свои фирменные рождественские сладости из миндаля, нуги и шоколада, а Эстрид соберет деревянный домик Санты, который мне подарили, когда мне было шесть, и который девочки так любят выставлять на обложенном ватой подносе накануне Рождества. Каждый день в ноябре и декабре я планирую: Рождество будет таким, как всегда. Может быть, стоит подробно записать наши традиционные рождественские рецепты, на случай… Мое печенье с белым шоколадом собственного изобретения, обязательно добавить капельку коньяка, девочкам очень нравится. Надо их научить, передать знания следующим поколениям, рассказать, какие кулинарные книги лучше брать за основу, как удачно объединить рецепты Яна Хеда[38] и Анны Бергенстрём[39], объяснить, что итальянский масляный крем от Хелен Юханссон[40] не растекается, поэтому лучше выбирать его… Двоякое чувство. С одной стороны, это такое счастье, что цитостатики действуют, ведут внутри меня свою работу и есть надежда на успех. А с другой стороны, я чувствую себя все хуже. В общем и целом. Парадокс, связанный с раком груди: когда ты серьезно больна, то можешь чувствовать себя великолепно, зато по мере лечения и исцеления превращаешься в развалину и начинаешь выглядеть полумертвой. Теперь, успев поймать ритм побочных эффектов, я знаю, что смогу подготовить все к Рождеству в хорошие дни. Возможно, в первый Адвент моей семье придется идти на рождественский базар без меня, но я испеку шафранные булочки и сделаю пряничный домик вместе с девочками. Я пекла, когда мне было девять, десять, одиннадцать, и до сих пор ничего не могу с собой поделать. В детстве пекла к своему дню рождения в декабре. К школьным ярмаркам. Помогала бабушкам. В этом суть Рождества. Печь, слушать радио, зажигать свечи, может быть, ставить красивые рождественские мелодии. Завтракать и устраивать перекусы. Праздничный стол тоже важен, но тонкая лепешка и черный дрожжевой хлеб важнее. Бабушкин хлеб на кефире и овсяное печенье. Я не могу просто сидеть сложа руки, с гноящимися глазами и ужасной от кортизона кожей – я должна показать девочкам, что Рождество наступит, все будет прекрасно, и дни, которые мы так любим, обязательно придут. А не съеживаться под одеялом, предоставив им справляться самостоятельно. Боль в мышцах, головокружение, заторможенное мышление. Усталость выбивает из колеи, влагалище гноится и кровит. Боли в животе, все слизистые воспалены. Надо сосредоточиться на хорошем. На воплощении надежд. На лучшем. Еще один курс. Потом операция. А потом волосы, брови и ресницы! Но сначала – Рождество с семьей. Прогулки под снегом, живые свечи и вкусная выпечка. Последний сеанс химиотерапии 28 декабря. А значит, в рождественские дни я буду чувствовать себя лучше всего. Возможно, даже вкусовые ощущения на время вернутся. Не совсем, но хотя бы отчасти. А вот в Новый год мне будет плохо. Зато уберут центральный катетер! Последний курс. Я справлюсь. Я смогу. Я молодец!

Подарки – когда их закупать? В начале декабря, после пятого курса, я чувствую себя не особенно хорошо – и, поскольку анализ крови плохой, врачи принимают решение о переливании крови. Это чудесно. Кровь, перелитая в середине декабря, спасает Рождество. У меня появляются новые силы! Да, я засыпаю по несколько раз в день, и неприятных симптомов хватает, но все же… благодаря планированию у меня получается проживать будни. Лечение. Поездки в больницу. К нам приезжает мама, гладит праздничные скатерти, наводит порядок на кухне, расчищает подоконники, говорит, что берет обратно свои слова насчет преувеличенного драматизма из-за рака. Теперь она видит, через что мне приходится пройти и как мужественно я держусь. «В мое время химиотерапия не входила в стандарты лечения, а сейчас входит. Ты и представить себе не можешь, что было бы со мной, если бы я лишилась волос…»

Эстрид и Эльса выступают в мюзиклах. Я смотрю их спектакли в театре у площади Уденплан. Не хочу пропустить ни одного представления, ни одного важного экзамена, ни одного мелкого или значительного события в их жизни. Кажется, это худшие дни для иммунитета? Думаю, да. Сижу в толпе зрителей, вокруг кашляют дети и взрослые… боюсь заразиться. У меня теперь постоянно течет из носа и из глаз. Все время сморкаюсь, кожа вокруг носа покраснела, сопли смешаны с кровью. В носоглотке все время щиплет. Читать не могу, ни на бумаге, ни с экрана. Взгляд не фокусируется. Голова кружится, даже когда лежу. Сегодня я вся отекаю от кортизона, а завтра уже сбрасываю четыре кило. Без косметики выгляжу совершенно больной. Желтая кожа, язвочки на лице, в уголках рта, глаза гноятся. Бледно-серый череп. Обломанные ногти.

Концерты Матса 16 и 17 декабря – на один из них я, кажется, даже сходила. Насколько я помню, сначала мама с Эстрид пошли слушать его без меня. А Эльса? Она почти все время проводит у Саванны, у Миранды. Я не могу заставлять ее сидеть дома. Они с Матсом вместе организуют переход в другую школу. Я за, но и немножко против. Как она осилит это сейчас? Поменять школу в шестом классе, посреди года – это серьезное испытание. Перейти из вальдорфской в обычную муниципальную школу. Ей кажется, что она почти ничему не учится. Получает обрывочные, бессистемные знания. Боится, что ее школа не следует учебным планам, к тому же в последнее время заведение находится под пристальным вниманием Школьной инспекции. До сих пор Эльсе в школе нравилось, но пора развиваться и идти дальше. Младшая сестра уже поменяла школу, потому что ее класс развалился, еще когда она была во втором. Эльса хочет участвовать в выборе своего образования, своего будущего. Ей двенадцать лет. Мне кажется, она повзрослела поневоле, ведь ее детство окончилось, вот так внезапно, с моей болезнью. Эльсе важно почувствовать, что ее будущее – в ее руках. Она боится, что после вальдорфской школы не сможет попасть в хорошую гимназию. Мне хочется крепко обнять ее, чтобы она снова ощутила себя маленькой. И в то же время я узнаю в ней себя. Все устроить и уладить. Спокойствие приходит, когда знаешь, на что способен. Нельзя прививать детям выученную беспомощность, нельзя давать понять, что они бессильны перед лицом судьбы. Лишь иногда мы бываем бессильны. Беззащитны. Я думаю – время выплескивать горе для Эльсы еще не пришло. Я говорю, что в больнице предлагают психологическую консультацию, можно прийти вместе, а можно по отдельности, но Эльса отказывается наотрез. «Если я захочу с кем-нибудь поговорить, то поговорю с подругами или с тобой», – заявляет она. Как психолог я хорошо знаю, какую злость порой испытываешь к больному – как к «предателю». Сумбурные чувства пугают, на меня ведь не так уж легко разозлиться. Поэтому я испытываю облегчение, когда она выкрикивает мне в лицо, что прекрасно понимает: я еле держусь. Но я знаю, что Эльса чувствует себя как дома у Саванны и Миранды и их прекрасных родителей. Какое банальное слово, «прекрасные», но лучше не подобрать. Точнее, слово-то изначально хорошее, но сегодня воспринимается слишком слащавым и размытым. Скажем так – мне спокойно оттого, что Эльса может побыть у них, когда ей захочется. Мы общаемся с тех пор, когда дети еще не ходили в школу. Я хочу, чтобы девочки при необходимости могли установить близкий контакт с другими взрослыми. Я вижу опасность в случаях, когда родитель пытается стать единственным важным в жизни ребенка человеком, внушает, что только он может понять, утешить и поддержать. Конечно, мне хотелось бы, чтобы Эльса больше времени проводила дома, но, кажется, ей невыносимо тяжело видеть меня такой слабой.

Генеральная репетиция, последние приготовления. Девочки в разных группах, и у каждой по два выступления. И еще концерт Матса. Он говорит, что мне совсем не обязательно приходить, но друзья из хора всегда передают мне привет и интересуются, как я себя чувствую. Это ведь и «мой» хор тоже. Я так любила пятничные репетиции! Большинство участников – пенсионеры, но есть и люди помоложе – те, кто занят в сфере культуры, фрилансеры, те, кто работает сменами. Нас объединили с хором, репетирующим по средам, там средний возраст поменьше. Концерты у нас совместные. Меня всегда поражает, как наш дирижер умудряется собрать воедино такую пеструю толпу. Выступления неизменно получаются яркими и интересными. Матс начал петь в хоре, когда дети были совсем маленькими. Он тогда работал в библиотеке Дома солидарности, где хор выступал на рождественской ярмарке, и так получилось, что Матс вел концерт в качестве конферансье. Пока дети были маленькими, я не понимала, как можно тратить половину пятницы на хоровое пение, когда у нас и так едва остается время на то, чтобы писать. Но Матс приходил оттуда такой воодушевленный – а я вовсю строчила трилогию, строго придерживаясь графика. После первого же концерта я сдалась. «Сквозь воздух вверх» – так он назывался. Воздушная гимнастка, пение, стихи. Костюмы хористов, простые, но действенные сценические эффекты. Разумеется, мне тоже захотелось участвовать. Я выросла в Сундсвалле Челля Лённо[41], меня с детства окружали талантливые певцы, но я всегда думала, что это не для меня. Считала, что ничего не получится, недостаточно способностей. Надо было пройти творческие испытания, плюс ко всему над этим витал какой-то диссидентский дух. А вот петь в любительском хоре – почему бы и нет? Постепенно, после нескольких репетиций, я начала ощущать, насколько прекрасно нахождение в коллективе по сравнению с вечным одиночеством, на которое год за годом обречен писатель. Мне долгое время приходилось все значительные решения принимать самой. Что написать, что сказать на встрече с читателями в библиотеке или доме культуры. Не проходило чувство, что меня оценивают. Даже на домашней странице Центра писателей организаторы ставят оценки нам, авторам, выступающим в библиотеках и на других площадках… а в хоре каждый человек – инструмент из многих, голос, вливающийся в общую мелодию. Этой осенью на репетиции я не ходила – они почти всегда совпадали с какой-нибудь процедурой или обследованием, да и сил не было. Я боялась, что, лишенная иммунитета, подцеплю простуду или вирус. Моральных сил общаться тоже не было. Натягивать парик и приподнятым тоном заявлять, что у меня все хорошо! Ведь единственное, что окружающие хотят от меня услышать, – что у меня все хорошо! Теперь, сидя в зрительном зале на их альтернативном рождественском концерте и слушая песни Боуи, Принца и Коэна, я понимаю, как много для меня значило быть одной из множества, чувствовать общность, когда мы звучим вместе и слушаем друг друга. Да, наш хор любительский, при этом исполнение наполнено драматизмом, а сценическая выразительность не менее важна, чем сама песня. Как весело было с друзьями по хору даже несмотря на то, что почти все принадлежат к более старшему поколению. Разговоры в перерывах. Мне всегда казалось, что конкуренция за внимание и солирование по средам чуть выше – скорее всего, это универсальное явление. Когда большую группу делят на две поменьше, возникают фантазии и домыслы о той, другой, части. Той, к которой ты не принадлежишь. На концертах часто становится очевидно: существуют укоренившиеся представления, будто пятничный хор пенсионеров хуже поет и хуже двигается на сцене… но это не так. У каждого из хоров есть сильные и слабые стороны. И вся прелесть сводного хора – в его неидеальности. В том, что у каждого есть возможность проявить себя. Этот хор действительно классный. Такая энергетика. К весне обе группы будут делить и перемешивать, нам предстоит сдавать партии, и я понимаю, жизнь – это движение, ничто не вечно. Для того чтобы хор развивался как единое целое, надо выводить его на новый уровень – и это связано скорее с музыкальными способностями, чем с возрастом. Хор, занимающийся по средам, будет более профессиональным, и наши совместные выступления закончатся.

Я замечаю, что многие хористы поначалу меня не узнают. Парик, очки, красные глаза и корочки под носом. С кем-то я просто натянуто обмениваюсь улыбками, с другими – тепло здороваюсь. Но что меня поражает во время концерта – это насколько я здесь лишняя. Разумеется, хор прекрасно справляется и без меня, в том числе и с моей партией, внутри которой я ощущала себя частью целого, чувствовала себя виноватой, когда мы фальшивили, брали не ту ноту. Была обузой?

Песня Коэна звучит великолепно. Я дарю Матсу цветок амариллиса. И он, и другие хористы в состоянии радостного возбуждения, как обычно бывает после выступлений. А я чувствую себя опустошенной и усталой, меня переполняет грусть. Я знаю, что со многими, кто сейчас ходит на занятия по пятницам, придется расстаться – пятничные репетиции останутся для тех, у кого нет особенных музыкальных амбиций. Многие говорят, что даже партии сдавать не будут, продолжат ходить по пятницам, потому что дневное время подходит им больше. А по средам в хоре будет больше голосов, более строгая дисциплина.

Вот если бы все осталось как обычно. Но «обычно» – это просто химера.

* * *

В январе Матс навещает папу по несколько раз в неделю. Включает джаз, держит за руку. Я с ним не хожу. В январе я чувствую себя просто ужасно, весь месяц. Уровень эритроцитов постоянно падает, лейкоциты тоже не очень. То есть совсем плохи. Никак не хотят подниматься, несмотря на «Нивестим». Перед операцией, запланированной на конец января, врачи все тщательно взвешивают. Хирурги сомневаются, стоит ли сейчас оперировать, ведь у меня напрочь отсутствует иммунная защита. Плохие анализы крови. Цифры просто пугающе низкие. Онкологи считают, что показатели улучшатся независимо от операции. Стоит ли перенести ее на неделю? Дальше откладывать нельзя. Ведь все было именно так, правда? От цитостатиков страдает память, страдают когнитивные способности. Риск здесь просто неуместен. Гемоглобин очень низкий и никак не хочет подниматься. Необходимы препараты железа. Промежуток между химиотерапией и операцией не должен превышать четыре недели – 28 декабря я получила последние цитостатики, а на 23 января запланирована операция. Теперь, когда химиотерапевтическое воздействие закончилось, надо удалить опухолевую ткань. Ведь клетки, как здоровые, так и больные, могут начать расти снова. В профилактических целях мне назначают антибиотики широкого спектра внутривенно, в том числе на время операции.

Процедуры. Постирать парик. Поменять постельное белье, принять душ. Снова «Гибискраб». Неужели я действительно еду на операцию в общественном транспорте? Насколько помню, да, из-за боязни опоздать. Мы с Матсом долго это обсуждали: повсюду ремонтируют дороги, невозможно проехать, из южной части города через центр, мы взвешиваем все за и против. Насколько рано надо встать, чтобы вовремя добраться на машине? Не лучше ли сесть на шестичасовой автобус у Халльстенс вэг? Почему все вокруг хлюпают носом и сморкаются? Чихают. Кашляют. В 7.30 у меня берут кровь, с восьми до половины второго я сижу в комнате ожидания на хирургии. Подготовка морфином и другими обезболивающими. Я ничего не ела со вчерашнего вечера, все больше мучает голод. Беседую с пластическим хирургом. За последний месяц я набрала вес. Ем столько же, сколько и раньше, стараюсь как можно больше двигаться и все равно отекаю. От кортизона. Из-за гормональной перестройки. И когда захожу к обоим хирургам – пластический хирург, говорят, один из лучших в своем деле, – чувствую себя абсолютно… никчемной. Мне вроде бы даже кажется, что ему противно на меня смотреть? Не доктору Петре, конечно. Ей не противно, она спасает жизни, весной она возьмется за диссертацию, я ею восхищаюсь. Но чисто профессиональный взгляд пластического хирурга… «Раздевайтесь», – говорит он. Я уже под воздействием морфина, с нулевым иммунитетом. Обнаженная, отекшая как никогда. Мертвенно бледная. В больничной рубашке, болтающихся кальсонах, на голове пластиковая шапочка, на ногах бахилы. Расстегиваю пуговицы, снимаю рубашку. «Необязательно снимать полностью, – резко останавливает он меня, – достаточно расстегнуть. Почему все снимают рубашку, вместо того чтобы просто распахнуть ее спереди?!» Боже мой, он правда думает, что я специально для него разделась, чтобы показать себя. Мне ведь никогда раньше не удаляли грудь, я, черт возьми, понятия не имею, как это происходит. Я больная, слабая, сижу тут, демонстрирую тебе свою грудь, а ты измеряешь и оцениваешь. Наверное, в вашей частной клинике делали грудь не одной порнозвезде, мне в этом отношении предложить особенно нечего. И как женщины понимают, что им надо что-то подкорректировать, изменить и подправить? Меня, по крайней мере во взрослом возрасте, всегда устраивала моя грудь, мне нравится, что она выкормила моих детей, не обвисла, ни разу не подводила, с ней было легко и, можно и так сказать, приятно иметь дело. А теперь одну грудь отрежут, а ты не можешь проявить ни капли сочувствия из-за того, что я в стрессе расстегнула и начала стягивать эту страшную рубашку. Я чувствую себя полной идиоткой. Посмотрела бы я на тебя, если бы сидела перед тобой с длинными волосами, пушистыми ресницами, темными бровями и стройным телом, ну я не знаю. Одно только мне известно: я ужасно подавлена, в том числе из-за предстоящей операции в условиях потери иммунитета.

График немного сдвигается, но Петра уже полностью одета и готова оперировать. Она проводит множество операций. Обо всем меня информирует. Всегда наготове. Медсестра-анестезиолог просит освободить мочевой пузырь. Мои глаза не позволяют не то что читать, даже листать журналы. Смотрю телевизор, рассылаю сообщения родным: операция переносится, возможно, даже сегодня не состоится. Наконец, пора. Перед этим со мной беседует анестезиолог, просит повторить, какая операция мне предстоит. «Мне отрежут грудь и сделают одномоментную реконструкцию», – отвечаю я. «Точно, – подтверждает он, – я всегда проверяю, в сознании ли пациент». Потом он интересуется моими биохимическими показателями. Печень не в очень хорошем состоянии, не знаю, наверное, шесть курсов тяжелых цитостатиков все-таки на нее влияют – ведь печень избавляется от ядов, попавших в организм, а не только от алкоголя. Кажется, потом разговор снова заходит о лейкоцитах – да, точно! В день операции врачи ждут, пока поднимутся лейкоциты. Изучают показатели – ждут результатов сегодняшних анализов, чтобы сравнить их со вчерашними… хотят получить добро от онкологов. Но основная ответственность все равно лежит на хирургах. Им придется принять решение, осмелятся ли они оперировать… Все это очень драматично, а я сижу весь день в комнате ожидания: оперировать или отложить, вот в чем вопрос… Я чувствую невыносимую усталость, делайте со мной что хотите. Хватит ли у меня сил поехать домой, а потом снова проходить всю эту дезинфекцию, как в замедленной съемке, меня швыряют туда… сюда… они одеты в синее… в стерильных масках… я чистая… скоро начнут колоть антибиотики… я в полном сознании… я вас прекрасно слышу, но не могу принять решение за вас… настоящего страха я не ощущаю, боязни нет, они оценивают риски – речь идет о моей жизни? Нельзя просто так позволить им играть с моей судьбой… Наконец Петра говорит, что онкологи по опыту знают, что лейкоциты поползут вверх уже завтра, прямой опасности нет…

Обратный отсчет – а потом…

* * *

Помню отделение ночью. В палате три женщины, все после операции. В зале лазарета. Как пела бабушка. Ночной медбрат ужасно мил. Он не очень хорошо говорит по-шведски, но это неважно. Мне кажется, он родом откуда-то из монгольских степей. Такой внимательный, с приятным тихим голосом, осторожно скользит между нашими кроватями, ставит капельницы, измеряет температуру, колет антибиотики, помогает с туалетом. На рассвете я слышу, как он разговаривает и шутит с дамой, которой удалили всю грудь. Ей за восемьдесят, она разговорчивая и веселая, и ее, кажется, цитостатиками не лечили. Она хочет накраситься сразу с утра, надолго занимает нашу общую уборную. «Если выходишь в люди, надо привести себя в порядок», – говорит она. Дама эта вдова, ей нелегко, она описывает свою опустевшую квартиру, подшучивает над медбратом, а он над ней, он такой галантный. А вот женщина напротив меня, раннего пенсионного возраста, в подавленном состоянии. Ее мучают сильные боли и тошнота – ей сказали, это может быть от цитостатиков. Она такого не ожидала, никто из врачей не предупредил. Говорили, будет операция, возможно, лучевая терапия, но химиотерапия… Мы обсуждаем цитостатики, я говорю, что приятного мало, но вытерпеть можно, особенно если много двигаться, – нужны ежедневные прогулки. Хуже всего под конец, но тошноты можно избежать. У этой женщины есть взрослая дочь, но живет она одна. Я думаю о том, что среднее количество шагов в день резко сокращается, пока я лежу неподвижно. На самом деле двигаться надо, чтобы избежать тромбов после операции, но вокруг сплошные шланги и установки, на которых висит этот пакетик – дренаж, тело освобождается от жидкости. Пакетик меняют, смотрят, сколько натекло… Я провела в больнице всего одну ночь? Да, кажется, так. Возможно, две. Снова Пегги, она меня узнала, говорит, надо осмотреть рану, как заживает. Новая грудь, я ничего не хочу видеть. Моя грудь, это конец, пути назад нет, теперь она искусственная. Вокруг кожа все еще синяя после удаления лимфоузла осенью. «Выглядит прекрасно», – говорит Пегги. Я бросаю беглый взгляд – пока не готова выстраивать отношения с новой грудью. Я не собираюсь ее отрицать, но пока предпочитаю сосредоточиться на реабилитации. Пусть сначала заживет. Хирургический скотч, шрам, рекомендации по уходу. На телефоне видно, что с 23 по 25 января 2017 года я проходила всего от пятиста до тысячи шагов в день. Наверное, тогда я и лежала в больнице. Именно в эти дни. Потом количество шагов возрастает до девяти тысяч. А через неделю – уже до пятнадцати.

* * *

Генетический тест на предрасположенность к раку груди назначен на 15 февраля. В клинике на Лидингё. Прием узкого специалиста. Утром я еду по указанному адресу на общественном транспорте. Это непросто, много пересадок, я все еще слаба. От препаратов железа гемоглобин резко рванул вверх, но я держусь за свои шаги, наращиваю силу, поддерживаю физическую форму. Довольно много шагов набирается, даже если просто пройти до остановки и станции, а потом обратно, так я рассуждаю. Но на меня давит какая-то глубинная усталость, она буквально манит и влечет. Отдохни, поспи. Плевать на все. Разумеется, я еду на Лидингё и прохожу обследование. Если у меня есть этот ген, то вполне логично сразу удалить и вторую грудь. И тогда у моих дочерей выше риск заболеть. Солнечный зимний день, голая земля, я ищу эту виллу, где расположена клиника.

И тут звонит Матс. Только что умер его отец. Судя по голосу, Матс собран, сосредоточен. Он держал папу за руку до последней минуты. Обижен на маму, они уже успели поругаться по поводу музыки – свекровь за похоронную классику, а Матс предлагает бодрый джаз, который отец обожал всю жизнь и который они слушали вместе в последние месяцы. Помню, как свекор улыбался, едва заслышав живые, веселые нотки. Палату просят освободить немедленно. Матс разговаривал с персоналом – родственники должны сразу же начать убирать комнату, до выходных все вымыть и вывезти вещи. «Мы с мамой поедем туда завтра, – говорит Матс, – конечно, я бы хотел, чтобы ты была рядом, но тебе не стоит нагружать себя уборкой после всего этого…» После операции прошло три недели, у меня четкие инструкции от врачей, что можно делать, а что нельзя. Поднимать тяжести нежелательно, но я хочу помочь Матсу убрать комнату после отца. Я предлагаю все обсудить позже, я уже на месте, сейчас у меня генетический тест, потом перезвоню.

В большом доме, роскошной вилле, меня принимает женщина, интересно, она тут и живет? Мне выдают бумаги, я должна подписать согласие на использование моих данных в исследовательских целях. Не успеваю заполнить их на месте, обещаю выслать по почте. Мне трудно сосредоточиться на тесте, он заключается в беседе с врачом по поводу онкологии в роду. Я рассказываю, что только что узнала о смерти свекра. Доктор говорит, что моим дочерям и их двоюродной сестре лучше начинать проходить регулярную маммографию на десять лет раньше обычного, в тридцать. Регулярно ли обследуется моя сестра?

«Я напомню», – отвечаю я, но, по-моему, она проверяется как положено.

Когда я выхожу, солнце светит по-весеннему резко. Я иду на стоянку автобусов в центре Лидингё. Бумагу с согласием я так и не выслала. Смерть свекра стала последней каплей.

На следующий день, когда Матс с мамой поехали в больницу убирать палату, свекровь, разумеется, была убита горем. Матс тоже – они поссорились. Версия Матса: она набросилась на него и кричала, что он должен ее слушать. Они и полпути не проехали, как свекровь велела разворачиваться и везти ее обратно. Матс так и сделал. Отвез ее домой и сказал: «Мама, я так больше не могу. Моя жена только что перенесла серьезную операцию, у нее агрессивный рак груди, вчера умер мой папа, у меня нет сил». Он оставил ее дома, а сам поехал в больницу, начал собирать вещи отца и убирать палату. На следующий день мы отправились туда вместе и продолжили. Одежда, жестяные банки, ванная, личные принадлежности, печенье, кофе, чай, мед. Мы приводим все в порядок, навести стерильную чистоту даже в одной комнате – задача не из легких. Белье, покрывала, одеяла… что здесь личные вещи свекра, а что принадлежит больнице? У меня по-прежнему слабый иммунитет и плохие показатели крови. Я знаю, что под конец свекор страдал инфекцией мочевыводящих путей и ежедневной диареей – эта уборка совсем не праздник. Но я его очень любила, он так радовался девочкам и тому, что мы с Матсом есть друг у друга. А еще он обожал свою жену.

* * *

Перечитывая дневники 2017 года, я слышу свой неунывающий голос. Голос, призванный спасти меня, поставить на ноги, заставить бороться. У меня нет выбора. Я по-прежнему в плену у сигналов, которые посылает мое собственное тело. Наверное, в этом и есть спасение – я высчитываю и планирую, как заставить тело выздороветь. Психике остается только подстраиваться. Я так мечтаю о ресницах и бровях. Утомляет все, что вытекает из глаз и затекает в них. Воспаление и зуд. Но процесс идет очень медленно. Даже зачатков ресниц пока не видно. Лечение продолжается, уколы «Трастузумаба» раз в три недели до конца года и «Тамоксифен».

Не забывай главного – радости на лицах доктора Эрики и доктора Петры, когда они сообщали, что в удаленных во время операции тканях не нашли раковых клеток, опухоли полностью уничтожены цитостатиками. Как же я благодарна, мне больше не нужна химиотерапия, к тому же врачи приняли решение не облучать мою новую грудь и рассчитали размер прежних опухолей и расстояние до соска, который удалось сохранить. Но посреди этой всепоглощающей радости закрадывается сомнение – может, надежнее все-таки провести лучевую терапию? Тот самый мамин ожог от облучения. На легком. Способность усваивать кислород. Не придется двадцать пять раз ездить в Центр нехирургического лечения рака. Я счастлива, что злокачественных клеток больше нет, но это не уберегает меня от страха перед возможным рецидивом. Мое тело сошло сума. Как я смогу снова ему доверять?

* * *

«Тамоксифен» вызывает совсем другие ассоциации. Я читала в Интернете и слышала от знакомых, что побочные эффекты настолько сильны, что женщины отказываются его принимать. Качество жизни значительно ухудшается. И вместе с тем – мама принимала «Тамоксифен» пять лет и помнит только жуткие приливы, в остальном все было нормально. А боли в суставах, возражаю я… Ну да, она не связывала боль в спине и скованность суставов с «Тамоксифеном» – думала, просто стареет.

