Дмитрий Урушев

Звезда Альтаира. Старообрядческая сказка

Прелесть сказки заключается в том, что в ней человек полнее всего реализует себя как созидатель. Он не «комментирует жизнь», как любят говорить сегодня. Он творит в меру возможностей «вторичный мир».

Дж. Р. Р. Толкин

Учитесь читать сказки

Мы дожили до таких времен, когда о религии можно говорить почти как о покойнике – либо хорошо, либо ничего. О религии трудно рассказывать интересно. Но иногда это получается.

Имеется в виду, конечно же, не научное изложение, а такое, которое про смысл жизни и поиски правды. И вот тут доверительный разговор почти невозможен. Скучен нравоучительный стиль церковной проповеди, выдохлась традиция Достоевского, и лишь одна русская сказовая и сказочная стилистика кажется хоть немного соответствующей чаяниям современного читателя.

Книга, которую предваряет это предисловие, написана именно в этой стилистике и, на мой взгляд, одна из немногих говорит о религии и поисках веры так, как это было принято в стародавние времена.

Книга Дмитрия Урушева продолжает именно эту литературную традицию и предлагает читателю под видом сказки не очень простую многожанровую притчу о том, как ищут и находят веру в современном многоконфессиональном обществе. К достоинствам книги можно отнести то, что автор не просто рассказывает сказку, но одновременно сообщает читателю множество полезных исторических сведений, там и сям рассыпает сложные намеки на разные исторические события, эпохи и личности. В этом смысле сказка Урушева – своеобразный тест на умение опознавать разные жанры русской литературы, которые использует автор.

Необходимо сказать еще об одной особенности книги. Это прекрасный повод познакомить массового читателя с той традицией русской литературы, которая использовала русскую фольклорную среду и язык для выражения совсем не фольклорных сложных мыслей и идей. Тут можно вспомнить и Ершова с его «Коньком-Горбунком», и пушкинские сказки, и Лескова с Бажовым. Секрет этого сказочно-сказового стилистического направления состоит в тонком сочетании литературного содержания и фольклорно-сказовой основы.

Вообще говоря, Дмитрий Урушев хорошо известен публике как автор научно-популярных книг о старообрядчестве. Однако на сей раз он выступает в новом качестве, весьма неожиданном. Перед нами художественная книга, жанр которой можно было бы определить как христианское фэнтези. Это заимствованное слово обозначает обыкновенно особый жанр, ставший для многих русских читателей родным и близким.

В начале 1980-х годов мой отец Владимир Сергеевич Муравьев перевел трилогию Дж. Р. Р. Толкина «Властелин колец». Этот перевод стал первым, опубликованным в Советском Союзе, и породил бесчисленное множество подражаний. Он способствовал появлению у читающей публики устойчивого интереса к приключениям придуманных героев в вымышленном, проработанном до мелочей сказочном мире.

Так, заменив сказку, жанр фэнтези обосновался в новой русской литературе, где постепенно стал тривиальным массовым жанром. Из этого есть несколько исключений, но хороших в литературном смысле назвать можно немного. Отрадно, что Дмитрию Урушеву удалось счастливо избежать подражания классическому фэнтези.

Да, действие книги разворачивается в вымышленном мире. Да, персонажи вполне узнаваемы – Иван-царевич, баба Яга, водяной и русалки. Да, сюжет знаком нам по сказкам – добывание волшебного меча и богатырского коня, совершение всяческих подвигов и добрых дел. Но основа сюжета нехарактерна для большинства фэнтези-текстов.

Иван отправляется в путь не за жар-птицей или молодильными яблоками, как в классической сказке. И не проходит стадии игры, становясь лидером, как нередко бывает в новом фэнтези. Он отправляется за верой для своей страны. И это сразу создает для сюжета смысловой и патриотический масштаб. Путешествуя по вымышленному миру, царевич встречается с представителями разных вымышленных религий.

Читаешь сказку и понимаешь: ее автор – историк-религиовед, который построил свое изложение как головоломку-квиз для тех, кто интересуется историей, а в большей степени содержанием и смыслом религиозных традиций как Востока, так и Запада. Читатель легко опознает, пусть и в шаржированном виде, православие, католицизм, протестантизм, иудаизм и другие религиозные традиции. Изображая их, автор пользуется приемами гротеска и сатиры, иногда довольно злой, но никогда не нарушающей канонов жанра.

Интересная находка автора – синкретическая восточная религия бога Мардука, позволяющая рассказать о религии Древнего Междуречья, зороастризме и индуизме одновременно. Традиционный фэнтезийно-сказочный сюжет прикрывает производимую автором своего рода «игру в бисер». Тут и христианское богословие, и античная философия, и русский фольклор, и многочисленные отсылки к истории и литературе.

В конце повествования автор пытается свести воедино доброту русской сказки и красоту православной веры. Насколько ему это удается – судить читателю. Не со всеми трактовками религиозных традиций легко согласиться религиоведу-специалисту, но писатель неподвластен строгой научной критике.

Читателю предстоит увлекательное путешествие по сказочному миру в компании Ивана-царевича – настоящего нового чичероне в мире религиозного многообразия, доброго и простого паренька. А вместе с тем и своеобразная игра по угадыванию персонажей, исторических событий и скрытых цитат. Желаю приятного чтения, путешествия и игры.

Алексей Владимирович Муравьев,

кандидат исторических наук, руководитель секции Ближнего Востока Школы Востоковедения НИУ ВШЭ

От автора

Посвящаю моей супруге

Русская литературная сказка – жанр, который можно назвать предшественником отечественного фэнтези, – появилась еще в XVIII веке. Сказки писали многие сочинители, имена которых ныне незаслуженно забыты. Например, Василий Левшин, Михаил Херасков и Михаил Чулков.

В начале XIX века Сергей Уваров, небезызвестный государственный деятель, советовал поэту Василию Жуковскому написать на материале русской истории и фольклора большую эпическую поэму. Уваров вспоминал: «Я часто предлагал ему написать русскую поэму русским размером. Зачем, я говорил ему, не избрать эпоху древней нашей истории, которую можно назвать эпохою нашего рыцарства, в особенности эпоху, предшествовавшую введению христианской религии? Тут вы найдете в изобилии все махины, нужные к поэме. В этой эпохе история сопутствуема баснословием. Поэт может произвольно черпать из той и другой. Он избирает между историческими памятниками и народными преданиями и из всех сих богатых материалов составляет целое».

Совет Уварова не утратил важности и в наши дни. Хотя, конечно, нынешние сочинители фэнтези и не слыхали о нем. Но, принимаясь за писание, они, сами того не осознавая, следуют сему совету: произвольно черпают из исторических памятников и народных преданий.

Жуковский послушался Уварова, но вместо одной поэмы написал несколько баллад и сказок. Их превзошел поэмой «Руслан и Людмила» Пушкин. По сказочной дороге, обновленной Жуковским и Пушкиным, уверенно пошли сочинители XIX века: Вельтман, Гоголь, Даль, Ершов и многие другие. Петр Ершов вообще вынашивал грандиозный замысел русского волшебного эпоса «Иван-царевич – сказка сказок в десяти книгах и ста песнях», оставшийся неосуществленным.

Не запустела эта дорога и в ХХ столетии. Сказочным путем прошли многие советские писатели. Сочинения некоторых весьма близки к жанру фэнтези. Зачастую их творчество шло рука об руку с кинематографом. Так, например, фильмами стали волшебные пьесы Тамары Габбе и Евгения Шварца.

В наши дни многочисленным сочинителям дорогу в страну фэнтези указывает путеводная звезда Толкина. По этому пути, обманываясь его кажущейся легкостью, идут сотни писателей. Но для того, чтобы писать о гномах, эльфах и рыцарях, недостаточно уметь пользоваться компьютером и интернетом. Нужны знания об исторических памятниках и народных преданиях, которыми в совершенстве владел Профессор и которых так недостает его подражателям.

Сегодня по дороге сказки идут бесчисленные толпы сочинителей. Только ленивый не свернул на этот путь, представляющийся простым и приятным. И я не избежал сего соблазна: в марте 2016 года вступил на дорогу фэнтези. Не знаю, сумел ли я пройти ее до конца, но очень старался и усердно следовал совету Уварова.

Хотя, признаюсь, писать было нелегко. Ведь когда идешь в толпе, смешиваешься с ней. И твой голос пропадает во всеобщем шуме. В жанре фэнтези сложно сказать что-то свое, что-то новое, прежде неслыханное. И не просто сказать, а «выкрикнуть слова, что давно лежат в копилке», чтобы тебя услышали.

Конечно, моя сказка – только повторение прежде услышанного и прочитанного. Но сочинение сказки стало для меня не только испытанием нового, но и своеобразным душевным отдыхом. Чувства, охватившие меня, замечательно передают строки Булата Окуджавы:

Были дали голубы,

было вымысла в избытке,

и из собственной судьбы

я выдергивал по нитке.

В путь героев снаряжал,

наводил о прошлом справки

и поручиком в отставке

сам себя воображал.

Сочиняя сказку, я вспоминал школьные годы и многочисленные попытки написать нечто «этакое» – в духе «Махабхараты» и «Калевалы» или Жюля Верна и Владимира Обручева. Вспомнил студенческие годы, занятия историей и философией. Вспомнил, как хотел, вдохновившись книгой Толкина «Дерево и лист», писать курсовую работу о христианстве и фэнтези. Эти воспоминания очень помогли в работе над книгой.

В школе я хотел написать нечто героическое и трагическое, царственное и рыцарственное. Сейчас же получилось что-то скорее ироническое и легкомысленное, чем пафосное и мужественное.

Посему прошу читателей не искать в сказке того, чего в ней нет. Также прошу не обижаться. Почему-то некоторые читатели, ознакомившись с книгой, обиделись на нее и на ее автора.

Но неразумно обижаться на побасенку. Все в ней ложь, выдумка и плод фантазии. Из головы сочинителя взяты все герои и их похождения. Я принимаю на себя ручательство в том, что ни таких стран, ни таких народов, ни таких людей, какие выведены в произведении, нигде нет и не было.

Когда-то Юрий Казаков справедливо заметил: «Писатели читают критику на себя. Это неверно, будто бы некоторые писатели не интересуются тем, что о них пишут. И вот когда им нужно все их мужество. Чтобы не обижаться на разносы, на несправедливость. Чтобы не озлобиться. Чтобы не бросать работы, когда очень уж ругают. И чтобы не верить похвалам, если хвалят».

Конечно, и писатель Урушев интересуется тем, что о нем говорят. При Казакове критики-профессионалы выступали в журналах и газетах. В наши дни критики-дилетанты пишут на просторах интернета.

Здесь меня мало хвалят, зато много ругают. Например, прочел о себе: «списатель, прости Господи», «все сдуто у других авторов», «как всегда бла бла бла, об одном и том же… как всегда фантазии, никакой реальности».

Чтобы и на сей раз не разочаровывать пользователей интернета, открою страшную тайну. И в этой книге также «фантазии, никакой реальности» и «все сдуто у других авторов».

Я не стеснялся заимствовать у русских (и не только) писателей от Пушкина и Гоголя до Юрия Казакова и Татьяны Толстой. Могу назвать и книги, на которые я ориентировался. Это «Рукопись, найденная в Сарагосе» Яна Потоцкого и «Кружной путь» Клайва Стейплза Льюиса. В меньшей степени я следовал «Мастеру и Маргарите» Михаила Булгакова и «Кыси» Татьяны Толстой.

Надеюсь, причастность к сей тайне доставит особое удовольствие моим критикам. Впрочем, пользователям интернета я могу противопоставить живых людей, поддерживавших меня во время работы над сказкой.

Многие незаслуженно похвалили книгу и справедливо поругали. Я считаю своим приятным долгом высказать сердечную признательность всем, кто вдохновлял меня в работе над сказкой, может быть, даже того не подозревая. Благодарю моего брата Павла, моих друзей Алексея Кочетова и Дмитрия Симонова. Благодарю моих первых читателей Ирину Будкину, Юлию Глезарову, Марию Денисову, Ирину Шурмель, Андрея Зайцева, Юрия Лоскутова, Алексея Муравьева и Ивана Плигина.

Огромная благодарность моей супруге Татьяне – самой первой читательнице, редактору и корректору этой и прочих книг. Ей я и посвящаю сказку.

Дмитрий Александрович Урушев,

член Союза журналистов России, член Союза писателей Москвы

Вечером слушаю сказки и вознаграждаю тем недостатки проклятого своего воспитания. Что за прелесть эти сказки! Каждая есть поэма!

А. С. Пушкин

Звезда Альтаира

С давних пор уже замечено, что юноши, предающиеся мечтаниям, становятся со временем полезными и даже незаурядными людьми.

Я. Потоцкий. Рукопись, найденная в Сарагосе

Глава 1

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был славный царь Додон. И было у него три сына: Димитрий-царевич, Василий-царевич и Иван-царевич.

Как и полагается в сказке, Иван-царевич был самым младшим. Братья считали его по-детски простодушным и неопытным. Потому за глаза, а иногда и в глаза звали Иванушкой-дурачком. Или еще обиднее – дураком.

Некоторое царство находилось на самом краю земли. С одной стороны – море-окиян. С другой – дремучие Муромские леса. В дебрях шалили разбойники, да и всякая чащобная нечисть стращала добрых людей. Потому чужеземцы нечасто заглядывали в захолустное царство. Лишь изредка сюда заплывали заморские купцы, привозили диковинные товары и не менее диковинные слухи о дальних странах.

Все было хорошо да ладно в сказочном царстве: земля плодородна, народ смирен, государь добр. Войн ни с кем не велось. Неурожаев, землетрясений или моров тут не бывало никогда. О них даже не слыхивали. Одним словом, держава процветала.

Но чем старше становился славный царь Додон, тем внимательнее прислушивался к рассказам иноземных купцов об их странах. Подробно расспрашивал, теребил седеющую бороду и задумчиво хмурил брови. По словам чужестранцев выходило, что все было в его государстве, только вот одного не было…

Раз в конце мая Додон призвал к себе сыновей.

Погода стояла солнечная и теплая, даже по-летнему жаркая. Царевы дети занимались кто чем. Старшие сидели в прохладном погребе у старухи-ключницы и пили бражку. Обсуждали соколиную охоту, борзых собак и скаковых лошадей. К отцу они пришли тотчас, но весьма неохотно.

А Ивана пришлось долго выискивать и выкликивать. Он с друзьями гонял по крышам голубей. Но вот наконец все собрались в царской палате. Государь крепко-накрепко запер двери, чтобы никто не подслушивал и не подглядывал. Сел на лавку, застланную пестрым ковром, поманил сыновей рукой. Они подошли и сели рядом.

Царь страшно зашептал:

– Вот что хочу сказать вам, сыновья мои любезные. Земля наша велика и обильна, а веры в ней нет.

– Чего нет? – в один голос переспросили царевичи.

– Веры нет, веры! Разве непонятно? – рассердился Додон.

– Как веры нет? – удивился старший сын Димитрий. – Все у нас есть! И хлеб есть, и лен, и мед, и меха. Надысь заморским купцам одной только пеньки десять кораблей отгрузили. Все у нас есть, батюшка, только поискать надобно.

– Все у нас есть, – поддакнул средний сын Василий. – Это завистники говорят, что ничего нет. А ты не слушай их, батюшка. Прикажи всех завистников, шептунов и втируш сослать на Колыму. Изведи крамолу в своей державе.

– Дурни! – рассердился Додон. – Вера – это не пенька, не хлеб и не мед. Вера – это вещь невидимая, бесчувственная, умозрительная. Вот ее-то и нет в нашей земле.

Царь встал и заходил по палате. Он уже не шептал, а громко возмущался:

– Заморские купцы говорят, в каждой стране есть своя вера. Куда ни приплывем, говорят, всюду есть церкви, костелы или кирхи. Только в вашей стране, говорят, ничего того нет. Говорят, как же вы без веры живете? Без духовных скреп? А что я им отвечу? Нечего ответить мне, стыдно мне.

И Додон тяжело опустился на лавку. Его лицо густо покраснело. Видно было: самодержец мучительно стыдится безверия своего народа. Даже невольная слеза навернулась на ясные государевы очи. И славный царь поник головой в расшитой жемчугом шапочке-тафье. Потом сжал кулаки и зло прохрипел:

– И выходит, светы мои, все есть в нашей земле, а веры-то и нет. И выходит, я хуже всех царей. И царство у меня самое негодящее. И народ у меня не такой, как у всех, а с изъяном. И надумал я…

Тут державный родитель порывисто встал, торжественно выпятил живот и зычно возгласил:

– И надумал я, светы, отправить вас на поиски веры для нашей страны. Отыщите нам веру самую хорошую, самую истинную, самую правую, чтобы была лучше прочих вер. И кто нам эту веру отыщет и первым привезет, того я объявлю своим наследником. Ясно?

Царевичи, вскочив с лавки, недоуменно слушали отца.

– Батюшка, – сказал Димитрий, неприятно пораженный тем, что отчий престол может достаться не ему, старшему сыну, а кому-то еще. – Батюшка, как же это так? Коли вера – вещь бесчувственная, то как мы добудем ее? Это не жар-птица.

– И не яблоки молодильные, – вставил Василий.

– Вот, сыновья мои любезные, вы и подумайте как. По белу свету поездите, в дальних краях побывайте, со знающими людьми посоветуйтесь. Вы молодые. Вам полезно на людей поглядеть, себя показать. А я стар стал. Мне уж не до богатырских подвигов. Мне бы дома сидеть да кости на печке греть, – с этими словами Додон пошел отпирать палатные двери.

Вышли царевичи от отца и разошлись кто куда. Димитрий и Василий отправились к ключнице допивать бражку и толковать о батюшкиных причудах. А Иванушка побежал назад на крышу, к голубям.

Додон призвал верных слуг и приказал собирать сыновей в путь. Сам же отправился к своей супруге царице Маланье. Она в ту пору на заднем дворе кур кормила.

В дорогой собольей душегрейке важно вышагивала толстая царица, окруженная сенными девками, и разбрасывала полными горстями сарацинское пшено. Лик государыни был непроницаем и строг: губы сжаты, взгляд сосредоточен. Девки подобострастно глядели на хозяйку. Куры благоговейно кудахтали.

Робея перед супругой, Додон подошел сбоку и заговорил, откашлявшись:

– Помнишь, Малаша, мы надысь о вере говорили? Что, дескать, веры в нашей стране нет.

Царица ответила мужу хмурым взглядом.

– Так вот, мать, я решил отправить наших дармоедов искать веру. Пусть найдут самую наилучшую и нам привезут.

– И Ванюшу отправил? – глухо спросила государыня, едва разжимая губы.

– И его. Полно ему бегать по девичьим да лазить на голубятни. Пора ему в люди выходить.

– Ах ты изверг! – взвизгнула Маланья и швырнула в лицо мужу горсть пшена. – Ах ты ядовитый змей! Дите малое, неразумное, а ты его в чужие страны посылаешь! К людям чужим! На смерть верную! Опомнись, старый дурень! Хоть малость очувствуйся!

– Сама, мать, очувствуйся! – отряхивался от пшена Додон. – Сама опомнись! Что он у тебя все дите да дите? Сколько лет Ванюше?

Неожиданный вопрос заставил царицу задуматься. Она сосчитала в уме.

– Да вот пошел девятнадцатый годок. Ванюша родился в тот самый год, как окривела тетушка Настасья Герасимовна и когда еще…

– Добро, – прервал Додон. – Никакое он не дите. Здоровый парень. Пусть с братьями собирается. Ничего ему не сделается. Мое царское слово – закон. Как сказал, так и будет. Сказал – поедет, значит, поедет.

И государь проворно отскочил от жены, чтобы не получить в лицо еще горсти. Подобрал полы бархатного охабня и побежал в терем, подметая пыльный двор длинными рукавами. Бежал так быстро, что даже тафья с головы слетела.

Маланья выхватила из рук остолбеневшей сенной девки медный таз, полный пшена, и с криком «Гицель проклятый!» запустила в спину мужа. Таз улетел недалеко, в цель не попал и только перепугал кур, гулко упав на землю.

Как потом ни плакала царица, как ни причитала, как ни просила за Ивана, Додон был неумолим. «Поедет, и все! Мое нерушимое царское слово!» Делать нечего. Утерла Маланья горькие слезы и стала любимому сыночку укладывать в суму печатные пряники.

Глава 2

В первый день июня царевичи покидали отчий дом. Провожали их в далекий путь с дворцовой площади всем стольным городом Осташковым.

Перед государевым теремом толпился народ. Царь Додон и царица Маланья стояли на высоком крыльце. У коновязи красовались их сыновья – высокие, статные, крепкие, одним словом, добрые молодцы. Царевичи были щегольски одеты в плисовые штаны, шелковые рубахи и дорожные кафтаны. На ногах – красные сапожки. На головах – бархатные шапки. Каждый препоясан пестрым кушаком с кистями. И у каждого по острой сабле.

Под стать юношам были и их кони – молодые, вороные, златогривые. Эх, кони, кони! Что за кони! Не кони, а загляденье!

Впрочем, на коней больше заглядывались мужчины. А женщины, прежде всего красные девицы, глаз не сводили с царевичей. Особенно с Иванушки. Он хоть и уступал братьям годами, зато превосходил их добротой, веселостью и легкостью нрава.

Димитрия и Василия в сказочной стране никто особенно не любил за пьянство и непотребства, за шумные пирушки и глупые шутки. А вот по Ивану страдало не одно девичье сердце. И сейчас у многих красавиц слезки неудержимо катились по румяным щекам.

Плакала и царица Маланья. Утром она сама расчесала русые кудри Ванюши и расцеловала напоследок. «Увидимся ли? Не в остатний ли раз любуюсь моим ясным соколом?» – горестно думала государыня. Глядела на сына и никак не могла наглядеться.

И царь Додон украдкой утирал слезы. Он тоже плакал. Как же не плакать? В первый раз дети уезжают так далеко и надолго. Чем-то еще окончится их поездка? Добудут ли они самую истинную веру? Не осрамят ли на весь белый свет?

Наконец Додон поднял руку. Царевичи вскочили на коней. Народ радостно закричал и стал бросать вверх шапки. Девицы зарыдали. Маланья перегнулась через перила крыльца и замахала платочком.

Три всадника пересекли дворцовую площадь, выехали на широкую улицу и направились к главным воротам. Вот уж и стены родного города за спиной. Впереди пыльная дорога, бедные селенья и скудная природа – луга, поля да темный лес на горизонте.

Димитрий запел. Василий и Иван дружно подхватили:

Отец на сына прогневался,

Приказал сослать со очей долой,

Велел спознать чужую страну,

Чужую страну, незнакомую…

Хорошая столбовая дорога в сказочном царстве была одна. И то, правду сказать, что значит «хорошая»? Весной и осенью по ней не проедешь, не пройдешь – грязь непролазная. Только зимой на санях. Или летом в жаркую пору.

Столбовая дорога никуда не вела. Она начиналась у столицы и заканчивалась у Муромского леса. Дальше пути не было.

Эту бессмысленную дорогу приказал проложить еще царь Салтан, дед царя Додона. Приказал проложить единственно для того, чтобы в его стране было не хуже, чем в прочих странах. А то заморские купцы рассказывали, у других государей столбовые дороги есть, а у Салтана нет. Обидно получалось.

Ехали царевичи до вечера. Остановились ночевать в какой-то деревеньке, в избе, которая показалась им почище и побогаче. Хозяин, когда узнал, кто к нему на ночлег просится, аж одурел от нечаянной радости. Метался по дому, отпихнув жену, сам расставлял на столе расписные деревянные миски и даже сам полез в печь за горшком с суточными щами.

Царевичи поморщились и от вонючих щей отказались. Достали из дорожной сумы скатерть-самобранку, расстелили и весьма недурно поужинали. Онемевшие от удивления хозяева робко жались в конце стола и нерешительно пробовали блюда, которыми великодушно потчевали добры молодцы.

– Эй, борода, вот почки заячьи верченые да головы щучьи с чесноком! – смеялся Димитрий.

– А вот, старинушка, водка: анисовая, приказная, кардамонная. Какой желаешь? – подхихикивал Василий.

Ивану такие шутки были не по душе. И он завалился на лавку спать, с головой укрывшись кафтаном. А старшие братья долго еще потешались над хозяином, угощая водкой. И, пока не опоили мужика до бесчувствия, спать не легли.

Рано утром царевичи встали, умылись, позавтракали на самобранке и поехали дальше. Долго ли ехали, коротко ли, наконец выехали к Муромскому лесу.

Тут дорога кончалась и стоял большой замшелый камень. А на нем надпись: «Кто поедет от сего столба прямо, будет голоден и холоден, но обретет веру. Кто поедет в правую сторону, будет славен и богат, но потеряет надежду. А кто поедет в левую сторону, будет весел и счастлив, но потеряет любовь».

Прочитали братья и призадумались. Димитрий-царевич сгреб бороду в кулак и сказал:

– Вот что, братцы любезные! Наш отец из ума выжил. Отправил нас незнамо куда незнамо за чем. Главное, посулил тому, кто первым к нему вернется, все наше государство. Вы, братцы, сами знаете, испокон веку у нас такого закона не было. Всегда царский престол переходил к старшему сыну. К самому старшему, а не к самому шустрому и не к самому хитрому. Ясно вам?

Димитрий так грозно глянул на братьев, что они испуганно поежились.

– Так вот, любезные, как старший брат я не намерен уступать вам отчий престол. И делиться с вами царством не желаю. Ясно? А коли ясно, то езжайте куда хотите, хоть вперед, хоть назад, хоть направо, хоть налево.

– Правильно говоришь, братец, правильно! – подхватил Василий-царевич. – Дозволь мне поехать в правую сторону. Вишь, написано: кто туда поедет, будет славен и богат. Ты ведь всенепременно царем сделаешься, а мне-то как быть? И я хочу быть славным и богатым. Дозволь, братец, поехать направо.

– Валяй! – благодушно махнул рукой Димитрий. – А ты, Ваня, куда поедешь? Поди, налево, за весельем и счастьем?

– Да что вы, братцы! – изумился Иван-царевич. – Что вы, родненькие! Да разве так можно? Нас же батюшка по делу послал, за самой наилучшей верой. Неужто мы родного отца ослушаемся и его воли не исполним? Неужто мы воротимся домой с пустыми руками? Как же мы батюшке в глаза посмотрим? Как оправдаемся перед ним?

Димитрий и Василий засмеялись:

– Ой, Ваня, ты хоть и царский сын, а все-таки настоящий болван. Дурак, как есть дурак!

– Обзывайтесь, как хотите, – насупился Иван. – Я прямо поеду.

– Ну и езжай себе на здоровье! Только потом ни в чем не вини нас. Себя вини, свою дурь. А я поеду налево, за весельем и счастьем. Чует мое сердце, там красные девицы уже заждались доброго молодца! – захохотал Димитрий.

Он спрыгнул с коня и велел спутникам раскрывать дорожные сумы. Начался дележ добра, взятого с собой. Димитрий и Василий забрали себе все: и скатерть-самобранку, и котел-самовар, и шапку-невидимку, и сапоги-скороходы, и лук-самострел, и даже гусли-самогуды. Ивану же ничего не досталось, кроме печатных пряников, заботливо уложенных Маланьей.

– Вишь, что на камне написано? Будешь голоден и холоден. Вот и не обессудь. Кушай, дурень, маменькины пряники. А как они закончатся, так у тебя сабля есть. Она тебя и прокормит, – посмеялся Димитрий.

Старшие братья вскочили на коней и, весело гикая, быстро разъехались в стороны. Отсюда судьба их начала сильно разниться.

Иван еще постоял у камня, почесал затылок, вздохнул, сел на своего вороного и поехал прямо в темную чащу по едва заметной тропинке. Лес был мрачен и тих. Ни птицы, ни зверя, ни разбойника.

Солнце уже достигло полудня. Прошло время обеда. А Иван все ехал и ехал, от волнения не чувствуя голода.

Глава 3

Царевич въехал в самые дебри. Вокруг него высились вековые сосны с могучими стволами в три обхвата. Тропинка была засыпана порыжевшей хвоей. Из нее, как узловатые старушечьи руки, торчали темные корни, о которые то и дело спотыкался конь.

Высохшие еловые сучья хватали Ивана за кафтан. Сквозь их частое решето едва пробивалось солнце, освещавшее то тут, то там изумрудные пятна мха на трухлявых пнях. Во мху краснели шляпки новорожденных мухоморов.

По-прежнему было тихо. Гробовая тишина угнетала. Юноша хотел для храбрости запеть что-нибудь удалое, но сдержался. «Хоть бы ворон каркнул, все веселей», – с досадой подумал он.

Так ехал Иван до вечера. Лес посинел, помрачнел. Сосны и ели сдвинулись плотнее, опустились ниже колючие сучья. Но тропинка никуда не пропадала и по-прежнему вела царевича в чащу.

Вот уж совсем стемнело. Деревья стали едва различимы. Вороной растерянно фыркал и прядал ушами. И тут юноша увидел вдалеке огонек.

– Ну, милый, ну! – шепотом подбодрил Иван коня, и тот прибавил шагу.

Огонек все ближе и ближе. Да это же светится окно избушки! И даже в темноте видно, избушка не простая, а сказочная – на курьих ножках.

Слез царевич с коня и обратился к избушке по-писаному, по-ученому:

– Избушка, избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом!

Избушка повернулась, юноша толкнул дверь и вошел.

В чисто прибранной горнице сидела на лавке старушонка и что-то штопала при багровом дымном свете лучины. Старушка была маленькая, горбатенькая. Морщинистое личико обвязано белым платочком в горох. Сарафан застиранный, полинялый. Ноги в лаптях не доставали до полу и смешно болтались.

Бабка подняла на Ивана удивленные голубенькие глазки и прошамкала беззубым ртом:

– Фу-фу-фу, нерусским духом пахнет!

– Что ты, бабушка, как раз самым что ни на есть русским, – сказал царевич и поклонился как можно учтивее.

Старушка зашмыгала носом и заулыбалась.

– Верно, касатик, верно! Русским духом пахнет. Царем пахнет. Никак ты, милок, царский сын? Иван-царевич? Верно?

– Верно! – смутился юноша. Его удивила проницательность старухи. – Я Иван Додонович. Сын славного Додона Гвидоновича. Внук Гвидона Салтановича. Правнук Салтана Еруслановича. Праправнук Еруслана Лазаревича…

– Знаю! – Бабка отложила штопку и спрыгнула с лавки. – Всех знаю! И отца твоего знаю, и деда, и прадеда, и прапрадеда. Я, касатик, на свете, почитай, шесть тысяч лет живу. Многих хороших людей знавала. Да и меня многие знают. А ты, милок, признал меня?

– Не прогневайся, бабушка, не признал. Я тебя первый раз вижу, – смутился Иван.

– Как же так, Ванюша! Я же баба Яга! Меня все знают, – всплеснула руками старушка.

Царевич еще больше смутился.

– Я, бабушка, другой тебя представлял.

– Это какой – другой? – засмеялась старушка. – Какой? С костяной ногой?

– Ага. И с железными зубами.

Яга засмеялась громче.

– Ой, не могу! Ой, держите меня! С железными зубами! Оно бы неплохо, с железными зубами. А то, вишь, у меня своих-то зубов и не осталось.

Старушка хотела показать юноше щербатый рот, но спохватилась:

– Да что же я, хрычовка старая, тебя на пороге держу! Заходи, соколик, гостем будешь. Только сапожки сними. Половики, вишь, у меня чистые, стираные. Еще наследишь. А я тебя сейчас напою, накормлю да спать уложу.

Яга захлопотала. А Иван сел на скамью, стал разуваться и осматриваться.

Горница была небольшая, но уютная. По полу домотканые дорожки. По стенам развешаны пучки сухих пахучих трав. Тесовая кровать с пышной периной. Большой дубовый стол. В одном углу старые кросна. В другом – беленая печь. Из-за печи зло выглядывал толстый черный кот.

Царевич пошевелил пальцами босых ног и позвал кота:

– Кис-кис!

– Сам ты «кис-кис», – проворчал кот, но вышел из своего убежища. – Ты, мальчик, если желаешь со мной дружить, зови меня не «кис-кис», а Котофей Котофеевич.

Юноша никогда прежде не видел говорящих котов, а потому онемел от удивления. Кот же подошел поближе, уселся и начал вылизывать пушистый бок. Лизнет, поднимет голову, хмуро глянет на Ивана и буркнет:

– Какой я тебе «кис-кис»? Тоже мне, нашел себе «кис-кис». Да я… Да ты еще под стол пешком ходил, а я…

– Не ворчи, Котофей! – прошамкала Яга. – Ты, Ванюша, не серчай на него. Котофей Котофеевич – младший брат самого кота Баюна. У них в роду все такие. Мой Котофей обидчивый, но отходчивый. Сейчас сядем блинки есть, Котофей по-другому заговорит.

Царевич сел за стол. Вот так стол! Белоснежная скатерть, серебряные ложки и ножи, тарелки с блинами, политыми горячим маслом, сметана, икра и мед.

Серебряных ложек юноша никогда и не видывал. В доме его отца ели только деревянными. Удивили Ивана и тарелки, вроде бы глиняные, но не такие грубые, более тонкие и хрупкие.

– Это, касатик, фарфор называется, – объяснила словоохотливая старушка. – В заморских странах делается, больших денег стоит. Подарок моего братца Кощея Бессмертного.

Как только царевич сел за стол, тотчас к нему на колени вспрыгнул Котофей и вкрадчиво замурлыкал:

– Мальчик, дай мне блинок с икоркой! Дай блинок со сметанкой!

Юноша не столько сам ел, сколько угощал толстого кота. А болтливая Яга рассказывала о своей родне: о Кощее Бессмертном и Змее Горыныче.

Наелись блинов. Напились травяного взвару. За окном была уже глубокая ночь. Бабка уложила Ивана на тесовую кровать, пояснив: «Она у меня нарочно для проезжих богатырей стоит». А сама, кряхтя и охая, полезла на печь. В избушке воцарилась тишина. Только слышно было, как всхрапывает объевшийся Котофей.

Царевич не спал. Не спала и Яга. Она ворочалась на печи и вздыхала. Потом спросила:

– Не спишь, милок?

– Не сплю, бабушка.

– Вот и хорошо. Забыла спросить, касатик, ты дело пытаешь или от дела лытаешь?

– Дело пытаю.

– Какое же у тебя дело, соколик?

– Велел мне батюшка поездить по белу свету, поискать самую наилучшую веру и привезти в наше царство.

Бабка ахнула:

– Ахти, Ванюша, вот дело невиданное и неслыханное! В прежние времена цари сыновей посылали за жар-птицей, молодильными яблоками или невестами-красавицами. А нынче посылают за истинной верой. Дело это, милок, непростое. Но я тебе помогу. А ты спи пока. Утро вечера мудренее.

И юноша спокойно заснул. А Яга долго еще ворочалась и вздыхала.

Утром после завтрака старушка начала расспрос:

– Ты знаешь, соколик, что такое вера?

– Не знаю, бабушка. И никто в нашем царстве не знает. Потому меня за ней и послали, – честно признался Иван.

– А как же ты найдешь эту веру, коли не знаешь, какова она?

Царевич призадумался. Ему и в голову не приходило, как он будет искать в чужедальних странах веру и как отличит истинную от ложной. Юноша простой и честный, Иван знал одно: раз батюшка повелел, надо исполнять. А как – потом ясно будет.

– Нет, милок, так дела не делаются, – наставительно сказала Яга. – Сначала ты должен узнать, что такое вера, а уж потом искать ее.

– Да как же я узнаю? От кого? От тебя, бабушка?

– Ну, с меня спрос невелик, – усмехнулась старушка. – Я – фольклорный элемент. Что я могу о вере рассказать? Тебе надо поискать кого-нибудь помудрее меня, поопытнее.

С этими словами Яга полезла в большой сундук, окованный железом, и достала старинную пожелтевшую бумагу. Это была карта всего белого света.

Глава 4

Баба Яга разложила карту, разгладила руками, близоруко присмотрелась и ткнула пальцем:

– Мы вот тут.

Иван глянул на палец. Он указывал на широкую полосу, подписанную красивым полууставом «Муромский лес».

– Ты географию разумеешь, милок?

– Не-а, – замотал головой добрый молодец. – И не знаю, что это такое.

– Экий ты темный, – усмехнулась бабка. – Ладно, слушай. Выйдешь из нашего леса и пройдешь многие страны, многих людей повидаешь, многого ума наберешься. Авось где-нибудь встретишь мудреца, который тебе все о вере расскажет и научит, как истину отличить от лжи. А я могу только дорогу в те страны показать.

И бабка повела пальцем по карте.

– Смотри, как из леса выйдешь, сразу начнутся Кулички – Великие, Малые и Белые. Славное царство! Коль в нем не найдешь веры, иди дальше – в черкасскую землю. Там черкасы живут. Не найдешь у них веры, ступай в ляшское королевство. За ним немецкие земли – швабская, аглицкая и свейская. И там нет веры? Ничего, ступай в романские земли. Так дойдешь до моря-окияна. Но это еще не конец света. Коли поворотишь на юг, то попадешь в царства сарацинское, нубийское и эфиопское. А за ними много других земель.

– Что же, – ужаснулся царевич, – мне надо будет весь белый свет обойти?

– Нет, Ванюша. Думаю, далеко ходить не придется. Может быть, уже на Куличках ты найдешь свою веру. Или в черкасской земле.

Яга стала складывать карту.

– Я эту бумажку тебе в дорогу дам. Пригодится. И еще кое-что дам…

Старушка зашаркала к сундуку.

– Тебя ведь родные братья обчистили? Все, что вам в дорогу было дано, себе забрали, тебе одни матушкины пряники оставили, верно?

– Верно, – сказал юноша. А сам подумал: «Во дает бабка! Ну все знает».

– На пряниках долго не протянешь. Вот, возьми хлеб насущный. – Яга подала Ивану большой ржаной каравай, завернутый в вышитое полотенце. – Это хлеб не простой, а волшебный. Сколько его ни ешь, сколько ни режь, а он никогда не кончается. Еще возьми неразменный рубль.

Старушка протянула царевичу серебряную монету.

– Он тоже не простой, а волшебный. Сколько раз его ни выдавай, он все-таки опять является целым в кармане. Вещь в пути незаменимая. И возьми эти три кошачьих уса. Коли понадобится моя помощь, разорви ус, и я приду к тебе.

Помолчали. Бабка вздохнула.

– И еще дам один совет. Не называйся ты, Ванюша, царевым сыном. В чужих землях это не принесет тебе добра. Да и не похож ты на царевича.

Иван обиделся:

– Как не похож?

– Да так. Лицо у тебя слишком доброе. И взгляд слишком честный. Не хватает тебе царского лукавства и хитрости. Ну вот, кажись, и все. Присядем на дорожку.

Сели на лавку. Подбежал Котофей, стал тереться о сапоги юноши и мурчать:

– Мальчик, приезжай к нам еще, я тебе песенку спою.

Иван погладил кота. Баба Яга улыбнулась.

– Да, соколик, будет у меня к тебе одна просьба. Вишь, мой Котофей не обыкновенный, а сказочный, говорящий. Ищу я ему невесту. Да обычные кошки не подходят. Нужна ему невеста такая же, как и он, благородная. А в наших краях таковой не нашлось. Может, ты на чужбине поищешь?

– Поищи, мальчик, поищи, – замурлыкал Котофей и сильнее затерся о сапоги.

– Хорошо, бабушка, поищу. – Иван встал и низко поклонился. – Благодарю тебя за хлеб-соль, за гостеприимство, за помощь. Не поминай лихом!

Все трое вышли из избушки. Ярко светило солнце, и лес не казался таким мрачным, как вчера, хотя по-прежнему был тих и пуст.

Старушка не удержалась и на прощанье расцеловала царевича. А он вскочил на коня и тронул поводья. Немного отъехав, юноша оглянулся. На пороге избушки стояла Яга и махала ему рукой. Рядом на задних лапах стоял черный кот и тоже махал Ивану.

Солнце уже клонилось к закату, когда царевич выбрался из чащи. И прямо на столбовую дорогу. Как будто не было никакого Муромского леса, как будто юноша по-прежнему ехал по родной стороне.

Великие, Малые и Белые Кулички весьма походили на сказочное царство: те же бедные селенья, та же скудная природа – поля, луга, леса. И дорога была такая же плохая: ухабистая и пыльная. Никто Ивану по пути не попадался, только над краем поля, высоко, плавными медленными кругами ходили два коршуна.

Ехал царевич, ехал и наехал на могучий зеленый дуб. Под ним сидел старик с седой бородой, тощий и малорослый, с лицом, бурым от загара, строгим и задумчивым. Он ел ржаную краюшку. Крошки сыпались на бороду, старик подбирал их и отправлял в рот. Видно было, он шел издалека и устал.

Юноша спешился и поклонился.

– Здравствуй, дедушка! Это ли Великие, Малые и Белые Кулички?

– Они самые, внучок. – Старик отряхнул бороду. – А ты, поди, нездешний?

– Нездешний.

– Кто же ты, добрый молодец, откуда и куда путь держишь?

Иван хотел представиться царским сыном, но вспомнил совет бабы Яги и сказал:

– Звать меня Иваном. Еду я из некоторого царства, из некоторого государства по своей молодецкой надобности. А еду, куда глаза глядят.

– А мое святое имя Пантелей. Садись, Иван, со мной. Хлебушка поедим, о делах наших скорбных покалякаем.

Юноша сел возле старика, расправив полы кафтана, и спросил:

– Отчего же, дедушка Пантелей, дела наши скорбны?

– Только по скорбным делам да по великой нужде люди по чужедальним землям ездят и ходят. Тебя молодецкая надобность гонит. И я, вишь, ножки больные топчу по своей стариковской надобности.