Мне даже в голову не приходило, что его можно не принимать. Доктор Эрика – специалист по эндокринному лечению, ее слова звучат убедительно. Но. Теперь у меня сорокапятилетнее тело, которое все время болит. Вероятно, это связано с малокровием, с низким гемоглобином. Медсестра Ева говорит, что побочные действия от цитостатиков и «Тамоксифена», к сожалению, постоянны. Это боли в суставах и другие симптомы, связанные с изменением гормонального фона. Моя вялость – результат комбинации химиотерапии, уколов и душевного перенапряжения, а теперь ко всему этому еще прибавился «Тамоксифен». Это та самая усталость, которую ощущают во время и после лечения многие онкобольные. Нельзя просто взять и отоспаться. Сколько ни отдыхай, сил не прибавляется. Победить ее можно только с помощью движения, физической активности. Хорошо. Пока шло лечение, я проявляла мужество. Двигалась, делала все, чтобы удержаться на ногах. Меня согревала мысль, что к весне силы вернутся. И вот внутри, где-то в самой глубине, этот противный, преувеличенно бодрый голос: «Теперь ты начнешь принимать лекарство, вызывающее тромбы. Высушивающее межсуставную жидкость, лекарство, от которого твоя и без того пораженная артрозом стопа будет болеть еще больше. Оно окончательно лишит тебя сексуальности и желания, может вызвать постоянный ПМС, вызовет подавленность и депрессию. Повысит риск рака яичников. И, кажется, приведет к хрупкости костей? А еще синдром сухого глаза и ранимость слизистых. Прыщи. Ты быстро постареешь, тебе придется как сумасшедшей заниматься спортом, чтобы сохранить силы и форму. Ты думала, это на пять лет, но слышала, что сказала медсестра Ева: согласно новым исследованиям, рекомендуется лечение в течение десяти лет. На одной чаше весов – побочные эффекты, на другой – жизнь.

* * *

Это так странно, что я двигаюсь? Хожу быстрым шагом, катаюсь на велосипеде, делаю зарядку. Понемногу возвращаюсь к работе – встречам, текстам, рецензиям. Молиден, папа Свен, его урна еще так и не захоронена. Где сейчас его пепел? Над заброшенным домом и садом – тишина.

Похороны свекра. Сначала надо выбрать церковь, дату, музыку и священника. Все будет так, как хочет мама Матса. Текст некролога. Матс – ее опора, мы везем ее в бюро ритуальных услуг на другой конец города. Скользко, я держу свекровь под руку, она уже очень пожилая и нуждается в поддержке. В то же время это человек, которого невозможно поддерживать. Как и меня? Она в отчаянии оттого, что мы с Матсом уже прибрались в палате свекра. Рассказывает, как в субботу зашла в пустую комнату и в ужасе выбежала в коридор к медсестрам и санитаркам. Уборка – не ее сильная сторона. Персонал предупредил Матса, что палату необходимо освободить как можно скорее – мы сделали это до выходных, как нам и велели. В четверг и пятницу. Это же не совсем его личная комната. Он прожил здесь больше года. Больничная кровать, пара легких садовых стульев, книжная полка, стол. Ничего из личных принадлежностей мы не выбросили, все забрали. Стол, стулья, полку. Матсу пришлось ездить два раза, все сразу в машину не поместилось. Из Ханинге в Бромму. Как она смогла бы убрать все одна? Да и на автобусе много не увезешь, разве что кое-какую одежду. Разумеется, она хотела, чтобы они с Матсом навели порядок вместе, но Матс не смог себя заставить. После их ссоры. Потому что с чисто практической стороны все равно получился бы сумбур и хаос. После каждой начищенной ручки ей нужно было бы отдышаться и передохнуть. К ней домой ходит убирать женщина, и трудно представить, чтобы свекровь смогла осилить генеральную уборку больничной палаты с дезинфекцией. Мы все считали, что ей не стоит за это браться. Зато в один голос хвалили ее за то, что она по несколько раз в неделю приезжала навестить мужа, сама, на автобусе, и возила его в инвалидном кресле в больничный кафетерий. Никто и не ждал, что она еще будет убирать палату. Хотя я вообще считаю, очень странно, что это пришлось делать нам, родственникам умершего. У всех разные представления о чистоте и способности к уборке. Я-то знаю, что значит тщательная уборка. Но сейчас я после операции. Хорошо, что уже без дренажа. Я понимаю потребность свекрови драматизировать и демонстрировать свои страдания и многое могу выдержать, но выступать для нее в качестве публики сейчас просто не в состоянии. Я могу поговорить с ней, сварить кофе, пригласить на ужин или просто посидеть в кафе. Проявить заботу на практическом, бытовом уровне. И я пыталась, но такой помощи она не принимает. Когда умер мой папа, она возмущалась, что Матсу приходится проводить лето в Молидене и помогать мне. Разве нельзя просто взять и сразу продать дом со всем содержимым? Когда свекровь позвонила мне после церемонии прощания – мы не общались со дня папиной смерти – казалось, она и вовсе забыла, что я потеряла отца. Спрашивала про Матса, как он себя чувствует, успевает ли писать. Через некоторое время мне удалось вставить: этим летом всем нам пришлось нелегко из-за внезапной смерти отца. «Ах да, точно, но такова жизнь, ничего не поделаешь». Всякое может случиться. «Такова жизнь», – хочется мне сказать ей сейчас. Теперь, когда умер ее муж, она, рыдая, бегает по больничным коридорам. Хотя на самом деле она и не плачет вовсе. Возможно, это пугает ее больше всего – тот холод, что приходит вслед за смертью. Горе словно соскальзывает в ледяную прорубь, а ведь так хочется плакать, чувствовать себя живым и теплым. Но вокруг только холодное безмолвие.

Свекрови всегда было наплевать на моего папу – на то, кто он такой и что думает. А у отца Матса были связи в Шелеваде. Мой папа знал его родственников, живущих там, и в начале наших отношений мы с Матсом пытались уговорить его родителей съездить в Онгерманланд, в Шелевад и Молиден. Матс считает онгерманландский Высокий берег самым красивым побережьем Швеции. Мы предлагали провести там отпуск, насладиться красотами! Но мама Матса всегда стремилась только в Сконе[42]. Поездка на север так и не состоялась.

* * *

«Одиночество хуже всего». Дневник Сири Юханссон, иллюстрированный акварелями ее сына Свена Теглунда[43], изобразившего ажурные салфетки маминой работы, отредактированный и изданный его сыновьями Юнасом и Андерсом, внуками Сири. На литературном фестивале в Умео Май и Сири встретятся в беседе с Анникой Норлин[44] – да, и Свен тоже обещал приехать. По моим подсчетам, ресницы и брови должны вернуться в марте, но в действительности их и следа нет. Как нет и следа волос на голове. Из носа и глаз постоянно течет. Это чувство, словно едешь на фестиваль обнаженной, и в таком виде придется встретиться с коллегами и знакомыми. Не хочу. Нет, хочу. «Литфест» в Умео – лучший литературный фестиваль. Я увижусь с Марией, с которой вместе училась, и с Анной, которая будет представлять Объединение писателей. А еще мне очень нравятся дневник Сири и рисунки Свена.

Но сначала мы хороним папу Матса. Единственная дата, которая подходит сестре Матса Луизе, – та самая пятница, когда я еду в Умео. Я отправлюсь в аэропорт Бромма прямо с похорон. Утром надо всех собрать и одеть соответственно случаю. Сложить вещи. Поехать в церковь. Непривычная ситуация – на похоронах найдутся те, кто захочет поговорить в первую очередь с Кристиной Сандберг, не со мной. Те, кто знает, что мы с Матсом женаты и что я написала книги о Май. Возможно, их и правда так затронули книги, и наверняка их интерес искренний, но получается, что в тени на похоронах мне ни за что не остаться. Придется выполнять социальные функции. Общаться. Возможно, говорить о моей болезни. «Ну, теперь-то ты здорова?» Улыбайся и отвечай: я чувствую себя хорошо, у меня все хорошо, отличное самочувствие – а как вы себя чувствуете? «Как сказать, не очень…» Честно говоря, я не знаю, что отвечать. Что я здорова? Не навлечет ли это новую болезнь? Если я буду самонадеянно верить в собственное здоровье, которому, в общем-то, уже нельзя доверять. Ни телу, ни здоровью, ни иллюзии защищенности… все теперь проходит сразу внутрь. Сквозь тонкую оболочку тела. Похороны получились очень красивые, но я на них как будто не присутствую. Если подпустить смерть слишком близко, я не выдержу. Только что в этом гробу лежала я. Мысленно. Все-таки свекор дожил до восьмидесяти двух. Это не худший жребий. Мне кажется, что ему, как и свекрови, в общем и целом, повезло в жизни. Лишь под конец свекор страдал от тяжелой болезни. Пожалуй, это длилось примерно столько, сколько я его помню, но качество жизни при этом было достойным. Каждый год родители Матса на три-четыре летних недели снимали квартиру в Симрисхамне[45], гуляли с собакой вдоль морского побережья, покупали бутерброды с салакой на рыночной площади. Всю свою взрослую жизнь они прожили вместе – в вилле на две семьи в Бромме, а потом в уютной съемной квартирке с видом на воду в Алвике. Никогда ни в чем не нуждались. Их брак казался крепким и счастливым. Двое взрослых детей, каждый из которых занимается в жизни тем, о чем мечтал, у обоих семья, дети. Я сравниваю их со своими родителями. Хаос и метания, развод, как следствие – ухудшение финансового положения. После развода мама какое-то время встречалась с мужчиной, но уже много лет живет одна, на свою небольшую пенсию. У нее нет ни водительских прав, ни машины, так что она редко путешествует. Но при этом умеет радоваться тому, что имеет. Довольна своей квартирой, тем, что можно слушать радио, подкасты, смотреть сериалы, фильмы, читать художественную и историческую литературу, следить за скандалами вокруг Трампа. Папины кратковременные отношения с женщинами. Но после расставания с мамой он всегда жил один. Для мамы Матса одиночество вот-вот станет настоящим испытанием, но она разделяет судьбу многих. Свекор провел в больнице чуть меньше двух лет. Последние годы его жизни дома свекровь самозабвенно ухаживала за ним, взяв на себя всю ответственность и заботы.

На похороны свекра я накрасилась слишком сильно. Мне это неприятно – комплекс верхушки среднего класса. Ты можешь делать сколько угодно пластических операций, покупать дорогую одежду, прически, мебель, недвижимость, машины, чудодейственные кремы и сыворотки – но яркий макияж все равно считается дурным тоном. Можно истерически худеть, носить дутые жилеты и кепки – неприличными считаются лишь некоторые признаки тщеславия, в то время как другие спокойно принимаются обществом. Мое лицо по-прежнему выглядит потерянным. Чтобы пережить эти похороны, мне нужна маска. Правда, смотрится она, конечно, странновато. Нарисованные брови, подводка вместо ресниц. Алая помада, румяна. Сэндвич с креветками и шоколадный торт. Сахар питает раковые клетки. Набор веса – побочное действие «Тамоксифена». «Вы работаете над новой книгой?» «Нет, не то чтобы…» Члены ее книжного клуба прочитали трилогию, но мои книги ни на кого из них не произвели впечатления. Мне об этом рассказала то ли свекровь, то ли сама эта родственница. Представляете, меня с детства учили быть вежливой – в ваше аристократическое воспитание вежливость не входит? Другие родственники, напротив, искренне интересуются, зовут в гости. Если бы все было как обычно, мы бы обязательно их навестили, но все совсем не как обычно. Матс обессилен и подавлен. Выбит из колеи. Это понятно. У него только что умер папа. После тяжелой продолжительной болезни. А есть еще моя болезнь и лечение. И Молиден. Меня ничто сейчас не утомляет так сильно, как социальные мероприятия. После них я чувствую колоссальную внутреннюю пустоту. Да, я довольно быстро начала замечать – что ни делай, это опустошает меня изнутри, если требует проявления социальных навыков. А многие, похоже, думают, что я как раз и существую для выслушивания всяческих рассказов о болезнях, смерти и душевных кризисах, вот именно в моем нынешнем положении, поскольку я все равно… Как там они рассуждают? «Раз она осенью прошла химиотерапию, ее наверняка взбодрят истории о тех, кому… еще хуже? Кто в той же лодке? Соседка, коллега, родственница…»

Нет, людей мне не выдержать. Только своих, и то с перерывами, чтобы восстановиться. Пополнить ресурс. Какое счастье, что есть свои люди.

При этом я продолжаю даже не бежать – нестись. Внутри себя, конечно. Давай, борись! Вперед! В феврале и марте… покачиваюсь на волнах радости – волосяные луковицы вернулись. Мне больше не надо прочищать катетер, химиотерапия позади. Непрерывно сморкаюсь в застиранный платок свекра, соединяюсь со своими стариками: с бабушками, с папой, со свекром. Наши глаза мокры, но я не плачу. Я подавляю слезы, иначе они загонят меня под одеяло, где я смогу спокойно полежать под легкий джаз. Увы, тогда окаменеют суставы, я начну набирать по килограмму в день, хотя буду есть меньше обычного, а жир провоцирует выработку эстрогенов… Так что надо быть осторожней: не располней, вставай, двигайся, восстанавливай здоровье, наращивай силу.

* * *

Направляясь от машины к церкви, я вижу, как идет свекор. В зеленой теплой жилетке, в кепке, ноги слегка расставлены.

Вот так же и папа шагал вдоль дороги в Молидене за день до своих похорон.

Естественно, оба раза, подойдя ближе, я замечаю, что это совсем другой человек. Папу я видела таким странным образом не один раз. Там, где пролегает маршрут моих ежедневных прогулок, живет один мужчина – когда он едет навстречу на машине, я вижу своего отца. И в этом большое утешение – они все же остаются, пусть и в несколько измененных образах. Напоминают о себе, деликатно и даже не пугающе.

* * *

Нам дали с собой две коробки с шоколадным тортом. То, что осталось с поминок. Матс с девочками отправились к свекрови, как и его сестра с мужем и сыном, но сначала Матс отвез меня в аэропорт. Я сразу узнала компанию коллег-писателей в очереди на регистрацию, но они равнодушно посмотрели на меня и не поздоровались, так что я поспешила отвести взгляд. Просто не было сил что-то объяснять и выслушивать все эти «о, я вас не узнал!».

Зато на фестивале я с удовольствием пообщалась. Оказалось очень приятно увидеться со Свеном, Анникой и другими знакомыми. Эва-Лена рассказала, что семь лет назад у нее тоже обнаружили рак груди. Дело было серьезное. Сейчас она чувствует себя прекрасно, принимает «Тамоксифен» и каждый день выходит на пробежку. В журнале «Мы» только что опубликовали мой текст, посвященный саду, – где я пишу и об отце, и о диагнозе. Мы сразу же начинаем обсуждать нашу общую болезнь. Я слишком долго болтаю с Эвой-Леной. Замечаю в себе большую потребность поговорить с кем-то, кто действительно меня понимает. Я знаю, друзья хотят меня понять и стараются изо всех сил, но все их попытки для меня каждый раз как пощечина. Люди то и дело ставят под сомнение то, что мне в данный момент кажется самым тяжелым. «Если болит все тело, попробуй начинать день с таблетки парацетамола – мой папа всегда так делал! Лет с сорока пяти принимал парацетамол каждое утро. Кажется, какой-то хирург даже озаботился его печеночными показателями?!» Мне так хочется им все объяснить. Я не ипохондрик. И не боюсь лекарств. Никогда не отказывалась от обезболивающих при необходимости. Но не думаю, что правильное средство от моей боли и скованности во всем теле – это ежедневные дозы парацетамола. Неужели так трудно просто немного поддержать меня в новой, непривычной и непростой ситуации. На том этапе, который я не могу перепрыгнуть и которого не избежать. Помочь мне… пройти его. Преодолеть. Наверняка такая побочка только в начале приема «Тамоксифена». А потом все вернется в обычное русло. И сексуальное желание, и силы, и энергия. Разумеется, некоторые побочные действия пройдут, но какие-то останутся. А главное – я не знаю, что будет дальше, ведь я только начала принимать препарат. Пройдут ли эти странные ощущения в животе? Будет ли мне все труднее двигаться с каждым днем, или, если тренироваться, этого можно избежать? Станет ли моя и без того больная нога болеть еще сильнее? Депрессия, подавленное настроение, разбитость по утрам, приклеивающая меня к постели, полное отсутствие спонтанного сексуального желания. Усталость.

Ничего не могу с собой поделать – мне кажется, своим проклятым раком я нарушила некий баланс. «Но ты же выздоровела». «У меня тоже проблемы со слизистыми – депрессия – боли в шее, спине и коленях» – нет уж, лучше молчать. Я иду гулять, считаю шаги. Вскоре я замечаю, что это единственное, благодаря чему я держусь на плаву. Разговоры тянут на дно, обостряют чувство одиночества. Мне становится стыдно. Я ведь на самом деле жива. И действительно, должна радоваться.

В дневнике после каждой жалобы на тоску и страх я с упорством маньяка повторяю – я так благодарна за жизнь, за моих девочек, за Матса. Но страх не отпускает.

* * *

Позже я узнала, что это нормальная реакция. Когда лечение подходит к концу, у окружающих просто не остается сил. Им кажется, что теперь-то ты должен с оптимизмом смотреть в будущее. Но для тебя настоящий кризис только начинается. Пока ты лечишься, ты в надежных руках врачей, а твоя жизнь состоит из обследований и процедур. Потом, когда наступает тишина, просыпаются монстры. Чувство вины и стыда за то, что ты не испытываешь счастья, не щебечешь радостно в своей новой жизни – это ведь жизнь, а не смерть. Хотя я ни в чем не уверена, когда шагаю по слякоти и гололеду или засыпаю над долгожданными страницами новой книги, не просидев за компьютером и часа.

После пятого курса химиотерапии, когда на моем черепе не осталось ни волосинки, подруга подарила мне на Рождество шампунь и маску для волос. Прямо по Фрейду… «Я не хочу, чтобы ты ходила лысая. Может, если я сделаю тебе такой подарок, волосы каким-то магическим способом вернутся?» Или взгляд в будущее: «Когда у тебя через четыре месяца отрастет первый ежик, будет чем вымыть голову». Или еще вот это: «Для меня ты по-прежнему Кристина с длинными волосами, к ним ведь так подойдет этот чудесный шампунь!» Мне кажется, что страдания других тяжело наблюдать именно потому, что они заставляют чувствовать благодарность за то, что у нас есть. Это касается и меня. И чтобы избавиться от угрызений совести и прочих неудобных ощущений, мы начинаем действовать. Что-то говорить. Вдруг слова действительно обладают волшебной силой и смогут отвести зло? А во вселенском масштабе: боже мой, в каком привилегированном положении находимся мы, живущие в этой части света и в эту эпоху. Всего пару десятилетий назад я бы наверняка умерла от своей болезни. Опухоли такого типа плохо поддаются лечению. Да и собственное рождение я бы вряд ли пережила, придись оно на начало двадцатого века. Мы с мамой просто погибли бы в кровавой бане. А если бы мне каким-то чудом удалось выжить, то мы с Эльсой уж точно умерли бы во время родов. И это не уникальные случаи, большинство из нас сегодня живет именно так. Существует столько хороших лекарств, от физических и психических недугов, столько вспомогательных средств, улучшающих качество жизни. Мои ровесницы переживают по поводу старения и климакса. Волнуются из-за несостоявшейся карьеры и недостигнутых целей. Из-за любви или ее отсутствия. Кто-то сказал, что после написания трилогии я могу больше не заниматься карьерой. Как объяснить? Написание книг не было для меня средством достижения успеха. Но литература, и особенно ее экономическая сторона, входит в определенную систему. Это культура, где каждый текст либо имеет большую ценность, либо не имеет никакой. С финансовой точки зрения, или с любой другой, например с точки зрения литературного качества. Хотя для меня главное – достичь состояния игры. Во всем, что я делаю, я стремлюсь к ощущению игры, когда время останавливается. Когда не приходится прикладывать усилия. Только радость и любопытство. Деятельность, приносящая удовольствие, которая необязательно к чему-то приведет.

В марте 2017 года я судорожно шарю в поисках игры, но не нахожу ее.

Как же порой раздражает этот вопрос, полный дружелюбия, любопытства, заботы.

«Вы сейчас что-то пишете? Когда выйдет новый роман?»

Остается рассмеяться накрашенным ртом и улыбнуться подведенными глазами, покачать головой, а про себя подумать: «Нет, я не пишу, мне помешала жизнь. Она ворвалась в рутину вместе со смертью, и эта смерть – не игра, не шахматы, не та смерть, что восхищает и пугает нас в фильмах, а потом уходит своей дорогой. Нет, теперь это смерть, которая вошла в мое тело».

* * *

В папино тело смерть вошла в виде тромбов, перекрывших кровоток к сердцу. «Как будто макароны забились в дыры дуршлага», – как сказал патологоанатом. Смерть была мгновенной, она поймала папу в движении, когда светлой июньской ночью он занес растения в дом, запер дверь на веранду и шел на кухню, чтобы сделать глоток кофе и взять последнюю никотиновую жевательную резинку перед сном. В этот самый миг к нему пришла смерть.

* * *

Разговоры о бессмертной душе, о демонах Бергмана, семинары о связи искусства с душевной красотой, которые я слушаю, – все это пробуждает во мне силу. Пока ты можешь писать, снимать фильмы, создавать искусство, сидеть на сцене и рассказывать о собственной ранимости – ты не совсем слаб. Я не хочу преуменьшать тревогу и страхи, которые всегда следуют рука об руку с творческим процессом, или уязвимость, связанную с известностью, с тем, что тебя постоянно оценивают, рассматривают в лупу и взвешивают на весах, чтобы в конце концов признать слишком легкой, слишком тяжелой или попросту неинтересной. Иногда за самовыражение можно даже подвергнуться угрозам и гонениям. Но я хочу возразить и напомнить: наслаждайтесь своей душой, мечущейся между светом и тьмой, заключенной в тело, как в драгоценный сосуд. Хрупко как раз тело. Именно тело отсчитывает наши дни.

* * *

И вот я снова пишу. Эгоцентрично, с самолюбованием. Наверное, это то, что мешает мне вести разговоры о ранимых художниках, жертвующих всем во имя искусства. Довести до конца творческий проект, потерпеть неудачу, начать с начала, поддаться внутреннему критику и суждениям со стороны – не каждый с этим справится. Но существует уязвимость и иного рода, когда не осмеливаешься взять на себя это право, занять свое место, проявить храбрость. Я думаю – какое счастье, когда у человека есть свои демоны, которых можно обратить в творчество. Разумеется, сомнения неизбежны. И Бергман сомневался. Но можно ли назвать его ранимым?

* * *

Возможно, мне так плохо от вопроса «Вы сейчас что-то пишете?», потому что ответ на него слишком личный. Интимный. Я защищаюсь, мне хочется сказать: «Простите, но я не могу впустить вас в свой творческий процесс. Я не могу разделить его с вами, превратив в обычную светскую беседу. Потому что вы сидите передо мной, полностью одетый, склоняете голову набок, морщите брови, а я будто бы совершенно голая. И я вас разочарую! Мне придется отбросить всю полученную любовь, прекратить к ней стремиться». Вынуждена утверждать: процесс написания книги – это совсем о другом.

Это эгоцентричное исследование, которое в лучшем случае превратится в коммуникативный текст. Обращающийся ко многим, но чаще – к единицам.

* * *

Злость. Мучительная и мощная. Весной 2017-го. Когда болезнь наконец можно отбросить. «Теперь-то ты вылечилась, теперь ты здорова?» Внутри каждого из нас могут скрываться серьезные болезни, о которых мы не знаем. Все мы в равных условиях.

Почему у меня не получается это объяснить? Почему не удается передать этот слом, эту судьбоносную разницу между страхом заболеть когда-нибудь в будущем и боязнью, что болезнь вернется после того, как ты уже тяжело переболел? Я была в обеих ситуациях, и мне есть с чем сравнивать. Я знаю точно: мне знакомо то самое одинокое место.

Еще существует страх стать обузой, и я очень чувствительна к подобным сигналам. Друзья рассказывают о своих трудностях, о том, в каком стрессе они живут, как у них много забот, как они устали, о том, как их близкие и знакомые борются с паническими атаками и депрессиями, – но им совершенно необязательно утешать меня или решать мои проблемы. Единственное, о чем я прошу, – поверить моим словам.

Боль в шее – это уже метастазы в костях? А неопределенные «боли» в реконструированной силиконовой груди – это нормально? Могут ли расти опухоли за протезом? Питает ли сахар раковые клетки? Я теперь всегда буду ощущать такую усталость? Можно ли мне два бокала вина в неделю или это слишком много и вообще в вине канцерогены? Как я пойму, что у меня развился рак яичников или матки, риск которого повышают антиэстрогены, защищающие от рецидива рака груди? Как проявляются тромбы, риск появления которых также сильно возрастает? Как я узнаю, что трудности с дыханием связаны с мелкими тромбами в легком, способными меня задушить? Стоит ли вообще читать инструкции к лекарствам или лучше их выкинуть? И как мне, собственно, понять свое тело, если я неправильно истолковывала его сигналы, пока в груди не выросли три опухоли разных типов? Что может вырасти во второй груди? Что означает «опухоль с высоким риском распространения»?

* * *

Больной должен постоянно присутствовать в своей болезни. Жизнь продолжается, взлеты сменяются падениями, но от тела никуда не убежать. Я всегда знала, как действовать в депрессивные периоды. С головой я могу договориться, даже когда она своевольничает. В дневниковых записях весны 2017 года я тоже вижу стратегию: больше двигаться, правильно питаться, избегать социальных мероприятий, быть с семьей, посвящать ей больше времени. Спать после обеда, заботиться о себе. Но этого все равно недостаточно.

Где угодно. Когда угодно. Старик в магазине. Огромная тележка, в ней скромный свекольный салат, упаковка замороженных фрикаделек. Одиночество. Представляю себе, как он открывает салат, разогревает фрикадельки, накрывает на стол – одна тарелка, один стакан. Скоро ты умрешь. Страдания людей, их усталость. Я еле волочу ноги, они тянут меня к земле – все эти люди во мне. В метро, в электричке. Усталые женщины везут ведра, тряпки и чистящие средства, говорят не по-шведски, ездят так из виллы в квартиру, из квартиры в виллу, за какие деньги? Как у них, должно быть, болит тело под вечер! Вы тоже скоро умрете. Мальчик сидит в одиночестве, отвернувшись. Это группа из организации для трудных подростков, а с ними воспитатели? Остальные ребята в компании шумят, только один этот мальчик молчит и, съежившись, смотрит в окно, на пробегающие мимо пейзажи. Кажется, другие начинают его задирать? Почему воспитатели не вмешиваются, не защищают его? Как сложится его взрослая жизнь? Скоро ты умрешь. Скоро все мы умрем. Все мы заключены в смертных телах. Как-то раз я возвращаюсь домой из больницы – не помню, после кардиографии, маммографии или химиотерапии. У метро Фридхемсплан полицейские автомобили, оцепление. Люди отводят взгляды. И тут я вижу. На крыше, высоко-высоко, на самом краю, стоит мальчишка. Сколько ему, двенадцать, тринадцать, четырнадцать? Он собирается прыгнуть. Кто-то обращается к нему в мегафон. «Боже мой, спасите его, не прыгай, не делай этого!» Все мы, испытывающие боль в этой жизни, скоро умрем. Папа, который так хотел любви. Он умер на полпути с веранды на кухню, с перепачканными землей руками, в самую светлую июньскую ночь.

Если ты все равно умрешь, для чего тогда вообще жить?

* * *

Мне хорошо знакома привилегия что-то значить для других. Быть нужной. В самые темные времена.

Я не узнаю, что им придется пережить, когда я умру. Ведь меня просто-напросто не будет.

* * *

Я утратила веру в способность жить.

* * *

Доктор Эрика говорит, что может прислать направление к психологу. И Матсу, и мне. Детям тоже, но они не хотят. У нас с Матсом будет у каждого свой психолог. Это хорошо. Мы очень благодарны, что в больнице предлагают индивидуальные беседы со специалистами.

У доктора Эрики есть ответы почти на все вопросы. На «Тамоксифен» приходится около тридцати процентов лечения… или же эти таблетки снижают риск рецидива на тридцать процентов? Я не до конца понимаю, как это посчитали, но никогда не стала бы полагаться на судьбу и пренебрегать этой возможностью. Тридцать процентов! Доктор Эрика не может точно сказать, почему я заболела. По ее словам, так далеко наука еще не продвинулась. Но лично мне кажется, что мои эстрогены немножко сошли с ума. А «Тамоксифен» как раз помогает их приструнить. Плотная ткань груди и повышенная выработка эстрогенов. Эстрогены, конечно, приносят немало пользы в жизни. Они дают нам желание и энергию.