– Ты, выходит, странник?

– Ну не совсем. В молодости много постранствовал, на белый свет поглядел. А теперь все больше дома сижу да книжки читаю. Бывает, иногда отлучусь из дому, но ненадолго. Вот и сейчас я иду домой с Кудыкиных гор.

Пантелею хотелось поболтать с чужестранцем. Но Иван ничего не знал о Кудыкиных горах, и разговор не клеился.

Юноша отказался от предложенной стариком обглоданной краюшки и угостил своим караваем. Хлеб насущный деду понравился. Он тщательно разжевал кусок, подержал во рту и звучно проглотил.

– Гожий хлеб, гожий! Давно я такого не едал. А что, парень, хошь, пошли ко мне. Тут уже недалеко.

Вечерело, и Иван принял приглашение Пантелея. Поднялись. Старик вздохнул:

– Эх, ножки мои больные, стуженые!

Но на коня сесть отказался. Так и пошли по дороге седой старик и юноша, ведущий под уздцы вороного жеребца.

Глубокой ночью путники добрались до дома Пантелея. Жил он на краю небольшой деревушки в старой избе. Вошли в темную горницу. Старик щелкнул огнивом и зажег огарок свечи. Бедность и запустение обступили царевича, потянули из мрачных углов грязные лапы. Стены зашевелились и зашуршали. Это затормошились в щелях тараканы.

Изба у Пантелея топилась по-черному. Поэтому и печь, и потолок, и стены потемнели от сажи. Кроме печи, лавок и стола, в избе ничего не было. Но повсюду – и на лавках, и на столе, и на полу – лежали книги: десятки, сотни.

Иван от изумления даже рот раскрыл. Вот так диво! Много ли он на своем веку повидал книг? Ну судебник у батюшки, сонник у матушки. А тут тьма книг больших и маленьких, рукописных и печатных, в переплетах и без.

– И ты, дедушка, все это прочел?

– А как же! Прочел и на ус намотал. Вишь, какие у меня усы длинные? – засмеялся старик. Удивление юноши льстило ему.

Стали укладываться спать. Старик лег на полу, укрывшись худым армяком, а царевич устроился на лавке и заснул под шуршание тараканов.

Глава 5

В доме деда Пантелея не было ни маковой росинки. Поэтому завтракали скудно – хлебом насущным и водой колодезной. После немудреного перекуса Иван спросил старика:

– Дедушка, ты, часом, не чернокнижник?

Старик рассмеялся:

– С чего ты взял?

– Книг у тебя больно много.

– Разве книги у одних чародеев бывают? Мне книги не для колдовства нужны, а для мудрости. Много книг – много мудрости.

– Так ты мудрец? Мне-то тебя и надобно! – обрадовался царевич.

Пантелей снова рассмеялся:

– Ну какой же я мудрец. Я мудрец против овец, а против мудреца я и сам овца. Есть мудрецы и помудрее меня. А я только начетчик – человек начитанный, в книгах сведущий. Настоящей мудрости я еще не приобрел.

– Дозволь все-таки задать вопрос.

Старик важно уселся на лавку, картинно подбоченился и разгладил бороду.

– Ну задавай!

– Что такое вера?

Насмешливая улыбка исчезла с губ Пантелея. Лицо стало строгим. Глаза потемнели.

– В твои годы, Иван, парни по гулянкам бегают да голубей гоняют. А ты один по чужим странам разъезжаешь да мудреные вопросы задаешь. Зачем тебе знать о вере?

– Славный царь Додон велел мне поездить по белу свету, найти самую наилучшую веру и привезти в его державу.

Старик нахмурился.

– Дело это многотрудное и многоскорбное. А ты молод и неопытен. Справишься ли? Сдюжишь ли?

– Помоги, дедушка, и я справлюсь. Научи! Расскажи, что такое вера?

– Отвечу тебе не от своего скудоумия, а словами великого мудреца, жившего давным-давно. Вера есть уверенность в том, что мы ожидаем, и подтверждение того, чего мы не видим. Понятно?

– Красиво, но непонятно.

– Скажу проще: вера – это уверенность в ком-то, доверие. Вот ты кому-нибудь доверяешь?

– Доверяю! Батюшке, матушке, бабе Яге и тебе, дедушка.

– А как ты думаешь, любят ли тебя родители?

– Любят! А матушка крепче всех.

– А откуда ты, сидя в моей убогой хижине, знаешь, что они тебя любят?

– Как же, всегда любили. Нынче же, как мы расстались, наверное, от тоски изнывают.

– А как ты думаешь, батюшка и матушка тебе добра желают или зла?

– Думаю, всегда желали и желают только добра.

– Вот, ты уверен в них, уверен в их любви. И эту любовь ты за сотни верст чуешь. Стало быть, ты доверяешь родителям. А есть такие люди, которым ты не доверяешь?

Иван вспомнил братьев и кивнул.

– Вишь, одним ты доверяешь, другим – нет. У одних людей ты из рук, не задумываясь, и яд примешь. А другие тебе чистой воды поднесут, а ты усомнишься: «Не отравлена ли?»

– Значит, вера зависит от того, кому я верю, кому доверяю?

– Да, но это вера человеческая, доверие к людям. А царь Додон тебя за другой верой послал.

– За какой же?

– За божеской. Каждый народ по-своему в Бога верует, по-своему Его называет, по-своему Ему молится.

Слово «Бог» Иван слышал впервые. И никто в сказочном царстве никогда не слышал этого слова. Звучало оно непривычно – коротко и грозно. Как окрик. Как приказ.

– Дедушка, а кто такой Бог?

Пантелей вздохнул.

– Тяжело с тобой, парень. Темный ты. Ох, темный! Совсем дикий народ у царя Додона.

– Ты не бранись, а лучше о Боге расскажи.

– Да как я тебе о Нем расскажу? Как я тебе расскажу о земле, о воде, о небе, о солнце? Слов таких нет в языке человеческом. А коль для этого нет слов, то для Бога – тем более. Ибо Бог превыше человека. И человек своим немощным умом не может понять и объяснить Его.

– Значит, Бог – не человек?

Старик заерзал на лавке.

– Вестимо, не человек. Бог не зверь, не птица, не рыба. В одной древней книге хорошо написано: «Бога никто не видел никогда». Он существо непостижимое и непознаваемое. Он сотворил всех нас, весь мир, видимый и невидимый. Он бессмертен и вечен. Он всемогущ и всесилен. Он могучее и сильнее любого царя. Потому о Боге говорится: «Блаженный и единый сильный Царь царствующих и Господь господствующих». Разумеешь?

Иван кинул и живо вообразил Бога великим государем. Седой, длиннобородый, осанистый, Он сидит в царских палатах на престоле и в венце. Вкруг него стоит грозная стража – светлообразные рынды на плечах топорики держат.

Пантелей вдохновенно продолжал:

– Все на свете зависит от Него, света. Он распоряжается нашими судьбами. В Его руке жизни славных царей и простых мужиков, новорожденных младенцев и столетних стариков, твоя и моя. По Его воле восходит и заходит солнце, сменяют друг друга времена года.

Иван представил, как Бог задумывается над картой белого света. На ней видны все города и деревни, все дома, все люди. Как игрок над тавлеями, склоняется над картой Бог. Берет в руки человечка. Хмурит высокое чело. Какую ему судьбу назначить? Одарить жизнью или покарать смертью?

От такого представления царевич вздрогнул.

– Дедушка, а Бог добрый?

– Вестимо, добрый. Нет никого добрее Его. Он же нам всем отец. И как отец добр к детям, так и Бог добр к людям.

– А где дворец Бога? Можно побывать у него?

Старик захохотал, замахал руками.

– Ой, не вводи меня, старика, во грех, не смеши! Коли можно было бы так запросто побывать во дворце у Бога, то не говорили бы, что Он непостижим и непознаваем. Сказано тебе – никто Бога не видел. Нет у Него дворца. Весь мир Его жилище. Некоторые простаки говорят, будто Бог живет на самом высоком небе, сидит на облаках и поглядывает вниз, на землю. Но это говорится спроста.

– Коль никто Бога не видел, почем мы знаем, что Он существует?

– Это и есть вера. Ты, Иван, давно не видел своих родителей, но знаешь, что они существуют.

– Я прежде их видел, потому и знаю, что они существуют.

– Ты и о Боге можешь сказать, что прежде видел Его. Он тебе Сам не показывался, но ежедневно показывал Свои творения: землю, небо, солнце, луну. Ежели ты их видел, то видел и их Творца.

– Да почем мне знать, что это Бог сотворил?

– А кто же еще? Или никто мир не создавал, а все само по себе возникло? По щучьему веленью, по моему хотенью? Не смеши меня, парень!

Крепко призадумался юноша. Никогда прежде его не посещала мысль о том, откуда взялся белый свет. Для Ивана он был всегда – со дня его рождения. Шли годы, царевич рос, зимой играл в снежки, летом купался в реке, золотое солнце светило днем, серебряный месяц – ночью. Понятно и просто. Но если Бог сотворил все, значит, было время, когда нашего мира не существовало? Юноша спросил об этом старика.

– Да, парень, было время, когда ничего не было. Даже времени не было. Был только Бог, ибо Он был всегда. И вот одним Своим словом сотворил Бог небо и землю. На земле сотворил воду и сушу, а над землей – небо. Сотворил солнце и луну, былие травное, деревья плодовитые и всяко дыхание – зверей, птиц, рыб. Напоследок взял Бог персть земную и сделал из нее первого человека Адама – нашего праотца.

Рассказ Пантелея удивил Ивана.

– Что же получается, дедушка? Бог захотел – сотворил мир. А захочет – уничтожит его?

– Да, парень. Придут когда-нибудь последние времена. Будет землетрясение великое, солнце станет мрачно, звезды небесные падут на землю, и всякая гора и остров двинутся с мест своих. И будет всеобщее светопреставление.

Последнее слово старик произнес особенно важно, по слогам, наставительно подняв палец.

– Когда же это случится? – прерывающимся голосом спросил Иван.

– Этого никто не знает. В книгах про то написано: «О дне же том и часе никто не ведает».

Глава 6

Иван прожил у Пантелея несколько дней. Словоохотливый старик с удовольствием отвечал на его вопросы, распалялся, хватал книги, открывал на закладках и назидательно зачитывал чужие мудрые слова. Рассуждали обо всем: о вере, о Боге, о светопреставлении.

Не все царевич понимал, но все было ему ново и любопытно. Правда, многого Пантелей не мог объяснить. Раз Иван спросил его:

– Ты говорил, дедушка, каждый народ по-своему в Бога верует. Значит, у каждого народа своя вера. Сколько же всего вер?

– Сколько народов и царств, столько и вер.

– А в вашем царстве какая вера?

– Наша, русская вера, самая правильная.

– А в иных царствах какие веры?

– Вестимо, еретические и басурманские.

– Расскажи о них.

Старик поскреб затылок.

– В моих книгах как-то глухо про это пишут.

– Тогда разъясни вашу веру.

Пантелей замялся.

– Нашу веру непросто разъяснить. На словах ты ничего не поймешь. Нашу веру надо видеть. Езжай в ближайшее село, попроси, чтобы тебе указали церковь. В ней спроси попа. Выйдет к тебе длиннобородый и длинноволосый мужичок в рясе. Вот его и расспроси о нашей вере. А я боюсь наврать.

– Что же ты, дедушка, такой начитанный, а свою веру объяснить не можешь, – усмехнулся царевич.

– Не смейся, Иван, надо мной, стариком. Надо мной плакать надо, а не смеяться. Вишь, у нас на Куличках перемена веры вышла. При старом царе одна вера была, старая. А при новом царе стала другая, новая.

Царевич удивился, как это можно переменить веру, если она невидимая и бесчувственная?

– Можно, – вздохнул Пантелей. – Ведь вера в книгах записана. Были у нас книги старые, от дедов и прадедов оставшиеся. По ним мы и верили. По ним и Богу молились. А нынешний царь Алмаз и его собинный друг патриарх Никель решили, что вера у нас негодящая и негораздая, надо ее обновить. Вызвали они чужестранных мудрецов, а те наши старые книги объявили ложными и написали нам новые книги. Но, говорят, в этих книгах много непотребного и несуразного. И теперь у нас на Куличках раскол произошел. Кто по-старому верует, кто по-новому. Только, слышь, за старую веру у нас казнят: языки режут, руки рубят, на кострах жгут. Так что, парень, я теперь сам не знаю, как верить. По-старому, как деды и прадеды верили? Или по-новому, как царь и патриарх приказывают?

– Что же мне делать? Где же я найду истинную веру? – загрустил Иван.

– Не кручинься, парень, как ехал по белу свету, так и езжай. Посмотри разные страны, попытай разные веры. А коль хошь нашу веру узнать, ищи церковь или монастырь, там тебе все растолкуют. А на меня, старого дурня, не сердись.

Царевич распрощался с Пантелеем, собрался в путь-дорогу и поехал далее.

В деревушке, где жил старик, церкви не было. В соседней деревне – тоже. А в следующей над Иваном посмеялись:

– Церкви у нас нет, парень. Зато есть кабак. Может, там найдешь, что ищешь.

Прежде царевич кабаков не видал. И из любопытства решил туда заглянуть.

Кабак располагался при выезде из деревни. Это была убогая лачуга, крытая соломой. Рядом стоял дом кабатчика – добротный, высокий, основательный.

Дверь лачуги была распахнута настежь. Из нее нестерпимо разило чем-то кислым. Добрый молодец несмело вошел, поморщившись.

В кабаке пусто. За стойкой скучал кабатчик – здоровенный мужик в красной рубахе. Его легко можно было принять за палача – личико неудобосказуемое, взгляд тухлый, борода за кушак заткнута. Он мрачно наблюдал за юношей: как тот слезает с коня, как медлит перед дверью.

– Чего тебе, малец? – хмуро спросил мужик.

Иван оробел.

– Мне поесть бы чего.

– Поесть у меня нечего. Есть будешь у мамочки дома. У меня только попить. Вот, хошь, водка пшеничная. Вот столичная. Вот посольская.

– Я водку не пью.

– Ну, извини, молочка нет.

Царевич попятился к выходу.

– Погодь! – крикнул кабатчик, выходя из-за стойки. – На дороге ярыжки, будь осторожен.

– Какие ярыжки? Это что, чудища такие? – удивился юноша.

– Ты что, малец, с луны свалился? – в свой черед удивился мужик. – Ярыжек не знаешь?

– Нет, я человек нездешний, проезжий.

– Тогда слушай сюда. – Кабатчик подманил Ивана рукой и задышал ему в ухо салом и чесноком. – Ярыжки – слуги государевы. Они должны порядок блюсти, наше добро охранять, разбойников ловить. Но, сказать по правде, малец, ярыжки хуже всяких разбойников. Мало им государева жалованья, они еще и нас, бедных христиан, обирают. Где увидят человека праздношатающегося, сразу по пустяку придерутся. Мол, отчего ворот рубахи расстегнут? Отчего сапоги дегтем не смазаны? Отчего борода не чесана? И штраф выпишут. Нечем штраф платить? Или дубинками изобьют, или в отделение доставят. И сиди в обезьяннике до утра.

– Как мне быть? – растерялся царевич.

– Встретишь ярыжку, сделай вид, что не увидел его. Коли будет приставать, ускорь шаг. А коли документы потребует, то или беги, или пригрози ему сабелькой. Они, ярыжки, трусливые.

Юноша поблагодарил и вышел из кабака. Хмурый мужик проводил его.

– С час назад ярыжки были у меня. Какого-то забулдыгу повязали, да еще с меня штраф содрали. Наверное, ты их на дороге встретишь. Будь осторожен.

Сел Иван на коня и поехал. Вскоре увидел на дороге странное зрелище – два всадника тащат на веревке мужичка. Царевич понял: это ярыжки с забулдыгой.

Испугался и хотел свернуть в кусты, переждать, но потом решил, что негоже сыну славного Додона Гвидоновича бояться каких-то ярыжек. Смело поехал юноша к всадникам и поравнялся с ними.

Ярыжки были неимоверно толсты. Красные кафтаны не застегивались на их раскормленных животах. Так же толсты были и кони государевых слуг. Забулдыга, напротив, был мужичок худой, смуглый, с досиза выбритой головой, свалянной порыжевшей бородой, в шелковой рубахе и разбитых сафьяновых сапогах.

– Палачи! Сатрапы! Душители свободы! Погиб поэт, невольник чести! – неистовствовал забулдыга.

– Заткнись, охальник! Уймись, а то хуже будет! Ужо доставим тебя в отделение, по-другому запоешь, пьяница несчастный! – огрызались ярыжки.

– Добрый молодец! – воззвал мужичок к подъехавшему Ивану. – Взгляни, как бездушные служители закона влекут в свой гнусный вертеп служителя муз. Разве можно так обходиться с поэтом, пока не требует поэта к священной жертве Аполлон?

– За что вы его? Куда? – спросил царевич у ярыжек.

– Это опасный государев преступник: безобразник, шут гороховый, стихотворец и вольнодумец, – буркнул один «палач».

– Он в общественном месте читал непристойные вирши, – добавил другой.

– Не слушай их, молодец! – кричал забулдыга. – Все врут они. Разве презренный кабак – общественное место? Разве мои волшебные стихи – непристойны? Они, свиньи, ничего в виршах не понимают.

– Он же никого не убил, не ограбил. За что вы его тащите на веревке, как паршивого пса? – удивился юноша.

– Не убил? Не ограбил? Он хуже… – засмеялся один «сатрап».

– Он хуже, он штраф не заплатил, – добавил другой.

– Чем платить? Не продается вдохновенье. Мы вольные птицы, а птицам деньги не нужны! – кричал мужичок.

– Не понимаю, что такое штраф? Пеня? Деньги? Давайте я заплачу за него, – предложил добрый Иван.

Ярыжки остановили коней. Пошептались.

– Штраф – рубль! – объявил один «душитель свободы».

– Два! – добавил другой.

Царевич полез в карман за неразменной монетой.

Глава 7

Ярыжки с трудом слезли с коней, развязали забулдыгу и отдали Ивану на поруки.

Когда государевы слуги отъехали на почтительное расстояние, мужичок заругался им вослед:

– Прошедшего житья подлейшие черты! А судьи кто? Вот то-то, все вы гордецы!

Царевич едва унял его:

– Не бранись, а скажи лучше, кто ты.

Забулдыга подбоченился.

– Ты что, молодец, не слыхал обо мне? Я великий поэт Демьян Скоробогатый, служитель муз и Аполлона. Имя мое благоговейно произносится по всему подлунному миру за то, что в мой жестокий век восславил я свободу и милость к падшим призывал. Не слыхал?

– Не слыхал. Не знаю, какой ты поэт, Демьян, а на богатого, уж не прогневайся, ты не похож, – засмеялся юноша.

– Временные затруднения, – подтянул штаны мужичок. – А ты кто такой?

– Иван. Езжу по белу свету по своей надобности. Поедешь со мной?

– Отчего не поехать? Поеду! Мне все равно с кем и все равно куда.

– Тогда залезай на круп. Да ты сам залезешь?

– Обижаешь, добрый молодец! Я в гусарах служил.

Демьян лихо вскочил на коня, и Иван тронул поводья. Поехали.

Поэт без устали болтал, расспрашивал царевича о его делах, рассказывал о своей блуждающей судьбе и читал вирши. Царевич охотно поддерживал разговор, хотя и неудобно было это, сидя спиной к собеседнику.

«Занятный человек, – подумал юноша. – Хорошо бы и дальше с ним ехать. Вдвоем все-таки веселее».

Нагнали ярыжек. Их раскормленные кони еле-еле передвигали ноги. Миновали их быстро и молча.

Вечером приехали к большому селу с церковью. Кирпичный храм возвышался над избами, блестя золотыми маковками. Над обшарпанной колокольней кружили вороны. Но Иван не знал, что это церковь. Для него это был большой загадочный дом с башней.

– Чей это дворец? – спросил царевич.

– Это церковь, Божий храм, сюда старухи приходят по утрам, – сострил Демьян.

– Мне туда непременно надо.

– Сегодня уже поздно. Завтра будет праздник, завтра и сходишь. А пока давай попросимся к кому-нибудь на ночлег.

Постучались в одну избу, в другую, в третью. Но везде путникам отвечали одно и то же:

– У нас занято! Завтра ярмарка, народу понаехало! Ступайте к соседям!

Наконец один хозяин пустил ночевать на сеновал. Уже в темноте поужинали хлебом насущным и завалились спать.

Проснулся юноша от странных звуков – будто самый воздух гудел и звенел. Иван растолкал поэта.

– Слышь, что это?

– Зачем разбудил? Это колокола звонят. Народ в церковь созывают. Не мешай спать.

И поэт с головой зарылся в сено.

Царевич решил сходить в храм. Спустился с сеновала, отряхнулся, лихо заломил шапку и пошел на звон.

Церковь стояла посреди села. На площади вокруг нее уже собиралась ярмарка. Продавцы спешили к своим лавкам, будущие покупатели – в храм. Мужики в праздничных армяках и бабы в нарядных сарафанах входили в церковь и выходили из нее. Сотни голосов гудели на площади, а над ней весело трезвонили колокола.

Юноша с любопытством вошел в храм. В нем было душно, сумрачно и приторно пахло ладаном. Народу набилось так много, что нельзя пройти вперед. Иван не мог ничего разглядеть или расслышать. Только невнятное глухое пение доносилось до него.

Не успел царевич переступить порог церкви, как на него набросилась старуха в черном платке:

– Ах ты басурманин! Ах ты гицель проклятый! Сними шапку! Куда в шапке поперся!

Юноша оробел и живо сдернул шапку. Старушка не унималась:

– Куда пошел? Сейчас ходить нельзя. Вот кончат петь, так ходи, куда хошь. Что варежку разинул? Что бельма вытаращил?

Любопытство сменилось раздражением. Иван покраснел и немедленно вышел.

«Вот тебе и церковь! Вот тебе и Божий храм! – думал царевич, поспешно шагая назад. – Неужто эти злые люди имеют самую правильную веру? Неужто мне придется учиться у них? Да ноги моей больше не будет в церкви».

Демьян выслушал досадливый рассказ юноши и улыбнулся:

– Да, не повезло тебе, Иванушка. Ты пришел в дом Божий за верой и истиной, а наткнулся на старуху-свечницу. Черт ли сладит с бабой гневной? Не обижайся. Такие старухи нарочно стоят при церковных дверях, чтобы проверять веру входящих. У кого вера крепка, те проходят. А маловерные поворачивают назад.

Пошли на ярмарку. Долго бродили. Зашли в конный ряд. Царевич спросил:

– Демьян, будешь со мной по белу свету ездить, веру искать?

– Дома у меня нет, семьи тоже, – вздохнул поэт. – Пока на месте ничто не держит, и не наскучил мир этот мне, почему бы не поездить? Изволь, готов делить с тобой все тяготы кочевой жизни.

Обрадованный юноша тотчас вынул неразменный рубль и купил Демьяну доброго коня, а к нему седло и сбрую.

Не стали мешкать и отправились в дальний путь. Выехали за околицу, на пыльную столбовую дорогу. Вокруг простирались поля и луга, на горизонте синел далекий лес. Поэт расчувствовался:

– Край родной долготерпенья, край ты русского народа!

Иван хмурился. Он все переживал утреннюю встречу со свечницей.

Долго ли ехали, коротко ли, увидели на невысоком холме белую крепостную стену с башнями, а за ней верхушки деревьев, крыши домов, маковки церквей и стройную колокольню.

– Демьян, не город ли?

– Нет, – привстал в седле поэт. – Это женский Марусьев Кривоколенный монастырь.

– Монастырь? Что это? Дед Пантелей что-то говорил про монастырь.

– Темный ты парень, Иван. Ох, темный! Монастырь – это такое место, где живут отцы-пустынники и жены непорочны. Они удаляются от всех соблазнов сего суетного мира, отгораживаются от него высокой стеной и живут в посте и молитве.

– Это как – в посте?

– А так. Постятся – мяса не едят, молока не пьют, живут на одном хлебе и воде. Понятно, темнота?

Царевич промолчал. Ему было неловко. За время путешествия он узнал много новых слов, а что они означают, даже не догадывался. Вот, например, «поэт» – это кто? А «стихи» и «вирши» – это что? Но спрашивать юноша стыдился, не хотел казаться невежей.

Решили заехать в обитель. Может, удастся остановиться на ночлег.

У монастырских ворот, как у обычной избы, стояла скамья. На ней, как кумушки на деревенской улице, сидели три пожилые женщины в черных платьях и черных же платках, с четками. Та, что посередине, выделялась дородностью и важностью. В правой руке сжимала изукрашенный посох.

Женщины о чем-то оживленно судачили. Но, увидев приближающихся всадников, замолчали, выпрямились и застыли, придав лицам значительные выражения.

Иван спешился, снял шапку и учтиво поклонился.

– Здравствуйте, почтенные старицы! Дозвольте странникам в вашем монастыре переночевать.

– И вы здравствуйте, добры молодцы, – скрипучим голосом ответила женщина с посохом. Смерила царевича и поэта оценивающим взглядом. – Гостеприимство – дело святое. Отчего не пустить? Только монастырь у нас девичий. Побожитесь, что вы не разбойники, не злоумышленники, не озорники и не учините у нас никакого безобразия.

Поэт выразительно взмахнул руками.

– Ты что! Мы люди странные и смиренные, зла никакого не учиним. Глянь на меня! Разве не видно, что я и мухи не обижу? В переулках каждая собака знает мою легкую походку.

Старица встала и рассмеялась.

– По тебе не скажешь, бритоголовый. Вот юноша – чистый голубь. Ну а я – мать Демагогия, игуменья сей святой обители. Это мои помощницы – казначейша мать Деморализация и келарша мать Деменция. А вас как зовут?

Глава 8

Иван и Демьян сидели в кельях матери Демагогии. Даже не в кельях, а в палатах. Да что там в палатах, во дворце! Деревянный терем царя Додона не мог сравниться с каменными хоромами настоятельницы Марусьева монастыря. Беленые стены, вощеные полы, изразцовые печи, цветные слюдяные окошки, на окошках герань – лепота! Пахло мылом и сушеной полынью. И повсюду такая несносная чистота, какая возможна только в доме старой девы.

Ярко горели сальные свечи в серебряных шандалах. Мать Деменция, шурша платьем, таскала из келарни яства. На столе стояли уже грибки, пирожки, блины, лепешки со всякими припеками. И невесть чего не было. Явились на сахарной скатерти бутылки с настойками и наливками, серебряные стопочки и фарфоровые тарелки.

Демагогия и Деморализация умильно глядели на гостей. Они приняли царевича и поэта за богатых богомольцев, разъезжающих по святым местам, и теперь хотели похвастаться чудесами своей обители.

– Вы, странники Божьи, поди, весь свет объездили, все дива повидали, – ворковала мать-казначейша. – А такого дива дивного, чуда чудного, как у нас, нигде не видывали.

Демьян потер руки и подвинулся к столу.

– А что за чудо у вас, матушки?

Демагогия и Деморализация ахнули. Деменция от удивления чуть не выронила блюдечко с вареньем.

– Неужто, голубчики, вы не слыхали о юродивой старице Хавронье?

Царевич и поэт недоуменно переглянулись.

Игуменья покачала головой.

– Ах, отцы мои, вы объехали весь свет, а проехали мимо главного чуда Божьего – блаженной Хавроньи! Сия чудотворная старица, любимая ученица преподобного батюшки Морония из Малаховой пустыни, наделена даром пророчества и ясновидения, заговаривает зубы и почечуй, нашептывает на водичку и на маслице.

– Исцеляет от бесплодия! – добавила казначейша.

– Снимает венец безбрачия! – вставила келарша.

Демьян свернул три блина вместе и, обмакнувши их в растопленное масло, отправил в рот.

– Мне почечуй, бесплодие и безбрачие ни к чему. Если я заболею, к врачам обращаться не стану. А ты, Иван? – промычал он набитым ртом.

– Вы, матушки, лучше о вере расскажите, какая вера самая истинная, самая правильная, – заговорил о своем юноша.

– Мы женщины темные, – вздохнула настоятельница. – Мы о вере ничего не знаем, а как нам старшие говорят, так и веруем. Наше дело монашеское, постническое – грибки солить, капустку квасить, яблочки мочить. А о вере нас не спрашивай. Завтра утром сходи, голубь, к блаженной Хавронье. Она тебе все растолкует. Она все знает, все ведает. А пока лучше вишневой наливочки выпей.

От выпивки Иван решительно отказался, чем немало огорчил Демагогию. Поэт же пил за двоих. И монахини под руки вывели его из-за стола.

Когда путников разводили по кельям, игуменья подмигнула царевичу и неожиданно игриво сказала:

– Желаю покойной ночи. Да не нужно ли еще чего? Может, прислать к тебе, голубь, сестрицу Фленушку? Не девка, огонь! И недорого возьму.

– Зачем она мне? – покраснел юноша.

– Как «зачем»? Пятки почешет, постель погреет.

Иван поспешил запереться в келье и лечь в кровать. Ворочаясь на пышных перинах под ситцевым одеялом, он думал: «И это верующие люди? Что за вера у них? Да в нашем безверном царстве нет таких бесстыжих баб, как в этом правоверном монастыре. Разве это святая обитель? Это просто гиблое место. Скорее бы утро! Скорее бы увидеть блаженную Хавронью!»

Встали рано, по монастырскому колоколу. После завтрака Демагогия повела гостей к чудотворной старице. Царевич старался не глядеть на настоятельницу, а та была невозмутима, строга и важна.

Хавронья жила в отдельном домике, маленьком и уютном. Возле него на лавках, на земле сидели многочисленные богомольцы, все больше немолодые крестьянки. Они терпеливо дожидались приема старицы, чтобы поведать ей свои беды и печали, а заодно и опустить в кружку для пожертвований жалкие истертые медяки.

Игуменья провела гостей прямо в избушку. Там на неубранной кровати сидела тщедушная старушонка, растрепанная и простоволосая. В углу смиренно стояли две послушницы-хожалки, собиравшие деньги с посетителей.

– Вот, матушка, это наши гости, странники Божьи. Прореки им что-нибудь! – низко поклонилась Демагогия.

Старица замахала руками и засмеялась беззубым ртом:

– Рада, батюшка родной! Рада, гость дорогой!

– Это добрый знак, – прошипела настоятельница. – Подходите по одному, ничего не говорите. Матушка сама все скажет.

Первым подошел Иван. Хавронья замахала руками:

– Бог, Бог с нами, Сам Бог над богами!

Хожалки сделали юноше знак отойти.

Подошел Демьян. Хавронья засмеялась:

– Уж ты, сын ли мой, сынок, ты мой ясный соколок!

Поэт отошел. Игуменья стала толкать гостей к выходу, мол, теперь выходите скорее. Вослед старушонка закричала:

– Эка милость благодать – стала духом овладать!

На улице Демагогия заплакала от избытка чувств. Утирая слезы концами черного платка, она шептала:

– Благодать-то какая! Благодать!

Царевич и поэт ничего не поняли в прорицаниях Хавроньи и растерянно молчали.

– Видите, отцы мои, как утешила вас блаженная старица? Всю волю Божью объявила, ничего не утаила, – всхлипывала настоятельница.

– Да что она объявила? Непонятно же ничего! – пожал плечами Иван.

– Это, голубь, тебе по малолетству и маловерию ничего не понятно. Матушка прорекла, что ты женишься, будет у тебя много детей и будешь ты над ними, как Бог над богами.

– А про веру она сказала что-нибудь?

– Нет, голубь, про веру ничего не сказала. Знать, не было на то воли Божьей.

– У кого же мне про веру узнать?

– Ты, голубь, езжай в Старгород к нашему епископу Аналогию. До чего духовитый владыченька! Он еще не стар, но не по годам мудр. Любимый ученик святейшего Никеля. Он-то все о вере и расскажет.

– А что Хавронья наговорила мне? Что сбудется в жизни со мною? – полюбопытствовал Демьян.

– Ты, добрый человек, скоро увидишь свою любезную матушку. И она обнимет тебя, блудного сынка – ясного соколка.

Поэт хотел сказать что-то грубое, однако сдержался. Но на ухо царевичу зашептал:

– Скорее уезжаем отсюда. Нам тут делать нечего.

Юноша и сам не хотел задерживаться в святой обители. И путники пошли седлать коней.

Демагогия, удивленная неожиданным отъездом странников Божьих, проводила их до ворот и предупредила, чтобы дальше ехали осторожно – на столбовой дороге шалит злой разбойник Кудеяр.

Когда отъехали от монастыря, Демьян заругался.

– Вруньи! Обманщицы! Лгуньи! Какая матушка меня обнимет? Моя матушка умерла, когда я был еще малым дитятей. Бедная матушка! Случайная жертва судьбы, ты глухо, незримо страдала. Черницы-ворухи! Их Хавронья – выжившая из ума старуха. Она несет околесицу, а монашки дурят людей и наживаются на их простоте. И тебе, Иван, она все наврала.

– Ну, может, и не наврала, но ничего замечательного я не услыхал. И без Хавроньи знаю, что женюсь и будут у меня дети. Никакого пророчества и ясновидения в этом нет.

Так разговаривая, царевич и поэт доехали до леса, прежде синевшего на горизонте.

– Самое разбойное место! – сказал Демьян. – Тут, наверное, и шалит Кудеяр.

– Какой дурак будет днем грабить? – усомнился Иван.

– И ты не боишься злого разбойника?

– Нисколечко.

– Тогда езжай вперед, а я за тобой. И если ты погибнешь, я воспою твою смерть в звучных стихах.

Глава 9

Напутствуемый словами поэта: «Дохнула буря, цвет прекрасный увял на утренней заре», царевич въехал в лес. Это был обыкновенный летний лес, светлый, чистый, просторный, не похожий на хмурую Муромскую чащу. Дятел стучит, какая-то птаха поет, ветер шумит верхушками деревьев.

Юноша заехал в самую середину леса. И тут из кустов малины на дорогу выскочил тщедушный мужичок, рыжий, конопатый, лохматый, с огромными усами, торчащими в стороны, как у кота. На мужичке был латаный-перелатаный кафтан. В дрожащей левой руке рыжий держал пистолю.

– Жизнь или кошелек? Слазь с лошади! – крикнул он. Точнее, не крикнул, а сказал громко, но неуверенно.

В сказочном царстве огнестрельное оружие было в диковинку. Пушки и пищали все наперечет. А пистолей Иван сроду не видал. Поэтому нисколько не испугался и спокойно слез с коня.

– Жизнь или кошелек? – совсем уж неуверенно спросил мужичок.

– Значит, ты и есть злой разбойник Кудеяр? – царевич скрестил на груди руки и пошел на рыжего. Тот был мал ростом и приходился доброму молодцу по грудь.

– Я страшный атаман Кудеяр! Я кровожадный! Я беспощадный! – залепетал, отступая, мужичок.

– Что же ты, атаман, озоруешь? Зачем безобразничаешь? Не шали! – и с этими словами юноша выхватил пистолю из трясущейся руки Кудеяра.

– А-а-а! Грабят! – завопил рыжий и бросился в кусты.

Иван сел на коня и, вертя в руках трофей, поехал назад искать поэта.

Демьян был недалеко. Увидев царевича живым и здоровым, он воскликнул:

– Слава дней твоих нетленна! В песнях будет цвесть она!

Трофей восхитил поэта.

– Дай-ка сюда. Это пистоля неизвестного, неподражаемого мастерства. Только она не заряжена.

Трофей Демьян оставил себе. На него нахлынули воспоминания о службе в гусарах.

– У нас в полку я считался одним из лучших стрелков. Однажды случилось мне целый месяц…

Плаксивый голос прервал рассказ поэта:

– Что, злыдни, радуетесь? Ограбили бедного человека и радуетесь?

Из кустов вышел Кудеяр и, едва поспевая, пошел рядом со всадниками.

– Какой же ты бедный человек? – усмехнулся Иван. – Ты же злой, кровожадный, беспощадный. Да еще и трусливый – бросил оружие и бежал с поля боя.

– Я бедный! Я несчастный! Я убогий! – заплакал атаман. – Меня пожалеть надо! Мне есть нечего. Никто меня не боится. Купцы мимо проезжают, даже не оборачиваются. Крестьяне бьют. Ярыжки надо мной потешаются. Есть же настоящие удальцы – Стенька Разиня, Емелька Галкин, Соловей Разбойник. А я? Я горький неудачник.

– Как же ты, не веря в себя, со своей грозной ватагой управляешься?

– Нет у меня никакой ватаги. Давно меня бросили мои голубчики-душегубчики, разбрелись по белу свету.

– Что же, ты один шалишь на дороге?

– Один. – Рыжие усы Кудеяра скорбно обвисли.

Юноше стало жалко атамана.

– Поехали, дяденька, с нами. Я – Иван. Он – великий поэт Демьян Скоробогатый. Мы, конечно, не разбойники, но и с нами не соскучишься. Что тебе понапрасну в лесу прозябать? Поехали!

Казалось, Кудеяр давно ждал этих слов. Он веселее засеменил рядом со стременем царевича, смотрел на него мокрыми сияющими глазами и счастливо повторял:

– Поеду, ей-богу, поеду! Да что я, не человек, что ли? Чем я других хуже? Поеду, братцы, с вами, поеду!

– За чем дело стало? Садись на своего борзого коня, и поскакали.

Атаман замялся.

– Мой конь в чаще, у моего скромного жилища. Надо сходить за ним.

Иван никогда не видел, как живут злые разбойники, и сказал Кудеяру, что хочет поглядеть на его дом. Демьян забеспокоился.

– Этот рыжий неудачник заманит нас в свой вертеп, ограбит и прибьет. Ты на его хитрую рожу посмотри. Он же обманывает нас, завлекает. Бац – и все! Вечно памятен нам будь ты, мой брат.

Но царевич не слушал поэта. Он воображал жилище страшного атамана – огромная пещера, по стенам развешано оружие, пол в ярких коврах, сундуки с золотом, серебром и драгоценными камнями, столы с заморскими яствами и винами. Как на такое чудо не поглядеть?

Свернули в чащу. Кудеяр быстро шел впереди. Демьян ехал сзади и недовольно бормотал. Вскоре выехали на поляну – ухоженный огород, покосившийся сарай и ветхая изба, почерневшая от дождей и снегов.

Из лачуги вышла женщина весьма высокая, страшно худая, босая, в истасканном донельзя сарафане. За ней высыпал целый рой ребятишек мал мала меньше. Все рыжие и конопатые, все оборванные и обтрепанные.

– Это моя Феодулия Ивановна! – сказал атаман и покраснел.

– Опять собутыльников притащил, гицель проклятый? – заругалась женщина. – О детях подумал бы, злыдень! Дети голодные сидят! Дома ни крошки!

Иван засмеялся:

– Вот так вертеп! Вот так ватага! Вот так атаман!

Он спешился, достал из дорожной сумы хлеб насущный и подал Феодулии.

– Тетенька, возьми и не ругайся. Мы не пьяницы и не гулены. Мы люди приличные.

Вошли в избу – бедно, грязно, тесно. Ни ковров, ни сундуков, ни столов.

Женщина села на лавку и стала резать каравай, по-деревенски прижав его к груди. Ребятишки окружили мать и, разинув рты ровно галчата, глазели то на хлеб, то на незнакомцев.

– Я же говорил вам. Я бедный, меня пожалеть надо, – хныкал Кудеяр.

– Не знаю, как и благодарить вас, люди добрые. Мы уже второй день без хлеба сидим. А этот дармоед ничего достать не может. Лучше бы домой не приходил, чем с пустыми руками. Никакого проку нет от него, ядовитого змея!

– Не брани его, тетенька, – примирительно сказал царевич. – Мы из твоего мужа настоящего удальца-храбреца сделаем. Он с нами поедет. Мы счастья попытаем, и он с нами.

Женщина от неожиданности даже нож выронила.

– Ахти, кормилец! Куда же ты моего дурака увозишь? Как мы без него жить будем? Так он нет-нет, да и принесет денежку. А без него мы и вовсе с голоду помрем.

– Не помрете. Есть у меня одна мыслишка. Подай-ка, тетенька, чугунок.

Женщина принесла большой закопченный горшок. Иван достал из кармана неразменный рубль. Раз достал, другой, третий… Кудеяр и Феодулия, открыв рты, глядели, как посудина наполняется серебряными монетами.

– Рука устала, и со счету сбился, – остановился царевич. – Тут с лишком сто рублей. Этого тебе за глаза хватит на несколько лет. Но, я думаю, мы скорее вернемся.

Женщина заплакала. То ли от нежданной радости, то ли от возможной разлуки с мужем. А атаман расхрабрился. Усы затопорщились. Глаза заблестели.

– Слышь, женка, первым делом купи хороший дом в деревне. Спросишь у кума, он поможет. И чтобы огород был большой. Батраков найми, сама не работай. Корову купи, чтобы детям молочко было. Кур заведи, гусей, уток. А я поеду славу и богатство добывать. Вернусь к тебе не с одним чугунком серебра, а с бочками золота.

– Молчи уж, изверг! – зарыдала Феодулия.

Иван и Демьян даже не успели рассмотреть избу и детей Кудеяра, так быстро он собрался. Видимо, домашняя жизнь надоела ему. В дорожный мешок атаман положил какие-то тряпки и еще одну пистолю, а трофейную милостиво разрешил поэту оставить у себя. Только по бедности пороха и пуль у него не было.

Когда вышли из лачуги, Демьян поддел новообретенного товарища:

– И где же твой богатырский конь?

Кудеяр залихватски свистнул. Из леса выбежала тощая длинноногая кляча. Феодулия заревела в голос. Дети захныкали и запищали. Атаман полез на лошадь.

– Не плачь, женка! Жди меня со славой и богатством.

Глава 10

Через несколько дней приехали в Старгород. Всю дорогу Демьян и Кудеяр считали, надолго ли хватит Феодулии денег. Хорошая изба – пятьдесят рублей. Корова – рубль-полтора. Курица – одна-две копейки. По всему выходило, разбойничья семья заживет припеваючи, не ведая горя.

Это грело душу атаману. Он снова и снова просил поэта помочь сосчитать, сколько будет стоить дом, сколько – пяток овец, сколько – десяток уток. Ивану эти разговоры были скучны. И он обрадовался, когда дорога наконец привела путешественников к стенам Старгорода.

Сей древний и славный город был окружен деревянной стеной и вообще весь был построен из дерева. Даже улицы мощены не булыжником, а бревнами. Каменных строений мало, да и то все церкви.

Остановились на постоялом дворе. Увидев серебряную монету, хозяин двора просиял.

– Пожалуйте-с, гости дорогие! Проходите в лучшую горницу! Только сегодня полы мыли! И клопиков недавно морили-с!

Демьян и Кудеяр скинули сапоги и потребовали горячий обед и штоф водки. А царевич засобирался идти к епископу Аналогию.

– Не советую-с, молодой человек, ходить к нему-с, – покачал головой хозяин.

– Отчего?

– Говорят-с, он сильно подвержен блуду-с.

– Ну и что? Пусть блудит, я не красная девка.

– Это-с простые смертные с красными девками блудят, а наш епископ особа духовитая, он с добрыми молодцами блудит-с, – усмехнулся хозяин.

– Да как же это… – начал было юноша, но хозяин прервал его и зашептал что-то на ухо.

Иван покраснел и отшатнулся.

– До чего люди дожили! Мы в нашей сказочной стране о таком и не слыхивали.

– Да-с, мир во зле лежит. Поэтому не советую ходить к владыке Аналогию-с, – сказал хозяин и сделал скорбное лицо.

Но царевич все-таки решил сходить к епископу. Выйдя с постоялого двора, он шел по главной улице и думал: «Коли Бог так хорош, как говорил Пантелей, то и вера в Него должна делать людей лучше. А я, сколько ни видел верующих людей, никого не могу назвать хорошим».

Так размышляя, юноша дошел до епископского двора. Он был расположен на окраине города и походил на богатую усадьбу – частокол с воротами и калиткой, за частоколом терем и всевозможные службы, домовая церковь, большой сад и пруды.

Иван долго стучал в калитку. Открыл заспанный паренек в черной рясе и монашеской скуфье.

– Чего надо?

– Желаю видеть епископа Аналогия.

– Владыка отдыхает после обеда.

– Скажи, от матушки Демагогии.

Паренек впустил царевича и побежал докладывать епископу. А юноша стал удивленно рассматривать двор. Да, царю бы жить в таких хоромах! Сколько сараев и амбаров! Конюшня, псарня, кузница.

Путаясь в полах рясы, паренек прибежал назад.

– Владыка просит пройти в сад.

В прекрасном саду, под яблоней, в покойных креслах сидел перед столом духовитый владыченька Аналогий, великий богослов и сладкоголосый проповедник. Он ублажал себя чаем – диковинным и дорогим заморским напитком. Стол уставлен блюдцами с медом, вареньем, черносливом и изюмом.

Епископ был еще не стар, но тучен не по годам. Темно-русые длинные волосы расчесаны на пробор. Борода подстрижена. Взгляд масляный, умильный, сахарный. И лицо масляное, розовое, лоснящееся на солнце, как владычная ряса белого шелка.

Иван поклонился. Аналогий протянул руку. Царевич растерялся.

– Целуй ручку! – подсказал епископ и захихикал.

Смущенный юноша поцеловал нежное запястье.

– Откуда ты такой прилетел, дикий голубь? Как тебя зовут? – ласково заворковал Аналогий.

– Зовут меня Иваном. Езжу я по белу свету и ищу веру. Матушка Демагогия говорила, что твоя пресветлая премудрость все о вере знает и может помочь мне советом.

– Верно матушка сказала, верно! Готов ответить на все твои вопросы. Да ты садись, Ванюша, чайком угощайся.

Тотчас мальчик-прислужник принес царевичу стул и фарфоровую чашку. Юноша сел и попробовал незнакомый темный напиток. Чай показался горьким.

– Ты, голубь, закусывай черносливом или изюмом, а хошь, медом или вареньем. Мед из Марусьева монастыря. Тебе Демагогия показывала свою пасеку? Нет? А зверинец? Нет? Очень жаль. Знатный у нее зверинец. Верблюд есть, крокодил, чудо-птицы попугай и павлин. Даже слон был. Да прошлой зимой простудился и сдох. Демагогия, слышь, лечила его перцовой настойкой. Но тварь Божья сего лечения не снесла и околела.

И Аналогий засмеялся, как козел заблеял. Потом спохватился:

– Ну, рассказывай, миляга, о своей нужде.

Не вдаваясь в подробности, Иван поведал о поисках веры, о деде Пантелее и старице Хавронье. Епископ ласково глядел на него. И чем дольше он глядел, тем слаще и умильнее становился его взгляд.

– Значит, Ванюша, тебе сказали, что вера – это доверие? Весьма поверхностное суждение, достойное невеж. Вера – это послушание, покорность и смирение. Мы должны быть послушны Богу, как послушны родителям или начальникам. И Бог, видя нашу покорность, воздаст нам сторицей. Будь покорен Божьей воле. Вот и все! Погляди на меня. Я всю жизнь был смирен, и Бог наградил меня за это, – епископ широко обвел рукой сад.

– Как же я узнаю Божью волю?

– Бог никогда Сам не возвещает Свою волю нам, недостойным, но использует для этого особенных людей. Они старше, умнее и опытнее нас. Слушай старших и опытных, голубь, и узнаешь Божью волю. Что тебе сказала блаженная Хавронья?

– Бог, Бог с нами, Сам Бог над богами.

– И как протолковала эти слова матушка Демагогия?

– Сказала, что женюсь, будут у меня дети. И я буду над ними как Бог над богами.

Аналогий снова засмеялся.

– Ох, бабы, бабы! Существа несовершенные, скудоумные, никчемные. Одно у них на уме – свадьбы да дети. Демагогия сие пророчество изъяснила неверно, по-женски.

– А как верно изъяснить?

– А так… Ты примешь монашество и станешь настоятелем монастыря. А братья и послушники будут вокруг тебя как херувимы и серафимы вокруг Господа.

– Кто вокруг Господа?

– Херувимы и серафимы, но речь сейчас не о них. Погляди на меня, Ванюша! Я всю жизнь был послушен и покорен. Во всем полагался на святейшего Никеля, и Бог через него возвещал мне Свою волю. Так я стал патриаршим архидиаконом, потом настоятелем Тишинского монастыря, наконец, епископом в Старгороде. А все почему? Потому что отсекал свою волю и доверялся воле старших. Доверься мне, голубь!

Взгляд епископа стал нестерпимо сахарен и сладок. У царевича аж зубы заболели.

– Хороший ты паренек, Иванушка! Доверься мне. Я тебя не обижу. Будешь у меня послушником. В монашество постригу. Я уже и новое имя тебе придумал – Имморалий. Звучит? Брат Имморалий! Иподиаконом сделаю, архидиаконом. Сделаю настоятелем какой-нибудь обители. Желаешь стать архимандритом Елоховского монастыря? Там сейчас архимандрит Трефологий, так я его, старого осла, на покой отправлю. Все для тебя сделаю. Сейчас чайку попьем. Потом я покажу тебе свое скромное жилище. Сходим в церковку, отстоим вечерню. После в баньке попаримся и поужинаем. После…

– Некогда мне с тобой чаи распивать. – Юноша встал. – Меня товарищи ждут.

– Да плюнь ты на них. Товарищи никогда не предложат того, что я предлагаю. Оставайся у меня.

– Я к тебе пришел о вере поговорить. А ты про баню. Прощай!

Лицо Аналогия стало грустным. Даже слезы на глаза навернулись.

– Ты потом всю жизнь будешь укорять себя, что не остался у меня.

– Не буду. Прощай!

Глава 11

Иван хотел немедленно уезжать из Старгорода. Но его товарищи, осоловевшие от обеда и водки, попросили отложить отъезд на завтра.

На следующее утро царевич рано поднял Демьяна и Кудеяра. Наскоро позавтракали, собрались и выехали на улицу. По деревянной мостовой стучали колеса многих телег – был базарный день, и окрестные крестьяне спешили занять места на торговой площади.

Атаман вспомнил, что надо купить пороха и пуль для пистоли. Поехали на базар. В тихом переулке юноша увидел маленькую деревянную церковь. На покосившейся звоннице глухо, как коровье ботало, брякал треснувший колокол, созывая прихожан.

– Езжайте на торжище без меня, – сказал Иван. – Я в храм загляну.

– Ты же говорил, что ноги твоей не будет в церкви, – удивился поэт. – Впрочем, я зайду с тобой. Мой отец был церковным сторожем. Уж я так сделаю, что на сей раз никто тебя не обидит. Едем! Поп уж в церкви ждет с диаконом, дьячками.

Кудеяр поехал на базар, а Иван и Демьян свернули к храму.

Поэт напрасно волновался. В сумрачной церквушке никого не было. Пахло ладаном и медом. Служил старый сиплый попик. Ему дребезжащими голосами подпевали три старухи. Что пели, что читали – царевич не разбирал.

Путешественники встали напротив большой потемневшей доски. На ней было изображено, как юноша на белом коне убивает копьем страшного хвостатого змия. Тускло поблескивают золотые доспехи. Развевается красный плащ. Змий сворачивается в кольца и разевает зубастую пасть.

Изображение понравилось царевичу. Он хотел спросить о нем спутника, но Демьян знаком велел молчать. Только иногда шептал на ухо: «Поклонись», «Теперь стой прямо», «Голову склони».

Так простояли они довольно долго. Иван исподтишка рассматривал убранство храма. Все для него было необычно: священник в поношенных ризах, женщины в темных платках, свечи и лампады и, конечно же, доски с удивительными изображениями. Какие-то седобородые мужчины, какие-то большеглазые женщины. А вот еще одна большая доска. Юноша на белом коне поражает копьем маленького человечка в царском венце.

Но слушать невнятное чтение и разноголосое пение было скучно, и царевич, дернув за рукав Демьяна, вышел из церкви. На улице возле коновязи уже скучал Кудеяр.

Молча выехали из городских ворот и поехали по столбовой дороге. Наконец юноша спросил:

– Что это за необыкновенные расписные доски? В нашем царстве таких нет.

Демьян поскреб бритый затылок.

– Это иконы – святые образа.

– На них изображен Бог?

– Нет, не Бог, но Его святые угодники.

– Юноша, убивающий змия, – Бог?

– Нет, это святой Егорий.

– А юноша, убивающий царя?

– И это не Бог. Это святой Димитрий.

Иван разочарованно вздохнул. Он уже представил Бога могучим богатырем в золотых доспехах и красном плаще. На брови медный шлем надвинув, Он разъезжает на белом коне, разит копьем крылатых змиев и грозных царей.

– Ежели на иконах изображен не Бог, почему люди кланяются им?

– Много вопросов задаешь, Иван. Я не поп и не богослов, я сын обыкновенного церковного сторожа. Прости, не знаю, что ответить. Я поэт. Я иное постиг учение прободающих вечность звезд.

Между тем взору всадников открылась удивительная картина – пустая столбовая дорога уходила вдаль меж лугов, а все путники, пешие и конные, сворачивали с нее в овраг, на какую-то узкую дорожку. Им навстречу поднимались телеги крестьян, ехавших на базар. Разъехаться на дорожке было трудно. И вот опрокинулся воз горшечника. Битый товар хрустит под колесами и копытами, а хозяин рвет на себе волосы в отчаянии.

Царевич окликнул первого попавшегося мужика на телеге:

– Дядя, куда ведет столбовая дорога?

– Вестимо, в стольный город Кучков.

– Почему никто не едет по прямой дороге?

Мужик засмеялся, обнажив редкие желтые зубы:

– Ты, парень, нездешний, что ли? Прямоезжая дорожка заколодела, замуравела. По той дорожке пехотой никто не прохаживает, на коне никто не проезживает. Там у грязи черной, у березы покляпой, у речки Смородины сидит на сыром дубу Соловей Разбойник Одихмантьев сын. Он свищет по-соловьиному, кричит по-звериному и грабит путников. Давно люди по той дорожке не ездят, а ездят по окольной. До Кучкова по прямоезжей дорожке пятьсот верст, а по окольной – цела тысяча.

Иван обрадовался и, сияя, обернулся к спутникам.

– Ну вот, начинаются настоящие богатырские подвиги. А то я, добрый молодец, еду-еду, а ни одного подвига еще не совершил. О чем дома буду рассказывать?

– Стой, не спеши, – испугался поэт. – Зачем тебе подвиги? Давай спокойно поедем по окольной дороге. Тебе жить надоело? Я с тобой не поеду, так и знай! Не славят музы голос бед.

Кудеяр же заряжал пистолю и ворчал:

– Врет мужик, по прямой дороге не пятьсот верст, а пятьдесят. А по окольной – не тысяча, а всего лишь сто. Я еду с тобой, Иван! И Демьян едет. Слышь, краснобай, нехорошо мальца одного отпускать.

Царевич решительно направил коня вперед. Рядом важно восседал на кляче атаман. Сзади, отпустив поводья, медленно ехал поэт и проклинал судьбу:

– На большой мне, знать, дороге умереть Господь судил!

Иван расспрашивал Кудеяра:

– Кто это – Соловей Разбойник?

– О, это самый страшный злодей на Куличках. Он не разбойник, он ярыжка. Но в тысячу раз хуже любого грабителя. Сидит Соловей на дубу, как увидит путника, засвистит по-соловьиному, закричит по-звериному и ограбит.

– И ни один могучий богатырь не сразился с этим злодеем?

– Так у него меч-кладенец. Супротив него не поможет ни шлем, ни щит, ни доспех. Поэтому все богатыри для Соловья как слепые котята.

– Что за меч?

– Меч непростой, волшебный. Многие о нем говорят, да немногие его видели. Вынуть его из ножен может только настоящий храбрец. Трусам кладенец не дается. В древности им владел непобедимый богатырь Святогор. Потом другие славные витязи. Наконец он попал в государеву сокровищницу. А царь Алмаз пожаловал меч Соловью за верную службу.

Неожиданно подул холодный ветер. Он пригнул к земле луговые травы, поднял пыль. Тучи заволокли небо. Зарябили волны на непролазной луже посреди дороги. На обочине затрепетала листочками гнутая кривая береза. Закачал ветвями огромный дуб.

– Глянь, Иван! – перекрикивал ветер атаман. – Вот черная грязь, вот покляпая береза, а вот и сырой дуб.

На нижней ветке дуба сидел толстенный мужик в красном кафтане ярыжки. Никакого оружия у него не было, только на шее болтался свисток. Издалека увидев всадников, он пронзительно засвистел и страшно закричал:

– Предъявите документы! Платите штраф! Пройдемте в отделение!

Царевич выхватил саблю. Кудеяр нацелил пистолю. А Демьян так сильно отстал, что и видно не было.

Сердце Ивана бешено колотилось. Размахивая клинком, он гнал коня прямо на дуб. Соловей Разбойник истошно свистел и кричал. На всем скаку царевич подлетел к ярыжке, но не рубанул саблей, а только схватил злодея за ногу и сдернул с ветки.

Грузно пал на землю Одихмантьев сын. Свист и крики прекратились. Блеснул клинок. Жалобный вопль огласил пустынные луга:

– Не убивай меня, добрый молодец!

Юноша спрыгнул с коня, убирал саблю в ножны и презрительно усмехался.

– О такого борова, как ты, жалко оружие марать.

А Соловей стоял перед Иваном на коленях, сжимал пухлые руки и повторял только одно:

– Не убивай! Не убивай!

Глава 12

Ярыжка рыдал. Толстые щеки дрожали. Черная борода тряслась. В глазах застыл неподдельный ужас.

– Не убивай меня, славный богатырь! Пощади! Откуплюсь, чем только пожелаешь! Мне детей кормить надо! У меня три дочки на выданье!

И Соловей стал хватать царевича за ноги, пытаясь расцеловать сапоги.

– Скольких же ты ограбил, злодей? А теперь сам пощады просишь! – юноша брезгливо отдергивал ноги.

– Бери у него меч-кладенец, – подсказал Кудеяр.

– Пожалуй, кровопийца, я пощажу твою никчемную жизнь. А за это ты отдашь меч-кладенец!

– Отдам! Конечно, отдам, могучий витязь. Он здесь в дупле.

С невероятным для своего веса проворством Соловей полез на дерево. И, спустившись, подал Ивану что-то длинное, узкое, завернутое в промасленную холстину. Царевич вытащил из тряпки богатырский меч в ножнах.

– Что же ты, злодей, этим оружием не пользуешься? Я же тебя голыми руками взял.

– Так я не могу его из ножен вынуть. Этот меч не каждому в руки дается. Может, и тебе не дастся.

Юноша медленно потянул клинок из ножен. Тучи убежали с неба. Заголубела среди некошеных трав речка Смородина. Ярко засветило солнце. И в его лучах белым огнем блеснул прямой обоюдоострый меч.

Иван по-детски рассмеялся. Убрал клинок в ножны. Сорвал с шеи ярыжки свисток, сунул в карман и подошел к коню. Помедлил, подумал о чем-то и стал приторачивать меч к седлу. Сел на вороного и тронул поводья. Атаман и подъехавший поэт последовали за ним.

– Свисток верни! Как же я буду без свистка! – жалобно кричал вслед Соловей.

Но Иван даже не обернулся. А Кудеяр зашептал Демьяну:

– Ты все пропустил, разиня! Как лихо сбил наш Ваня спесь с этого злыдня! Знатный парень. Из него выйдет толк.

Поэт откашлялся.

– И бога браней благодатью наш каждый шаг запечатлен. Я воспою этот подвиг в стихах. Но близок, близок миг победы! Ура! Мы ломим!

Поднялись на высокий зеленый холм. Царевич посмотрел назад. Под дубом никого не было. А на заброшенную столбовую дорогу выезжали первые телеги.

Ночь застала всадников в пути. Решили остановиться прямо в лугах. Развели костер. Скромно поужинали хлебом насущным.

– Почему ты не ударил Соловья саблей? – спросил атаман.

– Он же был безоружен. Одной рукой свисток держал, другой в ветку вцепился. Разве можно безоружного бить?

– Как ты думаешь, почему никто из богатырей не мог прежде победить Соловья?

– Его все боялись. Думали, он сильнее всех. А мой отец говорит, коли у воина в сердце страх, то ему не помогут ни верный конь, ни острый меч, ни крепкий щит. Страх разоружает.

– Смелый ты, Иванушка, добрый и честный. Разбойник из тебя не получится, а вот великий воитель – пожалуй, – улыбнулся Кудеяр, крутя рыжий ус.

Костер потухал, угли, остывая, подергивались красноватым пеплом. Поэт поворошил их и задумчиво сказал:

– Запомни же ныне ты слово мое: воителю слава – отрада! Иван, я посвящу тебе сладкозвучную песнь. Она прозвучит по всему свету, и ее повторят все люди.

– Не надо мне песен. Мне бы скорее выполнить батюшкину волю и домой! – Юноша отвернулся от костра, накрылся кафтаном и тотчас заснул.

Утром продолжили путь. И в жаркий послеобеденный час достигли стен Кучкова. Три стены опоясывали стольный город – из могучих бревен, из белого камня и из красного кирпича. А внутри них чего только не было! Царский дворец, церкви и монастыри, терема богачей и избушки бедняков, сады и огороды, постоялые дворы и бани, торги и кабаки.

Демьян приосанился и торжественно возгласил:

– Город чудный, город древний! Люблю тебя как сын, как русский, сильно, пламенно и нежно!

Поехали по гулкой бревенчатой мостовой. Сколько народу пешего и конного! Бояре и мужики, торговцы и ярыжки, попы и монахи, замужние бабы и красны девицы.

– Едем сразу к царским палатам! – крикнул Иван.

– Думаешь, нас там ждут? Мы приедем, а нас уже хлебом-солью встречают? Пир на весь мир готовят? И никто с начала мира не видал такого пира? Ага, держи карман шире, – буркнул поэт.

– Нас не только хлебом-солью встретят, но и на руках понесут! – весело отозвался юноша.

Он знал, что говорил. За пазухой у него лежало письмо от царя Додона к царю Алмазу.

Давным-давно царевна Елена Прекрасная, сестра царя Салтана, была просватана из сказочной страны на Кулички за здешнего царя Фосфора. Сначала красавица горько плакала, но потом покорилась судьбе и отбыла на чужбину. Жила она с Фосфором счастливо и родила ему сына Мельхиора – отца царя Алмаза. Выходило, что Додон Гвидонович доводился троюродным братом Алмазу Мельхиоровичу.

Подъехали ко дворцу. У крыльца скучала стража – стрельцы в красных кафтанах. Отложив бердыши и пищали, они лущили орехи и играли в кости на щелбаны.

Иван сразу же обратился к страже, размахивая письмом:

– Послание царю Алмазу от царя Додона!

Событие невероятное! Письмо от правителя соседней державы!

Русские сказки без сомнения заслуживают большого внимания. Они – память нашего давно минувшего. Они – хранилище русской народности.

Н. А. Некрасов

Стрелец с посланием со всех ног кинулся к подьячему, подьячий – к дьяку, дьяк – к стольнику, стольник – к окольничему, окольничий – к ближнему боярину, государеву спальнику и постельничему. И вот боярин робко вступает в опочивальню, где после сытного обеда отдыхает на пуховиках Алмаз Мельхиорович, и с низким поклоном подает письмо.

Самодержец сел в подушках, сломал печать красного сургуча и погрузился в чтение. Брат Додон желал брату Алмазу многолетно здравствовать и просил по-родственному принять своих сыновей Димитрия, Василия и Ивана.

– Племянники приехали! Четвероюродные! Вот радости-то! – подпрыгнул Алмаз Мельхиорович на перине.

Иван и его спутники не успели даже спешиться, а к ним бежали бояре и дворяне. Путешественников повели во дворец. Важный спальник в шубе и горлатной шапке распоряжался:

– Лошадей на конюшню! Задать им белоярого пшена! Дорогих гостей в баню! Их платье в чистку! Эй, на поварне! Скорее готовьте угощенье!

Демьян и Кудеяр, люди простые и худородные, не привыкшие к великосветскому обхождению, только диву давались.

– Ваня, что за волшебное слово ты молвил им? Отчего такой почет?

Юноша посмеивался:

– Ничего волшебного нет. Нас по-родственному встречают. Я племянник царю Алмазу.

И вот друзья расположились в великолепной русской бане. Клубится пар. Банщики машут березовыми вениками. Цирюльник бреет голову великому поэту. Атаман залез на полок, сладко потягивается и кряхтит.

– Ай, Иван! Ну, Иван! Как я сразу не додумался, что ты не простой паренек, а царский сынок? Не похож ты на сиволапого мужика ни лицом, ни осанкой, ни разговором. Порода твоя супротив нашей лучше и во всем превозвышена.

Потом, довольные и красные, сели в большой горнице и, как выразился спальник, «изволили перекусить по-маленькому» – выпили взвару и чаю с пряниками. Пришел ближний боярин – государев дворецкий – и попросил путников переодеться во все чистое и следовать за ним. Самодержец желает их видеть.

Новые шелковые кафтаны сидели так ловко, будто их нарочно пошили для гостей. Даже Кудеяр и Демьян выглядели в них добрыми молодцами. И пошли путники, окруженные придворными, в столовую палату.

Здесь их встречал Алмаз Мельхиорович, царь и великий князь Великих, Малых и Белых Куличек. Одет он был по-домашнему в мягкие сапожки, бархатный охабень и расшитую тафью. Годами, ростом и лицом Алмаз походил на троюродного брата Додона.

Глава 13

Царь Алмаз с сыновьями Иридием и Плутонием радостно встречал гостей незваных, нежданных, но все равно дорогих. Свидетелями семейного торжества стали немногочисленные бояре, которым государь особо доверял.

В палате был накрыт стол для торжественного ужина. Разнообразие блюд и напитков могло потрясти самое богатое воображение. Каких только яств сахарных и питей медвяных не было на браной скатерти! От икры до бараньего бока с кашей, от осетрины до поросенка с хреном. Пирог с головизной, пирог с груздями, пресный пирог с яйцом, пирог-курник и пирог-рассольник. Зеленые штофы с домашней водкой и яркие бутылки с заморскими винами. Алмаз Мельхиорович любил покушать сам и попотчевать гостей.

Царь с любопытством воззрился на вошедших – пригожего статного юношу и двух неказистых мужичков. Один – бритоголовый, другой – рыжеусый. Это и есть родственники?

Иван кинулся в ноги Алмазу.

– Живи вечно, великий государь! Я – сын царя Додона Гвидоновича. А это мои друзья – молодцы-удальцы Демьян и Кудеяр.

Царь поднял четвероюродного племянника, обнял и многократно облобызал.

– Рад видеть тебя, Иван! Где же твои братья Димитрий и Василий, о которых писал Додон?

– Братья не пожелали ехать в дальние страны и остались в нашей державе.

– Ну что же, обойдемся и без них. Твои друзья – мои друзья! – и Алмаз милостиво позволил поэту и атаману поцеловать руку. – А теперь познакомьтесь с моими сыновьями. Старший – Иридий и младший – Плутоний.

Царевич Иридий был болезненным юношей лет двадцати. Печать телесной и душевной немощи лежала на всем его облике – лицо бледное, очи бессмысленные, борода редкая, речь односложная. Царевич Плутоний, напротив, был здоров и бодр. Одного возраста с Иваном, он был темноволос, румян, широк в плечах, белозуб и темноглаз.

Сели за стол. Царь – во главе, царевичи, гости и бояре – по чинам. По правую руку от Алмаза сел Иридий, по левую – Плутоний. Рядом с ним усадили Ивана. Началось веселое и шумное пированье.

Алмаз и Плутоний наперебой расспрашивали Ивана о родне, о сказочной стране, о поездке. На другом конце стола бояре внимали рассказам Демьяна и Кудеяра. Стольники и чашники то и дело заменяли опустевшие блюда и бутылки полными. Весело звенели стаканы. Царь и его сыновья пили безмерно, а Иван отказывался от водки и вина.

Чем более выпивалось, тем веселее и шумнее делалось в столовой палате. Алмаз приказал позвать гусляров.

– Гряньте нам что-нибудь!

Гусляры забренчали и запели:

Высота ли высота поднебесная,

Широта ли широта моря синего,

Глубина ли глубина мать – сырой земли…

Их никто не слушал, все были увлечены разговорами. За окнами темнело. Зажгли свечи. Наконец царь велел ближним боярам взять себя под руки и вывести из-за стола. Это означало окончание пира. Алмаза повели в опочивальню, гостей – в приготовленные для них горницы.

Плутоний задержал Ивана и пригласил в свои покои.

В горницах царевича было много необыкновенных чужестранных вещей, удививших юного путешественника: дальнозоркая труба, глобус – земное яблоко, чучело крокодила, оружие немецкое и сарацинское, корабельная снасть – компас, астролябия, секстан.

Плутоний хлопнул в ладоши.

– Алексашка, подай трубки!

Тотчас явился ражий молодец в щегольском кафтане и с низким поклоном протянул царевичам две курительные трубки, набитые табаком, и огниво.

– Что это? – удивился Иван.

– Табак – заморское зелье.

Плутоний раскурил трубку и выпустил изо рта клуб вонючего сизого дыма. Гость поморщился.

– Не нравится? – усмехнулся царевич. – Ты как девка. Вина не пьешь, табак не куришь. Сашка, кури ты!

– В нашей стране таких обычаев нет. Да и негоже молодцам вино пить, – насупился Иван.

– Дикая у вас страна! Да и наша ничем не лучше. Вот об этом я и хочу с тобой поговорить.

Плутоний сел на лавку и пригласил гостя. Раскрыл окно. Потянуло свежестью ночного сада и сыростью близкой реки.

– Вишь, как мы живем? По-скотски! – царевич выпустил в темноту струю серого дыма. – Отец только ест да пьет. Занимается не государственными делами, а своими прихотями: загородными дворцами, соколиной охотой и комедийной храминой. Всем в царстве ведает патриарх Никель. Умрет он, что будет с Куличками? Умрет отец, так вообще погибнет наша страна.

– Почему? – удивился Иван.

– Потому что царем станет Иридий. Он болван, но за него бояре. Они и будут править от его имени. А что со мной будет? Я не дурак, с головой у меня все в порядке, с руками и ногами тоже. А вот не допустят меня до отцовского престола.

– Что же будешь делать?

– За меня войско. Подниму его, захвачу власть, а Иридия сошлю в дальний монастырь.

– Не боишься такие мысли мне открывать?

– Не боюсь. Я их ни от кого не скрываю. Все знают, что так и будет. Бояре меня ненавидят и трепещут. И я, ежели стану царем, их не пощажу. Ты у нас подольше погости, я тебе покажу мои потешные полки, обученные на немецкий манер. С такими полками никакие бояре не страшны.

– Смел же ты, братец!

– Это что! – оживился Плутоний. – Есть у меня более смелая мечта. Хочу назад отвоевать нашу семейную вотчину – черкасскую страну. Прадед мой, царь Фосфор, воевал с ляшским королем, но проиграл и был вынужден уступить ее. А она для нас ой как важна – плодородные земли, судоходные реки, выход к южным морям. Коли стану царем, искуплю дедов позор – верну назад наши родовые владения.

Они долго сидели у окна и болтали. Иван пытался свести разговор к поискам веры, так занимавшим его. Но Плутонию это было безразлично. Его больше увлекала политика – наука хитрая, коварная и лживая. Он готов был до зари говорить о борьбе за престол, о будущих войнах и потешных полках.

Утром после плотного завтрака Демьян и Кудеяр отправились осматривать столицу. А Ивана пригласил к себе святейший Никель. Когда царевич узнал, что его хочет видеть премудрый и пресильный человек, которого все почитают как бога, то оробел. Не без смущения отправился он в патриарший дворец, не менее пышный, чем царский.

Никелю было за восемьдесят лет. Но и в столь почтенные годы он сохранил необыкновенную живость и бодрость. Это был высокий и крепкий старик. В молодости он один, без рогатины хаживал на медведя. И сейчас не всякий мужчина мог сравниться с ним шириной плеч и прямизной спины. Длинная седая борода и строгий взгляд зеленых глаз дополняли величественный облик патриарха.

Царевич поцеловал руку Никелю. Святейший усадил гостя в кресла. Уселся сам и завел разговор. Юноша поведал о своем путешествии, о поисках веры, об увиденном и услышанном. Рассказ о епископе Аналогии рассмешил патриарха. Он громко и густо заговорил, будто в трубу загудел:

– Значит, Аналогий сказал, что вера – это послушание и смирение? Он слабый человек и думает слабо, немощно, бессильно. Но я вижу, ты, Иван, другой. Ты настоящий смельчак, храбрец и удалец. Ты не робкого десятка. Забудь эти смешные слова смешного человека. И запоминай то, что буду говорить я. Вера – это сила и власть.

Никель крепко ударил кулаком по подлокотнику кресел.

– Что написано в древних книгах? «Аще будете иметь веру с горчичное зерно, скажете горе сей: “Перейди отсюда туда”, и перейдет. И ничего не будет невозможного для вас». Примечай, Иван, какова сила веры.

Глава 14

Патриарх убежденно говорил и ударял по подлокотнику, будто хотел крепко-накрепко вбить слова в голову царевича.

– Вера – это сила и власть. Верным Бог дает могущество. Погляди на меня. Кем я был? Сыном нищего крестьянина, босым, оборванным, голодным. Но я верил, что Бог уготовил мне особую судьбу. Я добивался своего и наконец добился. Теперь я вместо слабовольного и слабоумного царя самодержавно управляю целой страной. Такая вера нужна и тебе, сын мой.

– Но я ищу веры не для себя, а для всего нашего государства.

– И ты ее нашел! Благодарение Богу, твои поиски окончились. В ближайшие дни ты можешь отправиться назад, к отцу. Я снаряжу с тобой посольство – священников и диаконов. Вы сядете на ковер-самолет и в мгновение ока перенесетесь к царю Додону.

– Но мне говорили, что твоя вера – новая. А есть еще какая-то старая вера, отеческая и дедовская. Я хотел бы познать и эту веру. Вдруг истина заключена в ней?

– Это говорили тебе ханжи и изуверы. Не слушай их! Оные паршивые псы учинили раскол, ослушались моей и царской воли, произвели смуту в стране. И теперь лают, сбивая с истинного пути маловерных и малоумных.

Святейший разозлился. В его глазах разгорелись болотные огоньки.

– Ты нашел истинную веру. Это говорю я, Никель, патриарх Великих, Малых и Белых Куличек. Дальнейшие поиски бессмысленны и безблагодатны. Советую подумать о возвращении домой. Тебе уготовано великое служение – принести свет самой наилучшей веры твоему темному народу.

Глубоко задумавшись, вернулся юноша в царский дворец. Что делать? Если Никель прав, то поиски окончены. Надо возвращаться домой. А если патриарх заблуждается?

Плутоний окликнул гостя:

– Что не весел? Что головушку повесил? Поехали смотреть мои потешные полки.

Иван согласился. Хотелось развеяться.

Сели в большую колымагу, украшенную пестрыми коврами. Алексашка залез на козлы к кучеру.

– Гони на Кукуй! – крикнул царевич.

И колымага загрохотала и затряслась по бревенчатой мостовой. Впереди скакали стрельцы, махали кнутами и кричали: «Пади! Пади!» Народ расступался, снимал шапки и низко кланялся.

На окраине Кучкова, уже за городскими стенами, располагалась слобода Кукуй, в которой жили иноземцы: послы, врачи, аптекари и разные умельцы – оружейники, часовщики, золотых дел мастера. Здесь же располагались казармы потешных полков.

Колымага выехала на площадь перед казармами. Тотчас раздались бой барабанов и вой труб. Парни, по-заграничному одетые в обрезанные кафтаны и нелепые шляпы, начали быстро строиться неровными рядами. Царевичи вышли из колымаги.

– Вот они, мои верные солдатики! – Плутоний весело хлопнул Ивана по плечу. – Вишь какие. Это не батюшкины стрельцы. Тем бы только водку лакать. А мои удальцы обучены и ближнему бою, и дальнему, и пушкарской хитрости. Настанет время, и мы потрясем весь белый свет. Здорово, орлы!

– Ура! Ура! Ура! – нестройно закричали парни.

Потом осматривали казармы. Плутоний охотно показывал немецкое солдатское платье, диковинное иностранное оружие: бомбарды, фузеи и палаши – полковую музыку: барабаны и трубы.

Все было ново и необычно для Ивана. На его родине ничего подобного не имелось. «Да, – думал юноша. – С такими воинами и с таким оружием он, пожалуй, вернет себе черкасскую землю. Много крови прольет мой братец, ежели станет царем».

Обошли казармы, налюбовались потешными полками и их снаряжением.

– Теперь едем обедать к моим друзьям-иноземцам! – Плутоний снова хлопнул гостя по плечу. – Ты хоть видал иноземцев-то?

Иван видел только заморских купцов, приезжавших торговать в сказочную страну.

– Нет, мои друзья не торгаши. Они люди ученые, учтивые, утонченные. А какие у них манеры! Сам увидишь. Галантерейное, черт возьми, обхождение! Думаю, они могут покалякать с тобой и о вере.

Колымага остановилась перед большим каменным домом с черепичной крышей. С высокого крыльца сбежал мужчина в черном бархатном камзоле с накрахмаленным воротником и в черных чулках. С нижайшим поклоном он изящно поцеловал руку Плутонию. Тот представил гостя:

– Мой кузен Иван, сын славного царя Додона.

Мужчина ловко чмокнул запястье царевича и назвался:

– Мопс – золотых дел мастер, покорнейший раб твоего пресветлого высочества.

Юноше это не понравилось. Рук ему никто сроду не лобызал. Камзол и чулки иностранца выглядели смешно и нелепо. И что за глупое имя – Мопс?

Вошли в дом. Не только снаружи, но и внутри он отличался от русского жилища. Стеклянные окна. На стенах зеркала и портреты. Вместо лавок – стулья и кресла. Вместо сундуков – шкафы. Впрочем, большие комнаты с высокими потолками не поражали опрятностью и порядком. Видимо, иноземцы не отличались чистоплотностью.

В заваленном книгами кабинете хозяин представил царевичам высокого мужчину по виду – лет сорока с лишним.

– Преподобный Шпиц, доктор теологии, настоятель нашей слободской церкви.

«Это немецкий поп! – догадался Иван. – Вот с ним-то я и побеседую о вере».

Впрочем, внешний вид Шпица несколько смутил юношу. Рот какой-то кривой. Выбрит гладко. Брюнет. Черные чулки, как у Мопса. Такой же черный камзол, только чуть длиннее.

«Впрочем, это, несомненно, высокоумный муж, – уговаривал себя царевич. – Во всяком случае, он объехал многие страны и многое повидал. Пусть он нелепо одет, родители учили меня оценивать людей не по платью, а по уму».

Однако хозяин не позволил начать ученую беседу.

– Прошу отобедать, господа.

Иван ожидал увидеть на столе какие-нибудь сверхъестественные заморские яства. Но гостей угощали самым обыкновенным поросенком, жареной птицей и рыбой. Только вина у хозяина были особенные. Царевич к ним не притронулся. А Плутоний, Мопс и Шпиц то и дело поднимали стаканы и произносили здравицы.

За столом прислуживали две дочери хозяина – хорошенькие розовенькие немочки. Их наряд смутил Ивана – платья с короткими рукавами и наполовину обнаженными грудями. И головы не покрыты. Юноша покраснел. На его родине ни одна девица не осмелилась бы так одеться.

После обеда иноземцы и Плутоний закурили трубки. Иван же начал беседу с доктором теологии:

– Мне говорят, русская вера – самая правильная. А что скажешь ты, почтенный чужестранец?

Преподобный Шпиц искусно выпустил изо рта кольцо дыма.

– Каждый народ хвалит свою веру: русские, ляхи, немцы, эллины, сарацины и хазары. Никто не скажет, что его вера плоха. И только ты можешь определить, какая из вер лучше, какая хуже. Узнать это можно опытным путем. Для сего, юноша, придется изучить все веры, поездить по свету, посмотреть, как молятся Богу в разных странах. Скажу тебе наперед, дело это хлопотное, но пустое.

– Отчего же пустое?

– Рассуди сам. Бог один, но каждый народ называет Его по-своему и по-своему поклоняется Ему. И это никак не сказывается на Боге, Он остается прежним. Что сие означает? А то, что все веры одинаковы. Их можно уподобить разным дорогам, которые имеют один конец. Одна дорога короче, другая – длиннее. Но все приводят к одной цели.

– Почему же существуют разные веры?

– От человеческой глупости и гордыни. Люди не понимают, что Бог – их небесный отец, а они – единокровные братья. Оттого происходит разделение народов и разграничение стран. Оттого происходит и различие вер.

Глава 15

Иван подивился широте взглядов Шпица.

– Но ты, почтенный иноземец, придерживаешься своей веры, немецкой. Ты же не исповедуешь все веры сразу: немецкую, русскую, басурманскую.

– Верно подмечено, юноша. Я – слабый человек. И не могу один соединить то, что разделялось веками. Поэтому я придерживаюсь той веры, в какой рожден. Что не мешает мне широко смотреть на вещи, быть гражданином мира, любить всех людей и всем желать добра.

Тут в беседу вступил Плутоний:

– Ты, преподобный Шпиц, желаешь сказать, что после смерти все праведники, русские, ляхи, немцы и даже сарацины, попадают в рай?

– Конечно, царевич! Бог безразлично любит всех, кто любит Его.

Плутоний удивился. Но Иван удивился более.

– Что значит «после смерти»? Разве после смерти люди продолжают жить?

Тут удивились все. Доктор теологии недоуменно поднял брови.

– Наш юный гость не верит в бессмертие души?

– Скорее, не знает об этом, – улыбнулся Мопс.

Действительно, в сказочной стране и не слыхивали о бессмертной душе, обитающей в бренном человеческом теле. Думали, человек умирает, и все. Тело сносили на кладбище, закапывали в землю, устраивали поминки. Потом родственники ходили на могилу, пока она не сравнивалась с землей. Разумеется, плакали, но скорее по себе, оставшимся в этом мире, а не по покойнику.

Мысль о том, что человек продолжает жить после смерти, не просто удивила, а потрясла Ивана. Чужестранцы, перебивая друг друга, стали рассказывать ему о бессмертной душе и ее загробной участи.

– Душа, она как дыхание, – объяснял Шпиц. – Ее нельзя увидеть или почувствовать. Она невидима, как и ее Создатель, Бог. Когда человек умирает, душа покидает тело и отправляется на суд к Богу. Праведников Бог оставляет в Своем царстве – в раю. А грешников отсылает в ад.

– Рай, – толковал Мопс, – это что-то вроде прекрасного небесного сада. Там растут чудесные деревья и поют дивные птицы. Там нет ни печали, ни скорби, ни нужды. Ад же подобен страшной подземной пещере. Там горит неугасимый огонь. В нем вечной мукой мучаются души грешников. Но, конечно, сие надо понимать иносказательно. Душа невещественна, поэтому ее наслаждения и муки также невещественны.

– Мне кажется, – сказал Плутоний, – наша беседа стала слишком заумной. Я приехал к вам повеселиться, а вы бубните о Боге и душе, как монахи. Думаю, нам с Иваном пора во дворец. А повеселиться я заеду как-нибудь один.