Вот тут-то доктор Эрика и напоминает о том, как хорошо мне жилось без эстрогенов до полового созревания. «И совсем не обязательно превращаться в размазню – посмотрите на Мадлен Олбрайт!» Но гинеколога посетить все же стоит, а еще хороши все средства, способные облегчить побочные эффекты. Долгие перелеты и тромбы – мне следует внимательно прислушиваться к малейшим симптомам. О, это для меня самое сложное. На какие симптомы обращать внимание? Что принимать всерьез? Как я пойму, что у меня тромбы? По синякам? По моему ужасному варикозу?

Доктор Эрика говорит, что грудь получилась прекрасная, и даже она, которая каждый день множество раз видит женскую грудь, не отличила бы ее от настоящей. Эрика всегда вселяет надежду, ее обстоятельный подход и умение дать правильную оценку ситуации. Мне не так много надо, только бы иногда приезжать в больницу, желательно к доктору Эрике, но у нее столько пациенток, некоторые из них действительно серьезно больны. Помогите мне, хотя бы чуть-чуть, восстановить доверие к собственному телу, признать, что оно мне не враг, что мы зависим друг от друга, что я и есть тело и мы должны не бороться, а дружить.

Я накручиваю себя. По поводу рецидива, конечно. Риск есть. А еще меня беспокоит эта усталость и то, что нужные слова не находятся так легко, как раньше. А еще я стала забывать имена.

Какое облегчение попасть к психологу Виктории. Я знаю, что нам нужно будет встретиться четыре или пять раз. Сначала кажется, этого слишком мало, но, возможно, эффекта хватит надолго. В глубине души я надеюсь, что Виктория не знает, что я писатель и психолог, или, по крайней мере, ее не особенно волнует этот факт. Да, в основном меня смущают мое образование психотерапевта и диплом психолога – но в результате все проходит хорошо. Виктория прекрасна. Она почти сразу спрашивает, часто ли я думаю о рецидивах, о смерти. О, она все знает! Понимает. У Виктории я плачу, оплакиваю все на свете. Папу, Молиден. Плачу из-за невыносимого страха умереть и оставить детей без матери. Плачу и по своей утраченной груди – но это приходит позднее. Виктория говорит, что хуже всего биологический страх смерти. Вероятно, это заложено в генах – мы не должны умирать, пока дети не вырастут и не смогут справляться сами. Так устроена природа, мы заботимся о детях, пока они не станут взрослыми и самостоятельными, а если эта программа под угрозой, возникает животный страх. Самый жуткий. Да, да, да! Именно так я это ощущала. И ощущаю до сих пор! Я рассказываю о скорби и злости, о глубоком разочаровании, о том, что меня не понимают. Люди говорят, что все испытывают одно и то же, потому что все мы умрем. Виктория качает головой. Объясняет. «Вы остались без защиты. Когда вам рассказывают о болезнях других, боль проникает прямо в сердце. Вы не можете утешать и успокаивать себя, говоря “ну, со мной такое вряд ли случится”. Потому что с вами это уже случилось». Когда у нас есть защита, мы переживаем, сочувствуем, ощущаем минутную тревогу, но тут же утешаем себя – если оценивать риск в процентах, меня это, скорее всего, не коснется.

Я не хочу писать, но должна объясниться. Как я встретилась с С. в конце апреля. Мы собирались выпить по бокалу. Я не уверена, стоит ли употреблять алкоголь, очень боюсь, вдруг спиртное повышает риск рецидива, но бокал белого вина – это, наверное, нестрашно. Или все-таки страшно?..

Первой ошибкой стало то, что я сняла парик. Матс помог подстричь машинкой мой непослушный ежик, получился ровный и густой ковер из волос – правда, чрезвычайно короткий. Всего несколько миллиметров. Идя через Васастан в бар прохладным апрельским вечером, я чувствую себя беззащитной. Мне кажется, что все сразу видят мой рак. Голова мерзнет. Пытаюсь считать реакцию С., угадать, что она думает. Она не находит мою прическу красивой, и это действительно некрасиво, волосы еще слишком короткие, а в сочетании с нарисованными бровями и размазанной подводкой – вообще ужас.

Мы беседуем, и через какое-то время С. говорит: «Не знаю, стоит ли рассказывать, я только что была на похоронах коллеги, она нашего возраста, умерла от рака груди». После химиотерапии у нее случился рецидив, но даже когда ей было совсем плохо, она все равно хотела увидеться с С. Рак уже распространился по всему телу, и за ней ухаживали дома.

Я падаю. Лечу сквозь страх смерти и никак не могу приземлиться. Так и вижу перед собой ее, ее детей и мужа на похоронах. Гроб, розы. Каждой клеточкой своего тела ощущаю, каково это, когда затронуты легкие, печень и кости. Ей никто не дал десяти лет с распространенным раком, все произошло так быстро. Я хочу спросить обо всем сразу и вместе с тем ничего не хочу знать о том, как у нее протекала болезнь, были ли затронуты лимфоузлы в первый раз, удалось ли победить опухоль цитостатиками, я совершенно к этому не готова, мучаюсь весь вечер, в животе словно саднящая рана. Наверное, С. просто хотела рассказать, как много она значила для коллеги и как помогла ей. Пока я проходила лечение, мы не виделись, но пару раз обменивались электронными письмами, при этом у меня нет ощущения, что С. предала меня. Возможно, некоторым в период болезни необходимо общение по полной программе, мне же едва хватало сил на семью. Я не сидела одна целыми днями, занималась работой и бытом.

* * *

За все это время почти никто не поинтересовался, каково моим дочерям. Никто не пытался узнать, что они переживают. Правда, Бретт в письмах из Англии всегда отдельно интересуется девочками. На самом деле в эти годы мне хватает сил только на них. И все равно я выслушиваю друзей и поддерживаю их даже во время своей болезни. Я знаю, через что они проходят, что чувствуют они сами и их дети. Я хочу знать, хочу выслушать их, но также очень хочу, чтобы где-то оставалось место и для меня самой. Для моей грусти, моих сложностей, моего страха и тревоги.

Потому что они не дети. Мои друзья. Они взрослые. И переживают взрослую жизнь во всех ее проявлениях: с вином и водой, горем и радостью. Как объяснить: я прекрасно вижу, какая это непосильная ноша для моих дочерей. Они еще маленькие, учатся в средней школе, и я замечаю, какую угрозу несет для них моя болезнь. К тому же они единственные, кто ежедневно видит, насколько серьезно я больна.

Возможно, все дело в том, что в отношениях я обычно беру на себя роль родителя, мне трудно быть нуждающимся в заботе ребенком. И в дружбе я не всегда буду ребенком – только сейчас, когда переживаю кризис. Пока кризис, я не могу быть взрослой, разумной и выносливой. В этом сама суть кризиса. Ты падаешь, становишься маленьким. Теперь для тебя, как для ребенка, существует лишь черное и белое.

Возможно, кто-то думает: раз ты психолог, помоги себе сама, выслушай себя. Но чтобы были силы поддержать своих детей, я не должна поддерживать друзей во всех их печалях и тревогах. Сейчас не должна. Потом, позже. Но только не сейчас. В определенных рамках я могу выступить в роли жилетки или зеркала, но я совсем не тот человек, которому можно доверить все. Если вы хотите рассказать обо всем, лучше поговорите с кем-нибудь другим.

Эва-Лена с Литературного фестиваля в период лечения общалась только с одной подругой, и говорили они не о болезни. Они обсуждали работу, повседневную жизнь. Разговаривали как обычно.

Универсальных ответов не существует. Каждый кризис уникален. Вызывает различные реакции, требует особых стратегий.

Но почему все так плохо себя чувствуют? Почти все проходят через кризис. Или несчастливы. Наверное, отсюда и взаимное непонимание во время моей болезни. Потому что я думаю: только бы вернуть уверенность в завтрашнем дне, уж я-то точно буду бережно относиться к жизни. Благодарность. Мне кажется, люди, не страдающие серьезными заболеваниями, должны быть благодарны за все, что имеют. Но мир устроен иначе. Каждый из нас загнан в собственную систему страхов. Я придерживаюсь теории, что уровень страхов в отношениях должен находиться в равновесии, иначе отношения развалятся. Когда две системы сталкиваются, страх умножается и каждому индивиду становится только хуже. Потом, когда страх уляжется, – отношения можно возобновить. Когда есть пространство для понимания и поддержки, можно выдержать все превратности судьбы.

Как трудно с людьми. Трудно достичь взаимности. Я точно знаю, чего безумно хочу. Я хочу, чтобы кто-нибудь сказал: «Я понимаю, как тебе сейчас тяжело. И какая ты молодец, что со всем этим справляешься».

Сколько неожиданной агрессии. Я к такому не готова. Неожиданной доброжелательности тоже хватает. Но агрессия. Мне кажется, я нашла ответ на вопрос, откуда это все, в книге Сьюзан Скэнлон[46] «Ее тридцать седьмой год», под рубрикой «Смерть» (см. также «Дружба»).

Встречаются две подруги, ужинают в роскошном ресторане, рассказчица размышляет о вампиризме, лежащем в основе их дружбы. О том, что они дают друг другу и что забирают, насколько им есть дело друг до друга. Каждая из них уверяет, что волнуется за подругу. Они обсуждают кризис среднего возраста «в своей забавной манере. Она (подруга) рассказывает, что у ее давней приятельницы рак (подруга продолжает): “Так и хочется сказать ей: Тебе обязательно было заболевать раком? Обязательно напоминать нам о том, что все мы умрем, что я тоже умру, сейчас я это не могу принять. Никак не могу. Неужели действительно так нужно было?”. Она начинает плакать. “Понимаю”, говорю я. И мы смеемся».

Не напоминай мне, не заставляй меня соотносить свой кризис с твоим. У меня нет ни малейшего желания это делать. Дай мне спокойно посидеть с бокалом вина и посмеяться! Пожалейте меня, своим дурацким раком она напоминает мне о смерти.

А я могу ответить: «Пожалуйста, сиди со своим бокалом, только тогда уж выбери в собеседники кого-нибудь другого».

Я всегда находила утешение в действительности. В том, чтобы найти силы взглянуть на нее. Исходить из действительности. Это реализм. А не идеалы и утопии.

Тело одолела тяжелая болезнь, а вслед за ней пришел небывалой силы кризис. Страх. Когда все уже должно быть хорошо, но я чувствую себя паршивее некуда.

* * *

А еще мне хочется жить как обычно. Посещать разные мероприятия, весело проводить время. Праздник Бергмана ранней весной 2018 года. Реакция на то, как я изменилась: «Я тебя не узнал!» Извинения, смех, спасаем ситуацию, говорим, что моя новая странная прическа изменила внешность до неузнаваемости, да и лицо, наверное, выглядит помятым и изможденным. «И все же я, разумеется, благодарна за то, что волосы растут, пусть как попало. Я не стригусь, отращиваю их уже год, жаль отрезать… ну и выгляжу соответственно». Я страшная? Возможно. Наверное, сейчас я выгляжу страшной. Это похоже на напоминание о смерти. Здесь, на празднике, посвященном Бергману. Но чувствую я себя уже значительно увереннее, чем на майском фестивале.

В начале мая 2017 года мою голову покрывала щетина. Может быть, новую прическу кто-то воспримет как некий посыл. Необязательно связанный с болезнью. Я могла просто сбрить свои длинные волосы. Что, если это мое взвешенное решение? Решилась на радикальные перемены в сорок пять лет. Смело, можно даже сказать, несколько по-феминистски. Сменить густой пучок на короткую щетину.

С облегчением наблюдаю, как темнеет череп. Не седеет, нет. Какое глупое тщеславие. Но у меня теперь не осталось ни эстрогенов, ни овуляций, ни месячных, ни волос, ни бровей, ни ресниц, даже груди нет. Ну вот, грудь оказалась в конце списка, хотя это, наверное, самая большая потеря. Когда тебя лишают всего, темная щетина на голове становится твоим личным триумфом. Хрупким, никому не нужным, бесполезным триумфом. Писательница Нина Бурауи рассказывает со сцены в Стокгольме, что состарившаяся Маргерит Дюрас[47] сказала во время их первой встречи, когда Нина была еще совсем юной и они обсуждали роман «Любовник»: «У меня тоже были волосы, как у тебя. Но у тебя никогда не было такого любовника, как у меня!»

Я отказалась от парика, когда волосы были еще совсем короткими. Некоторые посчитали, что я сняла парик слишком рано, и не преминули мне об этом сказать.

– Боже мой, зачем вы отрезали свои прекрасные длинные волосы! – воскликнула одна читательница в очереди за автографом в середине мая.

– Не по своей воле, я болела, – ответила я.

Кажется, я даже уточнила, что у меня был рак груди? По-моему, она взяла у меня книгу с поспешным «простите». Не помню точно. Помню только, мне показалось, что с моей стороны некрасиво рассказывать о своей болезни. К тому времени я по-прежнему проходила лечение, только начала принимать антиэстрогены – говорят, от них ощущаешь постоянный ПМС. А из-за химиотерапии у меня все еще были снижены когнитивные функции. Так трудно подбирать слова. Мысли текут медленно.

Многие другие женщины говорят, что мне идет. Что им даже захотелось самим побриться наголо. Может, они и привирают, но я все равно рада. В Барселоне на презентации книги «Жизнь любой ценой», выпущенной маленьким каталонским издательством, я без парика – слишком жарко. У меня суперкороткая прическа, уложить ее удается лишь с помощью воска. На меня бросают заинтересованные взгляды женщины, которые даже не посмотрели бы в мою сторону, будь у меня длинные волосы. Я осторожно улыбаюсь в ответ.

А вот и летний банкет издательства «Норстедтс». Неужели силы уже на исходе? Поработав с рукописью всего час, чувствую непреодолимую усталость. Остается только покориться ей. Мозг закипает. Кофе? Тогда я ночью не усну. Прилечь? Да, лучше всего поспать. Стоит коснуться головой подушки, глаза слипаются, и я погружаюсь в сон.

Все так хорошо начиналось. Я столкнулась со Сванте Бейлером[48] в переулках Старого города. Теплые объятия, искренний интерес к моему самочувствию, любезное: «Ты потрясающе выглядишь!» Брови и ресницы все еще до смешного короткие. Наверное, их утрата далась мне даже тяжелее, чем потеря волос на голове. Без бровей и ресниц грязь, пот, пыль попадают сразу в глаза и вызывают раздражение. В пустых волосяных мешочках воспаляются железы, натирают глазное яблоко. Из носа без волосков непрерывно течет. Кроме того, меняется лицо. Нелегко нарисовать брови с нуля. Где они вообще находились? Эти индивидуальные полоски посередине лица я раньше воспринимала как должное. Последний сеанс химиотерапии состоялся 28 декабря, а в мае у меня еще почти ничего не выросло. В Интернете я нашла совет рисовать брови на лобной кости над глазом, чтобы они не оказались слишком близко к векам.

Все это, разумеется, может показаться совершенно неважными мелочами. Но так быстро потерять лицо, которое ты узнаешь в зеркале, это тяжело. Тяжело видеть, что люди тебя не узнают. Легче думать так: я изменилась ровно настолько, насколько изменившейся себя ощущаю.

На летнем банкете «Норстедтс» все вышло глупо. Почти сразу разговор зашел о Катерине Паскуаль Сёдербаум[49]. Какая трагедия, умерла совсем молодой. От рака. Бокал в руке. Только не спрашивай, какой рак, был ли это рецидив, сколько прошло времени после постановки первого диагноза. Дрожь в ногах. Приятель и коллега ничего не знал о моей болезни, он радостно комментирует новую прическу – конечно, люди могут комментировать мои суперкороткие волосы, это ведь большая перемена. К тому же прокомментировать – значит увидеть, принять, одобрить… если бы не разговор о только что умершей женщине. От рака груди? И сейчас, почти год спустя, мне тяжело писать об этом. Я защищаюсь. От воспоминаний о том, как был поражен коллега, когда я рассказала, что была больна. Вполне возможно, моя бритая голова вызвала бессознательные ассоциации с онкологией, потому речь зашла о Катерине и о трогательной речи, которую произнесла ее дочь-подросток на похоронах. Моя младшая дочка плакала и просила пообещать, что я не умру. Каждый вечер мы засыпали под эти мольбы. Я отвечала: «Я сделаю все, что в моих силах». Тогда я еще не знала, насколько распространился рак. Моя старшая дочь отстранилась и кричала: «Уходи!», когда я стучалась к ней в комнату. И вот я стою во дворе среди коллег и что-то внутри меня настойчиво твердит: «Уходи. Иди домой! Прямо сейчас». И все-таки я остаюсь. Сижу, ем. Множество едва знакомых людей вопросительно смотрят на меня, но отводят взгляд, прежде чем я успеваю с ними поздороваться. Это в основном те, кто раньше узнавал меня, перекидывался со мной парой слов. Я узнаю их лица до сих пор.

За ужином я чувствую лишь страх смерти. Почти такой же сильный, как тогда, когда я прошла все обследования и ждала результатов – затронул ли рак скелет, брюшную полость, легкие, лимфоузлы. Дочь Катерины. Мне бы только остаться со своими девочками. Только бы быть с ними.

Нет, я не могу об этом писать. Но меня терзает одна и та же мысль, снова и снова. Страх, точка отсчета. Какое значение имеют волосы, брови, эстрогены и грудь, если мне позволят быть с девочками? Я сижу за столом, атмосфера после разговора о Катерине довольно мрачная, и тут до всех доходит, что я только что прошла через терапию агрессивного рака груди. Кто-то решает сменить тему и вежливо интересуется, о чем я думала, когда писала трилогию о Май. Теперь на вопросы, которые я раньше могла обсуждать довольно легко, у меня просто нет ответа. Только страх, это ведь мои друзья и коллеги. Я не хочу заполнять пространство своими текстами. Все мы прекрасно знаем, какое это счастье и удовлетворение, когда пишется легко, и насколько все кажется безнадежным, когда процесс не идет. Единственное, что я могу ответить, – трилогия о Май была написана еще до успеха, а успех не имеет никакого отношения к писательскому ремеслу. Успех – это внешний атрибут, а текст – это все. Неужели я действительно сижу и поучаю, читаю какую-то невыносимую лекцию? Вскоре после восьми я встаю и ухожу. По дороге к метро я думаю, что надо бы написать коллеге, объяснить, что я, разумеется, понимаю, он ничего не знал о моей болезни, и разговор о Катерине возник спонтанно. Наверное, стоит попросить прощения за странное поведение во время ужина. Я знаю, как мы все стараемся. Премии и внимание могли бы достаться кому-нибудь другому, и будут доставаться другим писателям… только вот дождь из премий и славы ничего не значит, когда смерть. Когда смерть. В шаге от смерти я не думала: «Вот бы успеть написать еще, чтобы получить больше славы!» Я просто отпустила все ненаписанные тексты, важны были только дети.

Нет, черт возьми! Узнав, что у меня агрессивный рак груди, я не уселась писать. Я все время с детьми. С Матсом. Я готовлю, убираю, смотрю с девочками телевизор. Гуляю, чтобы снизить побочные эффекты от химиотерапии, делаю все, что могу, чтобы выздороветь. При этом я знаю, что не могу излечиться позитивными мыслями, правильной едой и сном. Я могу только позволить врачам выполнять свою работу и благодарить судьбу за то, что в Швеции так хорошо развита система здравоохранения. За то, что я не живу в США. И не оплачиваю химиотерапию из собственного кармана. И что у нас другая система распределения благ. Потому что подобная терапия требует больших затрат и в Швеции тоже.

По вечерам мы лениво переключаем каналы, лежа в постели, и каждый раз меня посещает мысль: «Если бы, если бы, если бы меня тут не было, если бы я не могла смотреть с ними, что им хочется, быть с ними, когда им это нужно». Разве я могу сказать: «Нет, я лучше пойду писать книгу»?

Внутри меня пульсирует агрессивная мысль о том, как было бы здорово просто сказать: «Как вы можете думать, будто я пишу, когда я серьезно больна, а дети еще такие маленькие?»

На празднике в честь Бергмана К. понижает голос.

«Подумай о тех, кому так полюбились твои книги, обо всех нас».

О, я думаю о них, о вас. Очень радуюсь. И не хочу вас разочаровать.

* * *

Меня спасают беседы с Викторией. Если не проговаривать печаль, она будет быстро расти. В словах Виктории нет волшебства, зато они настоящие. Они выводят на поверхность мой примитивный мир магического мышления, объясняют, что такого рода страх и мысли совершенно нормальны. Она не говорит, что я веду себя нелепо. Что я должна быть благодарна за то, что меня вылечили. Что мне не следует ныть и жаловаться. Ей кажется, я на грани выгорания. Верным признаком этого она считает мою злость, попытки защититься. Позвольте объяснить. У Виктории я чувствую, что мне верят. Она верит в меня и в то, что я рассказываю. Мой страх становится вполне конкретным. Как часто вы думаете о рецидиве? Мы проговариваем различные стратегии. Она хвалит меня – мои стратегии прекрасны! Вы не можете знать заранее. Придется продираться вперед на ощупь. Понять, за чем надо следить, а что можно отпустить. Виктория ни разу не сказала, что я могу убрать из жизни беспокойство, избежать его. Она говорит: «Да, вам тревожно». Что можно предпринять?

Она говорит: «Вы много рассказываете о том, как важно видеть и удовлетворять потребности детей. А как же ваши собственные потребности? Куда они подевались?»

Когда я в сотый раз повторяю одно и то же, она не сидит молча с удрученным видом.

Мои потребности? Я хочу отдохнуть. Хочу печь хлеб. Копаться в земле. Еще хочу навести порядок и чистоту. Точнее, хочу, чтобы за меня это сделал кто-то другой. Я не хочу принимать решение по поводу Молидена, не хочу убирать и разбирать там вещи. Я хочу быть с семьей. Я пока не хочу работать. Все еще хочу защитить себя. Хочу ли я писать? Да, но без всяких мыслей о будущей книге, о возможной публикации. Просто писать то, что приходит в голову. Что удается сформулировать.

* * *

Весна 2017 года, положение шаткое. Краткое радостное головокружение после окончания химиотерапии и успешной операции быстро сменяется постоянным страхом. И требованиями. Я должна быть бодрой и веселой. И я чувствую, что окружающие чего-то настойчиво от меня требуют. Чтобы я жила как раньше. Работала, общалась. Выходит из рук вон плохо. Работа, которую я на себя взваливаю, не получается, с общением тоже непросто. Я не ощущаю себя исцелившейся. Словно внутрь меня ворвалась смерть.

И все же я соглашаюсь поехать в Вермонт и взять интервью у Джамайки Кинкейд. Дорогу мне оплачивают лишь частично, за жилье нужно платить самой, к тому же я сейчас не могу себе даже представить, как уеду в США одна, без семьи. Все те годы, что я провела вдали от них, – как незаживающая рана. Болезнь заставила меня перечертить карту. Пересмотреть список дел. Мне больше не хочется покорять горные вершины или совершать кругосветное путешествие. Я хочу проводить спокойные будничные дни с детьми и Матсом. Хочу изредка встречаться с друзьям и близкими, только чтобы потом была возможность отдохнуть. Долгие перелеты и тромбы. И все-таки мне так хочется захотеть поехать в Вермонт к Джамайке Кинкейд. Снова с ней встретиться. Увидеть ее сад и дом. Джамайка прислала мне фотографии дома и сада. На снимках она сидит в окружении тысячи нарциссов, желтых – таких, на которые в гневе смотрит Люси, героиня одноименного романа, когда ее работодательница Мария показывает красоту весеннего цветения в США. Люси, которую заставляли учить стихи Вордсворта в школе в Антигуа, британской колонии, в климате, где не растут нарциссы. Но Джамайка Кинкейд обожает желтый цвет, а четкая смена времен года в Вермонте идеально подходит для луковичных растений – холодная зима, жаркое лето. Она пишет, мы можем остановиться у нее. Мы вежливо отвечаем, что с удовольствием приедем взять у нее интервью и пофотографировать, но поскольку мы будем всей семьей, разумеется, сами найдем себе жилье неподалеку. Джамайка настаивает, пишет, что у нее достаточно большой дом, чтобы принять много гостей.

А Молиден так и стоит заброшенный. Мы ведь собирались его продавать. Летом 2017-го надо все вычистить и убрать до конца, чтобы можно было фотографировать и показывать потенциальным покупателям. Что, если я не справлюсь? Не осилю и Молиден, и США? Если у меня не останется сил? И раз уж моя семья впервые едет в Штаты (сама я уже была в Нью-Йорке в 1993 году), то, наверное, надо как можно больше всего посмотреть?

Взять напрокат машину, съездить в Мэн, Нью-Гэмпшир, Массачусетс, Вермонт, штат Нью-Йорк, по местам Джойс Кэрол Оутс? Посмотреть Ниагарский водопад? Деньги тают, все очень дорого, и вдруг совершенно неожиданно эта литературная премия! Теперь у нас хватает средств, теперь мы можем осуществить это долгое путешествие в июле 2017 года. Только вот сил у меня совсем нет. Если быть честной с самой собой, то я устала, мой мозг полностью истощен, глаза сами закрываются, засыпаю на ходу… но ничто меня так не утомляет, как нахождение среди людей. Их потребности будто наползают на меня, залезают внутрь моего тела, я превращаюсь в животное, в кошку, которая отправляется в одинокое место. Но самое одинокое место – среди других. И это ужасно, что самое одинокое место – это когда я вместе с другими, с теми, кто меня не понимает.

* * *

Две кошки, Лучик и Клёпа, появились у нас в 2012 году. Лучику дал имя двоюродный брат девочек. Лучик рыжий с белым, диковатый и пугливый, как-то раз он заблудился, мы шли вдоль дороги под дождем и звали «Лучик! Лучик!» Нашли его мяукающим в канаве, принесли домой. Его сестра Клёпа, которую на самом деле зовут Клеопатра, гораздо увереннее в себе. Она настоящая Клеопатра, но мы решили, что для котенка нужно имя попроще и помягче, так она стала Клёпой. Эта кошка черепаховой расцветки. А вот их черный брат-красавчик попал к моей сестре, и ему поменяли кличку с Арна на Кусю. Мы быстро подметили, что Клёпа у нас дома главная, она командует Лучиком. Нас они поделили между собой: Клёпа выбрала меня, Лучик – Матса, а к девочкам они отнеслись одинаково. У Клёпы ежевечерний ритуал – она лижет мою руку, мурлычет, привалившись ко мне. По вечерам она любит умывать мордочку, я много читала о поведении кошек, они лижут руки, когда хотят продемонстрировать свою преданность, но главное – обозначить свое превосходство, показать свое высшее место в иерархии. Да, она маленькая королева – они с Матсом ссорятся, он считает, что она слишком жестока со своим братом. Клёпа еще и чрезвычайно умна и ужасная хитрюга: забирается на стол, когда думает, что мы не видим, по утрам выпрашивает ломтики копченой индейки (когда мы еще едим мясные деликатесы), а Лучик ест только сухой корм, ему в голову не приходит клянчить еду на кухне или возле обеденного стола. Он довольствуется тем, что кладут в миску. Клёпа с веранды забирается на верхний балкон – в душе она охотник, как и ее мама Моррис, – ловит грызунов и оставляет их на коврике под дверью, а Лучик их съедает.

Клёпу не волнует, что я осталась без волос. Она спит рядом со мной, лижет мне руку. Кажется, я пытаюсь ее отстранить? Боюсь, что яд от химиотерапии может попасть к ней в организм?

Как мы это заметили? В том-то все и дело, что не заметили. Точнее, заметили, но поздно. Она стала спать в необычных местах. За книгами на полках. И замолчала. Кошка, которая всегда так много мяукала, перестала с нами разговаривать. Но есть и пить продолжала как обычно. А вскоре свернулась клубочком на задвинутом под стол кухонном стуле, там мы ее и нашли. От индейки она отказалась. Как и от другой еды.

Мы отвезли ее к ветеринару, а дальше все происходило быстро. Она оказалась истощена и обезвожена, ей нужно было срочно вводить питание и восполнять жидкость. По несколько раз в день мы пытались влить ей хоть что-то в рот шприцем, нашей гордой кошке-королеве, но получалось ли?