Расстались. Иноземцы провожали гостей низкими поклонами. За их спинами девушки строили глазки царевичам и посылали воздушные поцелуи.

Иван не пил и не курил, но голова шла кругом. Мысли путались. Бессмертная душа, райский сад, адский огонь, девицы с полуобнаженными грудями. Да, непростой народ немцы. От них за несколько часов узнаешь больше, чем за всю жизнь. Надо побывать в их земле, изучить их веру.

Мысль о продолжении путешествия завладела юношей. Демьян и Кудеяр поддержали его. Им было неловко в царских хоромах.

– В дорогу! В дорогу! Я хочу говорить о дороге! – потирал руки поэт. – Человек не может долго сидеть на месте. Что ищет он в стране далекой? Что кинул он в краю родном?

Царь Алмаз, узнав, что племянник собирается уезжать, огорчился. Но не сильно. Прекрасный повод устроить роскошный пир и хорошую соколиную охоту.

А вот патриарх Никель осерчал. Он несколько раз призывал к себе Ивана, ругался, стращал Божьей карой и однажды чуть не побил. Напоследок пригласил царевича на праздничное богослужение в кафедральном соборе – главном храме Кучкова.

Никогда юноша не видел ничего более торжественного и великолепного. Ранним утром вместе с царем и царевичами он пришел в полутемный собор. Весь храм – стены, своды и столпы – был расписан. Но не как палаты Додона, травами, птицами и чудо-зверями львами и единорогами, а изображениями людей: царей, воинов, епископов и монахов.

В полумраке рубиново и зелено мерцали лампады, жарко и желто горели нестройные ряды и пучки свеч. Струился благовонный дым кадил. Тускло блистали златотканые ризы священнослужителей. Певчие славили Бога.

Алмаз, Иридий, Плутоний и Иван стояли в особом месте, отделенном от толпы богомольцев. Их великолепным кольцом окружали разодетые придворные.

Иридий быстро утомился и сел на стул, ловко подставленный кем-то из бояр. Алмаз с трудом выстаивал долгую службу. Вздыхал, кряхтел и все смотрел себе под ноги. Его мысли были далеко: на псарне, на соколятне, в конюшне. Плутоний скучал и иногда шептал на ухо гостю всякие смешные глупости.

Ивану тоже с непривычки было тяжело длинное богомолье. Тем более он не вполне понимал пение и чтение. Но царевич крепился, все рассматривал и запоминал.

После богослужения патриарх Никель произнес прочувствованную проповедь о послушании. Дескать, младшие должны беспрекословно слушаться старших, как Бога. И тогда на земле не будет никаких соблазнов, мятежей и расколов. Юноша понял – эти слова относились к нему.

Проповедью служба окончилась. Загудели колокола. Народ повалил из храма. А царь с царевичами отправился на обед к патриарху.

Стол у Никеля был постный, рыбный, но разнообразный. Стерляжья уха с налимами и молоками, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки и всевозможные пироги. Только вина было мало, патриарх его не жаловал.

Поле обеда Никель оставил Ивана у себя для окончательного увещевания.

– Сын мой, в последний раз говорю, не искушай Господа Бога твоего. Не ищи больше никакую веру. Ни старую, ни немецкую, ни басурманскую. Не езди никуда! Ты уже все нашел. Глупо отказываться от полноводного источника живительной влаги и ехать за тридевять земель в поисках замшелого болота мутной отравы.

Но царевич стоял на своем – поеду дальше. Патриарх едва сдержал гнев.

– Упрямый мальчишка! Да не будет Божьего соизволения на твои поиски. Но ежели ты все-таки дерзаешь ехать, по дороге в черкасскую землю посети Малахову пустынь, поклонись могилке преподобного Морония. Там настоящий рай на земле. Ты воочию увидишь все величие и всю святость нашей веры. Я дам тебе письмо к архимандриту Нефию, премудрому старцу.

С бумагой за пазухой юноша вернулся в царский терем и объявил Демьяну и Кудеяру:

– Едем послезавтра.

На следующий день Алмаз устроил прощальный пир. Он пил меньше обыкновенного, раньше поднялся из-за стола, сказав, чтобы продолжали без него, и позвал Ивана в свои покои для напутственной беседы.

– Знаю, Никель против продолжения твоих поисков. Но я поддерживаю тебя, племянник. Поезжай дальше, посмотри иные державы, познай иные веры. Ты молод. В твои годы полезно путешествовать. Я жалею, что всю жизнь просидел в Кучкове и не видел дальних стран. Посему благословляю тебя и прошу оказать одну услугу. Иридия я женил с грехом пополам. Но ты, Ванюша, сам понимаешь, от него внуков не дождешься. Немощен он, нездоров и неумен. Вся надежда на Плутония. Но он не спешит жениться. Наши девки ему не нравятся. Хочет он супругу на заграничный манер. Ты поищи ему в чужих краях невесту, королевну или царевну. А уж я в долгу не останусь. В дорогу дам тебе письмо к ляшскому королю Зыгмунту. Хошь мы с ним и неприятели, но тебя наша давняя вражда не касается.

Так с двумя письмами отправился Иван в дальний путь.

Глава 16

Утром следующего дня царь Алмаз с сыновьями и придворными провожал дорогих гостей. Обиженный патриарх Никель на проводы не пришел.

Государь троекратно расцеловал племянника и прослезился. Иридий молчал и по-коровьи хлопал глазами. Плутоний крепко пожал руку царевичу и сказал:

– Ваня, самое главное – не слушай дураков, живи своим умом.

Под звон колоколов и пальбу пушек Иван, Демьян и Кудеяр выехали из Кучкова. Стихотворец расчувствовался:

– Ах, как нас принимали! Вестимо, я великий сочинитель, но никогда прежде не удостаивался таких почестей. Писателю венец, поэту похвала!

Так и ехали. Демьян и Кудеяр вспоминали прием, оказанный им. Какая была баня! А как пили! Как ели! Иван молчал. Он думал о множестве вер и о том, как сложно отыскать среди них истинную.

Два дня ехали по столбовой дороге в сторону черкасской границы. В середине третьего дня царевич увидел путника, бредущего навстречу. Знакомый старичок. Худой армяк, стоптанные лапти, суковатая палка. Ба, да это же дед Пантелей!

Юноша спрыгнул с коня и радостно обнял странника.

– Дедушка, какими судьбами? Друзья, вот тот самый Пантелей, о котором я рассказывал.

Поэт и разбойник спешились и поклонились. Начетчик улыбнулся.

– Здравствуйте, добры молодцы! Вот негаданная, нечаянная радость! Сподобил Господь еще разок свидеться!

– Откуда идешь, дедушка?

– Ходил к добрым людям. Малость поговорил с ними о книгах. Ах, ножки мои больные, стуженые! Вишь, возвращаюсь с прибытком. Подарили старинную рукопись. – Пантелей подергал лямки заплечного мешка. В нем лежало что-то угловатое и, судя по всему, тяжелое. – А вы куда путь держите?

– В Малахову пустынь.

Старик скривился, будто съел что-то кислое.

– Фу! Место пропащее, гнилое, погибельное. Ничего, кроме соблазна, не найдешь там.

– А патриарх Никель сказал…

– Ты, парень, был у этого семиголового дракона? Не говори! Слушать о нем не хочу.

– Что же, не ехать в пустынь?

– Нет, зачем же. Съездите. Посмотрите на святых отцов, на их веру. Только после этого, Ваня, посети еще одно место – скит Семи Симеонов. Хошь там и не такие духовитые старцы живут, но тебе будет полезно.

– А как найти этот скит?

– Перед черкасской границей будет деревня Байдино – последняя весь нашего царства. За ней начинается Брынский лес. Он отделяет Кулички от черкасской земли. За Байдино от столбовой дороги отходит вправо узенькая тропа. Езжай по ней до леса. В самой чаще и будет скит. Главное, парень, езжай все время прямо и ничего не бойся.

– Благодарю за совет.

– Да, отправляйся в скит один. Пусть твои товарищи едут вперед. Ты их потом нагонишь. И вот что… Когда поедешь в скит, отдай своего коня рыжему, а сам пересядь на его клячу.

– Зачем, дедушка?

– Так надо. Послушайся моего совета. Не пожалеешь.

Простились и расстались. Всадники поехали вперед, а путник поплелся восвояси. Когда Иван обернулся, на дороге никого не было видно.

Уже солнце клонилось к закату, когда друзья увидели город на холме – высокие стены с башнями, церкви с колокольнями. Строение каменное, основательное, величественное. Сотни людей поднимались на холм.

– Что за город? – спросил царевич.

– Это пресловутая Малахова пустынь, – ответил Демьян. – Глянь, сколько богомольцев идет туда. Нельзя ли нам пробраться за ограду?

Сквозь толпу мужиков и баб конники едва проехали к воротам обители. Сколько нищих! Хромые, слепые, немые. Все кричат, мычат, стонут, тянут к прохожим грязные худые руки, хватают за полы платья.

Хмурый монах-вратарь принял от Ивана патриаршее письмо архимандриту, изобразил на лице благоговение, куда-то убежал и вернулся с тщедушным монашком.

– Брат Енос проводит вас к отцу Нефию.

Путники спешились, взяли лошадей под уздцы и ступили за ограду.

Малахова пустынь всем превосходила Марусьев монастырь. Стены выше и толще. Храмы больше и богаче. Кельи многочисленнее и просторнее. Но не было той чистоты, того уюта, как в женской обители. Все обветшало, облупилось, обтрепалось.

Монашек привел гостей к настоятельским хоромам, пробормотал: «Сейчас» – и скрылся. Но вскоре вышел, озадаченно скребя затылок.

– Видите, люди добрые, у нас каждый день происходит чудо. Каждый вечер к архимандриту прилетает зеленый змий. Отец Нефий выступает против него с невидимым оружием и борется до утра. Вот и сейчас батюшка начал сию многотрудную борьбу и никого не принимает. Отведу-ка я вас к отцу-казначею Омнию.

И Енос повел друзей к другим кельям.

Казначей был занят важным делом. Он сидел посреди горницы и считал пустые бутылки и штофы, которыми был заставлен весь пол.

– Сто бутылок по копейке – рубль. Сто штофов по алтыну – три рубля. Итого…

Письмо святейшего Никеля Омний прочитал с большим вниманием. Вызвал подручных и распорядился:

– Разместить путников в патриарших палатах. Отвести в баню. Накормить лучшим ужином. Да смотрите, дармоеды, вина не жалейте!

Потом растянул губы в угодливой улыбке:

– Изволите-с сейчас монастырь осмотреть или завтра-с?

Гости решили осмотреть завтра и отправились в отведенные кельи.

Утром брат Енос доложил путникам, что архимандрит по-прежнему не может их принять. Бой со змием был зело тяжким, поэтому Нефий обессилел и нуждается в отдыхе.

Зато монашек вызвался показать гостям обитель. И первым делом повел к небольшому холмику за монастырским собором – могиле старца Морония.

Сей преподобный отец много лет исполнял послушание звонаря в Малаховой пустыни. Он был уже немолод, когда в Кучкове избрали нового патриарха – святейшего Никеля. Это известие весьма возвеселило пустынножителей, и настоятель велел Моронию подняться на колокольню и огласить округу радостным благовестом.

От избытка чувств звонарь упал с колокольни. Но не разбился, а остался невредимым. Разве чуть-чуть головой ударился. Монах падал с высоты одним человеком, а поднялся с земли другим. У него обнаружились два небывалых качества – непреодолимая тяга к перемене мест и необъяснимый дар пророчества.

Мороний ушел из обители и поселился в дремучем лесу у разбойников. Удальцы грабили путников, а чернец предсказывал им будущее. От лиходеев монах понабрался дурных привычек – стал курить трубку и витиевато ругаться.

Пожив несколько лет с разбойниками, старец вернулся в мир. Он переходил из монастыря в монастырь, из города в город, из деревни в деревню, пророчествуя, снимая сглаз и наводя порчу. Слава о Моронии распространилась по всем Куличкам. Его сопровождали многочисленные почитатели, послушники и ученики, среди которых особенно много было женщин: кликуш, трясовиц и икотниц.

Совсем одряхлев, монах вернулся в Малахову пустынь. Здесь и умер несколько лет назад.

Теперь богомольцы приходили на могилку старца. Вот и сейчас возле нее толпились люди. Они ползали на коленях, плакали, целовали холмик.

Говорили, землица с могилки обладает чудодейственными свойствами – исцеляет от поноса и золотухи, увеличивает носкость кур и удойность коров. Каждый богомолец брал по горсточке земли и уносил с собой, бережно завернув в чистую тряпицу. По причине такого всенародного усердия, объяснил Енос, братия вынуждена несколько раз в неделю досыпать холмик.

Чернец предложил путешественникам набрать землицы. Но, к его удивлению, гости отказались.

Глава 17

Енос повел путников в собор и показал другую монастырскую святыню – волшебный горшочек преподобного Морония, в котором старец варил щи да кашу. Монах сказал, что если надеть чугунок на голову, то прибавится ума. Также, уверял чернец, горшок лечит головные боли. Но и от надевания священного чугунка гости отказались.

Енос растерялся. Чем же удивить незнакомцев?

– Не желаете ли, люди добрые, без очереди посетить отца Алму – ученика батюшки Морония?

Демьян и Кудеяр отказались, а Иван согласился. Может быть, хоть этот человек откроет ему тайну истинной веры.

К блаженному Алме, известному предсказателю и целителю, ежедневно приходили десятки людей. Но монашек, как и обещал, провел царевича без очереди.

Юноша вошел в тесную грязную келью, от потолка до пола увешанную иконами и лампадами. Его ласково встретил седой старичок, маленький, сухонький, горбатенький.

– Радость моя, что привело тебя к моему грешному скудоумию?

– Хочу поговорить с тобой, батюшка, о вере.

Алма удивился.

– Что со мной, убогим, о вере разговаривать? Я так верую, как учат древние отцы и великий Никель. Я кто? Персть на могиле пресвятого Морония, грязь под ногтями премудрого Никеля. Я не имею своего ума, но живу учениями и наставлениями этих преславных людей.

– Ты, отче, давно живешь на свете, многое повидал. Может, расскажешь о прежней русской вере?

– О нашей старой вере? Да, я в ней рожден и воспитан, но могу сказать только одно. Раз царь и патриарх веру переменили, значит, прежняя вера была плоха. Не нам, гнусным червям, рассуждать о деяниях великих государей. Мы должны им во всем повиноваться. На то они, умные люди, и поставлены над нами, мерзкими слизняками, чтобы различать, что для нас хорошо, а что нет. Ежели каждый человек своим умом заживет, что будет? Нашему царству наступит конец. Посему, радость моя, и ты отложи юношеское высокомерие и покорись воле старших.

– Выходит, твои деды и прадеды, исповедовавшие старую веру, ошибались?

– Вестимо, ошибались! Глупы были и не смыслили наши отцы, неученые люди были. Они грамоте не умели. До нынешнего патриарха не было на Куличках ни истинного просвещения, ни истинной учености. Жили, верили и молились по старым книгам, порченым и путаным. Святейший Никель просветил нас светом истинного знания. Призвал чужестранных учителей, и они вывели нас из мрака неведения.

– Чем старая вера отличается от новой?

Этот вопрос озадачил Алму.

– Раньше наши книги были с опечатками, описками и ошибками. А заграничные учителя их исправили. И теперь наша вера ничем не хуже прочих. Но зачем, свет мой, обсуждать различия вер? Старшие говорят нам, как верить. И мы, жалкие мокрицы, должны им подчиниться. Паки и паки говорю тебе, оставь малолетнее тщеславие и доверься более мудрым и опытным.

– А ежели они ошибаются?

Ужас исказил сморщенное личико Алмы.

– Что ты говоришь? Как могут ошибаться царь и патриарх? Они же наши отцы. Разве отцы желают зла своим детям? Не будем более обсуждать это, радость моя. Давай-ка я тебе наговоренного маслица дам.

Но царевич отказался от масла и расстроенный пошел к друзьям.

«Что же это такое? – думал он. – Кого о вере ни спросишь, все заводят речь о смирении и покорности. Мол, слушайся старших, они не обманут. А мне патриарх Никель не внушает доверия. Я не могу покориться его воле. Как быть?»

Демьян и Кудеяр спали. Иван растолкал их и сказал, что надо уезжать из обители.

Атаман заворчал:

– Я так и знал, в этом священном кабаке нам нечего делать. Поэтому и удивился, когда мы сюда заехали. Могли бы остановиться на любом постоялом дворе и так же бессмысленно провести время.

Быстро собрались и пошли на конюшню седлать лошадей.

Казначей, узнав, что гости уезжают, приказал надавать им в дорогу еды и питья. Он сам проводил путешественников за монастырскую стену, извиняясь, что архимандрит так и не принял их.

– Велик и труден подвиг отца Нефия. Никто из братии не может сравниться с ним. Все силы наш настоятель отдает борьбе с зеленым змием. И вот, как вы сами изволили видеть, зело изнемогает в этой многотрудной борьбе.

И снова перед друзьями столбовая дорога. Кудеяр запел лихую разбойничью песню со свистом и гиканьем. Демьян подхватил:

Что же вы, ребята, приуныли?

Иль у вас, молодые, денег нету?

Седлайте, ребята, себе коней…

Так и ехали, минуя города и веси, поля и леса, реки и озера. Приехали в деревню Байдино и остановились на ночлег в самой крайней, самой бедной, самой темной избушке. Так захотел Иван.

Жила в этой лачуге столетняя травница Виринея. Нежданные постояльцы ее не столько обрадовали, сколько удивили.

– Не боитесь, добры молодцы, ночевать у меня?

– Зачем нам бояться тебя, бабушка?

– В деревне меня не любят. Говорят, я в Брынский лес хожу, с чащобными зверями дружбу вожу, леший и водяной – мои кумовья, русалки – подруженьки. Говорят, я могу ядом опоить, зельем окормить, словами оговорить. Не боитесь?

Царевич протянул старухе рубль и сказал:

– Мне знающие люди говорили, бояться надо только Господа Бога. А человека не стоит бояться, весь он в руках Божьих.

Виринея от денег отказалась, а слова юноши похвалила:

– Ты, соколик, хоть и молод, да смышлен. Наверное, потому и выбрал мою избушку. Твой рубль мне не нужен. Грех со странников деньги брать. Проходите, ребятки, в дом. Повечеряем, чем Бог послал.

После нехитрого ужина Иван разговорился с травницей.

– Слыхала ли ты, бабушка, про скит Семи Симеонов?

Старуха насторожилась.

– Зачем тебе этот скит?

– Один добрый человек советовал туда заехать, побеседовать о вере с отцами, что живут там.

– Что за советчик?

– Дед Пантелей. Знаешь такого?

– Знаю Пантелея, знаю! Ходит по белу свету, древние книги собирает, читает и толкует. Хороший человек, умный и незаносчивый.

– Вот он и посоветовал.

– Что ж, коли сам Пантелей советовал, надо посетить. За нашей деревней свернешь с дороги на тропинку и поедешь в лес. Не бойся, езжай все время прямо, в самую чащу. Главное – ничего не бойся.

– Чего мне бояться, бабушка?

– Мало ли в лесах чудес и чудищ? Искушения и испытания всегда сопутствуют поискам истины.

Тут в разговор вмешался Кудеяр:

– Скажи, матушка, а как пересечь черкасскую границу? Нет ли на ней стражи, нашей или ляшской?

– Что ты, милок, какая стража? Отродясь никто границу не охраняет. Наши за горилкой и салом ездят к черкасам, у них дешевле. Черкасы ходят наниматься к нам на работу. Пересечешь границу и не заметишь. А теперь, ребятки, спать ложитесь. Утро вчера мудренее.

На рассвете путешественники выехали из Байдино и вскоре оказались у развилки. Вправо от столбовой дороги уходила узенькая тропа, заросшая низкой травой.

Иван, как советовал дед Пантелей, поменялся лошадьми с Кудеяром. Отдал ему вороного жеребца, а сам пересел на тощую клячу. Всю поклажу царевич оставил атаману, с собой же взял только саблю и неразменный рубль.

– Мы будем ждать тебя за границей, в селе Сорочинцы, – сказал Кудеяр. – Там живет сестра моей матери тетка Трындычиха. Мы у нее остановимся. Спросишь, как найти дом Трындычихи, тебе всякий покажет.

Путешественники обнялись. Демьян даже прослезился.

– Будь счастлив, друже, среди блистательных побед, среди вседневных наслаждений. Мы будем ждать тебя.

Глава 18

Это была присказка, а вот и сказка начинается.

Иван подъехал к Брынскому лесу и увидел камень, а на нем надпись: «Кто поедет от сего столба прямо, будет жив, а конь его будет убит. Кто поедет в правую сторону, будет убит, а конь его будет жив. Кто поедет в левую сторону, будет убит вместе с конем».

Волнуясь, царевич поехал прямо, как велели Пантелей и Виринея.

Тропа была едва заметна среди травы. Косые солнечные лучи золотили стволы сосен. Перелетали с дерево на дерево угольно-черные дрозды. Высоко тянула в соловеющем небе сойка, вздымаясь и проваливаясь, как бы купаясь в воздухе. Пахло смолой и земляникой. Юноша успокоился.

Он даже не понял, что произошло. Какая-то неведомая сила сбила с ног клячу, вышибла Ивана из седла и швырнула в крапиву. Царевич проворно вскочил, схватился за саблю и замер в ужасе.

Он увидел огромного серого волка, в несколько раз превосходящего ростом коня. Чудовище стояло над поверженной клячей. У той из раны на шее туго ударила черная почти кровь. Все тело сильно и мерно билось, ноги взбрыкивали весело, как при беге.

Ужасный зверь склонялся над лошадью, рвал частыми белыми зубами, прижмуривая глаза, хрустел хрящами, пускал розовую слюну.

Юноша все-таки вынул саблю из ножен. И тут волк заговорил человеческим голосом:

– Иван-царевич, ты же читал надпись на камне, что твой конь будет убит. Так зачем сюда поехал? А саблю убери, она мне нисколько не страшна.

– И я тебя не боюсь! – сказал юноша, хотя голос его дрожал. – Я сюда не ради тебя заехал, а ради скита Семи Симеонов. Как теперь я туда доеду без коня?

– Жаль мне тебя, добрый молодец. Но на костлявой кляче, которую ты назвал конем, ты туда вовек не доехал бы. Я один знаю, где этот скит. Садись-ка на меня да держись крепче.

И волк наклонил шею.

Ребенком на руках взрослого смотрелся Иван на огромном волке. Чудовище прыгнуло и стрелой полетело по лесу. Деревья расступались перед ним. Опушки и овраги мелькали под ногами. Серый хвост след заметал.

Остановился волк на краю большой поляны.

– Приехали, добрый молодец! Вот скит Семи Семионов.

Царевич увидел на поляне какие-то приземистые деревянные постройки, скрытые от любопытных глаз рябиновой и березовой порослью.

– Благодарю тебя, серый волк! – поклонился юноша.

– Прощай, не поминай лихом!

И зверь исчез в чаще, словно его и не было.

Путешественник пошел к обители. Ее окружал высокий тын из почернелых бревен. Гостя уже встречал в воротах осанистый благообразный чернец с длинной седой бородой. Он был одет в поношенную рясу, перехваченную кожаным поясом, и скуфью.

– Здравствуй, Иван-царевич!

– Здравствуй, отче! Откуда ты знаешь, что меня Иваном зовут?

– Сойка на хвосте принесла, – рассмеялся чернец. – А меня зовут Симеоном-настоятелем. Нас в обители живет семь братьев – семь Симеонов, семь работничков. Оттого наш скит так и называется. Проходи, гостем будешь.

Вошли в заросший травой дворик, и юноша увидел рубленную из сосны косую маленькую церковь. Настоятель провел Ивана в свою келью – небольшую избушку. Тесновато, конечно, но чисто. Беленая печь. Полки с книгами. В углу черная икона в тусклом серебряном окладе. У окошка стол, заваленный бумагами.

Симеон угостил царевича старым медом с холодной водой.

– Я знаю, ты пришел к нам по совету деда Пантелея. Знаю, и зачем пришел – ищешь веру. Ты уже многое повидал. Наверное, у тебя возникло немало вопросов. Спрашивай, а я постараюсь ответить.

Юноша задумался, помолчал. Действительно, вопросов было достаточно. С чего начать?

– Вот, батюшка, давно хотел спросить об иконах, которым вы поклоняетесь. Коли Бог невидим, то кто же изображен на них? И зачем иконам поклоняться?

– Толковый вопрос. Начну с того, что мы поклоняемся не иконам, не доскам, левкасу, краскам и позолоте. Мы поклоняемся Богу и Его угодникам, изображенным на них. Как ты знаешь, Бога никто не видел никогда. Но тебе не рассказали о том, как Бог сошел на землю, принял обличье человека и пожил с людьми. Об этом хорошо написано в священных книгах: «Умалил Себя, приняв вид раба, сделавшись подобным человекам и по образу став как человек».

– Никто не говорил мне такого.

– Напрасно! Ведь в этом и заключается наша вера. Мы верим не в некоего недоступного и непонятного Бога, существующего отдельно от Своих созданий, а в Бога, сошедшего с небес ради нас, людей, и ради нашего спасения. Он принял плоть от пречистой девы и сделался человеком. Он был убит и погребен, но воскрес в третий день и взошел на небеса. И паки придет со славой судить живых и мертвых. Посему мы говорим, что видели Бога и знаем, как Он выглядел, когда был человеком.

Слова Симеона безмерно удивили Ивана. Он принялся обо всем расспрашивать настоятеля. Их беседа затянулась до самого вечера. Симеон едва уговорил гостя прерваться и хоть немного перекусить хлебом и квасом.

Но вот с улицы раздались глухие звуки деревянного била.

– Однако пора идти в часовню!

Симеон встал и снял с гвоздя черное покрывало и черную накидку. Покрывало он набросил на голову, поверх скуфьи, а накидку надел, как плащ. И, улыбнувшись, ответил на вопрошающий взгляд царевича:

– Это клобук – шлем спасения, символ иноческого смирения. И мантия – одежда нетления и чистоты, символ иноческого целомудрия. Мы, люди, посвятившие жизнь Господу, носим их в знак покорности Божьей воле. Что, пойдешь со мной?

– Признаюсь, отче, мне скучно в церкви. Не понимаю, что читают и поют.

– Вестимо, ежели не молиться, то будет скучно и непонятно. Ты же грамотный? Тогда будешь читать по молитвослову.

Настоятель привел юношу в часовню. Там уже собрались все скитники: Симеон-пасечник, Симеон-огородник, Симеон-повар, Симеон-дровосек, Симеон-сторож и Симеон-пономарь. Все разного возраста и разного роста. Но по лицам видно, это родные братья.

Перед немногочисленными иконами горело всего три-четыре свечи. Коричневой позолотой поблескивали во мраке узкие лица святых. Горьковато пахло горелыми можжевеловыми ягодами, ими монахи курили вместо ладана.

Настоятель подал Ивану открытую толстую книгу в кожаном перелете.

– Читай отсюда.

Неяркое пламя свечи колебалось. Непривычные печатные строки читались сначала невнятно, а потом все яснее и проще. Царевич удивился тому, как уверенно зазвучал его голос.

– Благослови, душа моя, Господа. Господи, Боже мой, Ты возвеличился зело. Ты облекся во славу и величие.

Так и молились. Юноша под руководством пономаря читал по книге. Братья пели. Теперь молитва казалась царевичу не только понятной, но и увлекательной. Он даже пожалел, когда служба окончилась.

Было уже поздно. Симеоны разошлись по кельям. Настоятель постелил юноше на широкой лавке, а сам лег на полу.

– Завтра, Иван, тебе надо пораньше встать и отправиться в путь. Неотложное дело ждет тебя по дороге.

Но царевич хотел продолжить беседу:

– Прости, батюшка, не поговоришь ли со мной еще? Коли я завтра покину скит, то, может быть, мы больше никогда не свидимся. А вопросов у меня много.

Симеон вздохнул в темноте.

– Не переживай. Твои вопросы не останутся без ответов. Ты повстречаешься и побеседуешь еще со многими людьми.

– Дозволь задать хоть один вопрос.

– Что ж, спрашивай.

– Расскажи, отче, о старой русской вере.

Глава 19

Настоятель ворочался на полу.

– Я с братьями придерживаюсь старой веры. Посему нам пришлось покинуть отчизну и искать прибежища в Брынском лесу. Послушай, Иван, мой рассказ…

Когда-то Кулички и черкасская земля составляли одну страну – Берендеево царство. Правили им могучие и славные государи. И вот один из них, подобно Додону Гвидоновичу, задумался о вере. Нет в его державе никакой веры! У соседей есть, а у него нет!

Тогда сей царь отправил послов в разные страны для испытания разных вер. Послы объехали весь свет. И больше всего им глянулась эллинская вера.

В ту пору эллинам принадлежало полмира. Перед их правителями склоняли головы все народы. Не было на свете города богаче и пышнее их столицы Иераполя – Святограда. Посередине него возвышался огромный храм святой Софии – премудрости Божьей. И ежедневно тысячи богомольцев со всех концов земли приходили к нему, чтобы подивиться его непостижимому величию и несказанной красоте.

Эллинская вера стройностью и мудростью превосходила прочие. Все в ней было соразмерно – учение о Боге и служение Богу. В эллинском царстве жили не только самые просвещенные мудрецы, но и самые хитроумные художники, самые искусные стихотворцы, самые сладкоголосые певцы.

Поэтому богомолец, приходивший в храм святой Софии, восторгался и его неописуемым убранством, и тем, как благоговейно и чинно возносились в нем мольбы Господу. Казалось, смертный человек поднимался к престолу Божьему и слышал райское пение архангелов, ангелов, херувимов и серафимов.

Берендеевы послы, вернувшись на родину, объявили государю:

– Обошли мы многие народы, но плохи их веры. Пришли мы в Святоград. И ввели нас эллины туда, где они служат своему Богу. И объяла нас такая радость, что не чувствовали и не понимали, на небе мы или на земле. Видели мы такую красоту и славу, что не можем рассказать. Знаем только, что Бог пребывает с этими людьми. Не можем забыть ту красоту, ведь всякий человек, попробовав сладкого, не захочет потом горького.

Так Берендеева страна приняла самую наилучшую веру.

Миновали столетия. Эллинское царство расшатали междоусобицы. Пользуясь этим, соседи с востока и запада отнимали у него область за областью. Наконец под ударами неприятеля пал блистательный Иераполь. Жестокие захватчики разграбили и осквернили храм святой Софии.

Эллины, некогда гордившиеся мудростью и просвещенностью, оказались порабощены народами дикими и невежественными. От этого прискорбно умалились все их науки и искусства. Вера пришла в самое жалкое состояние, лишившись былой стройности. Начались вероучительные споры. Богослужения лишись прежней чинности. Иконы, убранство храмов, пение и чтение более не поражали красотой.

И только в далекой северной стране крепко и твердо блюли то, что когда-то получили из Святограда. Впрочем, и здесь не все было благополучно. Соседи-ляхи воевали с Берендеевым государством за черкасскую землю. В конце концов захватили ее и стали насаждать на ней свою папскую веру. Эллинская вера в неизменном виде сохранялась только на Куличках.

Так продолжалось до недавнего времени. Но сорок лет назад патриархом всех Куличек был избран Никель. Ему безоговорочно верил царь Алмаз Мельхиорович, тогда неопытный и пылкий юноша. Он беспрекословно слушался патриарха, считая его своим собинным, особенным, другом.

Иноземные послы, путешественники и купцы, посещавшие Кучков, говорили царю и патриарху, что во всех землях, где распространена эллинская вера, по-другому молятся Богу, по-другому пишут иконы, по-другому поют и читают.

Чужестранцы убеждали государя начать войну с ляхами и сарацинами, освободить черкасские и эллинские земли, восстановить разрушенный Иераполь. И тогда, говорили иноземцы, Алмаз станет правителем огромного государства, а Никель – духовным повелителем половины мира. Только надо для полного единомыслия в будущей державе русскую веру привести к единообразию с эллинской и черкасской.

Льстивые слова возбуждали самолюбие молодого царя и гордого патриарха. Они пригласили заграничных мудрецов и попросили их исправить веру на Куличках. Те посмотрели древние русские книги, по которым молились веками, и заявили, что они испорчены бесчисленными ошибками. Надобно их править по современным эллинским и черкасским образцам.

Началась правка. Итог ее оказался ужасен: ни в одной священной книге не осталось ни одной строчки, которая не была бы переиначена, причем неудачно или неверно. Это вызвало на Куличках всенародное возмущение. Почему мы должны верить заезжим прохвостам, а не нашим благочестивым предкам? Чем новые книги лучше старых? Чем старая вера хуже новой?

В государстве произошел раскол. Одни выступали за новую веру – Никелевую, другие – за старую. Царь и патриарх жестоко искореняли инакомыслие. Тысячи людей были казнены. Тысячи бежали с Куличек. Запустели города, деревни и монастыри.

Два епископа, Петр и Павел, построили летучий корабль и отправились на поиски сказочной страны Беловодья, о которой рассказывается в древних книгах. Те приверженцы старой веры, кому не нашлось места на чудесном судне, покидали отчизну – уходили в черкасскую землю и дальше, к ляхам и сарацинам. Те же, кто остался на Куличках, скрывались от властей в безлюдных местах.

– Вот и весь сказ. Теперь, сын мой, давай-ка спать! – закончил настоятель.

На рассвете Симеона и Ивана разбудили удары в било. Чернец засобирался в часовню.

– Мы больше не увидимся, поэтому слушай меня внимательно. Тебе пора отправляться в дорогу. Три моих совета помогут тебе. Во-первых, возьми сию книгу. Это святое Евангелие, в нем изложена наша истинная вера. Читай его, без него ты ничего не поймешь.

И Симеон подал царевичу небольшую книгу в потертом бархатном переплете.

– Во-вторых, запомни самую простую молитву, она тебе пригодится. Молитва коротка, всего два слова: «Господи, помилуй». Но в них заключается великая сила. Где бы ты ее ни произнес, на земле, под землей, даже на дне морском, Бог услышит тебя.

Настоятель вздохнул. Раздумчиво глянул в голубоватое потное окошко. Обитель будто большим пуховым одеялом была укрыта туманом.

– В-третьих, без лошади нельзя. Тебе нужен настоящий богатырский конь. По дороге на Сорочинцы увидишь большой курган. В нем погребен славный витязь, живший много веков назад. С ним заживо похоронен его добрый конь. В полночь, когда закричит сова, поднимись на курган. На вершине увидишь камень с кольцом. Потяни за него, курган раскроется, и из него выйдет богатырский конь. Он будет твоим верным спутником и помощником. Только смотри, не бойся ничего. Ежели испугаешься, коня не добудешь и сам погибнешь.

Напутствуемый Симеоном, Иван вышел из скита. Напоследок настоятель благословил царевича и дал в дорогу небольшой узелок с половиной каравая, луковицами и вареными яйцами.

Юноша прошел поляну и вступил в прозрачный светлый лесок. Солнце наконец взошло. И как-то необыкновенно посветлело, порозовело все вокруг.

Вот лесок поредел. Иван увидел поля и луга, а среди них – широкую пыльную дорогу. Царевич вышел на нее. Сафьяновые сапоги он решил приберечь. Разулся, связал ушки голенищ бечевкой и перекинул через плечо.

Был первый день июля.

Глава 20

Иван шел по дороге и думал: «Не прав преподобный Шпиц. Он считает, что все веры одинаковы, ведут к одной цели – к Богу. Но почему никто не любит иноверцев? Сарацины воюют с эллинами. Ляхи – с русскими. Все люди – братья, говорит Шпиц, но отчего происходят войны?»

Дорога провела царевича через первую черкасскую деревню. Она ничем не отличалась от деревень на его родине или на Куличках. Такие же курные избы и хаты, крытые соломой, покосившиеся плетни, приземистые сараи и амбары. Только все беднее и грязнее.

В придорожной канаве валялись толстые свиньи и играли голые дети. Женщины в истасканных рубахах хмурым взглядом провожали путника. За плетнями лаяли трусливые собаки.

Юноша прошел деревню и зашагал среди полей и лугов. Светило солнце. Воздух нагрелся, и горизонт дрожал в его теплых струях.

Вскоре Иван нагнал невысокого мужичка, босого, в латаных штанах, поношенной свитке и рваной шапке. Он нес, перекинув через плечо, мешок, в котором лежало что-то небольшое и круглое.

Царевич хотел прибавить шагу, но остановился. Ему послышался тихий плач. Юноша взглянул на прохожего. Нет, тот не плакал. Напротив, у него было довольное и безмятежное лицо. Плакал мешок:

– Мяу-мяу, спасите! Мяу-мяу, помогите!

– Кто это, дяденька, у тебя в мешке? – полюбопытствовал Иван.

– А тебе какое дело, цуценя? – огрызнулся мужичок.

– Невежливо, дяденька, с незнакомыми людьми так разговаривать! – взялся за саблю царевич.

Прохожий испугался и открыл мешок.

– Что ты, паныч, жартов не понимаешь. Кошка там, самая обыкновенная кошка.

И мужичок вытащил за шкирку маленькую серую кошку, но не обыкновенную, а сказочную – в измятом синем сарафане и сбившемся белом платке. Кошка поджимала хвост и жалобно мяукала.

– Куда же ты несешь ее?

– Ведомо куда, к шкуродеру.

Кошка замяукала еще жалобней.

– И сколько он даст за нее?

– Грошик.

– На, держи рубль! – юноша вынул из кармана неразменную монету. – А котейку отдай мне.

– Ты что, хлопец, сдурел? За паршивую животину целый рубль! – засмеялся мужичок.

Однако взял деньги, отдал Ивану пушистый товар и, размахивая пустым мешком, быстро пошел дальше.

Царевич посадил кошку за пазуху. Она больше не плакала, но внимательно смотрела зелеными глазами на юношу.

– Мур-мур! Благодарю тебя, добрый молодец. Ты спас меня. Но ты не будешь меня обижать?

– Что ты, милая, как можно обижать такую красавицу, да еще и говорящую.

– И за хвост не будешь тянуть?

– Что ты!

– И за усы не будешь таскать?

– Как можно! Давай-ка лучше присядем, отдохнем и поедим.

Дорога вброд пересекала мелкую речку. Ее низкие берега густо поросли камышом и кустами вербы. Юноша сел в тени, достал из узелка хлеб, яйца и лук. Наковырял для кошки мякиша, очистил несколько яиц.

– А рыбки у тебя нет? – спрашивала кошка, смешно поправляя платок лапками, как руками.

– Нет, милая.

– А сметанки?

– И сметанки нет. Есть лук.

– Лук я не ем, у меня от него отрыжка, – застенчиво сказала кошка, вздохнула и принялась с удовольствием уплетать мякиш и яйца.

Царевич дивился на нее и не мог надивиться. Вот так чудо! Говорящая кошка, да еще в сарафане и платке.

– Как зовут тебя, красавица?

– Тусильда. А тебя как?

– Иван. А кто этот живодер?

– О, это гицель! Он ходит по городам и деревням, ловит бездомных собак и кошек и продает скорнякам. А те из нас шьют шапки.

И Тусильда снова заплакала. Юноша, глядя на нее, прослезился.

– Расскажи мне о себе, кисонька.

– Мяу-мяу! Я не простая кошка, а говорящая. И родители мои были говорящими. Они заботились о моем образовании, поэтому отдали в сказочную школу. Не смотри, что я серая. Я барышня грамотная, ученая, знаю аглицкий и франкский языки, хорошие манеры. Как родители померли, осталась я одна, горемычная сирота. Стала ходить по деревням, крестьянам крыс и мышей выводить. Кто даст за это кусочек колбаски, кто рыбки, кто сырку. Так и живу, по чужим дворам побираясь.

И Тусильда безутешно зарыдала, утирая слезы лапкой.

– Как же ты попала в мешок гицеля?

– Мяу-мяу, по неопытности. Он, злодей, подманил меня рыбкой, схватил и сунул в мешок. Если бы не ты, Ваня, быть мне шапкой.

– Что же ты будешь теперь делать?

– Не знаю. Пойду дальше мыкаться по людям.

– Замуж тебе надо, Тусильда. Негоже красной девице одной жить.

– Да кто меня замуж возьмет, горькую сиротинушку? За обыкновенного кота я не пойду. А за говорящего, так где найдешь его?

– Есть у меня на примете жених для тебя. Котофей Котофеевич – важный, толстый, пушистый. А самое главное – говорящий. Пойдешь за него?

Кошка перестала плакать и с любопытством взглянула на царевича.

– Да хоть сейчас. Только где он, твой жених?

– Не переживай, сейчас все будет! – улыбнулся юноша, достал из-за пазухи тряпицу, развернул и вынул три кошачьих уса. Разорвал один ус, и тотчас появилась баба Яга. Она только что поставила тесто для пирогов, и ее руки были еще в муке.

– Здравствуй, соколик! Что, понадобилась моя помощь? – старушка вытерла руки о передник.

– Здравствуй, бабушка! Нет, помощь не нужна. У меня добрые вести – я исполнил твою просьбу, нашел невесту для Котофея. Смотри, вот Тусильда – писаная красавица.

Колдунья, охнув, села на траву возле юноши и стала гладить кошку. Та замурчала и залезла к Яге на руки.

– Мур-мур! Бабушка, от тебя блинками и сметанкой пахнет. Ты угостишь меня сметанкой?

– Угощу, моя красавица.

– Мур-мур! А рыбка у тебя есть?

– И рыбка есть. И ей угощу, изумрудная моя. И топленого молока дам, и творожка, и пенок.

Старушка от умиления заплакала.

– Ах, Ванюша, как ты мне удружил! Даже не знаю, как и благодарить. Проси у меня все, что только пожелаешь. Хошь, сапоги-скороходы. Хошь, шапку-невидимку. Хошь, машину-самокат.

– Ничего мне не нужно, бабушка. Хочу лишь, чтобы Тусильда была счастлива и больше не знала горя и нужды. И чтобы твой Котофей с ней был счастлив.

– Тогда я потороплюсь восвояси, а то тесто убежит.

Царевич помог старушке подняться. Яга расцеловала его.

– Добрая у тебя душа, милок. За твою доброту ожидает тебя награда.

Кошка тоже поцеловала юношу – нежно ткнулась розовым носом в щеку.

– Мерси сердечное, Ваня. Могла ли я подумать, что сегодня будет такой необычный день? Ты меня и от смерти спас, и жениха мне нашел. Если бы не ты…

И слезы опять потекли из зеленых глаз Тусильды.

– Ничего, милая, теперь все будет хорошо. Прощай! – царевич напоследок погладил кошку.

– Прощай, соколик! – махнула рукой Яга и исчезла с Тусильдой. Будто и не было их.

Юноша собрал остатки еды в узелок и бодро зашагал по дороге.

Изредка встречал путников. Еще реже – телеги, запряженные костлявыми лошадьми или тощими волами. Все шли и ехали неспешно. И никто не обращал внимания на парня в иноземном дорогом кафтане.

Черкасская земля всем походила на сказочное царство и Кулички. Та же скудная природа – поля и луга. Только лесов меньше. И сколько деревень ни проходил Иван, все они были бедны. Редко где увидишь церковь с колокольней, тесовую крышу или чисто беленую хату.

На безоблачном небе сияло солнце. День казался бесконечным, как бесконечна была пыльная дорога. Царевич устал. Ждал, когда же покажется богатырский курган.

Наконец светило стало клониться к закату. И на горизонте появился огромный холм – могила древнего витязя.

Глава 21

Уже вечерело, когда Иван остановился у подножия кургана. До чего же он огромен! Трудно поверить, что такую гору насыпали обыкновенные люди. Кажется, это работа древних великанов, о которых рассказывается в преданиях.

Кто здесь похоронен? Могучий богатырь, наводивший страх на грозных царей и королей, победитель колдунов и драконов, гроза разбойников. Некогда его имя гремело по всему свету. Повсюду его славили гусляры, перебирая тонкими перстами послушные струны. А ныне оно забыто.

Давно уже никто не совершает плачевную тризну на вершине кургана. Не шипят, запенясь, круговые ковши. Не падает с перерезанным горлом жертвенный бык, орошая траву черной кровью. Не никнут седыми головами старые воины, захмелевшие от вина. Все в прошлом.

Царевич хотел обойти курган, но не смог, так он был велик. Тогда юноша лег в укромном месте, чтобы никто с дороги не увидел, накрылся кафтаном и заснул.

Проснулся он от вечерней прохлады. Солнце зашло. На горизонте за полями еще тлел остаток зари, даже не остаток, а просто небо там было размытее, невещественней. Бледные звезды зажигались в вышине. Дорога опустела.

«Теперь не спать!» – решил Иван. Надел сапоги и кафтан. Сел и стал ждать полуночи. С середины неба выглянул месяц и облистал всю землю серебряным светом. Было прохладно-душно. Пахло травами и цветами. Божественная ночь! Очаровательная ночь!

Иван боролся со сном. Смотрел то на луну, то на дорогу. Чу! В дальнем селе ударил колокол – полночь. Закричала сова. Царевич вскочил и стал быстро подниматься на вершину кургана.

Там, как и говорил настоятель Симеон, лежал большой камень с кольцом. Юноша расставил ноги, нагнулся, схватился за кольцо, поднатужился и потянул. Камень не поддавался.

Внезапно тучи скрыли месяц. Погасли звезды. Стало темно. Что-то с топотом побежало в поле с задушенным однообразным криком: «О!.. О!.. О!..» – все дальше и глуше.

«Только не пугаться!» – подумал Иван. Он половчее взялся за кольцо и снова потянул.

Рядом кто-то хихикнул. Кто-то жалобно простонал: «О-о… О-о…» Кто-то крикнул перепелиным победным голосом: «Подь сюды! Подь сюды!»

Царевич стукнул зубами и помертвел. «Только не пугаться!» – билась в голове единственная мысль. И он снова схватился за кольцо.

И тут возник некто за его плечом, и задышал ему холодом в затылок, и глухо зашептал: «Иван… Иван…» Воздух загудел в ушах.

«Господи, помилуй! Господи, помилуй!» – думал юноша, чувствуя, как пытаются схватить его сзади холодными пальцами. И в третий раз потянул кольцо.

Камень подался. Из кургана ударил ослепительный луч света. Царевич вскрикнул и отскочил. Под его ногами курган стал расходиться, расседаться, раскрываться, как раскрывается туго набитый мешок, если сорвать с него завязку.

Из сияющего нутра холма выпрыгнул богатырский жеребец – белый, как снег. Что за чудо! Вьется золотая грива в землю. Струится золотой хвост, завитый в мелкие кольца. Алмазные копыта обиты крупным жемчугом. А какое седло! Какой чепрак! Какая сбруя!

Выпустив коня, курган тотчас захлопнулся. Выглянула луна. Опять стало светло и безмятежно.

Юноша и жеребец стояли на вершине холма и глядели друг на друга. Конь склонил голову.

– Приветствую тебя, новый хозяин. Я – Эльдингар, верный слуга великого богатыря Осмо. Тысячу лет я ждал, когда придет смелый витязь и освободит меня из могильного плена. Отныне я твой слуга.

– А я – Иван, сын славного царя Додона Гвидоновича.

– Ты храбрый богатырь! И, наверное, совершил уже немало доблестных подвигов.

– Что ты, Эльдингар! Я еще не совершил ничего замечательного. Мне только восемнадцать лет.

– Ничего, добрый молодец, мой прежний хозяин начинал в такие же годы. И какой славы он достиг! Что, имя бесстрашного Осмо по-прежнему потрясает вселенную?

– Прости, но оно забыто. Прошло много веков, и никто уже не помнит витязя Осмо.

– Значит, и меня забыли, – понурился конь.

Потом тряхнул гривой.

– Ничего, Иван! Мы все начнем сначала. И наши имена потрясут вселенную. Садись на меня.

С замиранием сердца царевич поставил ногу в золотое стремя.

– Куда путь держим? – спросил Эльдингар.

– В село Сорочинцы, к тетушке Трындычихе.

– Это совсем близко.

Конь прыгнул с вершины кургана в небо и поскакал по нему, как по земле. Раз скакнул, другой. Мелькнули под копытами поля и луга. И Эльдингар опустился прямо на двор тетки атамана Кудеяра. Несмотря на поздний час, в ее доме горел свет.

– Вот это да! Ты летишь как птица! – восхитился юноша и спешился.

– Ерунда! – жеребец был польщен. – Я могу и море перелететь, и до луны допрыгнуть. Для меня это пустячное дело.

Собака Трындычихи, чуть не умершая от разрыва сердца при виде коня, спустившегося с небес, опомнилась и залаяла, впрочем благоразумно не приближаясь.

– Иван, я буду молчать. И ты никому не рассказывай, что я говорящий, – попросил Эльдингар.

Царевич едва успел кивнуть, как распахнулась дверь хаты и на пороге появилась Трындычиха – женщина немолодая, маленькая, кругленькая, но весьма бойкая и смелая. В руках она держала ухват – несомненное подтверждение самых решительных намерений.

– Это кто тут по ночам шастает, добрым людям спать не дает?

– Здравствуй, тетушка! Я Иван – друг твоего племянника Кудеяра.

– Ой, соколик! – Трындычиха бросила грозное оружие и кинулась на шею царевичу. – Родной мой! Как я рада, что ты приехал. Только как ты на двор попал? Ворота ведь заперты.

Наблюдающий со стороны решил бы, это любящая бабушка встречает блудного внука, вернувшегося из дальних странствий. Юноша даже растерялся от такой бурной встречи.

– Да я… Просто перепрыгнул на коне через забор.

Но старушка уже не слушала, а с радостным криком: «Дивитесь, хлопцы, кто приехал!» – вела в хату.

В чистой горнице за столом при свечах сидели Демьян, Кудеяр и незнакомый парень лет двадцати. На столе стоял штоф горилки. С ним соседствовали скромные закуски: яичница, сало и лук. Судя по всему, здесь велась оживленная беседа, подогреваемая содержимым штофа.

Поэт и атаман кинулись к Ивану. Можно было подумать, они не виделись по крайней мере лет десять.

– Товарищ милый, но лукавый! – Демьян пустил пьяную слезу.

– Ваня, живой! А где мой конь? – кричал Кудеяр и хлопал друга по плечу.

– Пал смертью храбрых. Оставь себе моего. У меня теперь новый. На дворе он. Тетушка, ты отвела бы коня в сарай да задала корму, – обернулся юноша к Трындычихе.

– Бегу, милок! – старушка проворно выскочила за дверь. За ней вышел атаман.

Поэт заплетающимся языком представил царевичу незнакомца:

– Глянь, добрый мой приятель, какого важного мудреца мы нашли тебе! Подойди, Грицко.

Парень встал из-за стола, не слишком уверенной походкой подошел к Ивану и поклонился.

– Студент философского факультета славной егупецкой Замогильной академии Григорий Скородум. Но можешь звать меня просто Грицко.

Юный путешественник и не знал этих слов: студент, философия, факультет, академия. Но одно их звучание заключало в себе такую великую таинственную ученость, что даже простой черкасский парубок, босой, заросший щетиной, стриженный под горшок, в штанах и рубахе из домотканого полотна, немедленно озарялся светом истинной мудрости.

Царевич кивнул философу и сел на лавку. Он устал. Глаза слипались.

Глава 22

Иван спал богатырским сном. И проснулся, когда было совсем светло. Впрочем, он ничего не пропустил. Его друзья тоже только проснулись. А приблудный философ еще храпел.

Тетка Трындычиха накормила гостей завтраком, за которым царевич вкратце поведал поэту и атаману о посещении скита Семи Симеонов и об обретении коня Эльдингара. О спасении кошки Тусильды юноша умолчал.

Гибель клячи не огорчила Кудеяра. Он только подивился, как волк не побрезговал съесть ее.

– Она же, кажись, совсем несъедобная была. Как он зубы не обломал?

Тут на лавке заворочался студент. Сел, потянулся, позевал, почесался и присоединился к завтракающим. Он потребовал было горилки, но старушка сунула ему под нос кукиш. Парень вздохнул и стал сосредоточенно жевать хлеб.

Потом путешественники и Грицко сидели возле хаты, грелись на солнышке и беседовали. Иван, надеясь услышать что-то необыкновенно умное и ученое, начал расспросы:

– Скажи, студент, что такое философия?

– Философия – это наука о познании мира через мудрость. Философ изучает писания древних и современных мыслителей и через них познает вселенную. Тому, кто постигает мудрость, открываются все тайны мироздания.

– И тайны Бога и веры?

– А как же.

– И ты уже постиг эти тайны?

Грицко был настроен шутливо. Хорошая погода и набитый живот не располагали к заумной беседе. Он хлопнул собеседника по плечу и засмеялся.

– Да, студенты – такие люди, они все знают. Если перший курс продержался, то потом можешь уже не ходить на занятия. Сиди себе в шинке, пей горилку и кури трубку. А как настанет сессия, так скажись больным или приди до пана профессора, пусти слезу и набреши, что у тебя бабуся хворала, а ты за ней ухаживал. Если собачий сын не поверит и принудит сдавать экзамены, то и тут не вешай носа. Иди на экзамен и твердо верь в помощь шпаргалок и подсказок.

В речи философа было много неясных слов, но царевич понял – с ним шутят. И улыбнулся в ответ:

– Сдается мне, горилка и трубка – плохие учителя. Как они научат о Боге и вере?

– Да, они негодные учителя. Но есть матушка virga – розга, пречудная наставница и предобрая помощница. Она научит чему угодно. С ее помощью самые ленивые лежебоки достигли вершин премудрости. Твой покорный слуга, нежно опекаемый розгами, познал философию, теологию и латинскую мову. Знаешь ли ты, Иван, меднозвучную латынь?

Царевич не знал.

– Эх ты, темнота! Как же ты будешь размовлять с мудрецами о вере? Мудрецы говорят только по-латински или по-эллински. Никто из них не будет размовлять с тобой нашей мужицкой мовой.

– Но с тобой-то я могу поговорить о вере по-нашему?

Грицко надулся и важно произнес:

– Fides sine operibus mortua est. Вера без дел мертва есть. Так сказано в древних книгах.

– Растолкуй.

– Все просто. Если ты веруешь в Бога, то и живешь по-божески. Делаешь добрые дела, угодные Богу. Если же ты творишь зло, то, значит, у тебя нет веры. Так говорит наш пан профессор и обзывает нас «безбожниками» за частые посещения шинка. Вот твои друзья – поистине верующие люди. Они который день кормят и поят бедного студента. А ты, Иван, робишь добрые дела?

Царевич смутился.

– Не знаю. Думаю, нет.

– Тогда тебе, как и мне, еще далеко до познания истинной веры. Плачет по тебе матушка virga.

– Значит, ты ничего не поведаешь мне о Боге и вере?

– Своими словами не поведаю. Могу пересказать книги великих мудрецов. Но не думаю, что они помогут тебе. Философия – наука многоголосая. Сколько мыслителей, столько и голосов, думок, противоречий. Плутон писал так. Арест – этак. Африкан Полинезийский – по-своему. Димитрий Симонид – по-своему. Иногда мне кажется, что наша философия – бестолковая лженаука. И не был ли прав мудрый Экклезиаст, написавший: «Суета сует, всяческая суета»?

– Так зачем же ты учишься этой бессмысленной науке?

– А что мне робить? Идти працувать? Уволь! А так я ежедневно за казенный счет сыт, пьян и нос в табаке. Вот наступило лето, начались вакации. Нас, студентов, распустили по домам. В сентябре встретимся в академии на лекциях.

– И так всю жизнь? – ахнул царевич.

– Ты что! Только пять лет. Ну, выдающихся тугодумов могут оставить и на второй год. Но твой покорный слуга не принадлежит к их числу, gloria Dei – слава Богу!

– А потом? Вот выучился ты этой суетной науке. Как она прокормит тебя?

– Тю! Чтобы философия и не прокормила? Многие богатые паны хотят, чтобы их дети читали по-латыни сочинения древних мудрецов. Поэтому всегда можно устроиться домашним учителем в хорошую семью. Или остаться преподавать в академии. Не бойся, хлопец, я с голоду не помру.

Иван загрустил. Вот тебе и мудрец Грицко! Вот тебе и наука философия!

– Ничего, – утешал студент. – Не перевелись еще на белом свете настоящие мудрецы. Кажут, в Средиземном море есть остров Эрос. На нем живут философы, что утекли от нашего суетного мира. Этот остров – сущий рай, страна блаженных. Если ты не найдешь веру у ляхов или немцев, посети Эрос. Только, кажут, попасть на него сложно. Но это уже не моя печаль.

– Поехали с нами, Грицко! – попросил царевич. – Думаю, ты нам будешь полезен.

– Тю, хлопец! Я вольный казак. Куда хочу, туда и иду. А хочу, никуда не иду. Хочу, горилку пью. Хочу, гопак танцую. Хочу, целый день сплю. Ты думаешь меня к делу принудить. Не выйдет! Labore eques occumbunt – от работы кони дохнут. Пан профессор и пан ректор не могут от меня ничего добиться. А ты и подавно не добьешься. Нам с тобой не по пути.

Иван был раздосадован. Сколько времени ушло на пустой разговор с пустым человеком!

– После обеда выезжаем, – буркнул царевич и пошел в хату.

Демьян и Кудеяр спорить не стали. Да и Грицко заявил, что ему надо идти дальше – в Диканьку к какому-то состоятельному пану, что хочет обучить единственного сына латинскому языку.

Трындычиха пыталась задержать гостей. Мол, мало покушали, мало попили, мало погуляли. Но Иван твердо отклонил ее доброжелательную настойчивость:

– Мы у тебя, тетушка, будем есть и пить на обратной дороге, когда веру найдем и с ней домой будем возвращаться.

Обедали скромно. Царевич упросил старушку не готовить ничего этакого. Наскоро собрались и покинули гостеприимный дом атамановой тетки. Грицко пошел в свою сторону. Друзья поехали в свою.

Кудеяр горделиво восседал на вороном жеребце царевича. А Эльдингар старательно изображал обыкновенного коня. Ему хотелось прыгнуть в небо, перелететь на самый край земли и дальше – за море-окиян. Но он сдерживался.

Атаман, поняв, что юноша расстроен, решил развлечь его беседой.

– Хошь, расскажу о черкасской стране? Моя мать родом отсюда. Я здесь часто бываю. Многое знаю.

– Изволь, расскажи.

– Черкасы – народ добрый и веселый, но притом беспечный и ленивый. Земля их плодородна. Здесь хлеб родится не так тяжело, как на Куличках. Черкасы могли бы жить на зависть всем богато, но склонность к праздности губит их. Прибавь сюда любовь к горилке. Русский мужик пьет от голода и холода, а черкасский – от скуки и безделья. Когда-то этот край принадлежал нашим Куличкам. Все здесь было наше – власть светская и духовная. Из Кучкова сюда назначались воевода и митрополит. Но при царе Фосфоре, деде царя Алмаза, ляшский король Казимир отвоевал эту землю у Куличек.

Глава 23

Издревле ляхи и немцы противопоставляли себя русским – жителям Куличек и сказочного царства. Мол, у нас блистательная и галантерейная Урюпа, а у вас гнилое болото и дремучий лес. Мы – просвещенные урюпейцы, а вы – варвары, дикари и невежи.

У нас беззаботная жизнь и свободные нравы, доступные развлечения и прелестные наряды, прекрасные дворцы и чудесные сады, громкая музыка и веселые танцы, пышные пиры и сладкие вина. А у вас только мужики с бородами да бабы в платках.

Черкасы оказались на границе противопоставления – между урюпейцами-ляхами и варварами-русскими. Это определило их непростую судьбу. Каждый хотел владеть плодородной черкасской землей. Каждый хотел перетянуть на свою сторону добродушное племя землепашцев.

Когда шла война между русскими и ляхами, черкасы благоразумно уклонялись от участия в ней. Кто побеждал, того они и поддерживали. Сами в битвах не сражались, но при случае охотно грабили военные обозы. Не гнушались обирать мертвых и раненых, оставшихся на поле брани. Не пропадать же добру.

Король Казимир оказался сильнее царя Фосфора. И черкасские земли отошли к нему. Первым делом победитель стал насаждать ляшскую веру. Однако не вполне успешно. Черкасы были слишком ленивы, чтобы переходить в новую веру. Народ оставался при своем. Хотя дворяне, желавшие веселиться на королевских балах, охотно принимали папскую веру.

Впрочем, духовное влияние ляхов все равно было сильно. В древнем городе Егупце, столице черкасской земли, по образцу урюпейских университетов была основана Замогильная академия. Учили там латынь и заумные заграничные науки. Толку от такого учения было немного. Но ляхи гордились – они принесли свет урюпейской образованности в страну дикарей.

Черкасы оказались в двойственном положении. Светская власть в их стране принадлежала ляхам, а духовная – русским. Король назначал своего наместника, гетмана. А патриарх всех Куличек – своего наместника, егупецкого митрополита.

Да вот еще напасть! Сарацинский шахиншах, пользуясь тем, что русские и ляхи ослабли после войны, построил на берегах моря, с юга омывающего черкасскую землю, неприступные крепости. И теперь каждый високосный год требовал с землепашцев дань – пять тысяч дирхамов.

Бедные черкасы платили налоги ляшскому королю, церковную десятину – русскому патриарху и дань – сарацинскому шахиншаху. Их страна окончательно обеднела. И многие в поисках лучшей доли разошлись по соседним державам. Кто к русским, кто к ляхам.

Мать Кудеяра, бедная сирота Оксана, ушла на заработки на Кулички, встретила там хорошего парня и вышла замуж. Ее сестра Марыся – тетка Трындычиха – осталась на родине. Она не нашла подходящего жениха и всю жизнь прожила старой девой. Одиночеством и бережливостью объяснялось ее относительное благополучие.

Вспомнив покойницу-мать, атаман умолк, загрустил и поник головой.

Так молча и ехали до вечера. Уже в сумерках увидели постоялый двор – большую хату с пристройками и сараями. Окошки светились, слышалась музыка. Во дворе стояли чумацкие возы с задранными оглоблями. Распряженные волы задумчиво жевали сено у яслей.

Вошли в хату. Слепой музыкант играл на гнусавой скрипке. За длинным столом сидели чумаки и тянули горилку. Двое, уже изрядно пьяные, пытались плясать гопак, но у них ничего не получалось.

За другим столом в одиночестве сидел необычный постоялец – монах-папист в белой сутане из дорогой шерстяной ткани. Хозяйка двора, женщина бойкая и решительная, тумаками и пинками огораживала гостя от назойливого внимания чумаков. И никто не мешал ему спокойно поглощать ужин: чудно зажаренного барашка, парочку голубей на вертеле, шесть штук самых жирных карасей и жбан пива.

Неразменный рубль, поданный Иваном, пробудил в хозяйке живейшее чувство искреннего гостеприимства.

– Панове, я не посажу вас с грубым мужичьем. Извольте присесть рядом с шановным Алоизием, настоятелем монастыря в Жмеринке.

Друзья, несколько оробев, приблизились к столу и поклонились монаху. Он поднялся и принялся радостно пожимать им руки.

– Алоизий Морошек, папский прелат, аббат монастыря святой Цирцеи. Еду из Жмеринки в Конотоп к своему другу отцу Мельдонию Держиморде – игумену тамошнего Святогорского монастыря. Прошу, панове, разделить со мной скромную трапезу. Хозяйка, еще пива!

На столе явилось и пиво, и сковородка со шкварчащей колбасой, и тонко нарезанное сало.

Друзья сели рядом с монахом. Царевич не мог скрыть удивления:

– Отче, я слышал, монахи не вкушают мяса, но, вижу, ты не отказываешь себе в этом удовольствии.

– Ах, паныч, – засмеялся аббат. – Сразу видно, что ты чужестранец. Наверное, с Куличек? Только там еще сохранились эти древние предрассудки. Надеюсь, патриарх Никель выведет их Dei gratia – Божьей милостью. Уже по всему миру монахи едят мясо. Да и простые миряне не изнуряют бренную плоть постом. Ведь самое главное что?

– Что?

– Самое главное, чтобы Бог был в душе. Веруй в Бога в душе, а все остальное – ненужное внешнее лицемерие. Строгие правила, которые придумали святые отцы тысячу лет назад, безнадежно устарели. Они удобны лишь для ханжей, которые прикрывают ими свое неверие и безбожие.

– Но позволь, батюшка, – вмешался в разговор Кудеяр. – Ты едешь в гости к игумену черкасского монастыря, папефигу. А ведь ты папиман. Следовательно, игумен должен быть для тебя страшным еретиком?

– Опять предрассудки, сын мой, – засмеялся Алоизий. – Когда ты в душе веруешь в Бога, разве не все равно, кто папефиг, кто папиман? Это внешнее. Я с юности знаком с преподобным Мельдонием, мы вместе учились в Замогильной академии. Так неужели какие-то перегородки, возведенные невежественными людьми, способны разделить нас и отделить от единого Бога?

Тут Иван попросил прелата объяснить разницу между папефигами и папиманами.

– Видишь ли, паныч, – важно заговорил аббат. – Господь Бог, как ты знаешь, изволил сойти с небес, принять плоть и сделаться человеком. Он ходил по земле, совершал многие чудеса и проповедовал истину и жизнь. У Него были ученики. Но когда Его схватили, судили и казнили, никто не заступился за Него. Только ученик по имени Петр пытался заступиться за Бога – извлек меч, ударил раба первосвященникова и отсек ему ухо. Вот этому-то Петру и его преемникам Господь передал власть над всеми верующими. Так издревле повелось, что преемники Петра – папы – пользуются неограниченной властью и признаются наместниками Бога на земле. Мы, правоверные папиманы, почитаем сих земных богов. А нечестивые папефиги, эллины, русские и черкасы, издревле коснеют в упрямстве и губят души, пребывая в преступном разделении со святейшим папой.

– Постой, отче, – удивился Иван. – Ты только что сказал: пост – это ненужное внешнее лицемерие. А разве ваши папы – не такое же лицемерие? Коли Бог в душе, то и папы не нужны.

– Не говори так, юноша! Папа – наместник Господа. Через папу, и только через него, Бог возвещает нам, грешным, Свою святую волю. В древности Господь объявлял Свою волю через пророков. А теперь – через пап. Не будет пап, как мы сможем общаться с Богом?

– Все ясно, – вмешался в разговор Демьян. – Очередной обман! Глупец хотел уверить нас, что Бог гласит его устами.

Глава 24

Алоизий обиделся. Его круглое, гладко выбритое лицо побагровело.

– Не говори так, сын мой! И благодари Бога, что я принадлежу к ордену белолобых капуцинов, дающих обет смирения и любвеобильности. Я сделаю вид, что ничего не слышал. Ты же, юноша, не слушай безответственных болтунов, а лучше поезжай в славный город Ром и погляди на папу. За один взгляд на него прощается тысяча грехов. А кто услышит, как папа говорит, тот очищается от всех прегрешений.

– Позволь узнать, батюшка, – спросил Иван. – Все ли народы Урюпы подчиняются папе?

– Эх, юноша! Ты наступил на больную мозоль святой матери-церкви. Еще совсем недавно весь западный мир признавал над собой духовную власть святейшего отца. Но в последние времена явился страшный еретик Мартын Лютый. Своим гнусным учением он развратил всю Урюпу. Во многих землях, особенно немецких, произошел раскол. И мать-церковь лишилась многих чад.

Наверное, царевич еще поговорил бы с аббатом. Но время было позднее, и хозяйка стала тушить свечи. Чумаков она выгнала на улицу, а гостям постелила в горнице на лавках. Поэт и атаман сразу уснули. А юноша некоторое время наблюдал за тем, как прелат молится, стоя на коленях перед дорожной иконой и перебирая четки. Под монотонное латинское бормотание Иван заснул.

Утром Алоизий завтракал с таким удовольствием, будто вечером ничего не ел. Один прикончил поросенка с хреном и со сметаной. Путешественники же обошлись жирными варениками.

Все вместе вышли на двор. Чумаки еще храпели под возами.

Аббат направился к своей таратайке.

– Как ты, отче, не боишься один ездить в такую даль? – полюбопытствовал Кудеяр.

– Сын мой, я надежно защищен властью короля и гетмана. Если хоть кто-нибудь тронет меня, будет иметь дело с ними. Когда я проезжаю через деревни, люди кричат вослед: «Еретик! Собака латинская! Христопродавец!» Но никто не осмеливается кинуть мне в спину камень или палку. Ибо знают: придут королевские жолнеры и всех перепорют. А некоторых – до смерти.

И Алоизий важно выехал со двора. А друзья седлали коней и поехали в древний город Егупец.

Долго ли ехали, коротко ли, наконец доехали до столицы черкасской земли, славного Егупца, раскинувшегося на берегах тихоструйного Борисфена. Город удивлял не столько древностью, сколько бедностью. Каменного строения очень мало – одни храмы. Деревянные стены пожжены и порушены. Улицы не мощены. Всюду грязь.

– Куда ехать? – задумался Иван.

– Говорят, Егупец – хлебосольный город. Здесь валятся сами в рот галушки. Думаю, надо найти постоялый двор и устроиться хорошенько, – заметил Демьян.

Найти приличный постоялый двор оказалось непросто. Наконец, какая-то баба-торговка подсказала:

– Езжайте, панове, на майдан, в Златоверхий монастырь. Там есть гостиница для богомольцев. Лучшего места во всем городе не сыщете.

Так и поступили.

И тут неразменный рубль снова произвел неизменное благожелательное впечатление. Монахи забегали, засуетились. Гостей повели в лучшие покои. Их коней – в стойла.

Поэт и атаман пошли гулять по городу, а царевич решил осмотреть обитель. Зашел в монастырский собор. Служба давно кончилась, но все равно в храме было людно.

Юноша походил, посмотрел, задрав голову, иконы и росписи. Все как на Куличках! Только там Бог и Его угодники изображены строгими, постными, длиннолицыми и большеглазыми. А тут все такие веселые, румяные, розовые и круглые.

Иван вышел из сумрачного собора. На паперти сидели нищие. Среди безногих и безруких калек выделялся высокий слепой старик с бандурой. Он сидел прямо, глядел незрячими очами перед собой и неспешно перебирал тонкими пальцами струны. Рядом стоял маленький белоголовый мальчик в одной рубашонке и собирал в торбу подаяние.

Царевич приблизился к слепцу. Тот пел что-то старинное:

То было в те рати и в те полки,

А такой рати не слыхано.

С зарания до вечера,

С вечера до света

Летят стрелы каленые,

Гремят сабли о шеломы…

Казалось, в его тихом голосе приглушенно звучали голоса богатырей минувших веков, давно истлевших в курганах. Наверное, когда-то и они пели эту песню при звоне веселом стакана. А теперь ее помнит только слепой бандурист. Умрет он, умрет и песня.

Юноша положил в торбу рубль и сошел с паперти. Не успел он и шагу ступить, как кто-то дернул его за полу кафтана. Это был мальчик.

– Пан, дедуся просит тебя подойти.

Действительность всегда видится мне сквозь дымку из слов. Я пожертвую достоверностью ради удачной фразы и готов поступиться истиной ради хорошего афоризма.

О. Уайльд

Иван вернулся к старику. Тот даже не проговорил, а прошелестел сухими губами:

– Здравствуй, хлопец, присядь рядом. Я хочу поговорить с тобой.

Царевич сел на паперти. Певец положил руки ему на плечи и как будто вгляделся незрячими белесыми глазами в лицо.

– Как тебя зовут, хлопец?

– Иван.

– И меня зовут Иваном. И внука моего – Иваном. Скажи, ты чужестранец?

– Да, я прибыл сюда издалече.

– Что же ты шукаешь в нашей нищей обездоленной стране?

– Веру. Самую наилучшую веру.

– Не там шукаешь. У нас ты ничего не найдешь. Когда я был молодым, много побродил по свету, многое побачил. И нигде я не бачил веры. Везде только обман и ханжество.

– Как же ты, дедушка, зрения лишился?

– Это со мной так сарацины обошлись, чтобы я не утек из их полона. Но, как ты бачишь, я все равно утек.

– Куда же мне идти, где искать веру? Может, я найду ее у сарацин?

– Нет, там точно нет веры, одна брехня. Но, говорят, где-то на свете есть страна Беловодье. Там нашла приют правая вера, изгнанная отовсюду. Шукай эту страну, Иван.

– Куда мне теперь ехать?

– Езжай в ляшскую землю. Веры ты там не найдешь. Зато зробишь доброе дело. У короля Зыгмунта большое горе. Его единственная дочь от самого своего рождения ни слова не сказала. Король всем людям объявил: кто дочь вылечит, того он самыми дорогими подарунками наградит, но, если дочь по-прежнему немой останется, у того, кто брался ее лечить, голову снимут. Уже много добрых молодцев сложили головы в королевском палаце. Но ты не бойся. Слухай меня, хлопец.

И старик что-то зашептал на ухо царевичу.

– Запомнил? А теперь запомни вот еще что. В нынешнем году, високосном, король будет назначать нового гетмана. Для этого из Егупца в ляшскую страну поедут два знатных пана – нынешний гетман Опанас Халявский и прежний Тарас Храповицкий. Они повезут подарунки королю. Кто богаче подарунки привезет, того и назначат гетманом. Езжай с Храповицким. Он человек вспыльчивый, но добрый. С ним ты благополучно доедешь до ляхов. А теперь ступай с Богом!

Юноша встал, поклонился и спустился с паперти. Когда обернулся, на ней не было ни слепца, ни мальчика.

Недоуменно пожав плечами, Иван вышел из монастырских ворот и пошел искать двор Храповицкого. Легко нашел его. И снова подивился черкасской бедности. Хотя двор принадлежал знатному пану, от прочих дворов он отличался только обширностью. Все остальное было самое обыкновенное: плетень, хата, сараи, амбары, конюшня, грязь и в ней свиньи.

Пан Храповицкий был гетманом четыре года назад. Тогда он проиграл выборы Халявскому. Хитрый Опанас привез королю искусственную птицу, певшую по-соловьиному. И она превзошла подарки Тараса: сабли, кошмы и мешок золота. Зыгмунт объявил гетманом Халявского и предоставил ему право оставлять себе четверть всех собираемых налогов.

Теперь обиженный Храповицкий надеялся вернуть должность и доход.

Глава 25

Тарас Храповицкий – толстый казак с длинными седыми усами и длинным седым чубом – сидел за столом. Пан предавался своему излюбленному занятию – трапезничал. Перед ним стояли галушки вздобные в молоке, колбаса, шипящая на сковороде, и вареники, плавающие в масле и облитые сметаной.

Сообщение слуги, что пришел какой-то паныч и просит его принять, раздосадовало бывшего гетмана. Однако он приказал позвать непрошеного гостя.

Иван подошел к Храповицкому с самым учтивым поклоном.

– Я слышал, твоя милость собирается ехать к королю Зыгмунту. Не мог бы ты взять с собой меня и двух моих товарищей?

Тарас хмуро оглядел юношу. Тот был одет по-заграничному и богато. Дорогие сафьяновые сапоги. Многоценная сабля на боку. Отчего же не взять?

– Шляхи у нас бесплатные. И мой никем не куплен. Езжай со мной, если охота. Ты, я бачу, хлопец важный. Только чтобы без озорства. Я по государственному делу еду. Мне в пути неприятности не нужны. Выезжаем послезавтра.

И пан мрачно уставился в пустую тарелку, дав понять, что разговор окончен.

Царевич вышел от Храповицкого и вернулся в Златоверхую обитель.

На монастырском дворе Иван остановил суетливого монашка.

– Нет ли у вас какого-нибудь духовитого старца, чтобы поговорить о Боге и вере?

– Есть, паныч, у нас батюшка Опсимат, чудный прозорливец. Сходи к нему. Он вон в той келье живет.

Царевич застал старца за делом. В одном исподнем – портках и рубашке – он сидел на полу и прилаживал мочальный хвост к воздушному змею. Но даже в таком виде монах был весьма благообразен: сед, долгогрив и розовощек.

Опсимат поднялся и с улыбкой глянул на посетителя.

– Прости, хлопец, бачишь, я ерундой занимаюсь. Не монашеское дело, но, если дети просят, как откажешь?

– Я хочу, отче, поговорить с тобой о Боге и вере.

– Нашел с кем размовлять! Я самый последний дурень на свете.

– Но все-таки ответь мне. Сколько я ни езжу по свету, никак не могу понять, что такое вера.

Старец вытер о рубашку руки, запачканные клеем, пригласил гостя сесть на лавку и сел рядом.

– Ах, паныч, чтобы понять веру, нужно немногое. Что сказано в наших книгах? «Аще кто не примет царствия Божьего, как дитя, не войдет в него». И еще что сказано? «Аще не обратитесь и не будете как дети, не войдете в царство небесное». Будь как дитя: чистосердечен, прост и доверчив. Тогда и Бог пребудет с тобой. И вера твоя будет несомненна.

Юноша чуть не рассмеялся.

– Как это – быть как дети? Воздушных змеев клеить?

– Может, мои слова тебя обидят, но давно ли ты сам, хлопец, змеев клеил, играл в бабки и лапту? И кому было погано от этого? Никому. В этом и заключается смысл слов «будьте как дети». Дети не ведут войн. Дети не убивают друг друга. Не грабят и не насилуют. Ах, если бы взрослые так жили!

Иван обиделся. Он не любил, когда намекали на его малолетство. Сразу вспомнились братья, они были намного старше. Димитрий – на десять лет, Василий – на пять. Сколько насмешек он претерпел от них! А еще братья обзывали его дурачком или дураком.

Царевич попробовал съязвить:

– Да, старче, от бабок и лапты недалеко до Господа Бога.

– Ты не поверишь, паныч, но гораздо ближе, чем тебе сдается. И не обижайся на мои слова. Напрасно ты думаешь, что я насмехаюсь над твоим малолетством. Наоборот, я его благословляю. Подивись на меня. Я сивый и квелый дед. А ведь когда-то и мне было восемнадцать лет. Не досадуй на свою молодость. К сожалению, это временный недостаток. Когда-нибудь и ты поседеешь и полысеешь. А пока не смущайся своего возраста и цени его.

Опсимат подмигнул и пропел:

В жизни раз бы-ва-ет

Восемнадцать ле-е-т!

Юноша провел рукой по волосам, словно проверяя, на месте ли, и рассмеялся:

– Ты еще скажи, отче, что Богу угодны не только бабки и лапта, но и сказки и побасенки.

– А что поганого в сказках? Они с колыбели учат нас различать добро и зло. В побасенках мы находим великий смысл, представленный не зримо и явно, а прикровенно и тайно. Недаром один умный человек написал: «Сказка ложь, да в ней намек – добрым молодцам урок». А другой умный человек добавил: «О, да пребудут же вечно святы в потомстве имена благосклонно внимавших таким побасенкам. Чудный перст провидения был неотлучно над главами творцов их». И Христос-свет излагал Свое учение не просто, а притчами. Не зря сказано в священных книгах: «Все сие говорил Исус народу в притчах и без притчи не говорил им».

– Вижу, ты много читал, старче, – заметил Иван. – Но рассказываешь мне не о правой вере и мудрых книгах, а о какой-то ребячьей ерунде.

– Это не ерунда, хлопец. Просто мудрость открывается по-разному. Кому-то через книги. Кому-то через побасенки. Ты же сказочный царевич и должен это разуметь. Умный человек послухает иную побасенку и на ус намотает. А глупый только обидится.

– Разве можно обижаться на детские потешки?

– Конечно, можно. Если человек настолько глуп, что не отличает ложь сказки от правды жизни, то непременно обидится на побасенку. Вспомни, о ком рассказывается в них. Не только о добрых молодцах и гарных дивчинах, но и о царях. А цари в сказках всегда неумны, жадны и жестоки. Вот послухает какой-нибудь самодержец побасенку да призадумается. Мол, что это набрехали? Почему мы, цари, в таком непотребном виде представлены? Призадумается, ручками всплеснет и воскликнет: «Ах, Боже мой! Что станет говорить княгиня Марья Алексевна!» И невдомек ему, царю, что это небылица, потешка и брехня.

И Опсимат еще раз подмигнул.

– Вот что еще может случиться. Найдется щелкопер, бумагомарака, вставит в сказку не только нашего царя, но и соседнего короля, и заморского шахиншаха, и патриарха, и кардинала, и самого святейшего папу, и тебя, и меня. Чина, звания не пощадит! И будут все скалить зубы. Что прикажешь робить? Обижаться? Но ведь глупо обижаться на побасенку. Если ты на нее обижаешься, значит, глуп и не понимаешь, что это ложь.

– Что ты все о сказках и побасенках талдычишь? – рассердился юноша. – Пойду я. Нечего ты не можешь поведать о вере.

– Постой, хлопец! Не сердись и не хмурься. Если ты шукаешь правую веру, то запомни, на белом свете нет ничего правее и святее евангельской истины. Шукай ее, только ее. Запомни, эта истина светла и ясна, как солнце, как небо. Поэтому прогони с сердца и с лица хмурые тучи. Послухай слова Христовы: «Когда поститесь, не будьте унылы, как лицемеры, ибо они помрачают лица свои, чтобы показаться людям постящимися. Ты же, когда постишься, помажь голову твою и умой лицо твое, чтобы явиться постящимся не людям, но Отцу твоему». Разумеешь? Не будь уныл, не будь мрачен. Радуйся! Ибо наша радость вечна, как вечен наш Бог.

– Чему же мне радоваться?

– Радуйся Господу. И апостол о том пишет: «Радуйтесь всегда о Господе, И паки говорю: радуйтесь». И Сам Господь говорит: «Радуйтесь и веселитесь, ибо мзда ваша многа на небесах». Наша христианская вера – вера радости и света. Вот ты не уразумел смысл слов «будьте как дети». А ведь все мы, христиане, являемся детьми – чадами Бога. Послухай, что говорят наши книги: «Тем, которые приняли Его, дал власть чадами Божьими быть». Вот чему надо радоваться. Христианин уже не сын крови, похоти плоти и похоти мужа. Он сын Самого Господа. Разумеешь?

Глава 26

Сначала Ивану казалось, Опсимат говорит глупо и бестолково. Но, вслушиваясь в слова чернеца, царевич неожиданно понял, что они исполнены несомненной мудрости и силы. Его сердце сильно забилось, голос прервался от волнения.

– Кажется, отче, я понял. Выходит, христиане – дети Божьи?

– Так, паныч.

– Значит, и я, ежели приму вашу веру, стану чадом Божьим?

– Так. Об этом хорошо пишет апостол: «Соединяющийся с Господом един дух есть с Господом».

– А другие люди… Которые не христиане, кто они? Не дети Божьи?

– Нет, хлопец. Они дети дьявола. О том и Господь говорит в писании: «Ваш отец дьявол. И похоти отца вашего хотите творить». Как пастырь отделяет овец от козлищ, так и Бог отделяет верующих в Него от неверующих.

– Что же делать мне, чтобы стать чадом Божьим?

– Ничего особливого. Только веруй в Бога Христа. Ведь Он Сам говорит: «Все возможно верующему». И апостол говорит: «Без веры же невозможно угодить Богу». Веруй и живи по вере.

– Как это – жить по вере?

– О, это дюже просто. Соблюдай две заповеди. Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всей душой твоей, и всей мыслью твоей. И возлюби ближнего твоего как самого себя.