Разумеется, она была не застрахована. Почему мы не купили страховку? Ей четыре года, в июле должно исполниться пять. Мы ищем признаки улучшения – разве сегодня ей не лучше? Нет, только хуже. Снова едем к ветеринару.

Стоят теплые майские деньки. Мы оставили кошку на ночь в ветеринарной лечебнице, это стоит огромных денег, но у нас не получается ни напоить, ни накормить ее, нам должны помочь специалисты. Когда Матс позвонил, я была не дома, встречалась в городе с Катариной, мы обменивались впечатлениями о тяжелой болезни, гуляли по Юргордену. Мы обе еще чувствуем себя разбитыми, без сил. По моей спине струится пот, когда Матс рассказывает: ветеринар считает, что шансов нет, последний анализ мочи показал, что почки почти не работают. Сегодня пятница, они могут подержать ее на выходных, чтобы в понедельник мы могли ее усыпить… Нет! Клёпа не может умереть! Только не сейчас. Я спешу домой, но это не помогает, люди делятся на любителей животных и на тех, кто животных не любит. На тех, кто понимает всю тяжесть смерти домашнего питомца, и тех, кто считает, что это смешно и даже противно – так любить зверушку.

Наш кот Свен, которого мы взяли у соседей, потому что он не выдержал борьбы за территорию со своим братом Тайсоном, заболел, когда ему было одиннадцать лет, и нам пришлось его усыпить. Такое горе… У него во рту был нарыв. Помню, как Свен лежал у меня на коленях, а я кормила его креветками. Под конец он уже не мог жевать, и мне приходилось смотреть на его страдания. Ветеринары сказали, что он слишком слаб для наркоза и операции, а если гнойник и убрать, то нет никаких гарантий, что он не появится снова… Тогда тоже был теплый, ласковый май. Помню, как Свен караулил мышей возле норы, даже когда был уже совсем больной. Вокруг него летали бабочки-лимонницы, а мне пришлось принять решение закончить его жизнь. Как же мы все любили Свена, как он нянчился с детьми, когда те были маленькие! Такой преданный, веселый кот, он обожал кататься на тачке, когда Матс возвращался с работы, Свен запрыгивал в тачку, и Матс бегал по двору, а Свен стоял в тачке на задних лапах как капитан, потом выскакивал, карабкался на дуб, слезал и снова запрыгивал в тачку…

Когда мы его усыпляли, Эльса, которая больше всех его любила, не захотела присутствовать, а мы с Эстрид и Матсом просто рыдали. Свен лежал у меня на коленях, и я вспоминала его котенком. Как-то раз я копалась на грядках, и вдруг рядом появился маленький котик, который принялся рыть землю лапками. Я с ним заговорила, он не хотел уходить, весь вечер провел со мной в саду, потом пробрался в дом, улегся на диван и заснул, потом я пошла обходить всех соседей на нашей улице, спрашивая, не потерял ли кто котенка, и да, оказалось, у соседей через дорогу пропал котик. Позднее мы узнали, что они нашли двух брошенных котят-братьев в дровах на соседнем участке.

Свен продолжал приходить каждый день. Когда мы играли свадьбу у нас в саду, котик участвовал в процессии – первой шла Керстин и играла на скрипке, за ней – мы с Матсом, а за нами – Свен. В конце концов мы спросили соседей, что нам делать, и отец семейства сказал, что мы можем оставить Свена себе. Уже позднее мы поняли, какая это была драма для остальных членов семьи. Свен действительно не хотел делить территорию со своим задиристым братцем, хотя оказался вполне себе уличным котом – на нашем участке он чувствовал себя полноправным хозяином. Со временем он все же научился драться и стал гонять других котов с нашей улицы.

Ветеринар сказал, что Свен прожил хорошую жизнь, был всеобщим любимцем в семье, а мы попытались объяснить, что это такое существо, которое умеет отдавать. Когда девочки ходили в садик, к ним на день рождения пришли приятели, а Свен улегся на дорожке в саду и позволил каждому, даже самым непоседам, погладить свое пятнистое брюшко, словно понимал свою задачу. А потом поднялся и медленно удалился. Когда к нам в гости приезжал папа, Свен забирался на его большущий живот и лежал, мурлыча. Часто так и засыпал у него на руках, и у мамы на коленях тоже. Он обладал удивительной способностью определять, кто нуждается в его любви и ласке.

Тяжело с людьми, которые не любят животных. Тут ведь необязательно противопоставлять: либо я люблю людей, либо зверей, но как не восхититься тем, как существа другого рода выбирают нас своими хозяевами, хотят у нас жить: кошки, собаки. Лошади. Птички, которых мы подкармливаем.

Я тороплюсь домой, мы поедем в ветеринарную клинику вместе. Девочки заметили, что Клёпа совсем плоха, но мы должны встретиться с ветеринаром, чтобы услышать от нее диагноз и прогноз. Ветеринар говорит, что единственный шанс – трансплантация почки, но гарантий никаких, Клёпа слишком ослаблена. В клинике она постоянно получает жидкость, но состояние не улучшается, скорее наоборот. Вероятность, что она выдержит операцию, стремится к нулю. У Клёны совершенно отсутствующий взгляд, она молчит. А ведь постоянно мяукала! Все время с нами общалась. Такой я и запомню ее болезнь – как она внезапно замолчала.

«На нашу семью столько всего свалилось», – беспомощно объясняю я ветеринару, которая считает, что милосерднее всего сейчас будет усыпить Клёпу. Я лечилась от рака груди, умер папа, потом отец Матса, а теперь умрет и Клёпа…

Мы похоронили ее рядом со Свеном, в их охотничьих угодьях, на лужайке под яблоней.

* * *

На самом деле в то время происходит немало интересного. Такого, что, по идее, должно мне нравиться. Поездка в Барселону, посещение только что открывшегося каталонского издательства «Les Hores» – по названию романа Майкла Каннингема «Часы». По какой-то непонятной причине они вдруг решили издать «Жизнь любой ценой» на каталонском – одни расходы на перевод чего стоят… и вот в мае меня приглашают в Барселону на торжественное открытие издательства. Но за несколько дней до поездки умирает Клёпа. Семья едет со мной, никто из нас никогда не был в Барселоне, за дорогу и проживание я плачу сама. Airbnb в мае. Я и за них переживаю. Мария и Манель, у них такой скромный бюджет. Любители литературы. Мы долго переписываемся, мешает языковой барьер, интервью на английском, которое надо заранее перевести на каталонский, развернутые вопросы и не менее развернутые ответы. Я замечаю, что они чувствуют себя неуверенно, хотят все сделать идеально. С их стороны так смело и дерзко начать с издания переводной «качественной» литературы, а не своих каталонских авторов. Я попала в эпицентр каталонской политики сепаратизма, стараюсь разобраться в этом вопросе. Мария и Манель кажутся мне разумными людьми. В жизни всегда приходится выбирать сторону, нельзя все время увиливать, надо искать ответы, узнавать.

В Барселоне все прошло хорошо, но я ужасно устала. Никак не привыкну к новому состоянию – когда мозг, кажется, вот-вот закипит. Энергия заканчивается, а запасов совсем нет. Нечем остудить горячую кастрюлю, внутри все выжжено и опустошено. Праздник по случаю открытия издательства действительно удался. Теплый майский вечер, уютное помещение, мы с Манелем будем говорить по-английски. Родители Марии, ее братья и сестры, дети и муж, друзья. И друзья Манеля. Журналисты, блогеры, книголюбы. Все они читали о «La Maj» (произносят как «La Marsch») на каталонском – это ведь первая книга издательства. Мы с папой Марии говорим по-французски, о Фуко и о еде, он высокий, полноватый, обожает готовить, мы жестикулируем, веселимся. Меня угощают икеевским печеньем и шампанским. На стене висят фотографии разных «La Marsch» из Каталонии, остальной Испании, Франции, Греции – бабушек и мам присутствующих – хоть бы роман хорошо продавался, какой смелый проект. «Рассказ о браке» Гейра Гулликсена и «Жизнь любой ценой», а еще мы посоветовали обратить внимание на Джамайку Кинкейд, и они почти сразу купили права на «Люси». Я участвую в интервью на радио, встречаюсь со своим переводчиком, Понтусом Санчесом. У него маленькая пекарня где-то в деревне в каталонских горах, где он полдня печет органический хлеб, а в остальное время занимается переводами. Я так волновалась из-за того, что он не задал мне ни одного вопроса, пока работал над переводом, обычно это плохой знак, диалектальные онгерманландские выражения, устаревшие слова, откуда каталонскому парню все это знать? Но, оказывается, он родился в Швеции, ему лет тридцать пять, его родня так и живет на Вермдё, а сам он переехал в Барселону, когда ему было десять. Родители заставляли его продолжать учить шведский, хотели, чтобы он был билингвом, и шведским он владеет в совершенстве. Мы говорим о хлебе на закваске и о том, как лучше печь печенье. Я объясняю ему, почему Май такая, какая есть, мы чудесно проводим время. Прежде чем вернуться в горы, к пекарне и беременной жене, которая работает детским психологом, он говорит, что я должна беречь себя и что он очень рад был работать над моим романом. Он никогда не переводил ничего подобного и сердечно меня благодарит, а я благодарю его за перевод. Какую огромную работу он проделал! Я обещаю заехать к нему, если мы отправимся в горы. Он сразу понимает, что этого мне хочется больше всего – совершить с семьей путешествие в горы и купить органический хлеб в его пекарне. Так удивительно, что он видит и принимает мою болезнь, бережно одобряет мою суперкороткую стрижку, а может быть, мы просто разделяем счастливый опыт держать руки на теплом тесте, отправлять в разогретую печь буханки хлеба на закваске, создавая жизнь, то, что так необходимо для тела и души. Нет, я не считаю, что углеводы в хлебе опасны для жизни, у меня просто нет сил так считать. Остается верить, что хлеб – это жизнь.

А можно взглянуть на это иначе. Есть люди, которые не хотят, чтобы я страдала от побочных эффектов «Тамоксифена» и химиотерапии. Люди, не готовые выслушивать, как я устала, как подавлена, как надомной висит Молиден. Они хотят, чтобы в их присутствии я была сильной. Я нужна им. Им нужна подруга, но не слабая, а сильная. Которая рядом, которая поддержит, которая их видит. Взрослый человек, а не требовательный капризный ребенок.

Но ситуацию нельзя изменить усилием воли. Нужно время.

Удар за ударом из-за моей наивности, по незнанию. Держись подальше. Скажи «нет». Спрячься.

И все же я говорю «да». Снова. Разумеется, я приду. Конечно, помогу.

Почему я никак не могу понять: у меня уже нет того количества ресурсов, что было до болезни? И не учитываю, что мне теперь необходимы перерывы? Поскольку я не пишу сейчас художественного текста, я не осмеливаюсь отказываться от работы. Разовые подработки, литературная критика. Этот непредсказуемый мир, изменчивая сфера. Цена, которую приходится платить за то, что пишешь. Д. волнуется перед выходом книги, и я пишу ей: «Это цена, которую ты платишь за возможность писать». Удивительный парадокс – чтобы писать, ты должен хорошо переносить одиночество и долгие периоды самодисциплины. Когда никто тебя не видит, никто не хвалит. А потом ты вдруг должен стать артистом – выступать, демонстрировать себя. На сцене, в интервью и дебатах. Быть толстокожим, готовым к любому удару. Пока создаешь текст, все наоборот: прозрачность, тонкая кожа, полная откровенность.

На литературном фестивале одна коллега говорит: «Почему бы просто не сказать “нет”? Тебе ведь необязательно на все соглашаться? Почему ты не откажешься?» Она добавляет, что перед выступлениями ее часто охватывает паника. И теперь она стала отменять мероприятия. Причем не только заранее, но и прямо накануне.

Но это трудно. Я так воспитана. Согласно моим представлениям о морали, надо выполнять те обязательства, что ты на себя берешь. В моей системе координаты успеха не даются раз и навсегда, их можно легко лишиться.

По-моему, в Молиден я приехала только на захоронение урны? Я говорила с церковным сторожем, мы заказали новую гранитную плиту. На старой папино имя не поместилось, там уже значились дедушка, бабушка и дядя Гуннар. А теперь – одинокое имя на одиноком камне в земле.

Была Троица. Июнь. Но холодно и дождливо. Грета, Адам, Диса, Иван и я. Дядя Эрик и тетя Инга тоже пришли. Я ведь тогда набрала ландышей? Когда все заторопились к могиле, я не нашла достаточного количества зонтиков и дождевиков, Грета с Адамом вступили в ожесточенную перепалку. Дождь лил как из ведра.

Я по-прежнему не могу сосредоточиться. Не то что раньше. Надо ли вмешиваться в ссору, занимать чью-то сторону? Разве нельзя настроиться на то, что мы пришли прощаться? Я должна… осознать, что папа там, в урне. Его материя. Остатки материи. Мне кажется, мы присутствуем на собственных похоронах. Папа, который так боялся похорон… по-моему, мы все делаем не так. Кремировали его, хотя он, возможно, этого не хотел. Да нет, наверное, все-таки хотел. Он ведь был тут с нами в церкви в июле прошлого года?

На самом деле все, конечно, конкретно и лишено сентиментальности. Проливной дождь, бьющий по гравийной кладбищенской дорожке. Церковный сторож, который знает все, потому что много раз это проходил. Он выкопал яму в земле, куда мы должны опустить урну. Все-таки я испытываю облегчение – теперь папа будет тут с бабушкой, дедушкой и Гуннаром. В земле, на песчаном холме.

Потом мы встречаемся с риелтором. Для него наша усадьба ничем не отличается от других таких же в округе. Объект. Хороший объект, с потенциалом, но радоваться рано. Цены здесь не городские, да и дом требует вложений. Хотя в последние годы рынок недвижимости в Эрншёльдсвике переживает расцвет. И тут конкретика – карты, обозначения построек, обременения. Нет, на первой встрече у нас чисто практический разговор. До показов надо вывезти вещи. Но можно пойти и другим путем, говорит риелтор, – продать все как есть вместе с инвентарем. Забрать только личные вещи, то, что нравится, а покупатель пусть делает, что хочет. Есть клининговые компании, у которых можно заказать уборку как перед продажей, так и после переезда. «Ну, перед продажей мы и сами можем навести порядок», – замечает Грета. В начале лета или ранней осенью. Для такого места это лучшее время. Показы. Река, хозяйственные постройки. Мы заходим в сарай, в мастерскую. Риелтор говорит, что надо расчистить проходы, чтобы можно было заглянуть внутрь больших помещений, заваленных хламом.

Трава на участке должна быть скошена. Если мы сейчас вывезем личные вещи и сделаем генеральную уборку, то можно ли будет фотографировать в конце лета? И продавать дом в сентябре?

Позднее риелтор скажет, что запах табака – большая проблема. Пока мы жили в доме, готовили еду и проветривали, он ощущался не так сильно, но когда заходишь в пустой дом, вонь сразу ударяет в нос. Поэтому перед тем, как показывать дом потенциальным покупателям, лучше в нем немного пожить, чтобы запах дыма хоть чуть-чуть выветрился.

Я не хочу продавать дом! Это для меня непосильная ноша. Голова идет кругом. Мы точно не можем оставить его себе? Ты не была здесь с августа прошлого года. Не была, но лечилась от рака, проходила реабилитацию после операции. У Матса умер папа, мы его хоронили. Но в жизни всегда что-то будет, какие-нибудь мероприятия, работа, ты готова приезжать сюда за шестьсот километров и бесконечно заниматься бытовыми вопросами? Ремонтировать, убирать, стричь траву на участке в гектар, а потом ехать шестьсот километров обратно.

Мухи, паутина. Я смотрю на прогнившие перила, на балкон, куда страшно выходить, на ванные комнаты, где с семидесятых годов не было ремонта. Я вижу все.

Но папа подвел геотермальное отопление, у нормальных людей есть родовое гнездо, они сохраняют отцовские усадьбы… Но сколько стоит один только обогрев такого огромного дома? Несмотря на геотермальное отопление. Как часто мы сможем приезжать, если будем чередоваться с Гретой?

Жизнь – это постоянное движение, постоянные перемены.

Наш собственный дом стоит и вздыхает. Вздыхает из-за покосившейся пристройки, из-за шаткого балкона. И из-за веранды с дырявой крышей, где капает с потолка и на стенах проступают влажные пятна. Мы обнаружили протечку, когда влага стала собираться между окнами гостиной. В качестве временного решения плотник установил на верхний фасад и балкон стальной лист, чтобы сохранить окна и рамы в гостиной, но теперь с этим надо что-то делать, возможно, полностью убирать. У нас есть чертежи, мы знаем как надо. Пол балкона должен быть и крышей над верандой, настоящей крышей, которая защищает, для которой непогода нипочем. Не кусками железа со щелями, заделанными какой-то черной замазкой, пропускающими влагу. Кап-кап. Приходят рабочие, смотрят, не хотят за это браться, слишком уж все сложно и непредсказуемо. Зато этой зимой нам переделали крышу. Она тоже была изначально положена неправильно. Мы наняли кровельщиков, они приехали и все сделали. Изоляцию, правильные водостоки. Дом в Молидене ремонтировался в семидесятые. За домом надо следить. Может отключиться электричество, вода может замерзнуть. Дядя Эрик… нет, нельзя все взваливать на него. Он и так нам помогает, но тоже моложе не становится. У него свой дом, дети и внуки.

Как я люблю это место. Надежное, тяжелое, уже несущее в себе мою будущую измену. Я предаю его, бросаю, продаю. Я предательница.

Буду бродить по дому в поисках ответов. Скажите мне, бабушка, дедушка, папа, Митси, Гуннар, благословляете ли вы меня, позволяете ли покинуть это место, бросить, оставить его. Я не одна, со мной Грета, и мы вместе должны принять решение. Она тоже колеблется, как и я. Недавно овдовевшая соседка Найма всю осень, зиму и весну глядит на наш темный заброшенный участок – Аллан, ее сосед с другой стороны, тоже продал свой дом у моста (моя бабушка жила там ребенком) и переехал в пансионат для пожилых. Найме нужен сосед, который поможет расчистить снег, присмотрит. Сосед, который будет рядом, случись что, и желательно такой, с которым можно время от времени испечь хлеб и выпить кофе, когда неохота работать. Это ужасно – утратить желание поработать, радость труда, способность к игре. Я знаю, что это такое.

Каждую неделю Найма поливает растения в горшках и кливии в холодном соседском доме, у Сандбергов, которых она знает с детства. И пеларгонии тоже? Как я смогу уехать в Америку, зная, что дом нуждается во мне? Газоны, живая изгородь, грядки и кусты, грязные окна и комнаты, и одежда, и бумаги, и шторы… Все, что когда-то было живым. Как мне осилить другие истории, когда все здесь проникает в душу, воспоминания, запахи, печали и радости?

И вот я провожу июньские дни в Молидене. Грета приедет позднее, в июле, и останется здесь, пока мы будем в Америке. Мама с нами, она настоящий мастер уборки. Сколько всего нам довелось убрать за долгие годы. Очищали, раскладывали, переставляли. Но вещей так много. Они копились всю жизнь. Как-то летом, когда моя сестра писала дипломную работу, мама с бабушкой приехали с ней в Молиден и помогали убирать. Помогали папе. Убирать после смерти его матери. Бабушка, мамина мама, чистила люстры и гладила.

Я тоже утратила желание работать. И все же заставляю себя трудиться, разбирать все тут.

Мама сердится на папу за то, что он оставил после себя столько добра, с которым нужно что-то делать. «Мог и сам что-нибудь повыкидывать», – ворчит она. После меня вам не придется так мучиться. Можно что-то убрать и самому. Стереть из памяти. Или же оставить все следы потомкам. В первое лето мы убирали, чтобы в доме можно было находиться. Столько всего тогда навалилось. Похороны, стрижка кустов, поиски исправной газонокосилки, так как большой райдер оказался сломан.

Я пытаюсь определить объем работы. Нас двое, мы с Гретой должны договориться, что будем делать. И когда. Адам хочет пересмотреть одежду в большом гардеробе, когда они приедут в июле, а сейчас июнь, и я не знаю, за что хвататься. Надо начать выбрасывать, съездить на блошиный рынок в город, только вот текстиль в комоде, в огромной гардеробной, весь засаленный и пропахший никотином. Помню, как папа пытался бросить курить. Упаковки никотиновой жвачки и пачки сигарет «Glenn». Это ведь его дом – конечно, он мог курить, где хочется. Как я боялась, что он закурит в постели и уснет с непотушенной сигаретой. Правда, он серьезно относился к пожарной безопасности: поставил везде датчики, огнетушители. Это из-за пожара, пережитого в детстве.

Слой за слоем. Ящик, коробка, шкаф. Я знаю, папа хотел разобрать хлам. Но руки не доходили. Сколько у него тут старых компьютеров, телевизоров, колонок? Места много, можно задвинуть и забыть. И снова я чувствую, что мне не верят. Когда я высказываю отчаяние и панику, спрашиваю, как со всем этим быть. «Ну, у моих родителей тоже добра хватает». Да, но они живы, они переезжают в течение жизни и сами избавляются от ненужных вещей. И потом, речь идет не о двухкомнатной квартире с подвальным или чердачным помещением в придачу. Это целый хутор. Хозяйственные постройки – храни, что хочешь, все поместится. И большое, и маленькое. Сеялки, разобранные мопеды, бензопилы, рыболовные снасти, тракторы… Инструменты, железные банки из-под кофе, утварь для выпекания хлеба, банки с краской, провода, шланги, остатки бензина, обогреватели, флаги, подушки для старого гамака. Все, что осталось после бабушки, дедушки, дяди Гуннара. Папа захотел все взять на себя, стать единоличным хозяином дома. Без дяди Эрика и дяди Ларса. «Надо бы разобрать хлам, – говорил он, – надо бы продать ненужные железки, когда вы приедете, начнем со скатертей в большой гардеробной».

В этом году и я, и Грета не раз приезжаем в Молиден с детьми, чтобы навести порядок. Пару летних недель Грета проводит там без детей, пока они у Андреаса, их отца. У детей каникулы. Мы не можем непрерывно что-то драить и разбирать вещи, несколько раз в день надо всех кормить и мыть посуду. Восемь человек, и все любители перекусить между основными приемами пищи. И попить воды. Бесконечные стаканы, кофейные чашки, ножи. Июнь 2017 года – только начало. Я стираю. Загружаю машину за машиной. Развешиваю белье. Потом льют дожди. Холодный, дождливый июнь. Устраиваю временную сушилку в доме. Грета небольшая любительница текстиля, но я кое-что откладываю.

Остальное отвожу на блошиный рынок. Прошлым летом она уже начала разбирать коробки с вещами на выброс – рваное, сломанное, страшное. Отдельно то, что можно продать, и то, что мы хотим оставить себе. Это еще нужно поделить. Продовольственные закупки, готовка, мытье посуды. Этим летом посуду моют мама и Матс, посудомоечной машины у нас здесь нет. Я готовлю. Мою, стираю, разбираю и раскладываю вещи. Ящик за ящиком, шкаф за шкафом. Матс ездит в магазин, берет с собой девочек, ради развлечения или просто для разнообразия отвозит мусор на свалку. Столько километров под дождем. Какая у нас цель – подготовить дом к фотосъемке? Думаю, да. Цель довольно размытая. Сделать перестановку – да. Наверное, уже тогда мы решили восстановить первоначальную планировку дома перед тем, как показывать его покупателям, – две комнаты, кухня и холл внизу, три спальни и общая комната наверху. Бывшая спальня бабушки и дедушки завалена вещами. Я не могу об этом писать. У меня нет сил объяснять. Разумеется, все получилось, понятно, что мы это сделали. Мой страх перед возможным рецидивом, колоссальная усталость. Я работаю на автомате. Мы складываем одежду в мешки, чтобы отвезти на блошиный рынок, сдать в помощь нуждающимся или выбросить, едем черт знает куда на свалку, на станцию переработки, и все это под дождем. Пожелтевшие от никотина нейлоновые рубашки. Папины многочисленные костюмы. Их бесконечное количество.

Пятьдесят? Все костюмы, сохранившиеся с шестидесятых, он забрал с собой из Сундсвалля, когда переезжал в дом своего детства. Развесил их в большой гардеробной. А сколько застиранных белых рубашек? Носков, футболок? И все не его размера. Он надеялся, что когда-нибудь похудеет и снова будет их носить.

Риелтор предлагает отложить сугубо личные вещи, фотографии, одежду, обувь. Но тут все личное! Коробки, множество рекламных материалов от предприятий, на которые работал папа. «Уддехольм», «Братья Эдстранд». Подарки клиентам. Коробка за коробкой. Календари, блокноты, ручки.

У меня назначена консультация по телефону с доктором Эрикой. Она спрашивает, не нужен ли мне больничный, хотя бы на половину ставки. Кажется, я соглашаюсь. Не помню. Помню только, как разбираю коробку за коробкой. Отяжелевшая, уставшая, на грани отчаяния. И это лишь грубая сортировка – на бумаги я взгляну потом. Дома. Краем глаза вижу расписку о том, что он сдал ружье – не хотел держать оружие от народной дружины у себя. Блистеры с литием, все таблетки на месте. Я нахожу фотографии, черно-белые снимки мамы и Греты, сделанные в шестидесятые. Многочисленные брошюры о том, как бросить пить, тесты на нахождение в зоне риска по алкоголизму. Строительные описания, туристические буклеты и карты из тех стран, где он побывал. Журналы «Gourmet», «Мы», «National Geographic». Фотоаппараты, негативы. Любовные письма от А., а также от пассии из его молодости.

Все эти рабочие папки, учебные материалы. Книги еще со школы, со времен студенчества, художественная литература. Стиг Классон[50] и Аксель Сандемусе[51]. Рождественские подарки за последние годы – мы с Матсом обычно дарили ему нобелевских лауреатов, но также исторические книги, фильмы, музыку. Мне кажется, под конец жизни папе было трудно сосредоточиться на чтении романов. Легче шли книги о Второй мировой войне. Я нахожу грамоту, которую он нам так часто зачитывал. О его службе солдатом ООН в Конго. Он там выращивал картофель Амандин, но вскоре понял, что этот вид картофеля больше нуждается в онгерманландском свете, чем в тепле. Грамота вся засаленная, мятая. Зато какие дифирамбы! Так и слышу его слегка срывающийся голос по телефону, когда он читает мне похвалы от командира.

Газонокосилку мы одолжили у дяди Эрика. Работают все, но процесс занимает больше времени, чем мы рассчитывали. Даже если трудиться по семнадцать часов в день. Еще все эти бланки для въезда в Штаты, электронная система авторизации, обязанность заполнять бумаги. И все с одного счета. А меня переполняют голоса этого дома. Бабушкин, дедушкин, папин. Двоюродных братьев. Голоса воспоминаний. Вещи, которые достались папе после развода в 1982 году, весь фарфор так и стоит не распакованный после переезда из Сундсвалля в 2002-м. В посуде не было необходимости – у бабушки и так заставлены все шкафчики на кухне. И вот эти истории мне приходится упаковывать в коробки для переезда. Все знаки, ниточки, следы. На смену прошлогодней злости пришла печаль, но я пока не решаюсь открыться ей полностью. И я впускаю ее в себя по частям, когда нахожу написанные папиным угловатым почерком заметки на каком-то счете: «Домохозяйка должна жить, а деятель культуры – умереть». Сначала ничего не понимаю, потом замечаю приписку внизу «Лина Кальмтег, Свенска Дагбладет». Он искал в Интернете, это заголовок статьи. Сколько вырезок, и о моей первой книге тоже. Я сижу на полу среди папок и бумаг, Гретина дипломная работа, научные отчеты, фотографии ее детей. Я начинаю видеть систему, на каждом счете дата и слово «оплачено». У меня дома бумаг не меньше, не только папа все сохранял, не только у него рука не поднималась выбросить. Я нахожу конверт с логотипом телефонной компании, на обратной стороне список – женские имена, сокращения, названия городов, Конго х 2. Б-М. Господи, это, должно быть, список женщин, с которыми он вступал в связь. С кем спал. Не отношения, а так. Боже, о чем он думал, когда составлял этот список? Как сложилась жизнь? Что не удалось? Я знаю, что он был без ума от А., последней своей любви, они нашли друг друга на сайте знакомств, у них был страстный виртуальный роман. Прошло немало времени, прежде чем они встретились в реальной жизни, но когда это произошло, она стала отстраняться. Он сохранил композицию из живых цветов, которую она ему подарила. Цветы давно умерли, а он продолжал их поливать. Я беру в руки горшок с мертвыми цветами. Да, но пока он был так безумно влюблен, пока они мечтали, строили планы, обменивались любовными письмами, это ведь было счастье, наркотик, море дофамина, представляю себе. Вот только любая страсть несет в себе смерть. Смерть ждет, подкарауливает, смерть уже близко.

На самом деле мне нужно побыть одной. Я бы хотела пожить в доме, ни о ком не заботясь – ни о семье, ни о маме, ни о сестре, ее мужчине и детях. Всего несколько дней, чтобы принять правильное решение.

Но я не могу принимать решение одна.

О чем я мечтаю в эти дни, так это о том, чтобы оказаться в этом месте, когда от меня ничего не требуется. Но слишком много времени прошло с тех пор, как бабушка стояла у плиты и жарила кровяные оладьи, подавала их с топленым маслом и брусникой. Они были даже вкуснее обычных тонких блинов, но я тогда была совсем ребенком. Когда я приезжала к бабушке в юности, я помогала ей по дому, под конец ей уже было без меня не обойтись, но мне и самой хотелось помочь. У нее были Эрик, Инга и помощница по хозяйству, а я навещала ее лишь изредка, но когда бабушка стала старенькая и я гостила у нее, я всегда мыла посуду, готовила еду, стирала, пекла хлеб. Я просто хочу сказать: того, что я ищу в этом доме, здесь больше нет. Той простой, естественной любви к бабушке. Я видела ее упрямство, ее раздражительность, я понимаю, что с ней тоже бывало нелегко, при ее-то требовательности. Но я была младше, у нас у обеих болели ноги, обе мы хромали, любили друг друга, и я часто спрашивала себя, как ей удалось все пережить, выстоять. Мама Анна умерла, когда ей было восемь лет, а папа Франс – когда ей было одиннадцать, она потеряла двенадцать братьев и сестер, а потом и сына. Мне кажется, гибель Гуннара в возрасте тридцати пяти лет стала для нее самым тяжким ударом. Он утонул, тело так и не нашли. Но под конец жизни бабушка рассказывала лишь о том, как во время войны все приходили и хотели получить как можно больше мяса после забоя, а у них остался только один поросенок, и все, кто когда-то жил в доме, считали его своим. Приносили свои треснутые тарелки в обмен на жирную свинину, и все просили кофе, всегда кофе. Уже будучи взрослой, я представила себе, сколько ей приходилось печь, булочки, сухари, кексы, печенье к праздникам, она пекла, варила, жарила, мыла посуду. Понятное дело, я разозлилась и после бабушкиной смерти сказала папе: «Сколько же она трудилась, всю жизнь!» А он раздраженно ответил: «Ничего особенного, она работала не больше других». Но ведь не она лежала на диване перед телевизором, она ложилась спать самой последней – когда плита и раковина на кухне были отмыты, а вставала раньше всех, чтобы сварить кофе.

О, они так и ходят рядом со мной по Молидену. И дедушка тоже. Все эти поделки из дерева, следы его мастерской в подвале. Табуретки, сундуки. Шкафчики для кукол. Знал ли он, как они мне дороги? Вспоминаю историю о том, как я осталась у них ночевать и плакала. Как я просилась домой, мне было пять или шесть лет. Я сама уговорила родителей оставить меня у бабушки с дедушкой, но когда Грета с мамой и папой уехали в Сундсвалль, я не могла уснуть одна в огромной гостевой комнате. Дедушка услышал, как я плачу, вошел и спросил, что случилось. Я не хотела его расстраивать, говорить, что хочу домой. «Ты голодна?» – спросил он. «Да-а, – всхлипнула я, – да, я голодна». И потом долгие годы дедушка боялся, что я у них проголодаюсь, они всегда так щедро кормили. Я тогда не понимала, что это худшее, что я могу сказать бабушке с дедушкой, – обвинить их в том, что меня плохо кормят.

Черничные кексы, смородиновый морс. Печенье «Мария» с шоколадным маслом. Бутерброды на тонких мягких лепешках с ветчиной и маслом. Сладкий рулет, который казался мне слишком тяжелым из-за толстого слоя масляного крема. Как мы варили карамель – растягивали, закручивали, отрезали.

* * *

На Мидсоммар мы едем в музейный комплекс Рэттаргорден. Это традиция. Майское дерево, лотереи, угощение. Но без папы мы там чужие. Мы никого не знаем, нас никто не узнает, мой короткий ежик, очки. Я пытаюсь найти священника, Биргитту, она хоронила папу, а я толком не успела ее поблагодарить, после похорон мы сразу уехали в Норидж по работе. А потом болезнь, все закрутилось, у меня просто не было сил. У нее недавно умерла мама, и мамин дом в деревне продали. Папа говорил, что Биргитта хотела поговорить со мной о книгах, чтобы я рассказала о своих романах в приходском зале. Я сказала, что могу, возможно, на февральских каникулах, но в последние февральские каникулы, когда папа был еще жив, как-то не сложилось. Не помню, что я делала в те дни. Гуляла или каталась на финских санях до церкви и закрытого на зиму Рэттаргордена. Ездила в магазин, готовила. Наверняка папа пек девочкам вафли, на бабушкиной старой специальной сковороде. У нас остались снимки, которые сделал Матс: я стою в уличной одежде на кухне рядом с папой, он сидит на своем месте за столом, с кофейной чашкой, похоже, не понимая, куда именно смотреть в камеру, косится чуть вбок, выглядит обескураженным и испуганным.

Нет, сейчас их тут нет – Анны и Свена-Эрика, Наймы и Кнутте, Бенгта, Моники, Ингер, Мэрты-Стины, Харди, Гуниллы. С местными мы знакомы через папу, перекидываемся парой слов. На следующий день мы по традиции отправились в Рэттаргорден попить кофе, но кафе оказалось закрыто из-за службы, проходящей на улице перед церковью. Я не знаю никого из присутствующих на службе, но думаю, мы сюда не вписываемся. Закрытая сельская община, свободная церковь, и неважно, что бабушкина родня жила здесь с начала девятнадцатого века – ее дед был кузнецом, здесь родилась ее мама, а второго деда, по отцу, усыновили и привезли сюда совсем малышом. Но я-то уже столичная жительница, ею и останусь. Наверное, в этот холодный праздничный день я впервые ощутила, что теряю Молиден как место. Я увидела его таким, какой он сегодня: служба под открытым небом среди незнакомых людей, наши дети хотели бы проводить здесь несколько дней в году, только не все лето и не все каникулы. Здание бывшего продовольственного магазина, десятилетиями стоявшее заколоченным, сгорело. Все течет, все меняется.

* * *

В конце июня – начале июля 2017 года я возвращаюсь на Форё. Год спустя после папиной внезапной смерти. Снова участвую в Бергмановской неделе, веду семинар по фильму «Земляничная поляна». Мы с Юнасом. Юнас предлагает побеседовать о книге Линн Ульман «Беспокойные» в Просветительском обществе, я по-прежнему в парике. Я чувствую себя неуверенно и предпочла бы остаться дома, отказаться от публичности, избежать вопросительных взглядов. В то же время понимаю: надо вернуть себе веру в то, что я справлюсь, что я смогу, несмотря на усталость и упадок сил. Я так рада, что Юнас продолжает сотрудничество, что я могу вернуться на Форё. «Земляничная поляна» с ее кошмарным сном, сценой, где Виктор Шёстрём видит себя в гробу, пугает – но я должна преодолеть страх, который возникает из-за мыслей о смерти. У меня короткая стрижка, боюсь, меня не будут узнавать, но Юнас уверяет, что, конечно же, он меня узнал и с короткими волосами, когда мы встретились в Бергмановском центре, чтобы подготовиться к дебатам. Там же я встретила Осу. Познакомилась с ней. Мы гуляли на ветру, рассказывая друг другу о своем опыте рака груди. О детстве, сколько всего мы разделили, сидя на корточках спиной к ветру. Я редко кому рассказываю о таких вещах, но у меня ощущение, что мы уже все знаем, узнаём, нам нечего бояться и нечего стыдиться. Невероятно, она ведь только что закончила последний курс химиотерапии. Парик, макияж, какая она сильная, и как только все это выдерживает? Идет вперед, несмотря на встречный ветер. Мы идем рядом, не можем наговориться. Удивительно, она как раз только что рассказала газете «Дагенс Нюхетер», что собирается летом прочесть трилогию о Май, и вот мы случайно встречаемся и тут же начинаем планировать, что можно сделать с Май: спектакль, фильм, телепередачу?

Ее фильм «Вечерняя встреча», представленный на фестивале, удивительно хорош, позже в тот же день я встречаю Гуннель Линдблум, сыгравшую одну из главных ролей. Вторую сыграл Свен-Бертиль Тоб. Подумать только, мне выпал шанс поговорить с Гуннель, сказать ей, что я в детстве смотрела ее фильмы о Салли вместе с мамой, а Гуннель, оказывается, читала книги о Май. За ужином она берет меня за руку, спрашивает, где я была, и говорит: «Как хорошо, что сегодня ты с нами».

Беседа о «Земляничной поляне» с Юнасом. Я на удивление счастлива, что смогла это сделать, вспоминаю нашу с папой поездку на Форё. Прошлым летом у меня была огромная опухоль, теперь я разбитая, истерзанная, с бритой головой, но все-таки здесь, с ними. С Осой, с Юнасом, с Янне и другими.

* * *

Перед поездкой в США я вновь возвращаюсь в Молиден. Надо покосить траву, к тому же мы с Гретой договорились составить план, определить будущее дома, попытаться принять решение, чтобы двигаться дальше. Когда будем продавать? А будем ли? Что надо успеть? Несмотря на долгие часы работы, мы успели сделать так мало. Сараи до сих пор захламлены, а еще множество кладовок и шкафов, ящиков и комодов. Пора начинать делить вещи, то, что мы хотим сохранить. Но июльские дни буквально утекают сквозь пальцы, нам с Гретой никак не выбрать время, когда мы обе можем, и вот нам пора возвращаться домой, собирать вещи и готовиться к поездке в Вермонт – как раз когда в Молиден приезжают Грета с Адамом. Мне бы хотелось как можно больше узнать о творчестве Джамайки Кинкейд, я так и не успела прочесть несколько еще не переведенных книг. «Мой брат», «Среди цветов». Я знаю, что слова продолжают ускользать, когда я пытаюсь произнести их вслух. Я понимаю, что хочу сказать, но не нахожу нужных формулировок. Что же будет, когда я начну беседовать с Джамайкой Кинкейд по-английски, если я не подготовлюсь, если снова не впитаю в себя ее тексты, не открою их заново? Хотя дни перед отъездом наполнены рутинными заботами. Постирать, высушить, сложить, упаковать, подстричь газон, привести дом в порядок, чтобы соседи могли заботиться о Лучике и поливать то, что нуждается в поливе. Я очень хочу в США, но вот бы можно было выспаться, отдохнуть, просто полежать на большом нагретом камне, ощутить его солнечное тепло на щеке.

* * *

Мы берем машину напрокат и едем в мотель «Гайд-парк». В темноте не можем найти дорогу, рассчитываем прибыть на рассвете по шведскому времени. Удается поспать пару часов в сыром номере. На следующий день – к Джамайке Кинкейд, на выходные из Нью-Йорка приедет фотограф. Так странно, я как будто ставлю болезнь на паузу. Теперь, по прошествии времени, я думаю: Джамайка пригласила нас в игру, и мы приняли приглашение. Разговоры, хлопоты по хозяйству, вечерние прогулки в саду, кава – все плавно течет само собой. Выезды, пешеходные маршруты. На самом деле мы работаем. Делаем заметки, записываем беседы на диктофон. Слушаем рассказы Джамайки. Слушаем Тревера, он живет у нее, но в отдельном домике. Она наняла его в помощники, но в действительности они помогают друг другу, мы общаемся с Тревером и Джамайкой, наблюдаем за их жизнью в Вермонте. Это первая стадия влюбленности – когда любопытство настолько велико, что скучать не приходится. Разговоры не умолкают, обеды и ужины всем в радость, совместные планы, уверенность, что так хорошо и приятно будет всегда. Мы вместе отправимся смотреть сады в Англии, а потом Джамайка приедет в Швецию и мы свозим ее в усадьбу Карла Ларссона, потому что ее бывшая свекровь столько о нем рассказывала. Она считала, у нее шведские корни, хотя на самом деле ее семья происходила из Латвии. Ее предки – евреи, эмигрировавшие в США.

Мы говорим о депрессиях. Об одном враче, который в конце девятнадцатого века, будучи в глубокой тоске, проходил по тропинке совсем недалеко от ее дома. Сейчас эта тропинка называется «the One Mile Walk»[52]. Каждый день он заставлял себя совершать такую прогулку, и постепенно депрессия отступила. Джамайка не верит в страдания как выбор, в добровольную жертву. Страдания все равно будут, поэтому надо делать все возможное, чтобы их избежать. Мы говорим о ее разводе с Алленом, о чувстве одиночества, когда все разваливается, когда остаются сплошные потери.

Разумеется, в жизни Джамайки тоже есть место горю. Мы говорим и о нем, и обо всем, что составляет ткань жизни. Флешбэки из детства, материнская любовь, пронизывающая все творчество Джамайки, и утрата, слом, пожизненное изгнание из рая. Мы говорим о ее раке груди, она вспоминает, что после облучения чувствовала себя совершенно разбитой, причем много лет. И добавляет: «А ведь меня даже не лечили цитостатиками, представляю, каково тебе сейчас, насколько ты измождена». Мы говорим об Аллене, о Харольде, об Энни, о разводе, о том, как выработать устойчивость, подняться, пережить горе; обсуждаем Тревера и Амбер, которая пропалывает грядки у Джамайки. У Амбер рак, ей приходится подрабатывать, чтобы оплатить лечение. Мы говорим о Трампе, о полной драматизма истории Соединенных Штатов и о не менее драматичном настоящем. Обсуждаем сад, каждый день делаем обход, смотрим, что распустилось, что цветет, Джамайка шутит с девочками, расспрашивает их о поп-группе BTS, а они рассказывают ей все, что знают об этих корейских парнях. Джамайка называет девочек «her Swedish cardigans», им тоже очень нравится у Джамайки, нравится слушать ее, они в жизни не встречали человека интереснее. Мы много смеемся, боимся помешать, утомить. Помогаем, как можем, ездим за покупками, моем посуду, накрываем на стол. По-моему, хорошо всем.

* * *

Снова дома, смена часовых поясов. Мне никак не наладить сон. Мы счастливы, что встретились с Джамайкой. Работаем с собранным материалом. Мы сказали ей, что о самом личном писать не будем, но Джамайку это, похоже, не сильно волнует. «Я вам доверяю», – говорит она. В интервью я вижу, насколько она открытая. Говорит обо всем, что можно выразить, облечь в слова, – а остальное оставим за скобками. В чемодане у нас длинные списки книг, которые мы хотим прочесть, садовая утварь и семена. Книги, которые она нам подарила. Мы отправляем ей большую посылку с книгами в ответ.

Когда я впервые заметила, что мне тяжело дышать? Мы снова едем в Молиден, риелтор хочет сделать фотографии, пока еще зелено, снимки двора и сада, если мы вдруг решим продавать дом весной. Грета с мамой и Адамом были там в августе, но трава не перестает расти, а веранду и сад надо привести в порядок для фото, так что мы едем в усадьбу.

Трудимся, в сараях, на участке. Риск заболеть мышиной лихорадкой на севере выше, мы разгребаем кладовки и хозяйственные домики. Дядя Эрик прекрасно понимает мое желание сохранить Молиден, но говорит, что, когда они оставили себе хутор родителей Инги, в частности, потому что Эрик сам захотел, он стал для них откровенной обузой. Забирал все выходные. Сначала, на неделе, дом в Думшё, а на выходных хутор. Когда мы с Матсом много лет назад завели речь о том, что хотели бы оставить Молиден, папа рассвирепел – он тогда еще был в постоянном движении, собирался продавать дом и переезжать в квартиру в городке или возвращаться в Сундсвалль, беспокойная душа. «Это не место для отпускников из Стокгольма, здесь надо жить постоянно, у вас и со своим домом хлопот хватает».

Ох, как я тогда разозлилась. И расстроилась. Разве родители не должны радоваться тому, что дети хотят сохранить родовое имение, любят это место и считают его особенным? Почему он не мог принять то, что Молиден так много значит для нас, что мы хотим оставить его себе, навсегда?

А теперь я понимаю, что он, наверное, был прав. Просто можно было сформулировать это как-то по-другому. Но загородный дом требует постоянного присутствия хозяев, а не наездов нервных дачников пару раз в год. И в том, что с нашим собственным домом хватает дел, он тоже был прав. Большой участок. Два огромных сада, с моими-то амбициями…

Речка, живая изгородь, пекаренка. Кусты смородины, розы, пионы и лиственница. Сирень и ландыши у входа в старый подвал. Я всю жизнь думала, что там колодец, так мы всегда говорили… Оказалось, там просто подвал… Всем этим местам не нужно придумывать названия, они уже у меня внутри. Я прекрасно знаю, где что: «домишка» – это тот, что на пол пути к Анне и Свену-Эрику, там летом живут двое парней из Умео, я забыла… кто же там жил в бабушкино время… Ты разве не помнишь Киммерюдов?.. Белый дом с синими ставнями напротив красного домика парней. Да, тот, белый, который продавался, мы еще хотели его купить. «Комариная дыра», – проворчал папа. «Да, но если ты собираешься его продавать, – возразила я, – может, и комариная дыра в лесу сойдет…» Анна со Свеном-Эриком тоже постарели. Хотя у Анны энергии хоть отбавляй. Кстати, она младшая сестра Дагни, жены бабушкиного брата Бертиля. Не кровная, но все же родня. Бертиль, Отто и Карин. Они остались.

Папа сидел на стуле у нас в саду во время перерыва в работе, он тогда строил игровой домик. Я вынесла ему чашку кофе, а он сказал: «Как у вас тут красиво. Подумать только, сидишь себе в полном уединении так близко от Стокгольма, тут тебе и электричество, и дорожки из гравия, а еще говорят, что жизнь в столице полна стрессов, у вас тут такая благодать. Ощущение деревенского уклада сильнее, чем у меня».

Игровой домик удался на славу – красный, с двускатной крышей. Никаких проколов и неверных расчетов. Мне кажется, в то лето папа чувствовал себя неплохо. Мы отметили его день рождения у нас, я испекла торт из безе с красной смородиной, и он несколько раз его похвалил.

Вспоминаю все те летние дни, когда девочки были маленькие, а у папы хватало сил. Он украшал забор резьбой, а я красила. Он был в прекрасной физической форме, мог много часов подряд работать на жаре, не сдавался. Говорил: «Представь, каково это – не иметь детей? Должно быть, ужасно стареть, когда рядом нет детей и внуков».

В последние годы он только и говорил, что о переезде в Стокгольм. «Вот только сброшу лишние килограммы. Влезу в костюмные брюки, нарядную рубашку, пиджак, вот тогда приеду, обойду все столичные танцплощадки». «Конечно, давай», – подхватывала я. А может, и не подхватывала. Возможно, я думала, что для меня будет слишком утомительно, если папа переедет жить к нам. Будет пить, напиваться. Куда проще нам ездить в Молиден. Годы, когда дети маленькие, всегда сложные. Папа спит на диване в гостиной. Курить ходит в подвал, думая, что я не замечу следов. Я молчу. Иногда он стоит на террасе. С сигаретами. Я потом долго нахожу окурки на газоне, на дорожке.

И все-таки да, я подхватила: «Приезжай к нам в гости, будешь ходить на танцы в Скансен, можем поехать туда на весь день с детьми». Мне так хотелось, чтобы все складывалось хорошо.

* * *

Нет, мне не кажется. «Тамоксифен» и правда влияет на тело, на психику. На очередном осмотре в 2019 году я спрашиваю, действительно ли мне надо принимать его десять лет. Доктор Ева говорит, что одна пациентка моего возраста бросила принимать «Тамоксифен» через три года. Ей надоела депрессия и отсутствие сексуального влечения. Врачи не очень рады такому решению – бросить лечение, а вообще, четких рекомендаций нет. Пять лет, семь, десять.

Благодаря прогулкам и упражнениям я постепенно возвращаю себе энергию и желание творить. Эндорфины. Почти как раньше. Все, что казалось интересным. Выращивать, сеять, сажать. Любоваться растениями как искусством, смотреть на шмелей, бабочек, пчел, мелких пташек, белок, дроздов. Собирать урожай: помидоры, травы. Прогулки, пикники на природе, посиделки за чашечкой кофе, вечера на диване с каким-нибудь хорошим фильмом. Сериалы. Печь хлеб. Петь. Читать и писать, когда это не в тягость, а в удовольствие. Приятные встречи по работе, приносящие взаимную радость. Подкасты, проект телепрограммы из нескольких серий с Осой, наши вдохновляющие переговоры, бесконечное общение.

Но лучше всего то, что по вечерам и выходным я часто бываю дома, а не на выступлениях или в командировках, успеваю побыть с детьми, погрузиться в быт, слышать смех и ссоры, видеть обиды и огорчения, но вот и у моих повзрослевших дочерей появляются первые робкие слезы и рассказы о том, как им было тяжело, когда я болела. О том, что им на самом деле довелось пережить, через что нам как семье пришлось пройти. И я не прячусь, выслушиваю, я теперь сильная. Я рядом.

Но если я раскисаю с самого утра, поддаюсь желанию полежать еще, меня охватывает оцепенение, нежелание что-либо делать. «Тамоксифен» что-то подтачивает внутри меня, медленно убивает деятельное начало, заглушает порывы, обрывает движение вперед. Крадет мою сексуальность. Лишает меня желания. Но он и защищает. Обезвреживает взбесившиеся эстрогены. Из-за которых выросли опухоли.

Надо только проработать этот процесс. Оплакать потери от «Тамоксифена». И пока я проживаю это горе, мне не нужны рассказы о тех, кто не хочет жить, кто страдает. Сейчас у меня нет на это сил. Пока нет. Я не хочу слушать о людях, у которых есть жизнь, но они ее не хотят. Ненавидят, уродуют и разрушают.

Меня спрашивают, как я себя чувствую, а когда я рассказываю, тут же появляются все те другие, кому еще хуже, тяжелее, труднее. Дальние знакомые или вовсе чужие. Да знаю я! Я знаю, что есть люди, обиженные судьбой. В большей степени, нежели остальные. Только вот сейчас все эти рассказы совсем не помогают мне справиться с собственной потерей. Я должна ее пережить, понять, через что прошла. Зачем спрашивать о самочувствии, если ответ не интересует? Говоря обо всех тех, других, ты закрываешь двери к своему сердцу. Говоришь «расскажи», но хочешь этого только на словах, а на деле в жизни и так хватает плачущих людей, ищущих твоей поддержки и заботы. Тем, кому, по твоему мнению, еще тяжелее, кто действительно заслуживает твоего внимания и помощи.

Мне нельзя попадать в ту же ловушку. Просто отвечу, что все хорошо. «Я чувствую себя прекрасно! Я чувствую себя прекрасно! У меня все хорошо!»

В сентябре 2017 года мне совсем не хорошо. В Молидене идет дождь, я стою на коленях и пропалываю грядку, ту, где растут лилии, дицентра и пырей в огромном количестве. Бабушке и дедушке не понравилось бы, если бы мы позвали людей смотреть дом, когда вокруг полно сорняков. Папины доски совсем провалились в землю, и выглядит это ужасно. Я вожу в тачке гравий, камни, пытаюсь навести красоту. Ах, каким прекрасным я могла бы сделать этот сад. Я бы пересадила многолетние растения, добавила бы устойчивых к холоду роз и неприхотливых фруктовых деревьев. Обрезала бы кусты сирени и шиповника. Разбила бы грядки с картошкой, овощами, клубникой. Но это возможно, только если жить здесь постоянно. Или хотя бы все лето. Грету садоводство не сильно интересует, и нельзя свалить все свои посадки на человека, который не разделяет твои мечты о цветущем саде и плодородном огороде. Но если сажать в основном ягодные кусты и многолетние, устойчивые, красивые и неприхотливые цветы, прекрасно чувствующие себя в песчаных почвах… Здесь вдоль канав растут чудесные лютики, купырь и лесная герань – а сейчас, в сентябре, по-прежнему можно найти колокольчики – те, что маленькие. А еще желтые пуговки пижмы.

Я знаю эту землю. Песок, а внизу, у речки, голубая глина.

Приезжает Эрик, разбирает то, что давно надо было сжечь. Мышиные какашки на пожелтевшей бумаге. А сколько у нас дома всего, что давно пора выбросить? Он считает, что перед продажей хорошо бы вычистить все сараи, ему посоветовали одного человека, который этим занимается, – выносит хлам за покойниками. Эрику явно хочется, чтобы дом выглядел привлекательно, мне тоже хочется, чтобы все смотрелось достойно, не оставлять после себя слишком много мусора. Обычно люди либо аккуратисты, либо неряхи, а при бабушке и дедушке тут царил умеренный порядок. Они не были педантами, но за чистотой следили, а для этого нужно постоянно заботиться о доме, иначе он быстро приходит в упадок и разорение, становится грязным и некрасивым. Погружается в запустение.

Эрик рассказал о родительском доме Инги, потому что переживает за нас с Гретой. Он говорит – это непосильная ноша. Забирает время, которое можно потратить на что-нибудь интересное. Например, на пение в хоре или путешествия. А ведь так хочется прицепить к машине трейлер и отправиться куда-нибудь. В горы. В гости к детям и внукам. А мне хочется пробежать по полю, среди колосьев овса. Летом мы с двоюродными братьями и сестрами собирали божьих коровок, а колосья были такими высокими, что среди них можно было прятаться. Хочется сесть на корточки, зажмуриться и чтобы не надо было принимать решение: продавать или оставлять.

Бывают дни, когда мне тяжело дышать. Сердечная недостаточность? Я регулярно проверяюсь, делаю кардиограмму, потому что «Трастузумаб» может влиять на сердце. А раз уж мысль об этом возникла, она постепенно укореняется в сознании. Разве должно быть так, что настолько тяжело делать вдох? Джордж Майкл умер от кардиомиопатии. Но он принимал наркотики. А что это за свистящие звуки в груди? И усталость. Вечная усталость. Засыпаю на ходу. Чувствую зуд и сухость в глазах. На этой неделе укол мне делает не Ева, та в отпуске, а милая новенькая медсестра. Она спрашивает меня, как я себя чувствую. Я отвечаю, что ощущаю себя вялой и воздуха не хватает. Кажется, она тогда предложила подождать с уколом – посоветоваться с доктором, онкологом? Да, меня осматривают. Доктор трогает мои голени. Вроде одна нога толще другой, не отечность ли это? «Да нет, это все моя “неправильная” нога, – объясняю я, – мне в детстве делали операцию, теперь она тоньше». Доктор измеряет, наблюдает, задает вопросы. «У меня сердечная недостаточность?» – наконец напрямую спрашиваю я. Не думаю, но… прием «Тамоксифена» увеличивает риск тромбоза. Мелкие тромбы в легких. Это может быть опасно, я направлю вас в отделение неотложной помощи, надо сделать рентген. Ага, не сердечная недостаточность, так тромбы в легких… уж они-то в мой список потенциальных опасностей не входили. Неужели у меня тромбы в легких?

В отделении неотложной помощи я просидела с трех до одиннадцати вечера. Когда я наконец попала к врачу, он сказал, что я не похожа на его пациентов-сердечников. У них у всех серые лица. «У вас абсолютно здоровый вид, – продолжает он. – А как меняется состояние, когда поднимаетесь по лестнице, в горку?» Я отвечаю как есть, что в среднем у меня получается пройти тринадцать тысяч шагов в день. «Ого, не думаю, что у вас проблемы с сердцем или легкими, но для уверенности надо сделать рентген».

Меня оставляют на ночь в инфекционном отделении. Мне не по себе. Занимаю тут койку только из-за того, что тяжеловато дышать. Дыхательные пути как после костра.

На снимках ничего подозрительного. Легкие в порядке. Мне надо прямо с утра зайти к онкологу, сделать инъекцию с антителами, медлить с этим не стоит.