– Что значит – как самого себя?

– И это просто. Христос учит: «Во всем, как вы хотите, чтобы люди творили вам, так и вы творите им». Ты же не хочешь, чтобы тебе творили зло? Вот и сам не твори зла другим.

Так юноша и старец беседовали некоторое время. Наконец Иван собрался уходить, Кланяясь, попятился к двери, но вдруг остановился и смущенно проговорил:

– Мне сказали, батюшка, что ты чудный прозорливец. Не мог бы ты заглянуть в будущее и сказать, скоро ли я найду веру и найду ли вообще.

Опсимат рассмеялся:

– Ох уж эти люди! Чего только не набрешут обо мне, старике. Все желают знать, что будет. И ты желаешь знать будущее? Изволь! Веру ты найдешь. Но не так скоро, как хотелось бы тебе.

– Где же я найду ее?

– Не здесь. А за горами, за лесами, за широкими морями.

– За морями? А какая она, самая наилучшая вера?

В ответ старец дурашливо пропел:

А лоб у нее, точно мрамор бел,

А щеки горят, будто маков цвет.

Он сел на пол, скрестил ноги и снова стал прилаживать мочальный хвост к воздушному змею. Удивленному гостю чернец сказал:

– Иди с Богом, сын мой! Да благословит тебя всемилостивый и всесильный Господь. Больше я ничего не скажу. И не отвлекай меня от важного дела.

Озадаченный юноша направился в гостиницу. Шел по монастырскому двору и думал о тех удивительных вещах, что узнал от Опсимата. Подумать только, каждый человек может стать чадом непознаваемого и невидимого Бога.

Иван попытался представить себе Господа. На сей раз ничего не получилось. Только вообразилось подножье Божьего престола, окутанное ослепительно-белыми облаками. Вокруг подножья стояло бесконечное множество людей: иноки и воины, бояре и цари, мужчины и женщины, старики и дети. Все светлоликие, в блистающих одеждах. Все смотрят куда-то вверх.

Царевич так размечтался, что чуть не ударился головой о низкую притолоку.

Демьян и Кудеяр уже ожидали товарища за ужином.

– А мы тебя потеряли! Садись, повечеряем.

И наперебой стали рассказывать о том, что видели и слышали в городе.

Весь Егупец говорил о предстоящей поездке Халявского и Храповицкого к королю. Всюду обсуждали, какие необычные подарки повезут паны. Поговаривали, новый подарок Тараса превзойдет искусственную птицу Опанаса.

На следующий день Иван решил посетить Замогильную академию. Поэт вызвался идти с ним. А атаман сказал, что останется в гостинице и будет отсыпаться. Ведь неизвестно, каково еще будет путешествие.

Академия располагалась в каменном здании, горделиво возвышавшемся среди деревянных хат. На широком дворе толпились парубки, приехавшие держать вступительные испытания. В толпе важно расхаживали магистры и профессора, среди которых было немало монахов.

Дорогой кафтан царевича, богатый пояс и сафьяновые сапоги сделали свое дело. Ивана и Демьяна незамедлительно провели к пану ректору.

Перед его кабинетом стоял здоровый каменный мужик, голый, в венке и с какой-то балалайкой.

– Это Аполлон – предводитель муз, покровитель стихотворцев, – объяснил поэт и добавил проникновенным голосом: – Мой Аполлон ваш любит разговор. Меж вами я нашел и музу молодую…

Кабинет поражал обилием книг и всяких диковинок. Но ни уродцы в склянках, ни скелет великана, ни бивни слона не поразили юношу так, как искусно вырезанные каменные человечьи головы, расставленные по полкам.

Ректор – почтенный монах в дорогой рясе из черного шелка – встретил гостей с распростертыми объятиями.

– Salve, amici mei! Здравствуйте, друзья мои! Что привело вас в сию обитель мудрости? Желаете держать вступительные экзамены?

– Благодарим, почтенный наставник, но мы хотели бы поговорить с тобой о Богe и вере, – поклонился Иван.

– Deus! Fides! Бог! Вера! Священные понятия! Есть только один способ постичь их – философия. Знаешь ли ты, юноша, какую силу содержит в себе оная наука?

– Я слышал…

– Philosophia omnium artium mater est – Философия есть всем наукам матерь. Без нее никуда. Изучай ее, читай труды древних мудрецов, и тебе откроются тайны вселенной. Вот слухай, что пишет о Боге великий Димитрий Симонид в толкованиях на Африкана Полинезийского.

Ректор указал на одну из каменных голов, лысую и носатую, снял с полки толстую книгу, полистал и зачел:

– Аще нарицаем Бога светом, то кольми паче надлежит нарещи и тьмою. Тьма бо есть непознаваема и непостижима. Свет же есть удобь познаваем и всякому постижим. Сего ради рцем, яко тьма есть свет, а свет есть тьма. Рцем и узрим, яко и тьма бысть познаваема. Пишет убо древлий Африкан…

Монах так разошелся, что одним духом прочел несколько страниц.

– Теперь тебе все понятно, amice mee, друже мой?

– Признаться, ничего не понял.

– А хочешь, я прочту это на латыни? По-латыни оно гораздо понятнее.

– Нет, благодарю! – испугался Иван.

– А нет такого способа познать мудрость, чтобы без зауми и латыни? Латынь из моды вышла ныне, – подал голос Демьян.

– Что ты, шановный пан! – замахал руками ректор. – Это исключено! Хлеб науки никогда не дается просто. Разве ты не знаешь: radices litterarum amarae sunt, fructus dulces – корни наук горьки, плоды – сладки. Не зная латыни, не познаешь философии. Не зная философии, не познаешь Бога. Не зная Бога…

Еле-еле друзья выбрались из кабинета ученого монаха. Он не отпускал их, снимая с полки то одну, то другую книгу, читая и приходя в восторг от прочитанного.

Когда царевич и поэт наконец вырвались из «храма мудрости», головы у них болели, как от хорошей затрещины или плохой выпивки.

– Сколько я ни езжу с тобой, – пожаловался Демьян, – а еще ни разу не видел человека, который говорил бы о вере если не просто, то хотя бы честно. Все пытаются за непонятными и красивыми словами скрыть незнание. Невелика премудрость морочить дурака и умного дурачить славно. Ты не надувайся спесью, а объясни вопрошающему. Мол, так и так.

– Да, – задумчиво почесал затылок юноша. – Сдается мне, коли дело так и дальше пойдет, отец Опсимат ошибется. Никакой веры я не добуду и ворочусь к батюшке с пустыми руками. Скорее бы наступил завтрашний день, и мы поехали дальше. Тошно мне в этом Егупце.

Глава 27

Пана Храповицкого провожал весь Егупец. Пан Халявский уехал несколько раньше, желая опередить соперника и задобрить короля. Глупец! Он и не догадывался, какой невероятный подарок бывший гетман вез ясновельможному государю.

От дома Храповицкого до городских ворот по обеим сторонам грязной широкой улицы толпился народ. Тарас выехал со двора со всевозможным великолепием, в окружении пышный свиты. Его старые соратники с трубками в зубах важно восседали на конях. Молодые парубки везли панский бунчук и боевые казачьи прапоры, трубили в трубы и били в барабаны.

За свитой ехали Иван, Демьян, Кудеяр и другие путешественники, примкнувшие к Храповицкому в надежде быть представленными королю. За ними волы тащили семь крытых повозок с подарками государю. Замыкали шествие вооруженные охранники.

Храповицкий по-разбойничьи свистнул, и черкасы лихо запели:

Гай за гаем, гаем,

Гаем зелененьким,

Там орала дивчиненька

Воликом черненьким…

Так и ехали с песнями, то с веселыми, то с грустными.

С Иваном поравнялся всадник на гнедой лошади – мужчина лет сорока, с казацким чубом, в кафтане с откидными рукавами и в шароварах алого дорогого сукна.

– Позволь представиться, паныч, Остап Калина, писарь Тараса Храповицкого. Хозяин сказал, что ты прибыл из дальних стран. Я бы хотел поговорить про твою батьковщину. С детства люблю географию, да в нашем захолустье разве узнаешь о дальних землях?

Царевич обрадовался такому спутнику и с охотой начал рассказ о своем сказочном царстве. Демьян и Кудеяр поддержали его, рассказав о Куличках. Постепенно беседа из области географии перешла в область политики. Так за занятными разговорами и провели дорожное время.

Уже темнело. Зажглись огни недалекого шинка. Остап подытожил беседу:

– Я думаю, друзья, черкасская земля должна вернуться под державу и скипетр царя всех Куличек. Великое несчастье, что ляхи разделили наш народ. Великое несчастье, что ляхи внушают думку нам, черкасам, будто мы не русские, будто мы урюпейцы. Вы, братья, будете в Урюпе, так увидите, что это за земля. Просто пес знает что такое. Плюнешь и разотрешь, до того поганая земля. И народ такой паршивый. Тьфу, а не народ!

Тут подъехали к шинку. Храповицкий повернулся к спутникам и зычно крикнул:

– Гей, панове, вот и шинок! Останемся здесь ночевать. Порадуем почтенного Моисея Гольдштейна, нехай будет пусто ему, вражьему сыну.

В каждой детской сказке живет еще одна, которую в полной мере может понять лишь взрослый.

М. М. Пришвин

К всадникам уже бежал шинкарь, высокий тощий немолодой человек с очень бледным лицом и с черной, как тушь, красивой бородой. Одет он был в поношенный длиннополый кафтан и шапочку, наподобие тафьи.

– Ах, Боже мой! Боже мой! – закричал он неестественно радостным голосом и бросился, как показалось юноше, прямо под копыта лошадей. – И такой сегодня для меня счастливый день! Пан Храповицкий! Вельможные панове! Накажи меня Бог!

Бывший гетман чванно спустился с коня и дал шинкарю поцеловать руку.

– Что, Моисей, проезжал тут Халявский или нет?

– Вчера утречком проезжал!

– Ну, нехай собачий сын спешит к королю. А мы пока отдохнем. Есть у тебя горилка?

– Есть, шановный пан! Прошу, панове, в дом, поужинайте на здоровьечко и переночуйте.

Когда входили в шинок, писарь сжал Ивану локоть:

– Дивись, друже, это хазары. В вашей стране таких нет.

Свита Храповицкого шумной толпой вошла в большую комнату с низким потолком. Несколько чумаков испуганно забились в угол. Супруга Моисея, большая, очень толстая женщина, спешно собирала на стол.

На несвежей скатерти явились штофы с горилкой, тарелки с хлебом, луком, лапшой, клецками и жареной рыбой. Гремели лавки и звенели стаканы. Гости рассаживались.

Царевич скромно примостился с краю и наблюдал за Моисеем. Видно было, хазарин боится Тараса, но всячески пытается не обнаружить страха. Впрочем, шинкарь показался юноше не трусом, а скорее осторожным хитрецом.

Скоро разговоры за столом перешли в бессмысленный галдеж. Кто-то громко пел. Кто-то надрывно хохотал. Кто-то пьяно плакал.

Иван тихо поднялся с лавки и подошел к Моисею. Тот стоял у печи, принужденно улыбался и встревоженно смотрел на черкасов. Шинкарь пытливо взглянул на царевича.

– Что угодно милостивому пану?

– Я слыхал, что у вас, хазар, есть какая-то особенная вера. Не мог бы ты рассказать о ней?

– Наверное, молодой человек смеется над бедным хазарином? Зачем такому шикарному пану наша вера?

– Все-таки, хозяин, прошу тебя поговорить со мной.

– Ну, хорошо. Роза, – позвал Моисей жену. – Побудь пока с гостями, а я побеседую с панычем.

Они прошли в небольшую комнатку. Шкафы, сундуки, стол. На столе горела сальная свечка. При ее неверном свете что-то шила красивая смуглая девушка. Она вздрогнула и испуганно подняла на вошедших выразительные черные глаза.

– Это моя дочь Ревекка, светлейший пан, – сказал шинкарь. – Пойди, милая, у нас с паном будет ученая беседа.

Девушка смутилась, покраснела, встала и быстро куда-то ушла, шурша платьем. А Моисей раскрыл один шкаф. Он был набит книгами в одинаковых переплетах.

– Это наша священная книга Шаарей цедек – Врата праведности. Сто томов! В каждом томе наши древние мудрецы объяснили по десять Божьих заповедей. А всего заповедей тысяча! Вот возьмем первый том и поговорим о нашей вере.

Шинкарь положил книгу на стол, раскрыл и показал юноше непонятные письмена.

– Вот она – наша древняя мудрость. Садись, пан, и спрашивай. А никчемный хазарин попробует ответить тебе.

– Вы верите в невидимого и непостижимого Бога?

– Да, мы верим в невидимого Господа. И от нас этой вере научились все народы. Именно мы открыли всему миру, что Бог непостижим и непознаваем.

– А в чем состоит ваша вера?

– Давным-давно Создатель дал пророку Моисею десять заповедей. Наши древние мудрецы дали каждой заповеди по сто толкований и, таким образом, получили тысячу заповедей. Неукоснительное соблюдение их и составляет нашу веру.

– Что за заповеди?

– О, пан! Недели не хватит, чтобы перечислить все. Например, соблюдать шабаш, не брить бороду, не есть свинину, не варить козленка в молоке матери его, носить цицит, делать обрезание, отделять трумот и маасерот. Много заповедей, пан, ой как много.

– Не понимаю, почтенный Моисей, какое дело невидимому Богу до козленка и молока?

– Это непонимание, пан, от молодости и неопытности. Раз Творец дал такие заповеди, не наше дело – обсуждать их. Наше дело – исполнять их. Господь любит праведников. А праведность заключается в этих заповедях. Хочешь, чтобы Бог любил тебя? Соблюдай заповеди.

Впервые вера показалась Ивану ясной и определенной – вот заповеди, соблюдай их и не думай! И никакого заумного мудрования – загадочный Бог, доверие, послушание.

– Да, Моисей, мне говорили, что Господь сошел с небес, принял плоть от девы и сделался человеком. Хазары верят в это?

Шинкарь скривился.

– Фу! Это все брехня, добрый пан. В древние времена жил некий плотник Иешуа, по-вашему Исус. Он помешался, возомнил Себя Богом. Ходил, проповедовал, призывал людей верить в Него. Нарушал заповеди и утверждал, что Ему это позволительно, дескать, Он – Бог. Иешуа многих людей сбил с пути истинного и заразил Своим ложным учением. За это Его постигло справедливое наказание. Его судили и предали позорной казни – распяли на кресте в Ершалаиме.

Глава 28

Моисей откашлялся и продолжил:

– Ученики Иешуа похоронили Его в гробнице, а на третий день украли Его тело и объявили легковерной черни, что Он воскрес. Последователи Иешуа описали Его жизнь и учение в четырех книгах – Евангелиях. Многие хазары и эллины поверили этим книгам. Так вера в Иешуа распространилась по всему свету. Наши великие учителя бар Абас, бар Гузин и бар Маглот собрали четыреста трубачей и объявили Ему херем – проклятье.

Рассказ шинкаря удивил Ивана.

– Как это? Говорят, Исус был истинным Богом, совершал чудеса, исцелял больных, воскрешал мертвых.

– Да, Он совершал чудеса, но неправедным путем. Он подслушал, как Его учитель произносит шем, и Сам стал произносить шем, исцеляя больных и воскрешая мертвых.

– Что такое шем?

– Шем – благословенное имя Божье. Наши древние мудрецы знали, как оно произносится, и умели творить им разные чудеса. Но потом за многие грехи это знание было отнято у нашего народа. И теперь никто не помнит, как звучит шем. Впрочем, есть хохмачи…

Тут Моисей понизил голос и приблизил свое бледное лицо к лицу царевича.

– Есть мудрецы, которые в наши дни постигают тайную науку хохму. Изучая книгу Шаарей цедек, они пытаются узнать, как звучало имя Божье. Денно и нощно они считают буквы на ее страницах, складывают, вычитают, умножают и делят. Переставляют буквы местами, читают задом наперед. И, говорят, некоторым удается узнать звучание шема. И тогда…

Шинкарь отодвинулся от юноши. Его глаза заблестели. Голос задрожал от восторга.

– И тогда этим великим мудрецам становятся подвластны ангелы и демоны, огонь и вода, небо и земля, время и пространство. Опытный хохмач может превращать камни в хлеб, воду – в вино, фосфор – в золото. Такой человек уже не человек, он бог! Он не знает нужды. Он богат. Он уже не пархатый хазарин. Ему нет необходимости держать шинок и ломать дурака перед проезжими панами. Впрочем, я заговорился.

Шинкарь испугался, не сболтнул ли чего лишнего, и потупился. Его взгляд принял прежнее выражение, встревоженное и пытливое.

– Могу ли я познакомиться с таким всемогущим мудрецом? Возможно, он объяснит мне тайны Бога и веры, – полюбопытствовал Иван.

– Ты едешь в Вышеград – ляшскую столицу. Там живет великий хохмач бар Малей. Говорят, он творит чудеса не хуже Иешуа. Не знаю, правду ль бают или лгут, но постарайся посетить этого могучего чудотворца.

– Смогу ли я принять вашу веру, коли она покажется мне самой наилучшей?

– Нет, это невозможно. Надо родиться хазарином, чтобы исповедовать хазарскую веру. Она передается только от отца к сыну, от матери к дочери. Инородец не может принять нашу веру.

– Даже в том случае, ежели убедится в ее истинности, все равно не сможет принять?

– Совершенно исключено! А теперь, думаю, нам пора ложиться спать. Кажется, твои спутники угомонились.

Действительно, в большой комнате смолкли галдеж и пение. Свита пана Храповицкого укладывалась спать. Простые казаки ложились прямо на полу. А тем гостям, что казались побогаче, в том числе и царевичу, шинкарка постелила на лавках.

Вскоре комната наполнилась дружным храпом. Только юноша никак не мог уснуть. Ворочался на лавке и обдумывал слова Моисея. «Как странно все, что он сказал! Значит, Бог не приходил к людям, не являл им Себя в облике человека. Под именем Бога действовал сумасшедший плотник. А я уж было поверил в Него. И все, что написано в Евангелии, мне показалось правдой».

Луна светила в окошки шинка. Какая-то тень скользнула от печи к Ивану. Это была Ревекка. Неслышно ступая босыми ногами между спящими, она подошла к царевичу. Тот сел на лавке и удивленно воззрился на красавицу.

– Пан не спит? – тихо спросила девушка.

– Никак не могу уснуть. Все думаю о словах твоего отца.

Ревекка села рядом с юношей и зашептала:

– Ты не должен верить моему отцу. Он скрыл от тебя правду. В нашем священном писании содержатся предсказания о том, что Бог сойдет с небес, примет плоть от девы, сделается человеком, претерпит позорную казнь и воскреснет на третий день. Так говорили наши древние пророки. Но наши нынешние учителя замалчивают эти слова или превратно толкуют. Они оболгали Иешуа. Если внимательно прочесть древние книги, то выходит, Он был не самозванцем, а истинным Богом.

– Откуда ты все это знаешь?

– Наши наставники говорят: каждый, кто обучает свою дочь писанию, обучает ее распутству. Поэтому батюшка не давал мне читать священные книги. Но я сама, выучившись грамоте, тайно от отца прочитала сто томов Шаарей цедек и толкования к ним.

Иван растерялся. Рядом с ним сидит человек, прочитавший сто мудреных томов. Вот это да! А царевич за всю жизнь прочел две-три книги. Он не знал, что сказать. Молчала и Ревекка. Потом вздохнула, быстро пожала юноше руку, встала и тихо ушла.

Иван снова улегся, поворочался и заснул.

С первыми лучами солнца комната наполнилась шумом. Путешественники просыпались, переговаривались, ругались, шли на двор умываться у колодца и проверять лошадей в стойлах.

Пан Храповицкий завтракал в окружении немногих приближенных. Он милостиво разрешил царевичу с друзьями присоединиться к сему избранному обществу. Его утренняя трапеза состояла из молочной каши, лапши в молоке, сметаны, творога и яичницы разных сортов – всего вдоволь.

Потом все вышли из хаты и сели на коней. Моисей с женой и дочерью провожали дорогих гостей. Юноша, прежде чем вступить в стремя, дал шинкарю рубль. Хазарин пытался поцеловать ему руку, но Иван не позволил.

Черкасы загикали, засвистели и выехали за ворота с молодецкой песней:

Ехали казаки из Дону до дому,

Пидманули Галю, забрали с собою…

Царевич обернулся, старясь разглядеть Ревекку. Она стояла за согнутыми спинами отца и матери, плакала и махала рукой.

Вскоре к юноше подъехал Остап Калина.

– Ну что, паныч, как тебе понравились наши хазары?

– Мне показалось, они очень несчастны.

– Их тяготит проклятье. Ведь они причастны к смерти Господа Исуса. Когда Его судили, весь хазарский народ требовал для Него казни и кричал: «Кровь Его на нас и на детях наших». С тех пор Божье проклятье лежит на хазарах. Господь лишил их собственного царства и рассеял по всему миру. Все народы знают о преступлении хазар, поэтому их нигде не рады бачить. А еще, говорят, они крадут наших детей и убивают их. Для каких-то колдовских обрядов им нужна кровь невинного ребенка.

Царевич вздрогнул. Он попытался представить, как шинкарь с дочкой убивают маленького Ивана – внука слепого бандуриста. И не мог представить. Это казалось совершенно неправдоподобным.

– Гнусная ложь! Не могут ни такой ученый человек, как Моисей, ни такая красавица, как Ревекка, убивать кого-нибудь. Да они мухи не обидят!

– О, бачу, черноокая прекрасная хазарка полонила твое сердце. Стерегись ее чар! – засмеялся Остап.

– Дело не в прекрасной хазарке, – смутился Иван. – Просто я вижу: она и ее отец – добрые люди, не способные никому причинить зла.

– И я так думаю. Хазар оговаривают. Они не такие, как все. Поэтому их не любят. Неурожай, засуха, потоп – во всем винят хазар. Пропал ребенок – утонул в реке, упал в колодезь, заблудился в лесу – никто не разбирается. Ведомо, хазары виноваты. И тогда мужики берут вилы и устраивают погром.

Глава 29

Иван удивился:

– Погром? Что это такое?

– Да, паныч, – вздохнул Остап. – Твоя батьковщина не только далека, но и темна. Не знать, что такое погром! У нас, черкасов, это любимая народная забава. Случится неурожай. Или засуха. Или ребенок пропадет. Соберутся мужики в шинке, напьются горилки и начнут думать, кто виноват в их бедах? Тут самый башковитый крикнет: «Хазары во всем виноваты!» И кинутся мужики бить шинкаря. Если хазар много, например, целая улица, пойдут бить всю улицу. Кого секирами зарубят. Кого на вилы поднимут. Кого на собственных воротах повесят. Если нет хазар, а есть ляхи, то крикнут: «Бей ляхов!» И пойдут бить ляхов. Конечно, воруют при этом нещадно. Все из погромленных домов тащат: гроши, харчи, посуду, лавки, пуховики.

Царевич снова вздрогнул. Неужели Ревекку могут убить? И вспомнил, как у царя Додона резали скот: коров и овец. Его передернуло.

– Остап, а ты бывал на погромах?

– Бывал.

– Убивал людей?

– Дивись. – Писарь закатал правый рукав. – Бачишь шрам? Это меня свои же братья-черкасы саблей рубанули в Шепетовке, когда я бросился защищать хазар. Чуть без руки не остался!

– Да, – покачал головой юноша. – Сдается мне, это не наша страна темна, а ваша. У нас такой дикости нет, чтобы убивать невинных людей.

– Дякуйте Богу, что этой дури у вас нет.

Так и ехали с беседами. Проезжали бедные города и нищие села. Ночевали на постоялых дворах, в шинках или случайных крестьянских хатах. Мокли под дождем. Обгорали под солнцем.

До ляшской границы оставалось несколько дней пути, когда путешественники выехали на перекресток двух дорог. Здесь расположилось на отдых великое множество молодых людей – парней и девок. Они были по двое – по трое связаны веревками или скованы цепями. Отдельно от них сидели на траве и ели диковинные люди в диковинной одежде.

Появление Тараса Храповицкого, толстого, осанистого, важно восседающего на сытом коне, произвело среди людей необыкновенное действие. Молодые люди, кто мог, пытались подняться и бежать к пану. Путались в веревках, падали, захлебывались в плаче. Диковинные люди вскочили, схватились за оружие, закричали по-звериному и бросились на связанных.

Всадники остановились.

– Благодетель! Батька милостивый! Спаси души христианские! Пощади нас! – рыдали парни и девки.

Остап подъехал к Ивану.

– Дивись на наш позор.

– Что это?

– Это дань, которую мы каждый високосный год платим сарацинскому шахиншаху.

– Пять тысяч дирхамов?

– Если бы! Сто парубков и сто дивчин. Каждая живая душа по двадцать пять дирхамов. Вот тебе и пять тысяч. Дьявольское счисление.

– Я не понимаю… – раздельно проговорил царевич. Он боялся даже подумать о том, что видит перед собой.

– И я не разумею! – лицо писаря исказили злоба и страдание. – После войны ляхов с русскими, когда наша земля досталась королю Казимиру, в эту игру вмешался третий участник – сарацинский правитель Хосров. Он обложил наш народ данью – каждый четвертый год платить пять тысяч дирхамов. Сначала гетманы собирали эти гроши и платили. А потом гетман Богдан Гузка решил, что пять тысяч – дюже много. И договорился с сарацинами платить дань не грошами, а живым товаром – рабами. По двадцать пять дирхамов за человека.

– Ах он собака! – возмутился Кудеяр. – И вы согласились?

– Согласились. Гроши – это гроши. А людей бабы еще нарожают. С тех пор так и повелось. Приезжают сборщики дани, едут по городам и весям, шукают парубков и дивчин получше, именем гетмана отбирают у родителей и гонят гуртом до своих кораблей.

– И вы молчите? И никто не заступается за этих несчастных? – негодовал атаман.

– А кто будет возмущаться? Гетманам это выгодно. Гроши не тратятся. А простой народ… Кто о нем думает?

Между тем Храповицкий читал наставление плачущим парням и девкам:

– Что вы ревете? Это же политика! Дело державное. Вам батьковщина доверила ответственное дело. Гордитесь этим. Что вы как малые дети: «Тату! Мамо!» Вы должны с радостью подчиняться воле своей страны и своего народа.

Иван с друзьями и писарем подъехал к пану.

– Негоже, милостивый государь, так с людьми обходиться. Это же люди, а не скот! – сказал Кудеяр.

– Ты этим ребятам в отцы годишься, а помочь не желаешь! – добавил Иван.

– Ужасный век, ужасные сердца! – покачал головой Демьян.

– Вы что, панове, с глузду съехали? Как я им помогу? Может, я должен за них гроши сарацинам заплатить? – Храповицкий от возмущения и удивления чуть не вывалился из седла.

– У нас в обозе и поболе пяти тысяч найдется, – заметил Остап.

– Молчи, собачий сын, – огрызнулся Тарас. – Не твои гроши.

– Тогда давайте освободим их силой! – предложил царевич.

– Тю, хлопец! – свистнул бывший гетман. – Ты скаженный? Мы нападем на послов великого шахиншаха, а что будет потом? Он нашлет на нас войско? Он потребует от нас не пять, а десять, сто тысяч дирхамов? Тебе хорошо саблей махать. Ты поедешь по своим делам, а мы тут останемся.

Юноша спрыгнул с коня и подошел к диковинным людям. Это были сарацинские сборщики дани. Одеты они и впрямь необычно: широченные шаровары, подпоясанные кушаками, богатые кафтаны и пестрые чалмы. Среди них выделялся мужчина с огромной черной бородой и в огромном белоснежном тюрбане.

«Эге, это, должно быть, начальник», – подумал Иван.

Он подошел к бородачу и поклонился.

– Не ты ли, добрый человек, здесь главный?

– Да, – подбоченился мужчина. – Я Елдега-паша, посол великого шахиншаха, да живет он вечно.

– Что ты собираешься делать с этими несчастными?

– Известное дело! Сейчас погоним их в Тавриду, в крепость Каффу. Погрузим на корабли и отвезем в наши земли. Там передадим дань великому шахиншаху, да живет он вечно. Кого-то он оставит себе, кого-то прикажет продать работорговцам. Но, конечно, не по двадцать пять дирхамов, дороже. А торговцы будут продавать по сто и по двести.

– Но это же люди! Как можно торговать людьми!

– Ты, славный юноша, неопытен, не знаешь жизни. Можно продавать все: земли, дома, скот, людей, родных отца и мать. Лишь бы были покупатели. И чем люди лучше волов или баранов?

Царевичу захотелось выхватить саблю и убить пашу. Еле сдержался.

– А ежели я заплачу дань, ты отпустишь этих несчастных?

– Отпущу. Но где, пылкий юноша, ты возьмешь такие деньги – пять тысяч дирхамов? Если их нет у благородного гетмана, то откуда им взяться у тебя?

Иван полез за неразменным рублем. От волнения он даже не подумал, что придется пять тысяч раз опускать руку в карман.

Но в кармане лежала не одна монета, а целая горсть. И это были не русские рубли, а сарацинские дирхамы.

Не без удивления царевич вынул пригоршню монет.

– Считай, господин посол, сколько их?

Бородач на мгновение задумался.

– Двадцать.

– Подставляй мешок или стели кошму!

Паша хлопнул в ладоши, подбежали два сарацина и проворно расстелили широкую красную кошму. Юноша ступил на нее, снял кафтан, перевернул и затряс.

Из кармана посыпались дирхамы – десятки, сотни! Они серебряным водопадом лились к ногам Ивана, серебряными струйками разбегались во все стороны. Басурмане бросились подхватывать то, что скатывалось с кошмы. Черкасы быстро спешились и тоже кинулись подбирать монеты.

Царевич сошел с кошмы и сказал, надевая кафтан:

– Считай. А вы, друзья, помогите-ка послу.

Глава 30

Демьян и Кудеяр быстро отсчитывали по сто дирхамов. Паша проверял за ними. Так они считали, пока на кошме не образовалось пятьдесят кучек монет и внушительная несчитаная груда.

– Забирай свои пять тысяч и освобождай людей! – махнул рукой Иван.

Бородач хлопнул в ладоши. Подбежал сарацин с большим мешком. И посол стал собственноручно перекладывать в него деньги.

Прочие басурмане принялись с явным неудовольствием освобождать юношей и девушек. Что тут началось! Молодые люди с плачем кинулись к царевичу.

– Вызволитель! Благодетель! Тебя послал Сам Бог! Никогда прежде такого не было! Хай благословит тебя Господь! Хай будет проклят гетман!

Парубки и дивчины падали перед Иваном ниц и хватали за руки. Каждый хотел поцеловать освободителю руку. Некоторые даже пытались целовать сапоги. Царевичу было неприятно. Сначала он пытался не допустить этого, но потом понял, что бесполезно.

Иван всматривался в заплаканные лица. Да, сарацины отбирали лучших. Все как на подбор! Юноши – добрые молодцы. Девушки – писаные красавицы.

– Я хочу пересчитать вас! Становитесь в ряд. Парни – отдельно, девки – отдельно! – крикнул Иван.

Началась суматоха. Молодые люди выстраивались вдоль дороги. Царевич шел и считал. За ним шли Демьян и Кудеяр и за концы несли кошму с оставшимися деньгами. Каждому освобожденному Иван давал по три монеты. Парубки жали ему руку. Дивчины старались поцеловать.

Дошли до конца ряда. Да, двести человек. Все деньги розданы. На кошме остался один дирхам. Царевич швырнул его в сторону басурман. Сразу несколько сарацин набросились на монету. Началась потасовка.

– Идите по домам, братья и сестры! – крикнул Иван освобожденным, вскочил на коня и поскакал вперед, чтобы никто не видел его слез.

– Ты доволен, господин посол? – недобро усмехнувшись, спросил Кудеяр, подходя к паше.

– Не знаю, что сказать. На моей памяти это первый случай, когда дань заплатили деньгами, а не людьми. Не уверен, что великий шахиншах, да живет он вечно, будет этим доволен, – буркнул бородач.

Атаман и поэт сели на коней и поскакали за царевичем. Храповицкий со свитой поспешил за ними. Освобожденные черкасы разошлись восвояси. А сарацины направились в сторону Каффы.

Нагнать Ивана удалось только к вечеру. Он медленно ехал, отпустив поводья. Степной ветер высушил слезы. Но глаза царевича были еще красны.

– Сынку! – закричал Тарас. – Подожди, сынку!

Он поехал рядом, положив руку на плечо юноши.

– Бог благословит тебя за доброе дело! Мне соромно. Я, старый дурень, везу королю сорок тысяч талеров. И у меня рука, чтоб она отсохла, не поднялась заплатить за этих несчастных детей. А ты, чужестранец, спас крещеные души от погибели.

– Я не хочу говорить об этом. Но как ты можешь быть гетманом, коли не готов защищать свой народ? Люди нуждались в твоей помощи, а ты… Ты пожалел денег… Разве доброе имя и добрая слава не дороже денег? Их не купишь ни за какие талеры.

– Прости меня, паныч. Нехай накажет меня Бог, если я, став гетманом, не избавлю черкасскую землю от этой позорной дани. Мне она вдвойне тяжела. Я был еще ребенком, когда сарацины увели в рабство мою старшую сестру Катерину.

– Пусть Бог услышит твои слова! Но, когда ты станешь гетманом, не забывай о них. Хотя бы ради несчастной Катерины.

С тех пор Храповицкий стал относиться к Ивану с подчеркнутым уважением. Его примеру последовали все черкасы. Каждый из них – от седого казака до безусого прапорщика – счел своим долгом поблагодарить царевича за освобождение единокровных братьев и сестер.

Вскоре переехали бывшую границу и попали в ляшское королевство. Оно мало чем отличалось от черкасской земли, возможно, было даже беднее. Такие же плохие дороги, хаты, крытые соломой, бедно одетые крестьяне.

– Ну, дивись, теперь начнутся чудеса! – со смехом сказал Остап юноше. – Ляхи народ бедный, но ужасти какой кичливый. Какой-нибудь панок ест и пьет в долг, но у него жупан за десять талеров, кунтуш за двадцать, шапка за тридцать и сабля за сорок. Он уже и душу заложил ростовщику, а все надувается как пузырь. Дивитесь на меня: я барин, я пан!

– Да, – подхватил Кудеяр. – Мне маменька рассказывала, что у пана от голода живот к спине прилипает, а он перед крестьянами похваляется, мол, я каждый день ем жареных лебедей и осетрину на пару, пью царскую водку! А сам ждет, когда мужик недоеденную корку бросит. Тут пан ее цап-царап и ням-ням!

– Зато ляшки – первейшие красавицы на свете. Все знают: ляшка и как роза румяна, а бела, что сметана, очи светятся будто две свечки, – вздохнул Демьян.

– Это верно! – засмеялись писарь и атаман.

– Ты, паныч, будь осторожен с ляшками. Они, вражьи дочки, дюже на мужчин бесстыжи. Такие, говорят, завистливые, что беда. Ты гарный хлопец. Думаю, панночки будут тебе на шею гроздьями вешаться, – добавил Остап.

– И с ляхами будь осторожен. Ежели пану не понравится, как ты на него поглядел, или он подумает, что ты смеешься над ним, его лошадью или его шляпой, не миновать беды. Он тотчас обнажит саблю и вызовет тебя на поединок. Ежедневно десятки панов вспарывают друг другу животы из-за всякой ерунды, из-за косых взглядов и нерасслышанных слов, – заметил Кудеяр.

За такими разговорами доехали до первого ляшского города – Люблина.

Издалека он удивил Ивана высокими каменными стенами и башнями. Прямо как в Кучкове! Но, когда въехали в городские ворота, царевич просто онемел от удивления. Все строение каменное! Дома каменные. Крыши черепичные. Церкви каменные. И какие церкви! Правда, улицы немощеные и грязные, но это ничего.

Остановились на постоялом дворе. Едва завели коней в стойла, как юноша позвал друзей осматривать город. Позвал и писаря, тот много раз бывал в ляшском королевстве и неплохо знал здешние порядки и обычаи.

Одежда ляхов походила на русскую. Кунтуш – на охабень. Жупан – на кафтан. Пояса и сапоги точно такие же. Поэтому путешественники особо не выделялись в толпе, и никто не обращал на них внимания. Хотя на Ивана и заглядывались ляшки, но вопреки предсказаниям Остапа никто не вешался гроздьями на шею.

Молодые панночки, как и немки из Кукуя, все были бесстыже одеты в платья с короткими рукавами и наполовину обнаженными грудями. На улице девушки покрывались кисейными платками и шелковыми шалями, но все равно царевич старался не глядеть на них.

Зато женщины в возрасте, как черепахи в панцири, были закованы в черные глухие платья и черные платки. И у каждой в руках черные четки.

Юноша уговорил друзей поглядеть ляшский храм. Зашли в ближайший. В нем было просторно и прохладно. Шаги путников гулко прозвучали под лепными сводами. Высокие беленые стены, посеревшие от свечного нагара и кадильного дыма. Ряды почерневших от времени скамей.

И всюду каменные мужики и бабы. Голые, полуголые или одетые в тряпки. И все как будто пляшут. Руки странно вывернуты, ноги нелепо задраны. Смотреть противно!

Ляхи, входя в храм, становились на колени и молились. Некоторые шли к маленьким деревянным домишкам. Иного слова Иван не мог подобрать. Это показалось ему забавным: храм – большой дом, а в нем маленькие домишки.

– А это что за клетушки? – тихо спросил царевич у писаря.

– Исповедальни, – шепотом ответил Остап.

Глава 31

Упреждая вопрос любознательного царевича, Остап Калина сразу же объяснил:

– Исповедальня – это у папистов такое укромное место, где священник принимает исповедь. А исповедь – это таинство отпущения грехов. Вот ты согрешишь, положим, набрешешь кому-нибудь, и тебя мучает совесть. Ты приходишь к попу и говоришь: «Батюшка, я совершил такой-то грех». И священник отпускает его тебе, конечно, если твое раскаяние чистосердечно.

– А ежели не чистосердечно?

– Тогда, получается, ты обдурил священника и Бога. И твой грех остается на тебе.

– А что это за каменные истуканы?

– Это статуи. У нас иконы, а у папистов статуи.

– Они изображают Бога и Его святых?

– Разумеется.

– И где же Сам Бог?

– Вон, впереди.

Юноша прошел вглубь храма. Над причудливо изукрашенным золотым алтарем возвышался каменный мужчина, закутавшийся в широкий плащ, ниспадающий складками. Он как будто взлетал, и Его босые ноги с ужасными ранами от гвоздей отрывались от земли. Оголенная по плечо правая рука была поднята, указывая на небо.

Иван вгляделся в вытянутое лицо мужчины – длинные распущенные волосы, высокий лоб, узкая борода. В общем, Бог был изображен как на иконах, но, конечно, объемнее и живее.

Царевич задумчиво вышел из церкви. Спутники последовали за ним. Они еще погуляли по городу, осмотрели базарную площадь, подивились на ратушу с часовой башней, на причудливые каменные дома знатной шляхты и богатого купечества и вернулись на постоялый двор.

На следующий день под рев труб, бой барабанов и залихватское пение Тарас Храповицкий торжественно выезжал из города. Впрочем, эта пышность не восхитила горожан, а только разозлила. Конечно, никто не осмелился выказать недовольство столь почтенному пану, но многие, перебирая четки, провожали его неодобрительным шепотом:

– Холера! Собачий сын! Нечестивый папефиг! Проклятый раскольник! Ишь, как надувается! Ничего, холоп, наши шляхтичи собьют с тебя спесь.

Долго ли ехали, коротко ли, наконец с холма увидели величественные стены и башни Вышеграда – столицы ляшского королевства.

Остап объяснял Ивану и его друзьям открывшийся вид:

– Вот славный Вышеград, а по-нашему Вышгород. Мы въедем в него через главные ворота – Коронные. И поедем по главной улице – Рыцарской. Бачите башню с часами? Это королевский палац. Но мы пока туда не пойдем, а остановимся в гостинице «Лев и кастрюля». Пан Храповицкий снял ее целиком под себя. Гарное место. А вот бачите высокую звонницу? Это кафедральный собор – базилика святейших и сладчайших сандалий апостола Петра. Вообще храмов тут дюже много. А вот там, бачите? Там слобода, где живут хазары.

«Эге, – подумал царевич. – Тут и должен жить великий хохмач бар Малей. Обязательно постараюсь посетить его!»

Через высокие ворота, украшенные изображением королевской короны, путешественники выехали на широкую улицу, мощенную камнем. Юноше казалось, не может быть города больше и многолюднее Кучкова, но ляшская столица ему ничем не уступала.

Тысячи людей спешили по своим делам: торговцы с корзинами, прачки с бельем, мальчишки-посыльные, разносчики из лавок и просто уличные зеваки. Среди толпы, подбоченившись, разъезжали спесивые паны. Из окон высовывались любопытные девушки и молодухи и посылали воздушные поцелуи приглянувшимся шляхтичам.

Хозяин «Льва и кастрюли» – толстый, гладко выбритый мужчина в желтом бархатном жупане – встречал гостей у ворот. Когда спешились, он ловко подскочил и чмокнул руку Храповицкому.

– И ему, Юзеф! – Тарас указал на Ивана.

Юноша не успел отдернуть руку, и хозяин проворно поцеловал ее.

– Сын твоей ясновельможной милости? – спросил гостинщик.

– Нет, не сын. Я недостоин иметь таких сыновей. Просто добрый юнак, который зараз спас двести христианских душ от басурманской погибели. Не всякий святой отец может похвастаться спасением стольких. Ведь верно, Юзеф?