Прежде чем я покину отделение, со мной беседует молодой врач. Он говорит, что, поскольку я знакома с главврачом, он выпишет меня сегодня. Он уверяет меня, что главврач все проверил, я в полном порядке и могу выписываться. Я не знаю, что это за главврач, разве я знакома с кем-то из докторов здесь, в больнице Святого Йорана? Но оказывается, это папа одноклассницы Эстрид, я и понятия не имела, что он тут работает. «Передавайте привет», – говорю я. А потом моя карточка, снимки, которые сохранили для исследований в учебных целях, чувство абсолютной наготы. Я собираю вещи, спешу в онкологический стационар, получаю свою инъекцию в бедро, потом быстрым шагом направляюсь к метро. Что ж, на этот раз обошлось без тромбов в легких, но они могут возникнуть когда угодно.

* * *

Очередной визит к пластическому хирургу. Я успела немножко загореть, волосы выросли на пару сантиметров. Приготовилась спрашивать, можно ли сделать еще что-нибудь с моей силиконовой грудью, например чуть-чуть ее увеличить? Помню, как они решали, оба хирурга, какой имплант лучше подойдет к здоровой груди. Вышло не очень, хотя все врачи, которые видят результат, говорят, что получилось прекрасно. Две здоровые груди часто не настолько сильно похожи друг на друга, а я все никак не могу подружиться с новой грудью.

На этот раз доктор в хорошем настроении. Интересуется моим самочувствием, спрашивает, как идет реабилитация, я отвечаю, что все неплохо, но нельзя ли дополнить силиконовую грудь моей собственной жировой тканью, как предложила медсестра? «Давайте посмотрим, – говорит он, – раздевайтесь». Не помню, догадалась ли я одеться так, чтобы просто расстегнуть пуговицы, ничего не снимая полностью. Наверное, на мне футболка и бюстгальтер, который все равно нужно расстегнуть.

Отлично, говорит он, я бы не рекомендовал дополнительных операций, все так хорошо зажило. Вид у него довольный, не такой загнанный, как зимой, перед операцией, когда я была слабой, уставшей, изъеденной цитостатиками, бледной, серой, с низким гемоглобином и плохо работающей головой.

«Идите и живите!» – вот что он мне говорит. Идите и живите!

У меня глаза на мокром месте. Выскальзываю из кабинета. Идите и живите! Как бы мне хотелось просто идти и жить. И я буду жить. Только вот для начала надо вернуть уверенность в том, что я вообще на это способна.

* * *

Мужчина, которого мы наняли, чтобы вывезти хлам, звонит и спрашивает, как мы хотим организовать процесс. Грета колеблется, считает, что с сараями мы справились бы и сами. Аяне могу. Еще одно лето сплошной уборки, когда я сутра до вечера мою посуду, выношу мусор, стою по уши в мышином говне, плесени и ржавчине, езжу на свалку как работу. Я говорю, что мы с Матсом и Эриком осмотрели дровяной сарай, столярную мастерскую и бывший хлев. В одном только сарае четыре больших помещения и чердак со всяким добром, а хлев еще просторнее, и чердак там больше; вся мебель, которую папа туда вынес, выпачкана птичьим пометом, а обивка погрызена мышами. Мне кажется, там уже ничего не сохранить. Все папины электрические инструменты с перебитыми проводами. Все, что он разбирал и собирал снова. Кое-что, возможно, работает, но большая часть точно нет, не могу представить себе ситуацию, чтобы сестре вдруг понадобилась пила для подрезки кустов, которая еле дышит, а продавать вещи… конечно, что-то и правда можно продать, но этим надо заниматься. Фотографировать, выкладывать на сайтах маркетплейсов. Мы не знаем, что это за вещи и какие аппараты здесь вообще пылятся, сваленные в кучу.

А еще мы по-прежнему не знаем, что делать с автомобильными журналами. Гуннар собирал журналы для авто- и мотолюбителей с шестидесятых годов до 1986-го, и все они сохранились. Кажется, мы насчитали десять больших коробок с выпусками разных лет, проверили их ценность, можно ли продать коллекционерам. Но даже если кто-то заинтересуется, как мы доставим их через всю страну и сколько это будет стоить?.. Они такие тяжелые, эти журналы.

* * *

Я разрываюсь между Эриком и Гретой. Знаю – теперь хозяйки Молидена мы с Гретой, но Эрик живет в Эрншёльдсвике. Он вырос в этом доме и долгие годы поддерживал его в порядке, когда бабушка с дедушкой уже не справлялись сами, и потом, когда дедушки не стало. Я стараюсь поставить себя на место покупателя: хотела бы я приобрести дом, полный чужого барахла, или лучше начать с пустых построек, когда сразу виден потенциал и возможности, тогда как в захламленных помещениях видишь только предстоящую работу? Думаю, желающих купить дом в нынешнем состоянии гораздо меньше, чем тех, кто хочет с первого взгляда понять, как придать дому индивидуальность. Мы заплатим этому человеку приемлемую сумму, и он все разберет. Часть металлолома продаст – но все равно это огромный объем работы. Тяжелой работы. Когда мы говорим по телефону, он предлагает сжигать ненужный хлам осенью, когда земля влажная. Весной значительно выше риск пожара. Но Грета, конечно, хочет сначала съездить туда и осмотреть содержимое построек. Я звоню сестре, потом звоню тому мужчине. Веду переговоры. Понимаю, что Грета хочет взглянуть на вещи. Я тоже хочу, но, может, пусть он уже начнет с длинных черных шлангов непонятного назначения, банок из-под кофе с ржавыми гвоздями, рулонов листового пластика и покрытых плесенью спасательных жилетов? Досок, непригодной старой мебели? Ну ладно, так уж и быть. Я опять ему перезваниваю, а точнее, он мне. Все потому, что я сижу и жду, что ситуация каким-то волшебным образом разрешится сама собой и мне не придется с ним связываться – даю инструкции, что сохранить, а что можно смело сжечь. Говорю, что моя сестра хотела бы осмотреть постройки. Дом все время требует вложений: свет, отопление, прочие платежи.

Наверное, это из-за инъекций антител у меня была такая слабость. Во всяком случае, влагалище воспалилось точно от них. Врачи о таком побочном действии еще не слышали, но когда я закончила лечение, все почти сразу прошло. Я засыпаю на ходу, работаю по чуть-чуть. Заставляю себя выходить на прогулку. Каждое социальное мероприятие – будь то встреча по работе или вечеринка с друзьями – требует долгого восстановления. Звучит неблагодарно и эгоистично. Но я беззащитна, все пропускаю через себя. Настроение других, их рассказы, отсутствие желания войти в мое положение – я стараюсь относиться к этому спокойно. Я не прошу понимания, но общаться без понимания не могу. Я еще недостаточно окрепла. Если нет понимания, я предпочту одиночество. Оно не ранит меня, не наносит вреда.

И потом, у меня есть семья, я не одна. Возможно, моих сил хватает только на самых близких людей.

Звонит свекровь, спрашивает, не хочу ли я устроить грандиозный праздник в честь Матса. Мы ведь толком не отметили его пятидесятилетие, ему, наверное, будет приятно, если его поздравят по-настоящему – мне ведь несложно принять гостей? Я отвечаю, что Матсу сейчас вряд ли захочется пышных празднеств, с него хватило сорокалетия. Эстрид тогда было три месяца, а Эльсе – два с половиной года, наш дом был весь день открыт для друзей и родственников. Потом сухо возражаю, что когда мне исполнилось сорок, мы ничего не устраивали. Она что, не понимает, что я хорошо знаю Матса? Моим подарком ему на юбилей была поездка в Корнуолл, где мы искали следы Сэнди Денни и Лена Говарда, где впервые в жизни шиковали. Сняли дом с двумя ванными, с посудомоечной и стиральной машинками, потом жили в дорогой гостинице, и дома, когда я была больна, тоже его поздравили. Я не забыла о нем, но он сам не любитель пышных приемов. И хотя Матс – человек общительный, но по сути, как и я, во многом волк-одиночка. Лучше всего он чувствует себя в спокойной обстановке, в семейном кругу. «Я спрошу у Матса, хочет ли он, чтобы я организовала праздник», – говорю я. Мы пока оба не в лучшей форме, зато прекрасно провели время у Джамайки в Вермонте, а потом в Нью-Йорке. Это тоже мой подарок, я полностью оплатила ему обе поездки, для меня это было естественно, но вот на организацию торжественного приема сейчас, все еще проходя реабилитацию, я не готова. Некоторые женщины после цитостатиков годами страдают от усталости, а я уже даже не на больничном. Пишу рецензии, статьи, провожу встречи, тружусь, зарабатываю деньги, еще работаю на общественных началах, но на большее меня уже не хватает. «А по-моему, пышное празднование взбодрило бы Матса, – продолжает свекровь, – как, кстати, у него с работой, успевает ли он писать или только возит девочек в школу и на кружки?»

* * *

В конце концов мы нашли небольшую строительную фирму, которая взялась за нашу пристройку. Понтус и Симон. Они проработали у нас шесть недель осенью. Гора свалилась с плеч, а главное – мы снизили риск повреждений от сырости. К тому же постепенно становится красиво, как и было задумано. Они укрепляют конструкцию правильными методами, теперь огромный балкон не висит на паре гвоздей, а пол на балконе служит прочной, основательной крышей для веранды. Я по-прежнему без сил, но потихоньку ползаю. Работаю, выполняю упражнения. Довожу до конца один проект за другим. Но мы очень устали. Всей семьей. Все кажется таким хрупким. Но теперь-то ты здорова? Теперь-то чувствуешь себя хорошо?

* * *

На хоре – это новый большой хор по средам – темой полугодия выбрали «смерть». Возможно, кто-то думал скорее о том, как смерть проникает в нашу жизнь, о тонкой грани между жизнью и смертью, но в результате мы собираемся нарисовать на лицах мексиканские маски смерти и переодеться в белых скелетов с пустыми глазницами. Цветы, черные ткани и кружево, настоящий День мертвых, как в Латинской Америке, – и все песни будут о смерти. Голосовала инициативная группа, они посчитали, что это лучшая тема для предстоящего концерта. «Мы с тобой умрем одновременно». «Мы были там, мгновенье на земле». «Первый день весны». «Мартин на земле». «Мы никогда не умрем». «Я улечу». «Жизнь такая штука». «Призрак собаки». «Что я искал и что нашел». «Моя единственная жизнь». «В раю».

* * *

Осенние каникулы. На первую половину в Молиден отправляется Грета, мы делаем промежуточную остановку у мамы в Сундсвалле, а потом едем дальше. Не успела я войти на кухню в Молидене, как почуяла неладное. Сестра молча сидит за столом. А потом рассказывает, что тот мужчина вычистил все постройки во дворе, ничего не осталось. «Это ужасно», – говорит она, для нее это стало страшным потрясением, она совершенно убита. «Жуткое ощущение, когда ходишь по пустой мастерской». Я пытаюсь защищаться: «Мы с ним так не договаривались, я четко объяснила, что можно начинать жечь откровенную рухлядь, но не все подряд». Мы ругаемся. На улице темно, ветер гуляет среди берез, конец октября, холодно. Да, он уничтожил все. Инструменты, цветочные горшки, мебель для сада. Мне хочется плакать. Ничего уже не вернуть. Теперь тут так чисто и красиво. Вместе с тем я испытываю облегчение, мне самой было бы не справиться. То есть я бы справилась, но на это ушли бы месяцы, годы. Столько долгих поездок на свалку, столько предметов, требующих принятия решения.

«Я не хотела, – говорю я. Я его предупредила, что ты хочешь посмотреть вещи. Просто он решил разводить костер сейчас, пока земля влажная, а то весной легко может разгореться пожар».

* * *

Нам надо решить, как мы будем делить имущество из большого дома. На самом деле мы просто продолжаем наводить порядок перед встречей с покупателями. Делаем перестановку. В День всех святых идем на кладбище, зажигаем свечи. У Адама по-прежнему сильные боли в животе и время от времени поднимается высокая температура. На этих осенних каникулах их отношения с Гретой совсем разладились, они постоянно ссорятся. Когда они ругаются, я превращаюсь в малышку К. и вспоминаю сцены, которые устраивали родители. После папиной смерти Грета, как и я, чувствует себя одинокой и несчастной. Ей тоже нужно время, чтобы поработать со своими эмоциями, пережить горе. Понятно, что возникает недопонимание, столкновение интересов. И все-таки сейчас мне тяжело выдерживать их ссоры. Их личная жизнь касается только их, мне хватает Молидена и последствий болезни, вопрос с усадьбой очень чувствительный для меня, так сложно сортировать вещи, во всех смыслах. Матс был знаком и с бабушкой, и с папой, часто сюда приезжал, а моя сестра то расстается с Адамом, то снова сходится. Если они разбегутся прямо сейчас, Адаму достанутся вещи из бабушкиного дома. Они спорят о стоимости усадьбы и о том, когда выгоднее ее продавать. Я мою посуду, а они все ругаются. Надо прервать их спор. Что мы будем делать с теми, кто хочет купить дом без посредников, без агентов? Такие уже обращались. Грета хочет сдать усадьбу. Можно, отвечаю я, но на то, чтобы привести ее в божеский вид, уйдет немало времени, пока нам самим нужен доступ к дому, тут еще убирать и убирать. Мы живем в старом ветхом доме, где что-то постоянно ломается. Гидрофор, котел, стиральная машина, морозилка. Кто из нас будет арендодателем? Будем ездить сюда из Стокгольма? Сможет ли Мортен нам помогать за умеренную плату? Вся бытовая техника уже старая, давно отжившая свой век. А вдруг она начнет выходить из строя?

Йенс очень заинтересован в покупке дома. Он слышал от знакомых, что мы, скорее всего, будем продавать усадьбу. Это дом его мечты, они с девушкой фантазируют, как будут тут жить, хотят сохранить все как есть, они столько раз проезжали мимо. Он мне звонит, шлет сообщения. Знакомится с Наймой. Дядя Эрик уже показывал ему дом этой осенью, Йенс просто влюбился в него. Грета говорит: пусть назовет свою цену. Но Йенс не хочет сам выступать с предложением о цене, и я назвала ему исходную сумму по оценке риелтора. Хорошо бы дом купил Йенс. Он не будет ничего менять кардинально, просто станет заботиться о доме. Йенс готов купить усадьбу в ее нынешнем состоянии и самостоятельно доделать всю черную работу. Разумеется, он будет помогать Найме чистить снег и подстригать кусты. И ничего страшного, что у них общий колодец на два участка.

Я отвечаю Йенсу, что решение мы с сестрой принимаем вдвоем и я ничего не могу обещать. Домом уже интересовалось столько людей, мы будем показывать его всем потенциальным покупателям в присутствии риелтора. «Но риелтор – тоже недешевое удовольствие», – возражает Йенс. Да, он прав. Йенс посылает мне веселые смайлики. Работа с риелтором, показ, торг – во всем этом есть свои плюсы. Если бы решала я одна, то, наверное, продала бы дом Йенсу. Но мы с Гретой в разных финансовых ситуациях. Ты же его толком не знаешь, говорит она. Он просто ищет выгоды. Как высчитывается стоимость? Сколько это будет в часах и в деньгах – все мои поездки длиною в 1200 километров по несколько раз в год? Все то время, когда я мою, оттираю, разбираю? А потом возвращаюсь домой в Ханинге и снова мою, оттираю, разбираю? Еще подстригаю газоны и пропалываю грядки.

С каждым моим приездом умершие родные отдаляются от меня. Конечно, я все еще вижу бабушку с дедушкой в их спальне, у плиты, за обеденным столом. Но мы наполняем дом другой энергией. Со всеми нашими телефонами, компьютерами и телепередачами на полную громкость. Я строго спрашиваю себя – хочу ли приезжать сюда на каждые каникулы и праздники. Папы здесь нет. Бабушки с дедушкой тоже. Станет ли этот дом местом отдыха или, скорее, тяжелой ношей?

Надо перекрасить фасад. А стоит ли перекрывать крышу? Как минимум ее покрасить. Заменить прогнившее крыльцо, перила и балконы. Поменять плиту, холодильник и морозилку. Определить, насколько пострадал от сырости подвал. Вода, возможно, содержит радон. Заняться живой изгородью и мелкими постройками. Моя любимая пекаренка разрушается на глазах, внутри все в мышином помете. Южная сторона изъедена муравьями. Притом что никто из нас не умеет держать в руках молоток или пилу. Наводить порядок, отмывать, копать – это я могу. Но в электричестве и канализации ничего не смыслю. Как и в водопроводе и отоплении.

Братьям и сестрам часто бывает трудно делить наследство. Приходится многое планировать, расписывать, устраивать. А получить во владение дом на двоих – особое испытание. Надо принимать совместные решения, договариваться, расставлять приоритеты. Наши дети любят Молиден, но не мечтают проводить там все время. Скоро все они войдут в переходный возраст, а там уже совсем другие интересы. Неужели мы будем возить бедного кота шестьсот километров туда, а потом столько же обратно? Кота, который ненавидит ездить на машине? Кто-нибудь, ответьте мне!

Мы смотрим на Молиден как будто с разных сторон. Грета больше думает о том, как дом выглядит сейчас и каким его можно сделать. Она хочет устроить в мастерской музыкальную студию или конюшню. Я хочу восстановить ту атмосферу, что была здесь при бабушке. Домотканые занавески, на веревках сохнут свежевыстиранные скатерти и простыни. Я понимаю, что реагирую как ребенок, но, когда Грета переставляет мебель, перевешивает картины и меняет шторы, дом становится все меньше и меньше похожим на тот Молиден, каким я его помню с ранних лет. Мы стараемся договориться – ведь компромисс можно найти всегда. Грета считает, что все, что мы делаем, пока ее там нет, совершенно не нужно. Занавески в клеточку, которые я выстирала, выгладила и повесила перед тем, как фотографировать дом, она находит страшненькими. Но они висели тут и раньше и прекрасно подходят к интерьеру, как мне кажется. Так было при бабушке.

Я бы покрасила оконные рамы в белый, и дом стал бы светлее. Хочется воссоздать ту послевоенную светлую мечту об идиллии, атмосферу оптимизма. Нежные обои в цветочек. Добротная сельская кухня, спальни. Сделать дощатые полы. Заплатить за ремонт ванных комнат, полностью их переделать. Им уже сорок лет, давно пора ими заняться. Я бы купила плиту, новый холодильник и морозильник. Переклеила бы обои или покрасила стены в темной гостиной в духе семидесятых, а второй этаж можно не трогать. Обои с медальонами в большой спальне, паркет в общей комнате.

Или поменять обои и перекрасить верхние комнаты тоже? Убрать коврик на лестнице, собирающий пыль и грязь. Да и панели из окрашенной сосны почти отошли.

Я не хочу конфликтовать с сестрой из-за дома. Тут была одна кружка, я всегда пила из нее, ничего особенного, но с цветочком земляники. Это была только моя кружка, когда я приезжала к бабушке, а потом к папе. В ней кофе подолгу не остывал, даже если я добавляла в него холодное молоко. Грета, похоже, ее выбросила, потому что у нее край немного отбит, откуда ей знать, какие предметы для меня памятны. А я не знаю, что ценно и дорого ей. Каких вещей из ныне пустых сараев ей теперь не хватает.

Если бы дом был поменьше. Но он огромный. Это не просто дача. Просторный подвал, чердак. Нет, не думаю, что мы это осилим. Я знаю, как трудно заниматься ремонтом, особенно крышей, даже когда ты все время на месте и контролируешь процесс, как тяжело найти мастеров, которые могут и хотят работать. Надо быть реалистами, если бы наши с Гретой дети были постарше, если бы мы могли больше времени проводить в Молидене, я бы с удовольствием жила тут и писала, ходила бы на горушку, в церковь, вниз к бурной речке.

* * *

Наверное, все объясняется просто: болезнь и ее последствия блокируют волю. Препятствие вполне конкретное – я уже не обладаю такой безудержной силой, как раньше. С двумя домами мне не справиться. И эти вечные поездки туда и обратно… Если бы нас было больше – если бы Эрик, Ларс и их дети тоже хотели сохранить дом, разделить ответственность…

Все, не могу больше писать. Как это, постой?! Напиши о медленном восхождении. О том, как шагаешь по дорожкам вокруг дома, по лесным тропинкам, твердя, что душа и тело жаждут исцеления. Когда накатывает страх, когда я вновь погружаюсь в долину, над которой нависла тень смерти, мне так хочется остаться в радости, в благодарности, в жизни, но достаточно какой-нибудь мелочи, чтобы столкнуть меня вниз, и вот я опять отяжелевшая, усталая, напуганная. Неужели я утратила способность мыслить? Могу ли я писать, думать, читать и рассуждать, как прежде, или внутри меня остался лишь страх перед новыми опухолями?

Эстрид падает в обморок, я едва успеваю ее поймать. Мы на кухне, печем профитроли, она сосредоточенно выдавливает тесто. Перед этим мы уже приготовили пирожные макарон по ее просьбе. У Эльсы в гостях друзья, выходной, Эстрид огибает икеевский кухонный островок. «Мама, – говорит она, – мне нехорошо». «Иди сюда, – отвечаю я, – присядь», – и вдруг она падает прямо ко мне в объятия. Я подтаскиваю ее к табуретке. Тяжелое безжизненное тело, закатившиеся глаза. «Эстрид!» – кричу я и зову Матса. Через несколько секунд она приходит в себя, по-прежнему вялая и заторможенная. Надо в больницу, мы едем в отделение неотложной помощи, как нам рекомендуют по телефону, но врачи ничего не находят, все анализы в порядке. В период бурного роста организма обморок может случиться из-за низкого давления. Затем повторный визит к любезнейшему врачу, который проверяет все, что можно, результаты обследования хорошие.

Апрель следующего года, мы все простужены, у меня была высокая температура. Теперь мне лучше, и я спускаюсь на кухню съесть йогурт. Матс находит меня на полу – видимо, падая, я врезалась в кухонный островок. «Ты меня слышишь???» – кричит он. Я отвечаю, он кладет мою голову себе на колени, а потом я снова уплываю, теряю сознание, прихожу в себя в объятиях Матса. «Что я делаю здесь, на полу?» Он звонит в скорую, рассказывает, что произошло, они предлагают прислать за мной машину. Я болела, два раза подряд теряла сознание. Приезжает скорая, но я уже пришла в себя. «Разве ты не помнишь, что дважды отключалась? – спрашивает Матс. – Ты очнулась, я начал с тобой разговаривать, а потом ты снова потеряла сознание». «Да, но теперь-то я знаю, кто я и где», – возражаю я, и все же парень из скорой настаивает на том, чтобы отвезти меня в больницу. Мне нельзя резко вставать, и надо взять анализы. Позднее Матс признался, что он думал, будто я умерла у него на руках. Мой взгляд вдруг потух, в точности каку его отца в минуту смерти.

* * *

Первый год после смерти свекра. Мы навещаем свекровь, приглашаем ее к нам. Не бросаем ее. Матс разговаривает с ней по телефону. Договаривается с социальными службами о помощнице по дому и о социальном такси, готовы помочь ей подыскать жилье поменьше, чтобы выходило дешевле. А если она хочет остаться в своей чудесной квартире, пусть живет, ей должно хватить сбережений. Мы поддержим любое ее решение. Наверное, было бы неплохо переехать в какой-нибудь пансионат для пожилых, там есть с кем пообщаться, но так трудно что-то найти, ведь она так требовательна. Матс звонит, пишет письма и часами висит на телефоне в очереди, чтобы устроить маму в подходящее заведение.

Рождество 2017-го она празднует с нами, Грета и мама в Молидене. Как бы мне хотелось поехать с ними, это ведь последнее Рождество в отцовском доме, но мы не можем оставить свекровь одну в Стокгольме. Матс едет за ней в Бромму и привозит к нам в Ханинге. Я чувствую жуткую слабость, последняя инъекция антител была в самом конце ноября. Я снова работаю в полную силу. И все равно устраиваю настоящий праздник, мне хочется, чтобы было красиво и уютно. Девочки заворачивают подарки, пекут печенье, украшают дом. Как символично – первое Рождество после химиотерапии. С восстановленными вкусовыми рецепторами, с короткой прической. Я делаю все, чтобы свекровь чувствовала, что мы ей рады. Она любит акварели, сама рисует. Я предлагаю весной отправиться в Даларну, посетить дом Карла и Карин Ларссонов, музей Цорна, о котором она только что говорила, может быть, еще дом Мунте и сад Хильдасхольм, вполне все успеем за один день, «Правда, было бы здорово?» – спрашиваю я свекровь.

Поздно вечером Матс отвозит ее домой, и она говорит: «Кристина выглядит вполне бодрой и здоровой». Он объясняет: «Так только кажется, на самом деле у нее по-прежнему страшная слабость, она засыпает днем, продолжает обследовать сердце, поэтому положение у нас все еще хрупкое». «Но она, должно быть, радуется успеху трилогии, – возражает свекровь, – значит, все не так уж и плохо».

* * *

Я не пишу. Не берусь за новый роман. Зато у меня много другой работы. Литературные салоны, беседы о кино, я читаю и пишу критические статьи. Сотрудничаю с выставкой в Музее северных стран, рассказываю о Джойс Кэрол Оутс в Гётеборге.

Делаю подкаст со Свеном Теглундом. Это игра, как я люблю. Когда не тянешь всю ношу на себе, а можешь разделить ответственность, трудиться вместе. Мы с Осой продолжаем встречаться по работе. Я знаю, что мне повезло, но все равно ощущаю себя беззащитной. Физически чувствую, как сжигаю энергию на работе, а потом лежу разбитая.

Пишу большое эссе для «Свенска Дагбладет» о «Скорбных дневниках» Ролана Барта[53]. Полные отчаяния строки, написанные после смерти обожаемой матери:

«31 июля 1978 года. Одного мне хочется – обжить свое горе».

И я горюю. Живу в замедленном скорбью времени. Невозможно стать веселой по заказу. Мне надо найти себя в этом «потом», ставшим моим новым, неузнаваемым «сейчас». Каждый день я чувствую страх – а вдруг я снова заболею, вдруг умру, что будет с детьми? Я не могу противостоять этой мысли, не могу отогнать ее. Только выжидать, позволять времени тянуться, минута за минутой. Утешать себя мантрой, что тело и душа обязательно исцелятся.

* * *

Доктор Эрика говорила, что надо постараться не набирать вес, который так быстро растет при приеме «Тамоксифена» и климаксе, потому что, когда прекращается овуляция, эстроген вырабатывается в жировой ткани. Ладно, не набирать вес, придумаю какую-нибудь диету, а то поесть я люблю, метод 5:2, когда страдаешь два дня в неделю, зато остальные дни наслаждаешься жизнью. Вместо того чтобы постоянно ограничивать себя – это слишком тяжело и скучно. Доктор Эрика одобряет мою идею. А еще лучше придерживаться средиземноморской диеты, сократить потребление красного мяса и плохих жиров, отказаться от мясных деликатесов, вместо этого обогатить рацион продуктами из цельного зерна и овощами, зеленью, рыбой, фруктами, ягодами и орехами. Да, можно сказать, что диета при болезни совпадает с экологичной едой. Мы должны перестроиться, я пока еще не веган. Стараюсь придерживаться вегетарианской пищи, но питаться, получая необходимые вещества, нужно всей семье. Я не всегда могу готовить себе отдельно.

«Хотите посетить четыре групповых занятия вместе с другими пациентками?» – спрашивает доктор Эрика. Там будут психолог, онколог, терапевт, диетолог и физиотерапевт. Не просто хочу, мне это необходимо. Самой мне не справиться. И с ближайшим окружением такое не разделишь. Прежде всего потому, что я пока не могу платить за возможность излить печаль и тревогу тем, чтобы выслушивать что-то подобное в ответ, как это было раньше. Я еще недостаточно окрепла. Не могу взваливать себе на плечи чужую боль, чужой страх. Не могу нести на вытянутых руках всех тех, кто вторгается в душу. Неважно, знаю я этих людей или это чужаки. Я не выдержу самоубийств, психических диагнозов, нервных срывов, как не выдержу и более мелких людских неприятностей. Сначала мне надо залечить собственные раны, расчистить место. Может, мне уже никогда не захочется расчищать место для других. Возможно, отныне я смогу поддерживать только свою семью, и большего от себя требовать не стоит. Все эти отчаявшиеся взрослые дети протягивают ко мне руки. «Помоги мне. Посмотри на меня. У тебя есть все – оглянись на тех, у кого нет ничего в этом мире».