Хозяин угодливо рассмеялся и велел слугам разводить постояльцев по комнатам. Царевичу и его друзьям досталась тихая комната с окном в небольшой сад. Не успел юноша скинуть кафтан, как Храповицкий позвал его к себе.

– Пойдем, хлопец, пообедаем и послухаем, что расскажет нам старый лис Юзеф.

В столовой для бывшего гетмана и царевича был накрыт отдельный небольшой стол. Всем прочим предлагалось трапезничать вместе. Слуги начали разносить яства и вина с Тараса и Ивана. Последний, как всегда, отказался от выпивки.

Хозяин подсел к почетным гостям. Храповицкий налил ему вина.

– Что, приехал Халявский?

– Еще позавчера.

– Уже сходил вражий сын до короля?

– Вчера сходил.

– Что подарил?

– Пятьдесят тысяч талеров. Седла, чепраки, кошмы, стремена, уздечки – без счета.

– А чем удивил?

– Привез еще одну искусственную птицу.

– Ах он каналья! Холера ему в бок! И что король?

– Пока ничего не слышно, наверное, ждет твоих подарков.

Тарас заволновался, затеребил седые усы.

– Ты, Юзеф, исполнил мое поручение?

– А как же, милостивый пан! Халявский еще не притащился, а мои слуги рассказали всем на рынке, что приедет великий пан Храповицкий и такой подарок привезет королю, что Вышеград ахнет. Теперь весь город только об этом и судачит. И до короля эти слухи дошли. Думаю, он с нетерпением ждет тебя.

Тарас повернулся к юноше.

– Завтра, сынку, пойдем до короля. Сначала я со своим делом, потом ты со своим. Оденься получше. Наш король любит, когда богато и ярко одеты.

Иван обрадовался и после обеда попросил гостинщика истопить ему баню. Не пристало царскому сыну идти на прием к иноземному королю в дорожной пыли. Юзеф необыкновенно удивился.

– Какую баню, паныч? А, лазню! В нашей стране нет такой дикости. Это в варварских землях моются в лазнях. У нас, хвала Богу, цивилизация.

– Как же мне помыться? Вы как моетесь?

– Да никак.

– Совсем? – растерялся юноша.

– Ну, может, раз в году помоемся в корыте. Летом в речке искупаемся. А больше нам и не надо. Тебе же говорят, у нас цивилизация. Мы не какие-нибудь варвары! Впрочем, если тебе приспичило, можешь помыться в корыте. Только для этого надо печь топить, воду греть. Дровам расход. Опять же, мыло, мочалка…

Иван понял, гостинщик выклянчивает деньги, и достал из кармана неразменный рубль. Диво дивное! Русский рубль превратился в ляшский талер.

Увидев серебряную монету, Юзеф кинулся на кухню и приказал немедленно греть воду для молодого пана. А царевич пошел в комнату и достал из дорожной сумы лучшую одежду, сберегаемую для особых случаев: бархатный мелкотравчатый кафтан, шелковую красную рубаху, пестрый кушак, новые штаны и шапку.

Вскоре юноша мылся на кухне в большом деревянном корыте, в котором обыкновенно стирали одежду. Гостинщик выгнал всех слуг, но предложил позвать свою дочь, мол, она поможет благородному юнаку помыться.

Иван смутился, покраснел и отказался от такой помощи. Тогда Юзеф встал на стражу у двери кухни, чтобы никто не мешал вельможному пану.

Царевич сидел в глубоком корыте и дивился иноземным обычаям. Надо же! Люди не моются. А в сказочном царстве говорили, что только медведь живет, не умывшись.

Сразу вспомнилась отцовская баня, милый дом, родители. Вспомнилось, как матушка мыла маленького Ванюшу и приговаривала: «С гуся вода, а с Ванечки худоба».

Даже слеза навернулась. А может, это мыло в глаз попало?

Глава 32

Утром прибыл посланник от короля и объявил, что Тараса Храповицкого ждут во дворце.

– Господи, помилуй! Господи, благослови! Господи, помоги! – задрожал бывший гетман и заметался по гостинице. – Где моя шапка? Да не эта, а новая, белая! Где нагайка?

И вот он уже нарядно одет и едет во главе пышной свиты. Рядом с ним Иван-царевич. За ними молодые казаки везут бунчук и прапоры. За ними тащатся семь крытых повозок с подарками.

Любопытные горожане вышли на улицы поглядеть на черкасское посольство. Что за чудо-подарок пан везет королю? А что за пригожий хлопец едет рядом с ним? Не сын ли?

Королевский дворец не удивлял внешней красотой – высокое кирпичное здание с черепичной крышей и часовой башней. Зато поражал размерами – целый город из разнообразных построек с большими и маленькими внутренними дворами.

У ворот дворца стояли стражники-жолнеры – румяные усачи с алебардами и мушкетами. Они были одеты на немецкий манер – пестрые чулки, короткие камзолы и береты с пышными перьями.

В главном внутреннем дворе Храповицкого ждал королевский распорядитель с золотой булавой. По белоснежной мраморной лестнице он повел пана со свитой во дворец.

Иван как начал всему удивляться, так и не переставал. Терему царя Додона и хоромам царя Алмаза было ой как далеко до дворца короля Зыгмунта. Все строение каменное. Полы и те каменные, скользкие, застланные коврами и кошмами. На стенах портреты и картины, зеркала и трофейное оружие. А сколько статуй! А какие переходы! Какие комнаты! Какие залы!

В тронную залу распорядитель впустил только Храповицкого и царевича. Остальным велел дожидаться за дверями.

И вот юноша наконец-то увидел ляшского самодержца. На невысоком помосте, обитом красным бархатом, стоял трон. На нем, положив ногу на ногу, сидел государь – мужчина возраста Додона, худой, коротко стриженный, с маленькой холеной бородкой и огромными пышными усами.

По обеим сторонам от престола стояли столики с клетками с искусственными золотыми птицами, похожими на соловьев. Рядом с клетками стояли два молодых шляхтича. Они держали символы королевской власти – скипетр и державу. Больше в зале никого не было.

Распорядитель возгласил:

– Божьей милостью Зыгмунт, король ляшский, великий князь жмудский, русский и чухонский, великий гетман черкасский.

Самодержец протянул жилистую руку. Храповицкий, припав на одно колено, поцеловал ее. Его примеру последовал Иван.

– Живи вечно, великий государь! – заговорил пан. – И прими дары от меня, твоего недостойного раба и послушника.

– Что ты привез мне, мужественный старик? – спросил король. Говорил он высоким голосом и немного в нос.

– Сорок тысяч талеров.

– А Халявский привез пятьдесят.

– Знаю, владыка! Но я также привез тебе пищалей, пистолей, сабель, седел, чепраков, стремян и уздечек на десять тысяч талеров.

– И Халявский привез мне седла и уздечки.

– Но я привез тебе заморскую диковинку.

– И Халявский привез.

– Моя диковинка лучше. Зачем тебе вторая золотая птица? Она не совьет гнезда с первой и не выведет золотых птенцов. Потом рано или поздно тебе надоест однообразное щебетание. А мой подарунок никогда не надоест.

Зыгмунт радостно потер руки.

– Ого! Показывай скорее свой подарок.

– Дозволь моим людям внести его.

– Давай! – король нетерпеливо махнул рукой.

Распорядитель открыл двери залы, и два парубка внесли нечто покрытое тканью.

– Прикажи, государь, принести столик, – попросил Храповицкий.

По знаку распорядителя вбежали два слуги и поставили перед троном изящный столик. Парубки водрузили на него нечто, поклонились и, пятясь, вышли.

Бывший гетман выступил вперед.

– Я знаю, великий король, как ты любишь шахматную игру. Исключительно для тебя я купил у заморских купцов непостижимое чудо. Это не седла и не уздечки. Это сурпрыз!

Тарас сдернул ткань, и взору восхищенного короля предстала удивительная машина.

– Каракури – опоньский игровой автомат! – объявил пан.

Все увидели широкий вытянутый ящик, на котором была выложена из дорогих пород дерева игральная доска. На ней стояли шахматы из слоновьей кости. Одна сторона доски предназначалась для игрока. Другую занимал автомат – искусно сделанное из золота подобие человеческой руки.

Зыгмунт охнул и заходил вокруг столика, быстро потирая руки.

– Скорее покажи, как работает эта машина!

Храповицкий достал из кармана ключ, завел автомат и сделал первый ход белыми – передвинул королевскую пешку с клетки e2 на клетку e4. Машина зашуршала шестеренками, рука вытянулась, взяла черную пешку и тоже сделала ход.

– Браво! – король захлопал в ладоши. – Браво! Откуда у тебя такое чудо?

– Я купил этот автомат для твоей милости у сарацинских купцов. А они привезли его из далекой страны Катай, куда он попал из еще более далекого Опоньского царства, что стоит на море-окияне.

– Браво! А ты не знаешь, как машина видит, не имея глаз?

– Купцы сказали, каждая клеточка доски крепится на особую пружинку. Это позволяет автомату чувствовать передвижение шахмат по клеткам. И это заменяет ему очи.

– Браво! Я многажды слышал, что жители Опоньского царства – непревзойденные и искуснейшие мастера и затейники. Рад, что самолично смог в этом убедиться. И сколько ты отдал за такое чудо?

Пан что-то шепнул на ухо Зыгмунту.

– Лжешь! Не может машина столько стоить. Наверное, ты заплатил в три-четыре раза меньше, – засмеялся король.

– Не брешу, государь! Мамой клянусь, столько заплатил.

– Добже. Я доволен твоими подарками и милостиво принимаю их.

– Могу ли я надеяться, великий король, что твоя ясновельможная милость почтит меня должностью гетмана?

Зыгмунт погрозил Храповицкому пальцем, как расшалившемуся ребенку.

– Я подумаю. Но, конечно, твоя машина гораздо лепше второй искусственной птицы.

И, обернувшись к Ивану, спросил:

– Что угодно тебе, славный юноша?

Царевич поклонился и подал письмо:

– Послание твоему королевскому величеству от Алмаза Мельхиоровича, царя и великого князь Великих, Малых и Белых Куличек.

– От Алмаза? – изумился Зыгмунт. – Как странно. Мы с ним враги. Он ко мне даже послов не шлет, а тут целая эпистола.

Король принял послание, сел на трон, сломал печать красного сургуча и погрузился в чтение. Его глаза бегали по строчкам, а брови поднимались все выше и выше.

Прочитав письмо, Зыгмунт встал, подошел к Ивану и обнял.

– Для чего сразу не приказал доложить, что ты царский сын? Я много наслышан о твоем славном родителе Додоне Гвидоновиче и о твоей стране. Знаю, что она расположена бардзо далеко. И рад, что ты в поисках истинной веры благополучно добрался до моей державы.

Бывший гетман и царедворцы замерли в благоговейном ужасе. Кто бы мог подумать! Этот скромный паренек – сын самодержавного государя!

– Где ты остановился? – спросил король.

– С паном Храповицким в гостинице «Лев и кастрюля».

– Неподходящее место для сына великого царя Додона. Будешь жить в моем палаце. Гей, слуги! Немедленно отправляйтесь в гостиницу и перевезите сюда вещи нашего ясновельможного гостя.

– Я не один. Со мной два товарища.

– Добже. И твои товарищи будут жить здесь. Палац большой, всем места хватит.

Зыгмунт милостиво кивнул бывшему гетману, давая понять, что прием окончен, взял Ивана за локоть и повел во внутренние покои.

Глава 33

Ивану, Демьяну и Кудеяру отвели в королевском дворце по комнате. Каждому дали по слуге, а царевичу сразу трех – холопа для умывания, холопа для одевания и оруженосца. Все это было непривычно.

Непривычны были и блюда за королевским обедом. Потчевали все больше птицей: куропатками, перепелами и цесарками. Птички махонькие, как такими наешься? Подавали диковинный заморский плод – земляное яблоко – картофель или, по-ляшски, земняк. Вина были хороши, но юноша к ним не притронулся.

После обеда Зыгмунт пригласил Ивана погулять в королевском саду. И сад был непривычен. Деревья, кусты и трава вычурно подстрижены. Тени нет, но зато все причудливо, красиво и необычно.

Заложив руки за спину, Зыгмунт вышагивал по дорожкам, посыпанным желтым песком, и расспрашивал царевича о родителях, о сказочной стране, о торговле, о доходах и расходах. Иногда король останавливался, показывал на какой-нибудь стриженый куст и объяснял: «Это роза», «Это жасмин» или «Это шиповник».

Понемногу юноша осмелел и сам начал задавать вопросы. Спросил о королевской дочери, почему ее не было на обеде.

Зыгмунт тяжело вздохнул.

– Видишь, принц, мой единственный ребенок – моя дочь Ванда – тяжело больна. Ей восемнадцать лет. Но она от самого своего рождения ни слова не сказала. Она все понимает, но не говорит, объясняется знаками. Поэтому я ее не показываю людям. Она писаная красавица, умница, любит читать и перечитала все мои книги, но не говорит. Для меня это большое горе.

– И лечили ее?

– Конечно! Со всего света приезжали наилепшие лекари. Давали ей противные лекарства: горькие порошки, гуттаперчевые пилюли, вонючие отвары. Ничто не помогает! Тогда я всем людям объявил: кто дочь вылечит, того я самыми дорогими подарками награжу…

– Ага, а кто дочь не вылечит, с того голову снимешь. Говорят, ты уже многих добрых молодцев без голов оставил.

– Я сказочный король, мне полагается снимать головы с добрых молодцев. Как же без этого! А потом, прости меня, старика, разве это были многие добрые молодцы? Девять человек! Три наших шляхтича, три немецких принца, два монаха и один настоящий мошенник – русский факир и выученик тибетских халдеев.

– И как они лечили?

– Все пытались удивить Ванду, чтобы она заговорила. Шляхтичи танцевали. Один – краковяк. Другой – мазурку. Третий – полонез. Принцы рассказывали немецкие неприличные жарты, до того сальные, что даже я слухать не смог. Монахи кропили святой водой и нашептывали. А русский факир просто махал руками и заклинал.

– Я берусь вылечить твою дочь без святой воды и махания руками.

– Ничего не получится. Я вынужден буду снять с тебя голову, а мне этого не хочется.

– Не переживай, милостивый государь, я вылечу. Веди меня к королевне!

– Нет, такое дело я не могу решить единолично. Мне надо подумать, посоветоваться. Отложим до вечера. А ты пока пойди отдохни.

Вечером перед ужином за Иваном зашел королевский распорядитель. Царевич опоясался саблей и пошел к Зыгмунту.

– Ну что, принц, не передумал?

– Нет, государь.

– Добже. Я посоветовался с умными людьми и решил, что тайно казню тебя. Об этом никто не узнает. И казню безболезненно. Дам, например, хорошего сильного яду, у меня такой есть. Ты все-таки не немецкий принц из захудалого королевства, чтобы рубить тебе голову на плацу при всем народе. Ты сын самого славного Додона. А нашей державе дипломатические скандалы не нужны.

– Я ценю мудрость и милость твоего величества, – усмехнулся юноша.

И Зыгмунт повел гостя к дочери.

Ванда сидела в своих покоях у окна за пяльцами, как принято у благородных панночек, и спешила завершить замысловатую вышивку до того, как солнце скроется за горизонтом. Это была девушка круглолицая, румяная, со светло-русыми волосами, гладко зачесанными за уши.

Когда король и чужестранец вошли к ней, она быстро поднялась и сделала учтивый книксен. Зыгмунт поцеловал дочь в лоб.

– Вот, Ванда, наш гость – царевич Иван Додонович, сын царя Додона Гвидоновича. Он утверждает, что может излечить тебя.

Королевна покраснела и протянула юноше руку, которую тот поцеловал, преклонив одно колено. Зыгмунт отошел в угол комнаты и сел в кресла. Ванда знаком пригласила гостя присесть рядом с ней.

– Я хочу спросить твоего совета, красна девица, – начал он. – Нас у батюшки-царя три сына: Димитрий, Василий и я – Иван. Однажды мы поехали в лес на охоту. Сделали привал. Димитрий взял ветку и от скуки выстрогал из нее красивую птицу. Василий пошел по лесу, насобирал перьев и украсил ими деревянную птицу. А я нашел чудесный родник и выкупал деревянную птицу в воде. Она ожила, запела и улетела. После того пошли у нас споры и ссоры. Каждый стал доказывать: «Моя птица!» Спорам нашим нет конца. Рассуди, красавица, чья должна быть птица? Разреши наш спор!

Королевна улыбнулась, но не сказала ни слова. Только показала пальчиком на рот и покачала головой.

Иван порывисто встал, выхватил саблю, замахнулся и крикнул:

– Коли мне суждено умереть из-за тебя, пусть и твоя голова пропадет вместе с моей!

Ванда со страха упала на пол и завизжала. В тот же миг из ее уст выползла огромная белая змея – длинная и толстая. Она извивалась и шипела. Царевич наступил на нее каблуком сапога и раздавил ей голову.

Королевна вскочила и с плачем кинулась к отцу, который от ужаса окаменел в креслах.

– Батюшка! Батюшка! Что он делает? – рыдала она.

На вопль Ванды сбежались мамки и няньки, царедворцы и слуги. Юноша поднял змею за хвост и показал.

– Вот причина немоты вашей госпожи.

Зыгмунт бросился к Ивану и обнял.

– Сынок, Бог тебя благословит! Проси у меня все, что только пожелаешь, хоть половину королевства.

– Благодарю, но мне ничего не нужно. Лишь бы твоя дочь была здорова и счастлива.

Заплаканную королевну отвели в опочивальню. Отец ушел с ней. А царевича слуги отвели в столовую залу. Здесь его ждали Демьян и Кудеяр.

– Ба, живой! – обрадовался атаман. – А мы не знали, что думать. Может, тебе уже голову отрубили.

– Раз с головой, значит, вылечил королевскую дочь, – ликовал поэт. – Везде гремят отмщения перуны, и мчится враг, стыдом покрытый, вспять.

– Враг сам остался без головы, – тихо сказал юноша. Он был бледен от пережитого волнения, его голос дрожал.

– Наполним кубок! Меч во длань! – Демьян налил вина Ивану, Кудеяру и себе.

Путешественники сдвинули серебряные чаши. Атаман и поэт осушил их до дна, а царевич даже не пригубил. Он сослался на усталость, ушел в свои комнаты, не раздеваясь, повалился на кровать и так пролежал весь вечер.

Было уже совсем темно, когда к юноше пришел Зыгмунт. Он снова благодарил, говорил о награде и между прочим поведал, что приказал с завтрашнего дня служить во всех храмах торжественные молебны, а послезавтра хочет устроить бал в честь выздоровления дочери.

– Да, принц, – добавил он. – С тобой хочет познакомиться архиепископ Ксаверий Кушаковский, папский кардинал и мой первый советник. Умнейший человек! Ученейшая голова! Урюпейское светило! Он хочет поговорить с тобой о вере. И завтра приглашает тебя в королевскую каплицу на благодарственное богослужение. Придешь?

– Приду.

– Добже. Тогда утром слуги отведут тебя в каплицу. Да, я пришлю к тебе королевского портного. Тебя надо приодеть.

Глава 34

Рано утром холоп для одевания разбудил Ивана-царевича и доложил, что его светлость ждет королевский портной мусью Кутюрье. В опочивальню вошел маленький суетливый мужчина в атласном камзоле. Беспрестанно кланяясь и расшаркиваясь, он спросил разрешения снять с принца мерки. И, получив оное, принялся за дело.

Юноше было неприятно, что его трогает чужак. Но мусью попросил потерпеть и не вертеться. Иван терпел. Наконец Кутюрье сказал:

– На завтрашнем балу ты превзойдешь всех, мамой клянусь. Я сошью тебе такой наряд, что франкский король умрет от зависти. Это будет просто шик!

Царевич попросил сшить новую одежду и для его друзей.

– О, принц, не беспокойся на сей счет. Король приказал снять мерки и с них. И теперь я спешу к твоим благородным друзьям. – Портной поклонился и вышел.

Слуга для умывания подал юноше серебряную лохань и такой же кувшин-рукомой. Слуга для одевания поднес одежду. Оруженосец – саблю.

Сопровождаемый оруженосцем, шустрым мальчишкой, Иван пошел в королевскую каплицу. Это был большой храм, зажатый между построек дворца и внутренних дворов. Царевича провели на хоры, откуда он мог наблюдать за богослужением, и усадили в кресла.

Каплица, как и все ляшские церкви, была заставлена скамьями. На них вертелись и болтали пышно разряженные дамы и господа. Зыгмунт с дочерью сидели в креслах перед алтарем. Над ним висела огромная картина – розовощекий Исус, завернутый в белую ткань, выходит из гроба. Два златовласых женоподобных ангела преклоняют перед Ним колени, а на земле валяются воины в доспехах. То ли спят, то ли померли со страха.

Где-то зазвенел колокольчик. Ляхи встали. Заиграл органчик. И через невидимую боковую дверь в каплицу вошел кардинал-архиепископ Ксаверий Кушаковский в сопровождении мальчиков – певчих и прислужников, несших зажженные свечи. Началось богослужение папиманов.

Если в церквах на Куличках юноша понимал хоть каждое второе слово, то тут он не понял ничего. Только знакомо пахло ладаном.

Молились на латыни. Кардинал что-то протяжно восклицал красивым высоким голосом. Мальчики отвечали ему слаженным многоголосым пением.

Богослужение правоверных папиманов было коротким – не более часа. Иван даже не успел проголодаться и соскучиться, хотя не понял ровным счетом ничего. После окончания службы Кушаковский прочел проповедь.

Он указал рукой на хоры, на царевича и объявил:

– Вот, братья и сестры, перед нами герой, на котором исполнилось слово священного писания: «На аспида и василиска наступишь и будешь попирать льва и змия». Вот виновник нашей радости и сегодняшнего торжества. Как ветер прогоняет тучи, чтобы ярче светило солнце, так и этот смелый витязь прогнал недуг, чтобы ярче светила красота нашей панны Ванды. Хвала Богу! Наше солнце ослепительно сияет. И его золотые лучи оживляют всю землю…

Кардинал говорил долго и напыщенно. Когда он закончил, дамы и господа повернулись к юноше и захлопали в ладоши. А тот не знал, куда деться от смущения.

Затем на хоры поднялся один из мальчиков и сообщил, что архиепископ приглашает заграничного принца для знакомства в ризницу.

Кардинал ждал Ивана возле стола, уставленного золотыми и серебряными священными сосудами: чашами и тарелями. Это был весьма благообразный мужчина, высокий и немолодой, с красивыми длинными волосами, ухоженными усиками и бородкой. Он был одет в красную шелковую сутану.

Ксаверий встретил царевича радостным возгласом:

– Pax tibi, puer! Мир тебе, отрок!

И протянул руку в красной перчатке. Юноша хотел было поцеловать ее, но Кушаковский не позволил и пожал гостю руку.

– Не нужно этого средневекового низкопоклонства, сын мой, – с ласковой улыбкой сказал он. – У нас, gloria Dei, цивилизация. Мы не какие-нибудь восточные варвары. Надеюсь, ты не обиделся? Ты, как мне доложили, прибыл с востока в поисках самой наилучшей веры.

– Да, мой державный отец царь Додон отправил меня искать веру для нашего государства.

– Дзякуй Богу, милосердному Пану! Ты нашел истинную веру. Премудрый Создатель неспроста привел тебя в наше королевство. Он привел тебя сюда для познания истины. Ибо Он Сам возвестил нам через древних пророков: «Не хочу смерти грешника, но чтобы он обратился от пути своего и жив был». Впрочем, у нас еще будет возможность поговорить о вере. Я приглашаю тебя в гости в свой убогий загородный палац. А пока пойдем в столовую залу, там нас ждет король с дочерью.

После завтрака Ивана, Демьяна и Кудеяра пригласили сесть в золотую карету и проехаться по Вышеграду для ознакомления с его достопримечательностями.

Пока путешественники осматривали ляшскую столицу, во дворце в присутствии архиепископа Зыгмунт вел непростой разговор с Вандой.

– Я выдам тебя замуж за этого славного юношу, – говорил король.

– А я за него не пойду, – надула губки принцесса.

– Ну почему? Он же исцелил тебя от немоты. Настоящий герой! Да и на лицо недурен. Лепшего жениха нам не найти!

– Он холоп, мужик!

– Какой он холоп? Он царский сын.

– Мужик! Мужик! Мужик! – топала ножками Ванда. – У него руки как у холопа. От него смердит навозом за сто шагов.

– Побойся Бога, дочка! Ничем от него не смердит. И руки у него хорошие. Сразу видно, парень не белоручка, не бездельник.

– Он одевается по-варварски!

– Ничего, завтра мой портной переоденет его на самый изысканный немецкий манер.

– Все равно не пойду! Он меня напугал. Он грубый и неотесанный.

– Пан Иезус! Так какого тебе жениха надо?

– Учтивого, изысканного, галантерейного. Неужели перевелись такие женихи? Есть же сыновья у франкского короля, у угорского, у аглицкого. А ты мне подсовываешь какого-то деревенского невежу.

– Нет! Я сказал – пойдешь за него, значит, пойдешь. Мне наилепшего зятя и не надо. А ты привыкнешь. Слюбится – стерпится.

Принцесса заплакала в три ручья:

– Не пойду! Не хочу! Не буду!

Тут в разговор вмешался кардинал:

– Мне кажется, великий государь спешит. Во-первых, мы не знаем, хочет ли наш герой жениться на Ванде. Кто знает, может, она ему тоже не понравилась. Во-вторых, он некрещеный. А выдать дочь наихристианнейшего короля за безбожника – это недопустимо. Нам предстоит непростое дело – обратить этого юношу в нашу веру. И я не могу поручиться, что нам это удастся. Ведь даже патриарх Никель не смог склонить его на свою сторону.

– И как мне быть? – спросил Зыгмунт.

– Я думаю, – сказал Ксаверий, – мы должны не выдавать принцессу замуж, а обращать в святую папскую веру Ивана, его отца и всю его страну. Тогда мы сумеем с двух сторон зажать Кулички и раздавить. Принцесса права, королевичей много. А вот другого случая положить к ногам святейшего отца еще один самодержавный скипетр может более не представиться.

– Твое высокопреосвященство всегда думает только о политике! А мне надо думать о замужестве дочери! – разозлился король.

– Ты любишь дочь более Бога. А что говорит Господь? «Кто любит сына или дочерь более Меня, не достоин Меня». Не беспокойся о Ванде. Еще вчера я разослал ко всем заграничным кардиналам письма с известием о ее выздоровлении. Теперь от женихов не будет отбоя.

– Что бы я делал без тебя, мой верный советник! А как же мне отблагодарить Ивана за исцеление дочки?

– Дай ему несколько бочонков золота.

Глава 35

Утром следующего дня, едва Иван-царевич успел проснуться и умыться, к нему пришел Кутюрье с помощниками. Они принесли новые наряды.

В недоумении рассматривал юноша немецкое платье. Ботинки с пряжками, чулки, короткие штаны-кюлоты, узкие штаны-шоссы, кожаные колеты, атласные камзолы, накрахмаленные воротники, шляпы и береты с перьями, несколько шпаг.

– Сейчас, сиятельный мусью, мы поможем тебе одеться. Ты посмотришь на себя в зеркало и ахнешь. Начнем с батистовой рубахи, – весело сказал портной.

Когда Ивана подвели к зеркалу, он действительно ахнул. Но не от восторга, а от стыда. Из зеркала на него глядел настоящий урюпейский принц в кургузой, обтягивающей одежде с тонкой шпагой на боку. А Кутюрье восхищался:

– Как тебе идет! Как на тебе смотрится! Какое благородство!

Помощники поддакивали. Царевич, боясь обидеть портного, неискренне похвалил и густо покраснел. «Впрочем, – подумал он, – это с непривычки. Если привыкнуть, то ничего, можно носить».

Холопы накрывали на завтрак. Пришли в обновках Демьян и Кудеяр. На них куцые немецкие наряды смотрелись особенно нелепо. Поэт с атаманом и так не были красавцами, а в чулках и камзолах выглядели просто уморительно: один с выбритой головой, другой с огромными рыжими усами.

Юноша не выдержал и захохотал. Демьян поддержал его, хлопнув по плечу и рассмеявшись:

– О, приветствую вас, чада расцветающих полей!

А Кудеяр ворчал:

– Ох, бесовская одежда! Ох, искушение!

Не успели окончить завтрак, как от короля пришел важный шляхтич, а с ним молодой лютнист. Сняв шляпу, придворный поклонился, шаркнул ногой и представился:

– Альдемаро – королевский учитель танцев. А это мой помощник Белардо. Великий государь велел показать тебе несколько танцевальных движений, чтобы ты не скучал на сегодняшнем балу.

– И моих друзей учить будете? – засмеялся Иван.

– Если панству угодно.

– Нет, нет! – испуганно замахали руками поэт и атаман и поспешно покинули комнату.

– Куда же вы! – покатывался со смеху царевич. – Поучитесь! И медведя учат плясать, чем вы хуже?

Весь день юноша провел в непривычных занятиях – учился плясать по-ляшски и по-немецки. «Ежели батюшка узнал бы, что я трачу бесценное время на бесполезные чужеземные пляски, – думал юноша, прыгая на одной ноге, – он приказал бы снять с меня эти позорные портки и выдрать как сидорову козу».

Впрочем, Иван был толковым учеником и с первого раза запомнил всю бесполезную танцевальную премудрость.

Вечером дворец, ярко освещенный факелами и плошками, наполнился гостями. Прибыли знатные паны с семьями, кардинал Кушаковский, благородные шляхтичи. В ожидании королевского решения приехали Халявский и Храповицкий.

В обеденной зале были накрыты столы с винами и закусками. Чего тут только не было! Арбузы, дыни и виноград. Заморские плоды: апельсины, бананы и манго. Мороженое нескольких сортов.

В танцевальной зале в ожидании веселья уже собрались дамы и господа. Одни были в ляшском платье, другие – в немецком. На хорах рассаживались музыканты со скрипками, лютнями, трубами, свирелями и барабанами.

Царевич вошел в обеденную залу вместе с королем и королевной. Торжественно взревели трубы, нарядная толпа зашумела и расступилась. Зыгмунт вел под руку Ванду. Ее исцелитель шел сзади, смущаясь под сотнями любопытных взглядов. Дамы закрывались веерами и шептались:

– Ах, какой славный юноша! Красавчик! Настоящий рыцарь! Аполлон! И не скажешь, что сын варварского царька.

Мужчины шептались о своем:

– И этот сопляк излечил принцессу от немоты? Да у него молоко на губах не обсохло. Вот еще рыцарь! Собачий сын!

Король подошел к столу. Распорядитель подал ему кубок с вином. Государь взмахнул рукой. Все стихло.

– Шановное панство! Я хочу объявить две важные вещи. На початок позвольте представить вам царевича Ивана Додоновича, сына славного царя Додона Гвидоновича. Сей герой избавил мою возлюбленную дочь Ванду от немоты. Предлагаю выпить за его здоровье!

– Ура! Виват! – закричали собравшиеся.

– А теперь я хочу объявить о назначении нового черкасского гетмана… – Зыгмунт загадочно умолк.

В зале стало так тихо, что можно было расслышать, как за окнами шелестят листья на деревьях. Храповицкий и Халявский побелели и вытянули шеи, как гусаки.

– Своей королевской властью я назначаю новым черкасским гетманом пана Тараса Храповицкого. И предлагаю выпить за его здоровье!

– Ура! Виват! – снова закричали все.

Храповицкий кинулся целовать руку самодержцу. А Халявский обиделся, ушел с приближенными в дальний угол и весь вечер просидел там, потягивая вино.

Началось веселье. По настоянию Зыгмунта Иван пригласил Ванду на первый танец. Королевна с опаской смотрела на царевича, не отдавит ли ноги? Но юноша танцевал если не хорошо, то, во всяком случае, осторожно. И ни разу не наступил на туфлю или на подол платья. «Не так уж он и плох, этот русский дикарь, – думала принцесса. – А в таком наряде он, пожалуй, даже красив».

После танца Иван поспешил скрыться в толпе. Но это оказалось невозможно. Все шляхтичи стали подходить к царевичу, знакомиться и представлять своих дам. Юноша так и провел бы весь вечер в поклонах, если бы его не окликнул Тарас Храповицкий.

В обеденной зале он шумно отмечал назначение – пил вино, закусывая арбузами и мороженым. Один за другим подходили паны и поздравляли нового гетмана. Вместе с ним пили Демьян, Кудеяр и Остап Калина.

– А поворотись-ка, сын! Экой ты смешной какой! Что это на тебе за шаровары? Вроде бы в шароварах, а вроде бы и без шаровар, будто голый, – веселился Тарас.

Он налил Ивану вина.

– Чуешь, сынку, кажут, король так увлекся моим подарунком, что уже проиграл шахматному автомату половину державы.

С Храповицким было просто, понятно и весело. Но через толпу пробрался дворцовый распорядитель и позвал царевича к кардиналу:

– Его высокопреосвященство хочет поговорить с тобой.

Ксаверий был в щегольском немецком наряде и при шпаге, чем невероятно удивил юношу. Они крепко и долго жали друг другу руки.

– Рад видеть тебя, принц. Тебе идет эта одежда. Такое впечатление, что ты родился в Урюпе, а не в лесном захолустье. Как тебе глянулись наши свычаи и обычаи?

– Несколько непривычно. У нас все по-другому, проще и скромнее. И на Куличках все не так. Там, например, священнослужители не носят мирское платье.

– Это все дикость и безобразие. Еще скажи, монахи не должны есть мяса или иметь жен. Только восточные раскольники еще держатся этих древних предрассудков. Но у нас, gloria Dei, цивилизация. Я надеюсь, и ты приобщишься к ней. Хочу пригласить тебя в гости.

– Завтра?

– Нет, лепше послезавтра. Ты отдохни, а то бардзо много впечатлений. Послезавтра я пришлю за тобой.

– А слыхало ли твое высокопреосвященство о хазарском мудреце бар Малее? Говорят, он живет здесь, в Вышеграде.

– Конечно, слыхал. Но зачем он тебе? – поднял брови Кушаковский. – Это выживший из ума старик, уверяющий всех и каждого, что постиг какую-то божественную тайну.

– Мне сказывали, он поистине мудр и может помочь в моих поисках веры.

– Пустое, – поморщился архиепископ. – Обыкновенный мошенник. В поисках веры он совершенно бесполезен, ибо знает только свою веру – хазарскую. А эта вера приведет тебя прямо в ад.

Глава 36

Общество кардинала и гетмана не спасло Ивана от танцев. Он не хотел, но все-таки пришлось танцевать с панночками и с самой королевной.

Сначала царевич стеснялся незнакомых девиц, их резвости, легкомысленных платьев и своего кургузого наряда. Но потом ему даже понравилось. Было весело и непринужденно. Да и девушки чудо как хороши.

Принц с непривычки так устал, что едва добрался до опочивальни. Тут он и оценил всю пользу от слуг. То завалился бы спать в одежде, а так холопы раздели его.

Утром юноша оделся в русское платье и приказал седлать коня. Из дворца он выехал на поиски хазарской слободы. Прохожие указали ему, как проехать туда, но при этом удивились, зачем такому славному панычу ехать к этим проклятым христопродавцам? Разве только попросить денег под залог или под расписку.

За городскими стенами Иван нашел слободу, носившую название Хазарской и вместе Грязной. Она чрезвычайно походила на вывороченную внутренность заднего двора. Немощеные улицы, заваленные всякой дрянью. Высокие дома, каменные и деревянные, донельзя ветхие.

Кричали и валялись в грязи запачканные, оборванные дети. Они охотно показали царевичу дом бар Малея и даже побежали за всадником, чтобы поглядеть, зачем шикарному пану понадобился их учитель и наставник.

Дом великого хохмача ничем не отличался от прочих, такой же обветшавший и нечистый. Юноша долго стучал в ворота, пока не открыла одна из дочерей мудреца – толстая хазарка с распущенными волосами и в красном платье с черными крапинками. Думая, что незнакомец приехал по каким-то денежным делам, она без разговоров впустила его на двор и отвела к отцу.

Иван вошел в небольшую комнатку, где у него захватило дыхание от запаха чего-то кислого и затхлого. Бар Малей с книгой в руке молился, накрывшись довольно запачканным саваном и раскачиваясь. Увидев царевича, он перестал раскачиваться и отложил книгу.

– Что угодно пану? – спросил мудрец и внимательно взглянул на гостя.

Юноша с любопытством изучал хохмача. Это был глубокий старик, согбенный, длиннобородый и совершенно седой.

– Здравствуй, старче! Я чужестранец. Прослышав о твоей великой учености, приехал поговорить с тобой о вере

Бар Малей удивился.

– Почти девяносто лет я живу на свете, но никто из инородцев и иноверцев никогда не беседовал со мной о вере. Что ты хочешь услышать от меня, ясновельможный пан?

– Говорят, ты знаешь великую тайну веры, которая позволяет творить чудеса.

Мудрец улыбнулся и предложил Ивану сесть на лавку.

– Да, я знаю такую тайну. Я знаю шем – непроизносимое имя Божье. Оно и помогает мне совершать кое-что необычное.

– Как ты узнал имя Божье?

– Я был молод, совсем как ты, пан, когда занялся хохмой – изучением священной книги Шаарей цедек. По советам наших учителей я изучал ее пятьдесят лет. Да будет тебе известно, каждая хазарская буква имеет определенное числовое значение. И я считал буквы в строках и страницах, получал числа, складывал, вычитал, умножал и делил. И ничего не получалось! Я почти ослеп и выбился из сил. Иногда мне казалось, я схожу с ума. И вот однажды я понял: надо считать не по указаниям учителей, они могут ошибаться, а по-ученому. Я разделил ровно пополам количество страниц Шаарей цедек и пересчитал их. Сначала я сосчитал буквы в одной половине. Полученное число разделил на количество букв. И получил единицу. Потом также посчитал другую половину. И опять получил единицу. Тогда я вычел единицу из единицы и получил ноль. Понимаешь, ясновельможный пан, ноль! Ай-вай!

Старик безумно засмеялся.

– Наши учителя не знали такого числа – ноль. А я посчитал по-ученому и получил ноль. Понимаешь? И когда я, утомленный расчетами, уснул, ко мне прилетел ангел Божий и шепнул на ухо шем. Я тотчас проснулся и повторил его. Свечка на столе зажглась без огнива. Так я понял, что познал великую тайну.

– И как ты распорядился ей? – замирая от восхищения, спросил царевич.

– Я решил сделать себе раба. Я решил уподобиться Богу, слепить из персти человека и оживить его.

– Получилось? – еле выдохнул потрясенный юноша.

– Смотри! – хохмач встал с лавки, открыл окно и крикнул на улицу: «Голем!»

Земля задрожала под чьей-то тяжелой поступью, дверь с шумом отворилась, и в комнату вошло некое подобие человека, весьма неискусно слепленное из глины. Оно было совершенно гладким. Только кривые пальцы на руках. На голове нет лица, глаз, рта и носа. Только на месте ушей проделаны две дырочки.

Голем подошел к бар Малею и остановился.

– Он идет только на мой голос и подчиняется только мне, – объяснил мудрец. – Вечером я шепчу ему в левое ухо шем, и он умирает. Утром я шепчу шем в правое ухо, и он оживает.

– Для чего тебе такой раб? – спросил Иван и поежился. Он неуютно чувствовал себя рядом с глиняным человеком.

– Как для чего? Он выполняет всю тяжелую работу по дому. Рубит дрова, носит воду, ходит со мной на рынок, таскает покупки. Одним словом, заменяет слугу. И кормить не надо. Понимаешь?

– Да, это великое чудо. Я видел искусственных птиц, которые поют как настоящие. Видел машину, которая обыгрывает короля в тавлеи. Но это были произведения хитроумных мастеров. Твоим же созданием движет не человеческая премудрость, а имя непостижимого Бога. Не мог бы ты открыть мне эту тайну?

– Ай-вай! Вот все вы такие! Приходите, заводите разговоры, а потом просите, чтобы я открыл тайну шема, – огорчился старик и приказал голему идти на улицу. – Я пятьдесят лет постигал хохму. А все вы хотите получить мою тайну вот так, запросто. Но ты, пан, даже если узнаешь шем, ничего не сможешь делать им.

– Почему?

– Ты не хазарин. Ты не знаешь нашего священного языка. Ты не читал Шаарей цадек. Для тебя шем – бессмысленный и бесполезный звук.

– А ежели я захочу принять вашу хазарскую веру?

– Это невозможно. Наша вера передается от родителей к детям. Если ты не родился в нашем народе, то тебе ни за что не стать хазарином.

– Что ты скажешь о прочих верах?

– Это меня не касается. Мне нет дела до инородцев и иноверцев.

– Но все-таки, старче, расскажи хотя бы об Иешуа. Говорят, Он знал шем.

Бар Малей скривился.

– Фу! Тебе, наверное, все уши прожужжали этим Иешуа из Ершалаима. Но тебе надлежит знать только то, что сказано о Нем и о Его последователях – минеях в книге Шаарей цедек: «Мясо, найденное у язычника, дозволено в пользование, а найденное у минея запрещено в пользование. Хлеб его – хлеб языческий. Его книги – книги чародейские. И его дети – незаконнорожденные. Им не продают, и у них не покупают. Их детей не учат ремеслу. Их не приглашают лечить ни скот, ни людей». И еще сказано: «Не следует иметь никакого дела с минеями и не следует у них лечиться ни в какое время жизни». От себя добавлю: вера минеев приводит прямо в ад.

– Не кажется ли тебе, старче, получается как-то нелепо. Вы, хазары, ругаете веру минеев – последователей Иешуа. Но вашу веру, которая лучше этой, никто не может принять. Она передается только в вашем народе. Получается, люди, не родившиеся хазарами, обречены идти в ад?