* * *

В группе я – лишь одна из многих. Из тех, кого настигла болезнь. Тех, кто проходит более или менее хаотичный этап в жизни. Там я вижу, что мне было не так тяжело, как той, что не переносила цитостатики, или той, у которой совсем маленькие дети, или тех, кому пришлось подолгу лежать в больнице, или той, что развелась во время лечения, или той, у которой умер муж. Наше общее страдание, осознанность, «почувствуйте ступнями пол, подумайте о том, что пришлось пережить этим ногам за время химиотерапии». Ступни сухие, они горят, ногти ломаются или полностью отходят. Психотерапевт спрашивает, можем ли мы поблагодарить ноги, и тут я начинаю плакать, совершенно неожиданно. Чувствую, как же я благодарна своим ногам, измученным и усталым. Вечно больной ноге с артрозом, той, на которой была операция. Когда мне было двадцать семь, спортивный врач запретил мне нагружать ее, велел всегда носить обувь на пружинящей подошве, никогда не прыгать с жестким приземлением на прямые ноги, он даже не советовал мне ходить на большие расстояния, правда, новые исследования доказали, что разумная нагрузка при артрозе все же нужна. Я не могу бегать, зато хожу, хожу через боль, пронизывающую ногу от стопы и выше. Я горячо благодарна ногам за то, что они, несмотря ни на что, носили меня во время лечения и носят сейчас.

В группе никто не сомневается в существовании долгоиграющих побочных эффектов. Нам рассказывают о чувстве усталости и о том, с чем оно связано, о снижении когнитивных способностей, проблемах с памятью, симптомах депрессии. Там мы наконец осознаем, что получили ровно столько терапии, сколько могли выдержать наши тела. Это действенное лечение, но и опасное, мы находились на грани жизни и смерти, одна из нас поднимает руку и говорит: я старательно избегаю Интернета, но я слышала, читала, кто-то мне сказал, что нам вводили ядовитый газ, это ведь химическое оружие?.. Онколог кивает. Можно проработать это теперь, когда все позади, или обсудить, как мучительно медленно растут волосы. Мои уже год как растут, кудрявые и непослушные. Вырастут, говорю я, не успеете оглянуться, как они начнут расти. Хотя откуда мне знать? Может, и здесь все индивидуально.

Мозг работает в режиме повышенной готовности, настроен выявлять опасности. Разумеется, он подал сигнал тревоги, когда опасность действительно возникла. Но как теперь отключить эту сигнализацию?

Может ли постоянное воспаление сустава быть опасным для всего тела? Я спрашиваю доктора Эрику, она качает головой, но направляет меня к ортопеду, можно сделать рентген. У Боба Марли рак скелета начался с пальцев ног. Ведь так? Может, доктор Эрика хочет исключить новообразование в больной ноге? Декабрь, ортопед показывает, как выглядит на снимках больная нога, все указывает на артроз. При сильных болях можно рекомендовать уколы кортизона, операции помогут облегчить состояние, но прогноз неясный и есть свои риски. Еще он добавляет, что ходить можно сколько угодно, благословляет мои прогулки, но я должна прислушиваться к себе. Боль не должна становиться нестерпимой, хотя мне кажется, что движение только на пользу. Это то, во что мы все учимся верить: что движение – своего рода лекарство, это как новая религия, как спасение. Журналист Лассе Берг советует каждый день проходить шесть километров и иногда бегать. Вполне разумный совет. Это ведь не истеричные марафоны, в них я не верю. Когда стирается надкостница, страдают колени и голеностоп. В меру, все хорошо в меру. Я слушаю физиотерапевта: «Тамоксифен» высушивает межсуставную жидкость, усиливая боль в суставах, а движение способствует образованию этой самой жидкости, как бы смазывает суставы, делает их более гибкими. В этом и приговор, и спасение. Для того, чтобы справиться с болью, я должна двигаться. Каждый день. Всегда.

На последней встрече группы И. благодарит меня за книги о Май. А я испытываю бесконечную благодарность, когда она рассказывает, что сразу меня узнала, но подумала, что мне захочется анонимности, быть просто одним из членов группы. Поэтому она молчала до самого конца.

Мы расходимся, у каждой в руках список имен с электронными адресами. Возможно, когда-нибудь группа соберется снова. А может, нам нужны были именно эти встречи, понимание, что есть сестры по несчастью, каждой из которых приходится искать ориентиры в мире «после», не имеющем ничего общего с миром «до».

* * *

Наверное, пора заканчивать. Всего не напишешь. Радость от подкаста, от того, сколько он собрал откликов, вдохновляющее общение со Свеном, Андерсом и Юнасом, которые так бережно относятся к материалу, варят кофе, заказывают обед, Свен тоже серьезно болен, он знает, как это, а с теми, кто знает, отдыхаешь душой. Не приходится защищаться, не надо ничего объяснять. Моя совместная работа на ближайшие годы как раз с людьми, которые все прекрасно понимают, и дело не в том, что мы постоянно обсуждаем болезнь, вовсе нет. Но мы чувствуем друг друга, ловим знаки, знаем, что болезнь делает с нами и с нашими близкими, какой страх и какие защитные механизмы она запускает в людях.

Как же мне спокойно с Осой, когда я вижу ее неуемную энергию и драйв и в то же время открытость, восприимчивость к тому, что мы вместе переживаем здесь и сейчас. Мы говорим о том, каково это – быть отверженными, о табуированности онкологических диагнозов, о том, что тебя избегают как чумного, о презрительном отношении к слабости и болезни. Надо ли обсуждать болезнь? Меня всегда тянуло к темам, о которых не принято говорить. Я считаю, что для искусства нет ничего стыдного, искусство должно затрагивать самые сложные струны как внутри нас, так и внутри других. Оса делает свой фотопроект, автопортрет с обнаженной грудью, грудь только одна. Придать форму и выражение такому опыту – сильный поступок. Если говорить открыто о своей болезни рискованно, разве мы не должны идти на этот риск? Если я сама чувствую презрение к своей слабости, значит, здесь и надо копать. А все эти мысли о том, что надо щадить чувства других и не рассказывать о болезни… Но другие-то меня не щадят. Сваливают на меня свои страхи, разводы, перипетии на личном фронте, финансовые проблемы, карьерные трудности. Родительский протест, детские кризисы.

Матс публикует свой роман «Море» и вместе с Марией, руководительницей нашего хора, ставит спектакль в театре «Рефлекс» в Черрторпе; в романе отец Сэнди Денни, Нейл, переживает потерю за потерей, в том числе главную травму, худшее, что может произойти, – смерть своего ребенка. Мария играет на фортепиано, поет песни Сэнди Денни, Матс читает фрагменты из романа, текст переплетается с музыкой, получается здорово. Оса помогает с постановкой, они репетируют, Матс работает, мы движемся вперед, жизнь возвращается, но мы по-прежнему осторожно перемещаемся внутри пространства болезни и смерти, хотя так хочется, чтобы все было стабильно и хорошо.

Интервью в честь выпуска подкаста. Бездумно с моей стороны – но я списываю это на свою тонкокожесть и на усталость, размывающую границы. Приятное интервью на потрясающей выставке художницы Петры Хультман в художественной галерее на бывшем лакокрасочном заводе, бабушкины скатерти, связанные крючком, дедушкин шкафчик для ключей. В семье никогда не сидели без дела, руки всегда были заняты, это наследственное. Как хорошо, что мы с журналисткой встретились именно там, среди декораций к фильмам пятидесятых для домохозяек. Реквизит занимает огромную стену: пылесос, особо эффективные тряпки, фрагменты пленки, где женщины бесконечно готовят, готовят и улыбаются. Мы с журналисткой оставляем кинофрагменты и отправляемся в ресторан, заказываем кофе. «Вы работаете над новой книгой?» – спрашивает она. Секунду я колеблюсь, думаю – ведь это небольшая газета, я уже писала о своей болезни в журнале «Мы», поэтому отвечаю: «У меня умер отец, а я сама серьезно болела, поэтому нет, нового романа пока не будет». Обтекаемо отвечаю на вопросы о том, как чувствую себя теперь, я ведь «здорова». Говорю, что прошла лечение, организм откликнулся, еще рассказываю, что пропустила маммографию в 2015 году, потому что с головой ушла в работу. Журналистку на маммографию еще не вызывали, она слишком молода. «Когда позовут, обязательно сходите, – советую я ей, – не пропускайте маммографию».

Февральские каникулы, мы у мамы в Сундсвалле, журналистка присылает текст интервью. Она пишет о моей болезни – небольшой фрагмент в довольно объемной статье, где речь идет о домохозяйках, о Май и Сири, маме Свена Теглунда, о нашем подкасте «Домохозяйка». Я спрашиваю маму, как она считает, можно ли опубликовать этот отрывок о болезни. Двойственные чувства – мне не стыдно, к тому же это объясняет, почему я не пишу. Почему в ближайшее время новых романов не будет.

Кажется, от мамы мы едем дальше, в Молиден? Да, потому что той снежной зимой обрушился балкон на втором этаже. А еще в самые морозные дни вдруг отключился свет. Компания не пересылала счета на адрес моей сестры, а поскольку мы их не получали и не оплачивали, нам отключили электричество. Посреди зимы. Если бы Найма не заметила, что в папиной спальне погасла лампа, трубы наверняка бы замерзли и лопнули, заполнив дом водой. Грета связалась с компанией, Найма – с дядей Эриком. Нам помогли, и этот вопрос решили, но тут рухнул балкон. Прямо в сугроб – перила не выдержали снежных пластов. Мы приехали в самый мороз, я даю интервью в городе, рассказываю о подкасте, полчаса жду, пока кто-нибудь пустит меня в радиостудию в Эрншёльдсвике, на улице минус восемнадцать, телефон разрядился и выключился, а может, тогда было еще холоднее, я уже готова сдаться… Грета со своими детьми тоже в Молидене, они с Иваном катаются на лыжах. Такое приятное зрелище, их лыжные прогулки на фоне белейшего снега. Наверное, Молиден красивее всего зимой. Изморозь на березах, звездное небо. Мы начинаем постепенно делить вещи, по-прежнему сомневаемся, колеблемся, правильно ли будет продать дом. Так здорово приезжать сюда, когда снег хрустит под ногами, любоваться речкой, лунной дорожкой, слушать робкий звон церковного колокола, каждый целый час и еще в половину. На февральские каникулы мы всегда приезжали навестить папу, он доставал финские сани, расчищал трактором дорожки, девочки устраивали пещеры в сугробах. А дня через три он начинал нервничать. Мне кажется, ему хотелось продолжать выпивать, как он привык. Он ждал, когда мы уедем, но три дня папа держался молодцом, я мыла посуду и готовила, мы ездили в магазин. Иногда папа пек вафли, и кофе всегда варил он, а еще он заранее закупал еду на завтрак, спрашивал, хотят ли девочки «йогарт» – он говорил именно так, через «а». Мы с Гретой обычно очищали холодильник от всего, что там залежалось. И вот наша последняя зимняя неделя в Молидене. Теперь мне страшновато гулять вокруг Холма в темноте. Они так быстро несутся, эти легковушки и грузовики с тяжелыми прицепами, а обочина такая узкая. Даже если на тебе светоотражающий жилет, удовольствие уже не то, что прежде. Теперь, бывая здесь чаще, я понимаю – вот так папа жил последние четырнадцать лет, ездил в Шелавед, в город, в большой гипермаркет в соседнем городке – тот самый, где я умирала от страха смерти, повиснув на тележке. Моя бабушка, мамина мама… город полон воспоминаний о ней, когда я только завершила лечение и приехала в Эрншёльдсвик по работе, ждала обратного поезда в Стокгольм и дошла до дома, где жили мамины родители, когда я была маленькая, где выросла моя мама. Никого уже не осталось, ни папы, ни бабушек, ни дедушек. А как буду умирать я? Не знаю когда, но, стоя в одиночестве у старого многоквартирного дома, я думаю, что, наверное, уже не вернусь в это место, а если и вернусь, то как чужая, с коротким визитом.

Долгая дорога домой, в Ханинге, часть пути в полной темноте. Я предпочла бы ехать при дневном свете, все эти снежные заносы на дорогах, дальний свет в глаза, но путь неблизкий, и за световой день не успеть. Мы приезжаем домой поздно, я открываю почту. Какая-то журналистка из вечерней газеты интересуется, можно ли задать мне пару вопросов. Она пишет статью о раке груди, который пережила сама, и ей попалось интервью со мной. Я отвечаю не сразу, просто нет сил, есть и другие письма, ждущие ответа. Уставшие, мы разбираем вещи, и уже почти ночью я отвечаю, что мне очень жаль, но я вынуждена отказаться от участия в интервью.

На следующее утро Матс общается с коллегой, та интересуется: мы уже видели первые полосы «Экспрессен» и «Афтонбладет»? «Там про Кристинину болезнь, – говорит она, – вы не знали?»

Ох, как же я расстроилась и рассердилась! Главные страницы крупнейших ежевечерних газет, фотография крупным планом, заголовки. Какая грязь, все это совершенно неправильно. Мне ужасно стыдно, потому что самое поразительное в тяжелой болезни то, что ты ощущаешь зависть. Люди завидуют – «ага, значит она хочет еще внимания, недостаточно ей славы с этой чертовой домохозяйкой, с подкастом, теперь еще и рак, наверняка она позвонила в редакцию, чтобы рассказать о себе». Я этого не делала, честно. Могу поклясться, что, если бы мне предложили выбрать между приобретением опыта онкологического заболевания или его отсутствием, я, нисколько не сомневаясь, выбрала бы второе.

Да, это тоже опыт. Опыт дает знание. Просвещает. Но поверьте мне, нет ничего привлекательного в том, чтобы попасть на первые полосы со своим проклятым раком.

Болезнь и папа. Так я назвала документ. И начала писать. Долгие месяцы не трогала написанное, когда не могла писать дальше. Работала над другими проектами, падала и поднималась вновь, залечивала раны, пыталась вернуть доверие к собственному телу.

Мы все равно будем продавать дом к лету. Наводить порядок, показывать покупателям. Фотографировать, размещать объявления.

Чего был попросила, если бы можно было повернуть время вспять? Всего несколько дней в доме. Без грубой работы. Просто побыть там в тишине и покое, походить по комнатам. Спуститься к речке. Испечь хлеб в пекаренке. А потом созвать родных на праздник и вместе проститься с Молиденом. Большой кухонный стол, диванчик, стулья, бабушкина, дедушкина и папина посуда.

Невольно думаю об усадьбе Сельмы Лагерлёф Морбакка[54]. Я вот не выкупаю дом детства, а, наоборот, продаю. Мы добровольно избавляемся от отеческого дома.

Так много поставлено на карту, и это очень гадкое чувство. Если мы продадим дом, то он уже никогда не будет нашим.

* * *

В самом начале лета 2018 год а Молиден выглядит как конфетка. Долгая дорога туда, потом обратно, домой. Два раза мы устраиваем генеральную уборку – сначала перед тем, как фотографировать, потом перед встречей с потенциальными покупателями. Каждый раз по три-четыре дня наводим лоск. Внутри, на улице. Сирень, ландыши. Чудесное имение, чудесное место. Обычный старый дом, но в нем есть все необходимое. Самое очарование – в несовершенстве. В следах жизни. «Но сколько же насекомых здесь, вдали от моря», – говорит мама. Да, комары и слепни летом, но также бабочки и пчелы, Ингер ведь держит пасеку. Конечно, маме не очень приятно убираться в родительском доме бывшего мужа, в доме, который теперь принадлежит ее дочерям. Находился бы он хотя бы в паре сотен километров от Стокгольма! Но целых шесть сотен – это уже слишком. Это очень, очень далеко.

Матс устраняет засоры в ванных комнатах. Интересно, когда это делали в последний раз… Папа, наверное, не делал ни разу. Бабушка к концу жизни уже тоже не могла. Значит, пятнадцать лет назад или больше? Мы с мамой моем все окна, в том числе между рамами. Сколько дохлых мух! Паутина, какие-то коконы в щелях. Я протираю жалюзи… Мы гладим скатерти и занавески. Оттираем грязь с деревянных панелей, моем полы. Я снова ощущаю запах бабушкиного дома. Думаю, папе бы тоже понравилось, как мы отмываем стеклянные статуэтки, подарки от клиентов на юбилеи, как вытираем пыль с литографий и гравюр, снимаем, чтобы выстирать и погладить, пропахшие дымом шторы с графическим узором в комнате, которая была его спальней. Вновь вешаем их на старые карнизы. Теперь там стоит телевизор. Да, это опять кабинет, как было при дедушке, только с маминым и папиным засиженным диваном из виллы, где я прожила с четырех до десяти лет. Из той самой виллы, которую они ремонтировали по вечерам и выходным, где они постоянно ругались, пока наконец не развелись и не продали дом. То единственное Рождество, что мы праздновали дома, а не у папиных родителей и не у маминой мамы в Эрншёльдсвике. Наверное, мама тогда только выписалась из больницы. Зазвонил телефон, я ответила, сколько мне было, восемь? На том конце провода – бабушкин брат. Он спросил, как дела у мамы с папой. Я ответила, что они, как всегда, ссорятся. Папа услышал и выхватил у меня трубку – или это была мама? Потом папа мне устроил: «Не смей больше такое говорить!» – но я ведь знала, что это правда. Наверное, я сказала это бабушкиному брату из мести родителям за то, что даже в сочельник они не могут удержаться от ссоры. Папа потом забудет, как много они ругались. Когда на семейной терапии мама с папой рассказали обо всех своих конфликтах, неделя за неделей, психолог спросила: «А вы помните, что у вас двое маленьких детей?» Мне по-прежнему снится, как я возвращаюсь в дом, где прошло мое детство. Часто меня там застают новые хозяева. Они спрашивают, что я здесь делаю, это ведь их дом, но, если мне так уж хочется, я могу зайти посмотреть.

* * *

Мама всегда хорошо ладила со своей свекровью. Сама она считает, это все потому, что в первый раз, когда она приехала в Молиден, бабушка испекла вкуснейший торт со свежей малиной и сливками. Мама похвалила торт и взяла еще кусочек – хотя на самом деле ей самой на кухне не было равных. Мы с Наймой пьем кофе, она рассказывает, что Карин, моя бабушка, ужасно расстроилась, когда мама с папой развелись. Найма и Карин пекли тонкие лепешки в пекаренке, и бабушка сказала: «Неужели они не попытаются сохранить семью?» Найма утешала бабушку, говорила, что они наверняка старались как могли, но если не получается жить вместе, то лучше все-таки разойтись.

А еще Найма вспомнила, что, когда мои родители только обручились, кто-то сказал о маме: «Надо же, какая у Свена хорошенькая девушка». А бабушка огрызнулась в ответ: «Что тут такого странного? Как будто Свен не может познакомиться с хорошенькой девушкой!»

* * *

Я совсем забыла написать, как еще через пару лет после химиотерапии, а может, и больше, как только мне становилось жарко, все тело начинало нестерпимо зудеть. Меня это беспокоило – двигаться полезно, но чуть вспотеешь, сразу все чешется и гудит. Я знаю, что некоторые мучаются невыносимыми невралгическими болями. На первом этапе «новой» жизни я еще не знаю, какие симптомы останутся со мной навсегда, а какие проблемы постепенно сойдут на нет.

Наверное, все это можно выразить в одной фразе: кризис не дает точных предсказаний. Кризис – это неопределенность. Кризис после тяжелой болезни заключается в том, что ты не знаешь, чем все закончится. Кризис делит всю жизнь на два списка. В одном – потеря, боль, физические и психические страдания, но в другом – огромная благодарность за то, что у меня пока есть, и за то, что я все еще могу. Но есть и утрата доверия к своему телу. К самой способности жить и выживать.

Разумеется, иногда я думаю, почему не я должна быть тем человеком, которому не повезло заболеть относительно молодым? Почему именная должна прожить долгую и предсказуемую жизнь до самой старости? Сколько несчастий происходит с людьми. Кризисы, катастрофы, смертельные болезни. «Вам просто не повезло», как говорят врачи.

* * *

В начале июня у нас очередь из желающих посмотреть дом. Риелтор присылает сообщение, он встречает их на машине, показывает дорогу. «Рекорд сезона», – говорит он. Это место с богатыми возможностями. О – я хочу здесь остаться, разводить овец. «Почему бы и нет», – отвечает Матс. Как овцы влияют на изменение климата? Уравновешивает ли поддержание биологического разнообразия видов вредные выбросы в окружающую среду? Если держишь овец для того, чтобы сохранить местность в окружении елового леса частично открытой? Можно выращивать овощи и картофель. Разводить кур. Наши дочери точно не захотят переезжать в Эрншёльд-свик и оканчивать там школу. К тому же я понимаю, что мы не можем вот так взять и стать фермерами. Хотя почти всему можно научиться! К труду я привыкла. Меня вполне можно назвать рабочей лошадкой.

В мастерской/бывшем коровнике можно устроить оранжерею с окнами на речку, там уже есть прекрасные окна в голландском стиле, выходящие на юг. Овцы спокойно паслись бы на поле. А жить они будут, разумеется, в коровнике. Ведь можно же разводить овец только ради шерсти? Ингер могла бы научить меня обращаться с пчелами. Она все равно держит часть ульев у нас.

«Вы показываете дом, потому что собираетесь его продавать». Да. Точно. Овцеводом мне не быть.

Я знаю, что моя сестра тоже взвешивает разные варианты. Не переехать ли сюда? Если Андреас, отец ее детей, тоже согласится перебраться поближе и найдет работу психологом здесь, на севере. Надо додумать эту мысль до конца, всерьез. Не так уж далеко от Умео. Но и не близко. Километров сто?

Мне бы очень хотелось, чтобы кто-нибудь поселился в доме на постоянной основе. «Здесь должна жить семья», – говорил папа. В деревне и так много одиноких людей. Каждый занимает огромный дом. Деревне нужны дети, а не только лыжники, которые приезжают на пару дней в феврале.

* * *

Со мной что-то происходит. Когда я стою на Центральном вокзале Стокгольма, жду поезда, чтобы отправиться читать лекции в других городах, работать, меня внезапно сковывает страх. Вдруг я выйду на сцену и не смогу подобрать нужные слова? Вдруг я разучилась мыслить быстро и ассоциативно? Но я действительно хочу работать дальше и принимать предложения.

Хотя больше всего я хочу снова начать писать.

В начале июня мы с Линдой едем в Данию, на литературный фестиваль в Орхусе, на встречу с датским издательством «Модтрюкк», которое так много делает для продвижения моей трилогии. Я увижусь с переводчицей, Анн-Мари Бьерг, мы немного переписывались. Я знаю, как тщательно и бережно она работала, с ритмом, звуком, смыслами. В Орхусе все проходит прекрасно, я отдыхаю под защитой Линды, которая все устраивает и договаривается, и знакомлюсь с женщинами из «Модтрюкк». Они продумали все до мелочей: гостиничные номера и обеды, перерывы в программе, чтобы мы успели сходить в художественный музей. В музее женской истории угощают кофе и свежевыпеченным хлебом с джемом, а мы с датской писательницей Мерете Прюдс беседуем о бабушках. Осенью я одна поеду на книжную ярмарку в Копенгаген. Возможно, сил уже не так много, как прежде, но я справляюсь, у меня получается.

* * *

Надо организовать переезд из Молидена, но без конфликтов не обходится. Процесс продажи сам по себе драматичен, Йенс очень хочет купить дом, он предлагает цену несколько ниже, зато готов позволить нам оставить все как есть. Еще не все вывезено и очищено, еще много работы. Я готова возместить сестре разницу, но тут другие клиенты повышают цену. Теперь у меня нет аргументов, почему надо продать дом именно Йенсу. Он разочарован и зол, в отчаянии посылает мне гневные эсэмэски. Сестра не понимает, почему я так настаиваю на том, чтобы покупателем стал Йенс. У пары, предлагающей хорошие деньги, здесь живут родственники, у них есть все возможности заботиться о доме, конечно, они все переделают. Тогда я не хочу его больше видеть, перестроенный дом, измененный до неузнаваемости, с новой планировкой. Я знаю, что так оно обычно и происходит, когда покидаешь какое-то место, Найма поговаривает о том, что и ей пора уезжать – грядут новые времена, смена поколений. Если бы папа не переехал в родительский дом, мы бы потеряли Молиден уже в 2003 году.

* * *

Мидсоммар у нас в Ханинге: Грета, Адам, Диса, Иван и сын Адама Исак, мама, свекровь и наша семья. Получилось довольно шумно и сумбурно. Младшие дети играли, потом решили посмотреть мультфильмы, мама со свекровью сидели с ними на диване, свекровь прикрикнула, чтобы они сделали потише. «Убавьте звук», – повторила она. Мама начала задавать ей вопросы, интересоваться здоровьем, свекровь принялась подробно рассказывать. Дул холодный ветер, сидеть на улице было не очень приятно, на полдник мы пили кофе с клубничным тортом, а на ужин ели селедку и лосось с молодой картошкой. Вечером Матс отвез свою маму домой в Бромму, и она настояла, чтобы он поднялся с ней в квартиру. Начала расспрашивать, что он пишет, но для Матса творчество – процесс личный. Он не ответил, и его мама принялась жаловаться: как она расстроена, что Матса не включили в антологию, где ему самое место. Он возразил, что ему все равно, в этой сфере все вот так. Я уже неоднократно говорила об этом со свекровью, объясняла ей, что мы привыкли. Мы все знаем, просто надо найти способ защититься, чтобы творчество оставалось независимым, чтобы можно было писать то, что считаешь нужным, невзирая на тренды, строгих судей, манифесты и литературные волны. Матс сказал ей, чтобы она вела себя как взрослый человек, перестала причитать и послушала его. Она не поняла. Начала расспрашивать, как у него дела вообще. «Матс, как ты на самом деле себя чувствуешь?» «Ну, знаешь, нас довольно-таки вымотало то, что произошло, но мы справились, прошли этот сложный период, и теперь у нас с Кристиной и детьми все хорошо». И тут она как заорет: «Ты что, не понимаешь своего унижения???» Она выкрикивала это снова и снова: «Ты унижен! Ты унижен!» «Хватит, – крикнул он в ответ. – Перестань!»

Пару дней спустя на мое имя пришла открытка с цветами и благодарностью – «спасибо за приятный праздничный вечер!» И письмо Матсу. «Ты должна это прочитать, – говорит он, – о чем она вообще?» Письмо содержит скрытые призывы бросить меня и девочек, потому что мы, по ее мнению, высасываем из него все соки. А еще она советует ему немедленно обратиться за помощью. В последующие дни Матс продолжает получать все более немыслимые письма и просит меня их прочесть. Что она творит? Матс не может думать ни о чем другом, пытается как-то истолковать ее поведение, ее намерения, намеки. Ничего нового, это не деменция, так было всегда, но после смерти мужа усилилось, вышло из-под контроля. Как относиться к тому, что она пытается убедить окружающих в том, что Матс убивает себя, лишает жизни? Письма очень странные, но не психотические, а скорее загадочные: сплошные намеки, перечеркнутые фразы, исправления. «Напиши об этом, – говорит Матс. – Иначе останется недоумение. Я не хочу об этом писать, – добавляет он, – но ты ведь свидетель, напиши ты».

Я пишу и все зачеркиваю. Потом снова пишу, перефразирую. Вырезаю, создаю отдельный документ. Удаляю.

После ссоры и письма Матс окончательно разорвал отношения с мамой. Я сразу сказала, что приму любое его решение. Это его семья, ему и решать, будет он общаться с матерью или нет. Ему продолжали приходить письма, но искренних извинений он так и не дождался. В жизни иногда настает миг, когда пора признать – я так больше не могу. Все, достаточно. Это моя жизнь, мои земные дни.

Разумеется, свекровь в отчаянии и пытается восстановить отношения с Матсом. Я ее понимаю. Но понимаю и желание Матса поставить точку. Продолжить общаться – значит принять оскорбления. Порой приходится выбирать самозащиту. Я тоже ужасно зла на нее. За полгода мы с Матсом оба потеряли отцов, к тому же я прошла изнурительное лечение от рака. Мы занимались похоронами и наследством, убирали за умершими. Матс раздавлен, обессилен, и то же самое происходит, когда он пытается что-то объяснить. В его окружении у всех более или менее токсичные мамы, можно и потерпеть. Но как быть с мамой, которая норовит обидеть и все разрушить, чтобы вернуть себе власть над взрослым ребенком? И которая, похоже, несмотря ни на что, считает ребенка своей собственностью, а вмешательство в его жизнь – своим правом. Она пишет: «Я единственная, кто тебя понимает! Я твоя единственная поддержка!»

Будучи родителем, ты должен сам строить свою жизнь. Воплощать собственные мечты. Мы не обязаны любить своих родителей.

В молодости Матс не раз пытался порвать отношения с мамой. Он просто не может постоянно сопротивляться маминым вторжениям в его жизнь. Когда он еще жил с родителями, она читала его дневники и каждый день рылась в его вещах. В детстве его пичкали какой-то гомеопатией, чтобы защитить от болезней. При этом свекровь оживлялась всякий раз, когда находила у него какие-нибудь симптомы. Аллергии. Не пускала его в школу. У нее невероятная потребность в контроле, поэтому сестра Матса очень рано начала жить самостоятельно. Матс пытался найти способ освободиться, не утратив контакта с отцом. За каждый конфликт мама наказывала Матса угрозой умереть. Папа звонил Матсу и отчитывал его за то, что тот опять «расстроил маму». Она всегда была «при смерти». Постоянно этим угрожала. Все эти надуманные инфаркты, инсульты и завороты кишок. Бесконечные визиты к врачам, откуда она возвращалась без диагноза, потому что доктора ничего не находили. Сколько раз она спотыкалась, падала, ударялась, что-нибудь вывихивала или ломала. Она боится болезней, нападений, метро, пригородов, сидячего образа жизни, облучения, стресса, недостатка антиоксидантов и омега-3. Ее старший брат трагически погиб – утонул на судне «Ханса», когда ему было двадцать пять, а ей двенадцать. Ее отец бывал агрессивным, когда выпивал. Сама она многое в своей жизни объясняла этой детской травмой. Но моя бабушка потеряла обоих родителей, когда ей не исполнилось и двенадцати, а еще пережила двенадцать братьев и сестер.

С моей стороны глупо все это писать. Пытаться сравнивать страдания. Детские травмы. Просто я хочу сказать, что, пока мы с Матсом и детьми переживаем самый сложный кризис в жизни нашей семьи, бабушка этих детей поступает с нами вот так. Неужели ей все равно, что чувствуют девочки и через что им приходится пройти?

Люди бывают такими мелкими. Все мы бываем мелкими. И мелочными. Словно сидим в песочнице. Но у меня нет лишних сил на то, чтобы проявлять понимание и эмпатию. По крайней мере, сейчас, когда сама я двигаюсь на ощупь и рискую провалиться обратно в черную дыру.

* * *

Ничего не меняется. Люди переживают кризис, завидуют, негодуют. Есть те, кто очень сочувствует Матсу в эти годы. Как ему, должно быть, тяжело находиться в моей тени, когда я забираю весь кислород со своей трилогией о Май. Он смеется и говорит: «Женщины жалеют меня, а мужчины презирают за то, что у меня успешная жена». А если бы было наоборот, разве кто-нибудь бы заметил? Мужчина совершает «прорыв», зарабатывает деньги, а рядом с ним жена, которая тоже пишет и издает книги, но продаются они хуже? Мы живем вместе и пытаемся сделать так, чтобы у каждого была возможность писать то, что хочется. И это нам удается.

Мы начинали отношения на равных. Каждый из нас писал тогда свою вторую книгу. Матс учился на литератора, а я преодолела экватор на факультете психологии. Мы давали друг другу читать свои рукописи. Говорили о литературном творчестве и книгах. За эти годы наши литературные «карьеры» претерпевали взлеты и падения. Мы часто отвлекались, обращались к другим сторонам жизни, когда литературная сфера начинала казаться слишком деструктивной ареной. Снова открывали для себя радость творчества. Возможно, у нас получается жить вместе как раз потому, что мы не соревнуемся друг с другом. Потому что успех одного означает возможность писать для другого. Я прекрасно осознаю, что от мужчины требуется особая личностная зрелость, чтобы пережить то, что у второй половины дела идут лучше. Черт бы побрал этот успех, престиж, статус. Что он творит с людьми. Когда я сталкиваюсь с подобным, мне хочется лишь одного – возвести стену и остаться одной в саду. Ухаживать за растениями, наблюдать за зверями и птицами, готовить еду из овощей с собственной грядки. Это не показательный сад, чтобы блеснуть перед другими, а просто сад, обнимающий со всех сторон, заключающий тебя в объятия. Дарующий радость и силы. А главное – покой.

* * *

Мы должны быть в Молидене 31 июля, в этот день новые хозяева вступают в права. Мы и до этого ездили туда не раз. Я с трудом все это выдерживаю. Мы обсуждаем маму Матса. Как она может так с нами поступать? Матс очень зол. И я зла. «Давай закончим с Молиденом?» Мы трудимся не покладая рук и в доме, и на участке вместе с Гретой, Адамом и детьми. Сухо, душно, над всей страной повисла невыносимая жара. Оставляем на время коробки, купаемся в реке, в бурной воде. Она так редко прогревается, но в этом году это нечто волшебное, можно плавать, долго плескаться.

Я фотографирую все – а иначе вдруг забуду ковер в бывшей бабушкиной спальне? Или обои в большой гостиной? Вид из комнаты Гуннара на поле, мастерскую и сарай? Осталось упаковать то, что мы хотим сохранить, перевезти в Стокгольм. Невозможно взять все. Мы с сестрой обсуждаем и взвешиваем каждую дорогую сердцу вещь. «Если ты возьмешь угловой шкафчик, можно мне забрать кухонный диван? Давай ты возьмешь сервиз, а я синие десертные пиалы?» Мы собираем отдельную коробку для мамы. Там все, что она любит: стеклянные статуэтки, подсвечники, керамические блюда. Какие выбрать картины, какие скатерти, какую посуду? Какую мебель? В моей «кучке» очень много от бабушки и мало от папы. Хотя я забираю почти всю его библиотеку. Книги о технике и механике. Сохранившиеся учебные материалы. Поваренные книги, семена. Я увековечиваю на снимке его стеллаж с художественной литературой. Все я взять не могу: многое дублирует то, что уже есть у меня дома. Кувшин из Хёганеса, медные фигурки от бабушки. Папин парадный сервиз с золотой каемкой – тот, что мы подарили ему на день рождения, когда были совсем юные. После развода белые кофейные чашечки и блюдца с тонкой позолоченной каймой достались ему, а когда мы стали постарше, то докупили тарелки в том же стиле. Фотографии. И подсвечники, которые он выковал сам на кузнечных курсах.

* * *

Последний вечер выдался чудесным. Мы навестили могилу, и по дороге я собрала букет крошечных хрупких колокольчиков. Белая деревянная церквушка с бледно-розовыми наличниками, могилы над рекой, на песчаном берегу, круто спускающемся к коричневатой воде. Расчищенные граблями дорожки, ведущие к гранитным надгробиям: дядя Адольф, бабушка Карин, дедушка Гуннар, рядом бабушкины сестра и брат, Сигрид и Улле, тетя Кристина. Вон там могила бабушкиного деда-кузнеца, а тут лежит ее папа Франц с севера Вермланда. Но я присаживаюсь у свежей могилы папы Свена и ставлю колокольчики в вазу. Чтобы разглядеть выгравированный на плите ландыш, приходится присаживаться. Мы с Гретой выбрали ландыш, потому что фиалка – цветок Онгерманланда – уже красовалась на могиле бабушки с дедушкой.

На следующий день мы упаковываем последние вещи, которые отправим в Стокгольм грузовиком. Не знаю, поместится ли все. И вот мы уезжаем. Голова идет кругом. Мы правда продали папин дом детства. Имение с небольшой березовой аллеей, спускающейся с холма, с живой изгородью из сирени, с непривычным для огорода дубом и лиственницей, с кустами шиповника и смородины. С пионами и лилиями, жимолостью и девичьим виноградом, с растущими в ряд пышно цветущими дицентрами вдоль восточной границы участка. Яблони, которые папа посадил, выйдя на пенсию и вернувшись в Молиден, не прижились, хотя у бабушки с дедушкой яблони когда-то росли. Мы решили, что это из-за полевок. У нас в Ханинге они тоже есть, а звуковые отпугиватели, похоже, не всегда работают. А вот клубника папе удалась, как и томаты, сладкий перец и перчики чили, которые он выращивал в теплице. А также все летние цветы в горшках, вазонах, молочных бидонах и длинных деревянных ящиках. Поля вокруг дома и бывшего коровника, дровяного сарая и пекаренки – в прежние времена там выращивали зерно, картофель, морковь, цветную капусту и лук. Их только что скосили, и фермер из Бакке попросил разрешения забрать сено на корм скоту. Этим засушливым летом многим животным грозил забой из-за недостатка еды.

Над кладбищем смеркается. Синеют горы. В середине июля и сюда приходит ночная тьма. Надо же, я оказалась тем человеком, кто допустил утрату этого места. Молидена больше нет. Он потерян для нашей семьи, для всего рода, для предков и потомков. Я покидаю его.

Только что, стоя в гостиной, я снимала со стены портрет бабушкиных родителей, Анны и Франца, проводила ладонью по желтоватому от никотина стеклу на рисунке, изображающем хутор в Главе. Я срисовала его с фотографии к большой встрече родственников в 1987 году, когда мы, многочисленные потомки Франца, съехались на маленький хутор на севере Вермланда, где он родился. Тщательно прорисованное крыльцо, листики на кустах и деревьях – получилось больше похоже на лачугу, чем на жилой дом. Где теперь поселится эта картина? Помню лето 2014-го, когда мы с папой бродили тут среди могил. Стояли погожие летние дни, папа был в хорошей форме, рассказывал о местных жителях, о нашей родне и о том, как выглядела деревня в его детстве. О том, как он спас товарища, когда тот чуть не утонул в реке у моста, где течение особенно сильное. Теперь его уже ни о чем не расспросить, я больше не услышу эту историю. Как звали мальчишку, которого папа спас? Традиционные полдники в Рэттаргордене. Если погода позволяла, мы всегда сидели на улице. Ежегодные летние фотографии, которые делал Матс. В то последнее лето 2015 года папа с трудом ходил. Мы отправились в Чёпманхольмен, посмотрели выставку в новом парке, папа все время был с нами, но постоянно присаживался отдохнуть. Тем летом он ездил в Рэттаргорден на машине. «Идите вперед, я подъеду», – говорил он. Осенью ему должны были оперировать сустав, все должно было наладиться. После операции он собирался снова начать ходить пешком, каждый день до моста и обратно, а если будет тяжело дышать, то опираясь на палки.

Я поднимаюсь, не спуская глаз с надгробия. Ноги совсем затекли. Я вижу, как поднимается туман. Над могилами, над рекой, над долиной. От земли, в которой лежат дорогие мне люди. Они машут мне на прощание.

* * *

В тот год, когда Матс порвал со своей мамой, она продолжала общаться с его старшей сестрой. Я сказала Матсу, что ему все-таки стоит поговорить с мамой, несмотря на все ее безумства, потому что она не ведает, что творит, просто не понимает, никогда не понимала, а теперь ей уже много лет. Летом 2019 года она решила переехать в общежитие для одиноких женщин, поменяла свою огромную трехкомнатную квартиру с видом на море на однушку на первом этаже с кроватью за ширмой и окнами на гранитную стену. Матс помог с переездом, но общаться отказался наотрез. Он все еще сердился. Ждал, что она попросит прощения. Сказал мне, что, если сейчас не обозначит границы, она снова вторгнется в его пространство и продолжит оскорблять и его, и нас. У нее, вообще-то, есть еще и дочь, добавил он. Пусть бережет, холит и лелеет отношения с ней. «И заметь, весь этот спектакль устроил не я».

* * *

На Рождество 2019 года свекровь упала и сломала шейку бедра. Матс возобновил общение с ней, покупал продукты, несколько раз в день к ней приходила женщина – социальный работник.

В начале апреля Матс долго разговаривал с мамой по телефону, но никаких вразумительных объяснений не добился. Она сказала, что не стоило посылать то письмо после Мидсоммара, но при этом по-прежнему верила в то, что написала, была убеждена, что жизнь Матса не удалась, особенно семейная. Он снова вышел из себя, просил выслушать его и перестать над ним издеваться. Если бы только она могла осознать, что сама разрушает его жизнь. Своими подозрениями, своими безграничными потребностями, своими проекциями… Правда, если бы она все это поняла, то как жила бы дальше? С таким стыдом? Нет ничего нового в том, что происходит со свекровью после смерти отца Матса. Нет нового для нас как для семьи, но ситуация все время ухудшается, совершенно выходит из-под контроля. Хотя в 2014 году, прочитав «Жизнь любой ценой», свекровь впервые мне написала. Ей очень понравилась книга. О, как я тогда надеялась, что дверь приоткроется и мы сможем встретиться. Но сразу же после этого она написала Матсу, что история его рода важна не менее. Он должен ее написать, должен рассказать о прошлом ее семьи, не мог бы он подумать над этим, чтобы написать книгу? «Ведь не только Кристине есть чем похвастать, тебе тоже есть что сказать, Матс, милый!»

* * *

А потом пришел COVID-19. В марте 2020-го свекровь увезли на скорой с неопределенными симптомами, но в больнице оставлять не стали. Перелом еще не сросся, поэтому соцработник продолжал регулярно к ней приходить. Перед Пасхой боль в шее усилилась, ее снова отвезли на скорой в больницу Святого Йорана с подозрением на коронавирус, но ночью она упала с кровати. Матсу просто сообщили, что она упала, у нее кровоизлияние в мозг, никакого лечения она не получает, только уход. Из больницы позвонили, когда мы гуляли по заповеднику Тюреста в Страстную пятницу. Машина была припаркована далеко. Нам сказали, что свекровь может умереть в любую минуту, эпидемия ковида в самом разгаре. Мы несемся через лес, запыхавшись, подбегаем к парковке. Матс давит на газ, мы летим к больнице, с собой у нас только обычные маски из магазина низких цен. В больнице – никаких тестов, его сразу ведут к маме, она лежит без сознания и с трудом дышит. Он сидит с ней в палате долгие часы, дни, ночи. Нет, не плачет, но от мамы не отходит, разговаривает с ней, включает ее любимую музыку. В конце концов, уступив его просьбам, у нее берут тест на коронавирус. Он действительно положительный, она больна. На протяжении пяти суток она медленно задыхается, захлебывается в заполняющей легкие жидкости. И умирает накануне своего восьмидесятивосьмилетия.

* * *

Потом все уже не имеет смысла. Ее больше нет, мы убираем в ее квартире – Матс, Луиза и я. Обнаруживаем фотографии наших девочек в мешке в подвале. Наше свадебное фото куда-то пропало, самого красивого Эльсиного рисунка тоже нигде нет. В доме ничто не напоминает обо мне или девочках, зато много портретов ее внука, сына дочери. Так оно, собственно, и было, еще когда девочки были маленькие. Как неохотно она брала снимки девочек, когда мы приходили в гости в ту трехкомнатную квартиру. Она что-то вырезала, делала какие-то странные коллажи, зато фотографии их двоюродного брата висели в рамочках по всему дому. В мусорном пакете – разорванное на кусочки приглашение на нашу свадьбу, вперемешку со скомканными снимками ее мужа. На стенах висят изображения Мадонны с младенцем. Мы все убираем и убираем. Отмываем липкую грязь. Большую гипсовую Мадонну не захотели забирать ни Матс, ни я, ни Луиза. А наш дом полон вещичек, которые свекровь все эти годы дарила Матсу. Я сохранила их все, регулярно пересматриваю, вытираю с них пыль. Вешаю написанные ею картины, глажу скатерти. Когда она приходила в гости, я доставала посуду, которую она купила для нас на благотворительной ярмарке. Там можно найти очень красивые старые тарелки. Я все время пытаюсь наводить мосты, постоянно говорю, как мне нравятся ее кофейные чашечки, будет здорово, если попадутся еще такие круглые, из тонкого синего фарфора. Но все разбивается, как изящный фарфоровый сервиз о мраморный пол в подъезде свекрови. Никаких шагов навстречу, дверь закрыта наглухо, не помогли даже посаженные мною розы, а ведь мы обе их так любим. Когда в начале двухтысячных они переезжали из виллы в квартиру, свекровь отдала мне свою любимую «Louise Odier», я столько всего прочитала об этом сорте, сейчас его не рекомендуют разводить, потому что, несмотря на красоту, эти розы очень подвержены болезням. Каждый год на ней появляются какие-то черные пятна, но я все равно удобряю ее и поливаю. Она живет у нас уже семнадцать долгих лет, а летом после смерти свекрови цветет особенно пышно, и черных пятен на листьях меньше. Я срезаю цветочек и ставлю рядом с ее фотографией.

Я помогаю Матсу и Луизе перемыть посуду в последней квартире их мамы, стираю скатерти. Почему ты не воспользовалась шансом, почему не смогла сберечь и преумножить то, что у тебя было? Мы всегда были тут, рядом, мы твоя семья, мы терпели все твои сумасбродные выходки, и хоть бы раз ты сказала: «Как хорошо, что вы у меня есть, и как все-таки чудесно мы прожили нашу непростую, хрупкую, единственную жизнь».

* * *

Потом, по прошествии времени. Я пытаюсь выразить словами тот страх, что умру и дети останутся без меня. Пока болеешь, он нем, как камень, и лишь откликается внутри рвотным позывом. Это чувство возвращается всякий раз, когда меня охватывает паника по поводу возможного рецидива. Но теперь-то тебя вылечили, ты здорова?

Это случается в августе. Каждый год одно и то же. Мне бы понять и быть начеку. Но только когда Хоп утешал Джойса в сериале «Очень странные дела», который мы смотрели вместе с девочками, только когда он сказал Джойсу: «В годовщину твое тело вспоминает травму, это посттравматическое стрессовое расстройство», – вот тогда я осознала, что да, это была травма. Те осенние месяцы 2016 года, когда я ждала диагноза, страдала от неизвестности, когда все казалось таким зыбким и запутанным. И теперь ничего не поделаешь с тем, что тело помнит и реагирует, а мозг охватывает паника. Надо просто принять, что это происходит со мной и теперь, когда все позади.

Когда я наконец осмелилась выразить свой страх умереть и оставить детей, сказать о нем вслух, описать страх перед возможным новым эпизодом болезни, кто-то сказал: «И все же нет болезни хуже депрессии, когда теряешь волю к жизни и хочешь умереть».

Не знаю. Но могу точно сказать, что для меня самое страшное – это страх навсегда покинуть детей. Мне доводилось наблюдать глубокую депрессию обоих родителей, и я знаю – жизнь состоит из темных и светлых полос. Но это жизнь. Для меня нет ничего ужаснее предательства со стороны тела. Депрессию можно снять, вылечить лекарствами или электрошоком. Тут, конечно, существует риск побочных действий, но и химиотерапия, и «Тамоксифен» дают сильнейшие побочные эффекты. Однако мы идем на это, чтобы спасти свою единственную и такую хрупкую жизнь.

Я бесконечно благодарна внимательной женщине-врачу, которая проводила маммографию в 2018 году. Она мне все показала и объяснила. Я призналась, что боюсь что-нибудь пропустить, как уже случилось однажды. Она ответила, что на моем месте нервничала бы еще больше. Она прекрасно меня понимает, и единственное, что я могу сделать – это не решать самостоятельно, что «опасно», что нет, а сразу идти к доктору. Мне просто необходимо услышать, что я могу к ним обратиться. Это правильно, я не перегружаю систему, мне удается почти целый год держать беспокойство в узде, но, когда приближается годовщина, ноги подкашиваются, я падаю и мир рушится. То же происходит осенью 2019-го, маммографию перенесли на более ранний срок, я тогда уже прочла Гримсруд и Хирдман, но это было до смерти Сары Даниус. О, сколько я о ней думала в связи с перипетиями в Шведской академии[55]. Как можно со всем этим справиться, когда у тебя рак груди с осложнениями? Врач сказала мне, что время на моей стороне, и я думаю, что речь идет о времени после болезни и его связи с риском рецидива. Конечно, плохо, когда рецидив происходит почти сразу. Раньше говорили так: пять лет наблюдаешься, а потом считаешься здоровой, но теперь уже так не говорят. Во время повторного визита в 2018 году я спрашиваю доктора Эрику, что отвечать, когда люди задают вопрос, здорова ли я теперь. Она говорит: «Отвечайте, что вас вылечили».

В Интернете мне попадается сайт, где рассказывается о поздних рецидивах. Можно снова заболеть через пятнадцать лет, и тогда рак распространится на другие органы. Женщинам, у которых высок риск рецидивов, рекомендуют принимать «Тамоксифен» в течение десяти лет, а мне кто-то давал однозначные рекомендации. Вхожу ли я в группу риска? Наблюдения показали, что прием «Тамоксифена» более пяти лет может защитить от рецидива. Я принимаю таблетки каждый вечер. Делайте со мной что хотите, я подстроюсь под любое лечение.

* * *

После смерти папы я нашла его чудесные фотографии. Где он с еще маленькими девочками. В зоопарке Юнселе, в краеведческом музее. В папин день рождения я зажигаю свечу и вставляю ее в подсвечник, который он сделал сам. Черт возьми, ведь нельзя же оставаться во тьме. Прошлого не вернешь. Папа так гордился внуками, так их любил. Хотя разговор между ними обычно не клеился.

Конец ноября 2019-го. После тяжелой осени, пережитого посттравматического расстройства, когда читаешь книги о раке груди, проникаешься страхом, который испытывает Оса. И, наконец, облегчение оттого, что последняя подозрительная точка тоже оказалась не опухолью – мои многочисленные симптомы и знаки со стороны тела. И все-таки я обретаю относительный покой. Я принимаю лекарство, не пропускаю ни дня, научилась жить с побочными эффектами, сдерживаю депрессивные проявления с помощью долгих прогулок, и энергия возвращается. Как и радость творчества, я снова могу писать.

* * *

Документальный фильм о Сильвии Плат[56]. Общепринятый подход – умерший художник был Особенным, я думаю, она не смогла пережить унижений со стороны нарцисса, ей хотелось писать, она приехала в Нью-Йорк, но, по существу, это ничего не изменило, к тому же она вернулась домой и не могла писать. Ее теперь уже взрослая дочь, которой довелось пережить самоубийство матери, говорит о творчестве Сильвии Плат, о ее романе «Под стеклянным колпаком», о том, что Сильвия вынуждена была рассказать о пережитом. Чтобы отпустить и идти дальше, знать, что ты засвидетельствовала, так было и со мной, погружение в отчаяние и глубокую депрессию, утрата веры в свое словесное творчество, трое суток в подвале, таблетки, которые чуть не довели до смерти. Дочь Сильвии говорит о воспоминаниях как о воздушных шариках. Держишь их крепко, судорожно хватаешься за них, постоянно думаешь о них, потому что они всегда рядом. А можно записать их и отпустить ниточку, выпустить шарики воспоминаний на свободу и смотреть, как они медленно поднимаются и улетают. Они где-то там, но за них необязательно держаться, а если захочется, их всегда можно отыскать в пространстве. Потому что все они о пережитом.

Примечания

1

Джамайка Кинкейд (р. 1949) – американская писательница. (Здесь и далее прим, пер., если не указано иное.)

2

Информационные и рекламные фильмы с развлекательной составляющей, предназначенные для домохозяек. Демонстрировались в кинотеатрах по будням бесплатно с 1950-х до середины 1970-х годов.

3

Давид Лагеркранц (р. 1962) – шведский писатель и журналист, наиболее известный как соавтор биографии «Я – Златан» Златана Ибрагимовича.

4

Карл Уве Кнаусгор (р. 1968) – норвежский писатель, автор шести автобиографических романов под общим названием «Моя борьба».

5

Достаточно хорошо (англ.).

6

Ханне Эрставик (р. 1969) – норвежская писательница, номинант и лауреат многих литературных премий.

7

«Голосуйте за выход» (англ.).

8

Провинция на севере Швеции.

9

Бедная Ангелика (англ.).

10

Сесил Вулф (1927–2019) – английский писатель, племянник Вирджинии Вулф.

11

«Посмотри, кто здесь, это же младшая сестра Вирджинии и Ванессы!» (англ.)

12

«Часы» – самое известное сочинение Майкла Каннингема, признанное лучшим американским романом 1999 года.

13

Вита Сэквилл-Уэст (1892–1962) – английская писательница, садовод, журналистка.

14

Остаться (англ.).

15

Праздник середины лета, широко отмечаемый в Швеции.

16

Город на севере Швеции, на побережье Ботнического залива.

17

Джойс Кэрол Оутс (р. 1938) – американская писательница.

18

Лен Ховард (1894–1973) – британский натуралист и музыкант.

19

Линн Ульман (р. 1966) – норвежская писательница и журналистка, дочь норвежской актрисы Лив Ульман и шведского режиссера Ингмара Бергмана.

20

Раукар – шведский термин, обозначающий естественные каменные образования, напоминающие колонны, образовавшиеся в результате эрозии во время ледникового периода.

21

Стина Экблад (р. 1954) – шведскоязычная финская актриса.

22

Эрика Йонг (р. 1942) – американская писательница.

23

Эдуар Луи (р. 1992) – французский писатель.

24

Мадикен – персонаж детских книг Астрид Линдгрен.

25

Илон Викланд (р. 1930) – шведская художница-иллюстратор.

26

Лассе Кронер (р. 1962) – шведский телеведущий и музыкант.

27

Сара Даниус (1962–2019) – шведский литературовед и литературный критик, первая женщина – постоянный секретарь Шведской академии.

28

Беате Гримсруд (1963–2020) – норвежская писательница, жила и работала в Стокгольме.

29

Ивонн Хирдман (р. 1943) – шведский историк, исследовательница гендерной проблематики.

30

Дженни Уилсон (р. 1975) – шведская певица и продюсер.

31

Кристин Мелцер (р. 1974) – шведская телеведущая, актриса и комик.

32

Садоводство (англ.).

33

Садовник (англ.).

34

Йенни Тюнедаль (р. 1973) – шведская поэтесса.

35

«Чудесно!» (фр.)

36

“Med ogon kansliga for gront” (швед.).

37

Нина Бурауи (р. 1967) – французская писательница.

38

Ян Хед (р. 1949) – шведский кондитер и шоколатье.

39

Анна Бергенстрём (р. 1940) – знаменитый шведский кулинар, автор многочисленных поваренных книг.

40

Хелен Юханссон – владелица пекарни в центре Стокгольма, автор популярных рецептов хлеба.

41

Челль Лённо (1936–2022) – шведский композитор, ведущий и хоровой дирижер.

42

Провинция на юге Швеции.

43

Свен Теглунд (р. 1955) – шведский художник.

44

Анника Норлин (р. 1977) – шведская певица и писательница.

45

Живописный приморский город на юге Швеции.

46

Сьюзан Скэнлон – американская актриса и писательница.

47

Маргерит Дюрас (1914–1996) – французская писательница, сценарист, режиссер и актриса, автор знаменитого романа «Любовник».

48

Сванте Вейлер (р. 1953) – шведский писатель.

49

Катерина Паскуаль Сёдербаум (1962–2015) – шведская писательница каталонского происхождения, переводчик художественной литературы.

50

Стиг Классон (1928–2008) – шведский писатель и художник-иллюстратор.

51

Аксель Сандемусе (1899–1965) – норвежский писатель.

52

«Прогулка длиною в милю» (англ.).

53

Ролан Барт (1915–1980) – французский философ, литературовед.

54

Став известной, шведская писательница Сельма Лагерлёф выкупила дом, в котором провела детство.

55

В 2017 году мужа члена Шведской академии Катарины Фростенссон, фотографа Жана-Клода Арно, обвинили в сексуальных домогательствах сразу восемнадцать женщин. Обвинения поддержала и постоянный секретарь Академии, профессор Сара Даниус.

56

Сильвия Плат (1932–1963) – американская поэтесса и писательница, считается одной из основательниц жанра «исповедальной поэзии» в англоязычной литературе. Умерла в возрасте 30 лет, отравившись газом из духовки.

Content

Кристина Сандберг
Одинокое место

Примечания