– Это, ясновельможный пан, не наше дело. Нас это не касается. – Мудрец взялся за книгу, показывая, что разговор окончен.

Царевич вышел из дома хохмача, сел на коня и поехал во дворец.

Глава 37

На следующий день Иван побывал в гостях у Кушаковского в загородном дворце.

В полдень за царевичем и его друзьями прибыла роскошная карета, запряженная шестеркой белых лошадей. Какая красота! На козлах кучер и трубач, на запятках два холопа. И все в бархатных камзолах с гербами, в шляпах с перьями. Такие важные!

Колеса застучали по брусчатке. Весело запела труба. За окнами замелькали площади, улицы, дома, церкви и городские стены. Всадники и пешеходы спешили уступить дорогу. Народ снимал шляпы и кланялся.

Через час съехали с дороги под сень лип. Под колесами зашуршал песок. И вот между стволами замелькал кардинальский дворец, окруженный цветниками и лужайками. Карета остановилась у крыльца. Архиепископ в красной сутане вышел встречать гостей и бодро пожимать руки.

– Надеюсь, панове, вы останетесь довольны. Я хочу удивить не только хорошим обедом, но и разными чудесами. Позвольте для начала показать мой сад.

И кардинал повел чужестранцев в сад. Да, было чему удивиться. Деревья причудливо подстрижены. Дорожки посыпаны щебнем. Пруды с лебедями. Но, конечно, удивительнее всего были фонтаны, которых никто из путешественников прежде не видел.

Это рассмешило Кушаковского. Он объяснил устройство фонтанов. Пока Демьян и Кудеяр восхищались чудесными водометами, архиепископ отвел Ивана в сторону.

– Ты встречался с бар Малеем? Я не ошибся, это выживший из ума старик?

– Да, его ум утомлен многолетним постижением хохмы. Он помешался на буквах и числах. Но все-таки ему удалось с помощью имени Божьего оживить глиняного человека.

– Не вижу в этом ничего особенного. В немецкой земле живет доктор Фауст. Ему без всякой хазарской премудрости удалось создать гомункула – искусственного человека. Впрочем, не будем говорить об этих дьявольских делах. Мы люди государственные. Нам надо поговорить о государственных делах. Король объявил тебе награду за исцеление дочери?

– Еще нет.

– Я хочу предложить ему выдать Ванду за тебя. Думаю, это будет наилепшей наградой. Что скажешь?

Царевич покраснел.

– Ванда – славная девица. Но я к этому не готов. Мне надо веру искать.

– Пустяки, – махнул рукой кардинал. – Подумай, Зыгмунт умрет, и ты станешь ляшским королем. Что тебя ожидает дома? Царем станет старший брат, а ты останешься в дураках.

– Но отец посылал меня не для женитьбы, а для поисков веры. Вот царь Алмаз ищет невесту для младшего сына, Плутония. Он будет самым подходящим женихом для Ванды.

– Хм, Алмаз шукает невесту для сына? Любопытно. Я поговорю об этом с королем. А ты, значит, хочешь шукать только веру?

– Да.

– Добже, мне нравится твоя целеустремленность! – засмеялся Кушаковский. – Но, думаю, тебе пора возвращаться домой. Ты видел веру папефигов. Она не понравилась тебе. Так принимай нашу веру, папскую. Она сулит великую корысть для твоей державы. Вы из дикости сразу окажетесь в цивилизации. Все правители Урюпы протянут вам руки. Святейший отец направит к вам иезуитов. Они откроют школы, семинарии и академии, заведут книгопечатни.

– Мне говорили, лучше всех вер – старая русская вера.

– Глупости! Русская вера или эллинская, старая или новая – не важно. Это раскол и ересь. Кто не с папой, тот с дьяволом. Кому папа не отец, тому церковь не мать.

– Мне говорили, в стране Беловодье я найду истинную веру, изгнанную отовсюду.

– Я слыхал про Беловодье. На наших картах оно называется Утопией. Но думаю, это вымысел. Тем более вымысел – утверждение о том, что где-то кроме Урюпы есть истинная вера. Безусловно, это не просто вымысел, а наглая ложь. Где не чтут святейшего папу, там нет истины. Разумеешь?

– Да, но все-таки я хотел бы объехать разные страны и поглядеть на разные веры. Что я пока видел? Русских и черкасских папефигов, хазар и вас, папиманов. Маловато! Надо ехать в немецкие земли. Говорят, там есть страшный еретик Мартын Лютый…

– Что ты! – ужаснулся архиепископ. – И не думай к нему ездить. Ты не знаешь, какой это человек. Он один нанес святой церкви такую шкоду, какую не наносили ни альбигойцы, ни вальденсы, ни катары. За какие-то двадцать-тридцать лет он развратил всю Урюпу. Святейший отец объявили ему анафему – проклятье. Не езжай к нему. Если тебе мало общения со мной, езжай сразу в город Ром к папе. Я дам тебе сопроводительную эпистолу. Только, заклинаю, не езди к Мартыну!

Юноша смутился.

– Значит, мне сразу ехать к папе?

– Именно так. По дороге заедешь в аббатство святой Омфалы. Это на самой границе с немецкой землей. Там настоятельницей моя дочь Гонория. Я дам эпистолу и к ней. А теперь, думаю, принц, самое время отобедать. Прошу!

Дворец кардинала по роскоши не уступал королевскому. Просторные комнаты и залы, наборные полы из разноцветного дерева, превосходные картины и статуи. Когда путешественники выказали восхищение, Кушаковский скромно заметил:

– Это что! Деревенская хижина уединенного отшельника. Вы еще не видели моего городского палаца.

В светлой столовой зале был накрыт изысканный обед. К гостям вышла молодая дама в белом муаровом платье и дорогом жемчужном ожерелье. Мило улыбаясь, она протянула для поцелуя холеную руку.

– Саломея Альт – моя домоправительница, – представил архиепископ. – Ее стараниями поддерживается уют в этом убогом жилище. Она же придумала нашу сегодняшнюю скромную трапезу.

– Садитесь, панове, – пригласила дама. – Надеюсь, обед понравится вам. Мы выписали франкского повара, учившегося у самого Вателя. Я просила его постараться ради иностранцев.

Действительно обед был хорош. Правда, несколько раз гости заставили хозяев улыбнуться. Поэт спутал вилку для мяса с вилкой для рыбы. Бедный атаман вообще затруднялся пользоваться ножом и вилкой и пытался все есть ложкой.

После трапезы кардинал пригласил путешественников в домашний театр. Это было чудо из чудес! Даже служитель муз и Аполлона Демьян не видел ничего подобного.

Приглашенные лицедеи в необыкновенных нарядах разыграли перед немногочисленными зрителями представление с музыкой, пением и танцами. Пели по-италийски, поэтому Кушковский шепотом разъяснял происходящее:

– Она сбросила с себя последнюю одежду и тоже бросилась в бурное море. И сия пучина поглотила ее в один момент. В общем, все умерли.

После представления хлопали долго и громко. Когда вышли из театра, за окнами было уже темно. Архиепископ вывел Ивана на улицу. Тотчас все зашумело, загрохотало. И небо осветилось сотнями огней: белыми, желтыми, красными, синими.

Царевич испугался. Но кардинал объяснил, что бояться не стоит. Это фейерверк – ромские свечи, безобидные огненные шутихи.

Как дети, раскрыв рты, смотрели гости в небо. А там расцветали невиданные цветы, раскрывались кроны райских деревьев, извивались диковинные змеи. И, наконец, огни образовали надпись «Iohannes».

– Это твое имя по латыни – Иоганнес, – объяснил Кушаковский.

Юноша благодарил архиепископа с пылом, свойственным его возрасту. Поэт и атаман не отставали в похвалах. Особенно отличился Демьян, быстро сочинивший какое-то льстивое четверостишие.

– Надеюсь, панове, – самодовольно сказал архиепископ, – вам теперь понятно, что такое цивилизация? Такой красоты вы не увидите ни на Куличках, ни в Утопии. Только у нас, в просвещенной Урюпе.

Глава 38

Празднование выздоровления принцессы Ванды продолжалось. Каждый день устраивались балы и пиры. То у кардинала Кушаковского, то у какого-нибудь знатного пана, то в ратуше Вышеграда, то в купеческом собрании.

Днем горожан угощали пивом и медом за государственный счет. А по вечерам над столицей расцветали фейерверки.

Каждый день Ивану приходилось присутствовать на торжествах. И обязательно в немецкой одежде и при шпаге. Он уже привык и перестал стесняться. С охотой танцевал. И успел перезнакомиться со всеми первыми красавицами королевства – дочерьми воевод, придворных, благородных шляхтичей и богатых торговцев.

Во всех храмах совершались благодарственные богослужения. Архиепископ несколько раз приглашал на них царевича. Кардинал думал церковной пышностью поразить гостя. Но тот, не понимая ни слова по-латыни, откровенно скучал. И еле сдерживался, чтобы, сидя на скамье, не заснуть под разноголосое пение.

Кушаковский был весьма раздосадован. Желание Ивана ехать дальше приводило его в бешенство. А вдруг коварный Мартын Лютый совратит царевича в свою погибельную ересь?

Король наградил избавителя дочери семью бочками с золотыми шпанскими дублонами. Юноша не соглашался на такую щедрую награду. Начался торг. Наконец Зыгмунт заявил, что принц смертельно обидит его, если не возьмет хотя бы три бочки, ведь это уже почти ничто.

Пришлось уступить. Иван думал разделить золото между поэтом и атаманом. Но Демьян от дележа отказался и посоветовал отдать дублоны Кудеяру.

– Он же обещал жене бочки золота. Пусть исполнит это обещание. С дублонами они заживут припеваючи. А мне, жрецу Аполлона, деньги никогда не были нужны. Поэт беспечный, я писал из вдохновенья, не из платы.

– Верно! – согласился царевич. – Ведь нашего доблестного разбойника ждет жена с детьми. Думаю, надо отправлять Кудеяра домой. Ему будет неудобно путешествовать с золотом. Да и небезопасно.

– И детям нужен присмотр отца. Что жена? Избалует. А отец воспитает. Без розги и ремня не вырастишь человека. По себе знаю. Кабы не порка да не таскание за вихры, не быть мне стихотворцем. Недаром мы, поэты, говорим: как над Вергилием дремал, а розги ум твой возбуждали.

– Только согласится ли наш атаман возвращаться домой? А коли согласится, ты дальше поедешь со мной или тоже вернешься на Кулички?

– Я поеду дальше. У меня нет Феодулии Ивановны. Некому по мне горевать. Мы с тобой вольные птицы. Мы рождены для вдохновенья, для звуков сладких и молитв.

Подарок Ивана обрадовал и растрогал Кудеяра. Конечно, сначала он отказывался, но потом расчувствовался и прослезился. Но предложение возвращаться домой к жене огорчило злого разбойника.

– В отличие от тебя мы еще не покрылись славой. Никаких подвигов не совершили. Со змиями не сражались. Колдунов не побеждали. Прекрасных царевен не спасали, – грустил атаман.

– Твоя царевна заждалась тебя дома, – смеялся юноша. – И чем дальше мы будем заезжать в Урюпу, тем сложнее тебе будет возвращаться. Мне с Демьяном что? Мы налегке. А как ты будешь с бочками?

Несколько дней царевич уговаривал Кудеяра. Тот все упрямился. Золото принял, но не соглашался возвращаться домой. Неожиданно Иван понял: атаман боится ехать на Кулички один.

– Слышь, ты же кровожадный и беспощадный. И ты боишься, что тебя ограбят по дороге? – спросил царевич.

– Ты нашего брата-разбойника не знаешь, – потупился Кудеяр. – Не только ограбят, но и убьют. Как пить дать убьют! А у меня дети, мне нельзя.

– Так вот в чем дело! – рассмеялся юноша. – Не бойся! Когда ты соберешься домой, я так сделаю, что в дороге никто тебя не обидит. Есть у меня она задумка.

Между тем уезжать из Ляшской земли собирался пан Храповицкий. Он получил от короля указ о назначении и гетманскую булаву. Ему нечего было больше делать в Вышеграде.

Вечером перед отъездом гетман с писарем пришли к Ивану с такой торжественностью, будто явились на прием к самому государю. До глубокой ночи они сидели и разговаривали. На прощанье Храповицкий обнял царевича.

– Бачит Бог, я хотел бы иметь сына, похожего на тебя. Прими от меня вечную отцовскую благодарность за спасение наших парубков и дивчин. Если поедешь дальше и доедешь до сарацинской земли, подивись на тамошнего шахиншаха. Плюнь ему, собачьему сыну, в очи!

Остап напоследок шепнул юноше на ухо:

– Я думаю, приеду на батьковщину и буду подговаривать народ на восстание против ляхов. Чтобы нам вернуться под власть русского царя. А если ничего не получится, уеду на Кулички.

Простившись с черкасами, Иван задумался. Впереди еще долгий путь. Ляшская вера не понравилась. Значит, надо искать дальше. Нужно ехать к немцам. Если и их вера будет плоха, придется ехать в Ром, к самому папе. Возможно, и дальше – к сарацинам. И хорошо бы найти Беловодье. Все-таки занятно, что за вера скрывается в этой стране. Но хватит ли жизни на поиски?

Юноша решил не откладывать отъезд и объявил Зыгмунту, что намерен в ближайшее время покинуть его столицу. И напоследок высказал мысль о том, что принцессу Ванду хорошо бы выдать замуж за царевича Плутония.

Эта мысль не понравилась королю.

– Если я не выдал дочь за тебя, безбожника, хотя я тебя вижу и знаю, почему я должен выдавать ее за раскольника и еретика, которого никогда не видел и не знал? Нет, придется шукать жениха Ванде в немецких землях.

Был конец июля, когда Иван, Демьян и Кудеяр выехали из Вышеграда. Зыгмунт дал им в дорогу несколько лошадей, нагруженных яствами, питиями и немецким платьем, пошитым мусью Кутюрье. Хотел дать и слуг, но царевич решительно отказался. Кушаковский дал письма к аббатисе Гонории и святейшему папе.

Друзей провожали колокольным звоном и пушечной пальбой. Ванда даже расплакалась.

– Ах как трогательно! Как в настоящих рыцарских сказках. Отважный герой покидает волшебный замок.

– Что же ты, дура, не пошла замуж за героя? – хмуро спросил король.

Когда путешественники достаточно далеко отъехали от города и скрылись от любопытных глаз в небольшом леске, юноша велел всем спешиться. Достал из-за пазухи тряпицу, развернул и вынул два кошачьих уса. Разорвал один ус, и тотчас появилась баба Яга. В руке у нее был ухват. Она только что поставила в печь горшок щей.

– Здравствуй, соколик! Что, понадобилась моя помощь?

– Здравствуй, бабушка! Отправь нашего атамана с этим замечательным вороным конем и тремя бочками золота к жене.

– Опять не для себя просишь, милок! А как тебе понадобится помощь, так и волшебных усов не останется.

– Мне ничего не нужно. Главное, чтобы у других все было хорошо. Да, как там Котофей и Тусильда?

– Свадьбу на днях сыграли. Такую пышную! И кот Баюн был, и Кощей Бессмертный, и Змей Горыныч. Ух, погуляли! Молодожены счастливы.

– Вот и хорошо. Передавай им поклон!

– Ну, рыжий, – обратилась Яга к Кудеяру. – Прощайся с друзьями и давай мне руку.

Не скрывая слез, атаман обнял и расцеловал Ивана и Демьяна.

– Прощайте, братцы! Не поминайте лихом.

– Может, еще свидимся! – заплакал царевич.

– Пора, мой друг, пора! Мой друг бесценный! – всхлипывал поэт.

Даже баба Яга прослезилась.

– Ох, до чего жалобно! Только кончайте быстрее, а то у меня щи убегут.

Атаман подал руку колдунье. И они исчезли вместе с конем и золотом.

Глава 39

Без Кудеяра сразу стало грустно. Сначала Иван и Демьян ехали молча. Юноша украдкой утирал слезы. Он не только сожалел о расставании с другом. Думал и о том, что атаман сейчас уже за сотни верст с женой и детьми. А он, злосчастный царевич, вдали от дома, от родителей, которых не видел так давно. Поэт думал о чем-то своем.

Так ехали, пока не проголодались и не остановились пообедать. Путники сели на берегу небольшой речки и развязали вьюки с королевскими подарками. Чего тут только не было! Мягкий пшеничный хлеб, холодное мясо и дичь, паштеты и сыры…

После трапезы друзья немножко повеселели и разговорились. Решили не предаваться унынию, а как можно скорее выбираться из ляшской земли.

Поэтому после обеда ехали быстро и к вечеру добрались до небольшого городка Шпротова. Не успели Иван и Демьян въехать на его улицы, как перед ними побежали мальчишки с криками: «Едет! Едет!»

На улицы высыпали горожане и с радостными возгласами окружили путешественников. Зазвонили колокола. Царевич невероятно удивился. А народ провожал его и поэта до рыночной площади, выкрикивая: «Слава великому Ивану! Слава исцелителю принцессы! Слава отважному герою!»

На площади путников встречал градоначальник с трубачами и барабанщиками. Дальше нельзя было ехать. Как только юноша спешился, к нему подбежали девушки с цветами и лепестками роз. Иван не успел даже слова сказать, как ему на шею надели большой венок и усыпали лепестками. Досталось и Демьяну. Градоначальник коленопреклоненно целовал руку царевичу.

– Что это? Что все это значит? – в ужасе спрашивал юноша, отдергивая руку.

– Жители города Шпротова приветствуют ясновельможного пана Ивана и благодарят за исцеление королевской дочери, – объяснил градоначальник. Он встал, взял Ивана за локоть и повел в ратушу.

– Для нас великая честь принимать столь славного героя в нашем маленьком городе. Прошу твое царское высочество не побрезговать нашим скромным угощением.

– Каким угощением? Вы все с ума посходили! – негодовал царевич.

– Ничего подобного. Мы получили королевский указ. Великий государь велит во всех городах встречать тебя, нашего героя, со всевозможными почестями

И градоначальник так крепко сжал локоть, что юноша поморщился от боли. Бежать было невозможно. Пришлось следовать в ратушу.

Именитые жители Шпротова – шляхтичи и купцы – ожидали Ивана в зале городского совета за накрытым для праздничного ужина столом. Царевич с ужасом поглядел на серебряные и золотые блюда, тарели, миски, кувшины и чаши. Демьян же, наоборот, принял доставшиеся ему почести как должное и позволил усадить себя на почетное место.

Толпа на улице кричала: «Ура!» Шляхтичи и купцы кричали: «Виват!» – и лезли к юноше с поздравлениями и рукопожатиями.

По ляшскому обычаю вино и водка потекли рекой. Перебивая друг друга, зазвучали здравицы. Наполнялись, поднимались и сдвигались кубки и стаканы. Смущенный Иван только и успевал кивками или улыбками отвечать на приветствия. А поэт, не стесняясь, пил кубок за кубком. И вскоре уже целовался и братался с пьяными ляхами.

С тревогой градоначальник заглядывал в лицо царевичу: угодил ли? И растерянному гостю приходилось уверять, что все хорошо, приятно и весело.

«Что за безумие! – с тоской думал юноша. – Почему король не предупредил меня, что разослал указ о торжественных встречах? И зачем они?»

За окнами темнело, народ ушел с площади, и только именитые жители продолжали чествовать героя. Правда, в зале становилось все тише. А на столе – все пустее. Шляхтичи и купцы засыпали прямо на лавках или, у кого были силы, шатаясь, расходились из ратуши.

Иван к вину не притронулся. И с неприязнью смотрел на усатых панов в жупанах и кунтушах, едва стоящих на ногах, но пытающихся отвесить ему учтивые поклоны, падающих и поднимающихся. Наконец градоначальник с дрожью в голосе пригласил гостя переночевать в его доме. Царевич радостно согласился и быстро встал из-за стола. Пьяного Демьяна понесли на руках холопы.

Несмотря на поздний час, все семейство градоначальника встречало юношу. Ему отвели уютную комнату с замечательно пышной кроватью. С мыслью: «Скорее бы закончился этот ужасный день!» – юноша лег на перину и уснул.

Утром добрая супруга градоначальника потчевала гостей завтраком. Поэту было плохо после вчерашних возлияний. И он шепотом просил Ивана никуда сегодня не ехать, а денек провести в городе.

– Нет, друже, мы не только тут не задержимся, но прямо после трапезы поедем дальше, – сказал царевич, стараясь, чтобы его голос звучал как можно строже.

И вот, хотя градоначальник просил ясновельможных панов погостить еще денек-другой, путешественники выехали из Шпротова. Опять звонили колокола, ликовали горожане и кричали мальчишки.

Юноша пришпорил Эльдингара. Хмурый и серый Демьян едва поспевал за ним. Наконец взмолился:

– Иван, куда ты спешишь? Меня всего растрясло.

Царевич остановил коня и обиженно глянул на спутника.

– Придется тебе, дорогой стихотворец, выбирать. Или ты едешь со мной, или пьешь с панами.

– Прости! Не удержался! Слаб! Бог веселый винограда позволяет нам три чаши…

– Учись быть сильным. И запомни, больше ни в один ляшский город мы не заедем. Мне ни к чему этот позор по королевскому указу.

Так и поехали, старательно объезжая города. Ночевали на дороге или в деревнях. Поселяне ничего не слышали об указе Зыгмунта, поэтому не докучали путешественникам чрезмерным гостеприимством. Впрочем, крестьяне были так бедны, что не всегда могли предложить гостям даже черствую корку. Тогда Иван доставал хлеб насущный и сам угощал хозяев.

Наконец доехали до аббатства святой Омфалы. Оно располагалось на невысоком холме и было окружено живописными садами, лугами и огородами.

Монашеская обитель папиманов отличалась от монастырей папефигов, прежде виденных царевичем, отсутствием высоких стен. Вообще аббатство больше походило на дворец – высокий белый дом под красной черепичной крышей с обширным внутренним двором. Только колокольня указывала путникам на то, что они видят святую обитель.

У ворот царевича и поэта встретила молодая монашка в черном платье и в белой немыслимой шляпе с причудливо загнутыми полями.

– Что угодно панству? – с милой улыбкой просила она и сделала книксен.

– Письмо к аббатисе Гонории от архиепископа Кушаковского. – Юноша вынул из-за пазухи конверт и вручил привратнице.

– О! – только и смогла сказать черница, поцеловала кардинальскую печать красного сургуча и быстро куда-то убежала, подобрав подол.

Вскоре она вернулась в сопровождении двух монахинь, одетых таким же образом, и нескольких слуг. Путников пригласили во внутренние помещения обители. Их коней повели в стойла.

После жаркого и пыльного дня, проведенного в седле, приятно было оказаться в прохладных и сумрачных переходах монастыря. Монахини быстро и бесшумно шли впереди, указывая дорогу. Слуги с поклажей гостей топали сзади.

– Матушка Гонория ждет вас, панове, у себя, – объявила одна из черниц, подводя Ивана и Демьяна к высоким резным дверям.

Они распахнулись. Путешественники вошли в покои аббатисы и увидели девушку лет восемнадцати невероятной красоты, нисколько не испорченной монашеским нарядом, чернобровую и румяную.

Глава 40

Аббатиса стояла возле изукрашенного золотом и перламутром столика, на котором лежало распечатанное письмо. В левой руке она держала серебряной посох, а правую протягивала для поцелуя.

– Можете, дорогие гости, называть меня попросту Гонорией. Отец пишет, чтобы я приняла вас по-королевски. Постараюсь исполнить это поручение. Для начала вам тшеба отдохнуть и вымыться.

– У тебя есть баня? – обрадовался Иван. – А говорят, в ваших краях никто не моется в банях, мол, у вас ци-ви-ли-за-ци-я.

Последнее слово он старательно выговорил по слогам.

– О, у меня не просто лазня! У меня хамам – сарацинская лазня. Вы такой никогда не видали. А лазник, банщик по-вашему, настоящий сарацин. Вы будете довольны.

Аббатиса позвонила в колокольчик и велела вошедшей монахине:

– Сестра Агнешка, прикажи истопить лазню и позови Абрама.

Не успела Агнешка удалиться, как в комнату с поклоном вошел высокий человек в ляшской одежде. Царевич и поэт, увидев его, замерли в невыразимом удивлении. Их изумил не рост человека и не одежда. Их поразил цвет его кожи. Она была черной.

– Вот мой верный Абрам! – представила Гонория.

Юноша, забыв о приличиях, спросил:

– Могу ли я потрогать его?

– Если он не возражает, – засмеялась девушка.

– О, трогай меня, сколько пожелаешь, вельможный пан, – белоснежно улыбнулся сарацин.

Иван послюнявил палец и потер щеку Абрама. Она осталась черной. Красавица и сарацин расхохотались.

– Пан думает, я намазан сажей или накрашен тушью? – веселился Абрам. – Нет, это природный цвет моей кожи. Я таким родился. Я мавр.

– Я никогда не слышал о чернокожих людях. Никогда таких не видел! – признался царевич.

– Ты, принц, приехал действительно из далекой и темной страны, как пишет мой отец, – заметила аббатиса. – Географию ты не изучал, о маврах ничего не слышал. Что же, надеюсь, в наших краях ты познакомишься с просвещением и цивилизацией. А теперь прошу в лазню. Абрам, отведи гостей.

Хамам, конечно, отличался от парной бани, к которой привыкли путешественники. Скорее, это было мытье в горячей воде. И сарацин не походил на русского банщика. Он не хлестал вениками и не подливал воду на каменку. Зато он был мастером лечебного растирания.

Сначала Абрам разложил царевича и поэта на теплом каменном полу, после чего начал ломать им члены и вытягивать суставы. Но это было не больно, а наоборот, приятно. Казалось, кости возвращаются на свои места и тело становится новым. Поэт стонал от удовольствия.

Мавр даже прошелся босыми ногами по плечам и спинам гостей. И они почувствовали удивительное облегчение. Потом растер путешественников колючими мочалками и благовонным мылом и помог улечься в ваннах, наполненных горячей водой, настоянной на целебных травах.

Разомлевший Демьян бормотал:

– Боже! Мне никогда не было так хорошо. Кто наслаждение прекрасным в прекрасный получил удел…

После ванн отдыхали на мягких коврах, пили взвар и чай со сладостями. Иван попросил Абрама, прислуживавшего гостям, рассказать о своей родине – стране чернокожих людей.

– Я, пан, несмышленым младенцем был продан в рабство. Поэтому не помню ни родины, ни родителей. На Востоке много подобных мне рабов и свободных. Там наш цвет кожи никого не удивляет.

– Как ты оказался у ляхов?

– О, это долгая повесть. Я живу здесь более двадцати лет. А до того был рабом у сарацинского шахиншаха. Меня звали Ибрагимом. В десять лет меня оскопили. И до пятнадцатилетнего возраста я прислуживал в царском палаце, помогал в лазне. Потом меня и еще нескольких юных мавров отправили в подарок ляшскому королю. А он продал меня архиепископу Кушаковскому. Тот крестил меня и назвал Абрамом. С тех пор я находился при тогдашней домоправительнице его высокопреосвященства Марион Делорм и ее детях. Теперь нахожусь здесь, в монастыре, при ее дочери панне Гонории.

– Прости, любезный, – перебил поэт. – Не понимаю. Епископы, как я знаю, всегда поставляются из монахов, из постриженников святых обителей. Монахи дают обет безбрачия. Кроток дух монастырского жителя. Откуда же у Кушаковского домоправительницы и дети?

– Я – купленный за гроши холоп. Не мое дело – судить о жизни панства. Скажу только, что у кардинала было несколько домоправительниц. И от всех он имеет детей. Панна Гонория – его любимая дочка. Она выросла у меня на руках. И я, конечно, желаю ей наилепшей судьбы.

– Когда ты жил у сарацин, ты исповедовал их веру? – полюбопытствовал царевич.

– Да, добрый пан. Но я был мал и неграмотен. Я делал то, что делали взрослые, или то, что требовали от меня хозяева.

– Ты можешь сравнить сарацинскую веру с ляшской?

Мавр задумался.

– Сарацины не верят в Бога Иезуса. Они поклоняются богу Мардуку. Сарацины не едят свинину. У них свое священное писание. У них свой священный город Вавилон, как Ром у папиманов. У сарацин существует многоженство.

– Ну, как мы видим, многоженство существует и у христиан, – рассмеялся Демьян. – Я вижу, архиепископ – большой любитель женщин, созревших барышень кумир, уездных матушек отрада.

– Нет, это разные вещи. Каждый сарацин может одновременно иметь трех жен.

Больше Абрам ничего не помнил. Да и не хотел вспоминать.

– Мне плохо жилось у сарацин. За малейшую провинность меня жестоко наказывали. Били, морили голодом. Я благодарю Господа Бога за то, что Он отправил меня в эту страну, к этим людям. Только здесь я почувствовал, что я не скотина, купленная на базаре, а человек – сын Божий.

Разговор прервала сестра Агнешка:

– Панове, для вас приготовлены покои.

Царевич и поэт прошли в отведенные им кельи. И ахнули – так чисто и уютно в них было. Впрочем, стихотворец шепнул юноше:

– Не нравится мне здесь. И подозрительно, что кардинал направил нас сюда, да еще с каким-то письмом. Нет ли тут ловушки? Спустись на дно – ужасный крокодил на нем лежит. Нам не стоит здесь задерживаться.

Иван ответил шепотом, хотя они были в комнате вдвоем:

– И я того же мнения. Завтра уедем отсюда.

Между тем пришла Агнешка и пригласила гостей в покои аббатисы на ужин.

Гонория встретила путешественников в светском платье, настолько откровенном, что даже Демьян смущенно потупился.

Начался ужин, больше походивший на попойку, так много бутылок и кувшинов с вином стояло на столе. Царевич сразу же отказался от такого угощения. Поэт крепился. Уступая ласковым уговорам девушки, он выпивал по маленькому глотку, впрочем, не забывая усердно орудовать ложкой и вилкой.

Неожиданно стихотворец зевнул во весь рот, улыбнулся, повалился на лавку и захрапел. Юноша вскочил.

– Что с ним?

– Не бойся, принц! – усмехнулась аббатиса. – Твой друг спит. Завтра проснется бодрым и свежим. А сейчас он нам мешает.

Гонория позвонила в колокольчик и приказала слугам отнести Демьяна в постель.

– Теперь, когда мы остались одни, никто не мешает нам… – сказала Гонория, садясь совсем рядом с Иваном.

Царевич похолодел и отодвинулся на самый край лавки. Девушка снова усмехнулась.

– Никто не мешает нам поговорить о твоем будущем. Ты очень понравился отцу, и он хочет, чтобы я уговорила тебя принять нашу веру.

– Я уже сказал ему, что хочу сначала изучить все веры. Я хочу привезти моему батюшке веру испытанную, надежную.

– Дурачок, никто не говорит о твоем отце. Речь о тебе.

Глава 41

Иван-царевич очень понравился архиепископу Кушаковскому. «Какой смелый и решительный юноша. Конечно, несколько неопытен и горяч, но это даже неплохо, – думал кардинал. – У меня нет сына, а чужестранец мог бы стать моим преемником».

У архиепископа были весьма честолюбивые намерения. Он ждал, когда в Роме умрет нынешний папа, человек немолодой и нездоровый. Тогда кардиналы со всей Урюпы съедутся на выборы нового святейшего отца, и Кушаковский предложит себя.

Он нисколько не сомневался в победе. Уже не первый год велись тайные переговоры, рассылались дорогие подарки, давались большие взятки. Рано или поздно это должно сработать. И архиепископ любил помечтать о том, как, став папой, переедет в солнечный Ром и на свой вкус обустроит тамошние дворцы и храмы.

Но не хотелось оставлять без присмотра и родную ляшскую землю. Здесь был необходим деятельный и убежденный архиепископ. Ляшские епископы не годились для этого – слишком ленивы, порочны и глупы. А вот Иван!

Что если он примет ляшскую веру? Для начала его можно сделать аббатом какого-нибудь богатого монастыря. Через годик-другой – епископом какого-нибудь старинного города. А затем, когда сам кардинал станет папой, – архиепископом Вышеграда.

Подумаешь, царевич не знает латыни! Выучит, молодой еще. А не выучит – ничего страшного. От него потребуется умение управлять, а не бубнить молитвы.

Для пущей верности юношу можно свести с Гонорией.

Бедная девочка! Из-за незаконнорожденности она не могла рассчитывать на хорошего мужа и была вынуждена уйти в монастырь.

Конечно, Иван и Гонория не смогут повенчаться, но и это не беда. Живут люди и без венчания. Главное, чтобы они понравились друг другу. Царевич молод и неопытен, Кушаковский опутает его прекрасной аббатисой, как веревкой.

Так писал любящий отец в письме к дочери. И теперь она посвящала сказочного принца в эти смелые замыслы, конечно, не открывая главного.

Не надеясь на силу слов, Гонория пыталась очаровать юношу красотой. Но Иван, святая простота, не очаровывался, а только сердился. Он встал с лавки и строго сказал девушке:

– Дура ты, Гонория. Дура! Зачем в монахини пошла, коли не хошь блюсти свою честь? Стыдись. Девке негоже так вести себя. И отец твой дурак. Так и отпиши ему. Я ради его тщеславия не оставлю невыполненным поручение моего батюшки.

Сказал и вышел.

– Сам дурак! Ты у меня завтра по-другому заговоришь! – крикнула аббатиса и запустила ему вслед серебряный кубок.

Ночью девушка плакала. Отец все так здорово придумал. И ему честь, и Гонории польза. Но этот варвар, грубиян и невежа все испортил. Вбил себе в голову батюшкино поручение. А счастье рядом – только руку протяни. Ничего, завтра она ему покажет!

И царевич плохо спал, все думал: «Вот тебе и Бог! Вот тебе и верующие люди! Каждый пытается от меня что-нибудь получить, какую-то корысть. А помочь никто не хочет. Вот кардинал. Зачем он дочку подучивает на дурное? А еще пастырь! А еще страж словесных овец».

Солнце только вставало, а юноша уже будил стихотворца.

– Вставай, служитель муз! Вставай скорее!

– Ах, как я сладко спал! – потянулся Демьян. – Это неописуемо! Обнаженные девушки, стаями. Сны крылаты, сокройтесь, отлетите прочь! Ах!

Путешественники незаметно прошли на конюшню. Из лошадей, данных королем, с собой взяли только одну и навьючили на нее мешки с немецким платьем.

Тихо вышли на двор. Тихо выехали за ворота. Аббатство еще спало.

Опасаясь погони, Иван велел ехать быстрее. И к полудню царевич и поэт были далеко от монастыря – на самой границе ляшской и немецкой земель, обозначенной покосившимся полосатым столбом.

Возле него на траве сидел бедно одетый белобрысый юноша, ровесник Ивана, и грыз яблоко. Рядом паслась тощая лошаденка. Увидев всадников, юноша встал и учтиво поклонился.

Царевич спешился и поклонился в ответ.

– Здравствуй, добрый молодец, не отсюда ли начинается немецкая земля?

– Как раз отсюда. Вот и пограничный столб.

– А не знаешь ли ты, добрый молодец, как мне найти в немецкой земле страшного еретика Мартына Лютого?

– Нашего великого учителя Мартына? О, это просто. Он сейчас гостит в городе Хагате у своего друга сакского курфюрста Фридриха. Это недалеко отсюда.

– А сам кто ты будешь, добрый молодец?

– Я принц Карл Эдуард из королевства Ланкау, – сказал юноша и снова поклонился. – С кем имею удовольствие разговаривать?

– Царевич Иван из сказочного царства. А это мой друг, славный поэт Демьян.

– Какая честь встретить царского сына в этом захолустье. Прошу вас, путники, разделите мою скромную трапезу. У меня как раз осталось два яблока.

Путешественники сели с Карлом Эдуардом. Иван достал насущный хлеб и отрезал каждому по толстому куску. Хлеб с яблоками, чем не обед?

– Куда же ты едешь, братец? – полюбопытствовал царевич.

– По всей Урюпе прошел слух, будто дочь короля Зыгмунта исцелилась от немоты. Вот еду просить ее руки.

– А как она исцелилась, не говорят?

– Говорят, произошло какое-то чудо. Но какое, не рассказывают.

– Ну-у, – протянул Иван. Он был разочарован. – Где же находится твое королевство?

– Недалеко, в трех днях пути отсюда.

– И велико ли оно?

– Что ты, царевич, совсем маленькое-премаленькое, но жениться все-таки можно. Как лоскутное одеяло состоит из разных кусочков, так и наша немецкая земля состоит из разных королевств, княжеств, герцогств и графств: баварского, прусского, сакского, швабского и прочих. Мое королевство еще ничего, а есть совсем крошечные. Их даже на картах не обозначают.

– Король Зыгмунт очень любит подарки. Мой совет, братец, не являйся к нему с пустыми руками.

– Я везу ему большие серебряные ларцы, а в них подарки. Волшебная роза, которая пахнет так сладко, что сразу забываешь все горести и заботы. И волшебный соловей, который дивно поет.

– Боюсь, Зыгмунт предпочитает искусственных соловьев настоящим, – вздохнул Иван. – Но желаю тебе удачи.

– У меня такое славное имя, что сотни принцесс с благодарностью ответили бы на мое предложение согласием. Надеюсь, мне повезет.

– Имя у тебя, наверное, славное. А вот одет ты плохо. Король любит, чтобы его гости были хорошо одеты. Возьми эту лошадь с вьюками. В них совершенно новое платье. Тебе оно пригодится больше, чем нам.

Принц рассыпался в благодарностях. Царевич и поэт еще раз пожелали ему удачи и поехали дальше.

Немецкая земля была богаче ляшской. В селах не только деревянные дома, но и каменные. Крыши не только соломенные, но и черепичные. Крестьяне по дороге встречались все толстые, мордатые. Их телеги и возы были запряжены раскормленными лошадьми и волами.

То и дело попадались полосатые столбы – границы маленьких государств. Иногда можно было встретить и их правителей – немецких королей, герцогов и баронов. Они были одеты хуже ляхов, но превосходили соседей упитанностью. Да и спесью немцы не уступали ляхам.

Когда такой правитель отправлялся в гости к соседу или просто осматривал свои земли, то выезжал в окружении многих слуг – с трубачами, барабанщиками и знаменосцами. И хоть его владение было не больше носового платка, правитель надувался от гордости не хуже самодержца огромной державы.

Долго ли ехали наши путешественники, коротко ли, наконец приехали к Хагату.

Глава 42

В Хагате Иван и Демьян остановились в гостинице «Луна и яичница». И первым делом полюбопытствовали у хозяина, как найти доктора теологии и страшного еретика Мартына Лютого.

– Господин Лютый каждый вечер приходит сюда и пирует с учениками. Когда он придет сегодня, я позову вас, – ответил гостинщик.

Царевич с нетерпением ждал вечера. Наконец его позвали. Юноша волновался. Каков он, страшный еретик? С кривыми ногтями и длинными зубами? Захочет ли он говорить с чужестранцем?

Но Мартын Лютый оказался самым обыкновенным человеком, даже очень приятным. Немолодой, но все еще крепкий, полный, темноволосый, он располагал к себе. Его гладковыбритое румяное лицо с двойным подбородком дышало уверенностью и спокойствием.

Мартын пришел с многочисленными учениками и друзьями. Все они были в скромных одеждах темных цветов. Что, впрочем, не означало мрачности или строгости. Наоборот, Лютый шутил и хохотал. Он потребовал сразу несколько кувшинов с пивом, хлеба, сыра, копченой рыбы, жареной колбасы и сосисок.

Пока накрывали на стол, гостинщик представил Ивана знаменитому вероучителю, богослову и проповеднику.

– Я вижу по одежде, юноша, ты прибыл издалека. Не из ляшской ли земли? – спросил Мартын.

– Нет, моя страна лежит еще дальше. За ляшской и черкасской землями, за Куличками.

– О, это должно быть очень далеко. Я не силен в географии, но мне всегда казалось, на Куличках белый свет заканчивается. И что привело тебя в наши края?

– Я ищу самую наилучшую веру. Я уже познакомился с русской, черкасской, хазарской и папской верами. Я слышал о том, что ты, почтенный доктор, создал какую-то свою веру.

– Это не совсем так. Не создал свою веру, а просто исправил ту, что была в нашей немецкой земле. Я обновил старое. Я напомнил забытое. Я исправил кривое. Ибо в писании сказано: «Приготовьте путь Господень, прямыми сделайте стези Его».

– Расскажи о своих трудах.

– Наша вера обросла всякими новшествами, как дно корабля – ракушками. Еще будучи монахом-папиманом, я внимательно изучил наши священные книги и увидел: в них ничего не сказано о власти папы. Именно с отрицания этой власти началось мое исправление веры. Меня поддержали некоторые короли и князья. А потом, продолжая изучать писание, я нашел и другие новшества.

– Какие?

– Ну, например, где в писании сказано, что храмы надо украшать статуями? Где сказано, что епископы должны быть монахами? Где сказано, что молиться Богу можно только на латинском языке? В древности ничего этого не было. Я убрал эти нововведения. И тогда папа предал меня анафеме.

– И на каком языке вы теперь молитесь?

– На родном, немецком. И наше священное писание – Библию – я перевел на немецкий язык. Ибо каждый человек, будь то король, дворянин, бюргер или крестьянин, должен знать писание. На твоей родине читают Библию?

– Нет. У нас и не слыхали о такой книге.

– Жаль. Sola scriptura – только писание, вот основа нашего спасения. Читай Библию, постигай ее мудрость, и ты постигнешь Бога и спасешься. Впрочем, стол уже накрыт, мои друзья ждут. Присоединяйся к нашей трапезе, и мы продолжим разговор.

Царевич охотно сел за стол и стал прислушиваться к беседе немцев.

Один из учеников Лютого сказал, разливая пиво по кружкам:

– Мне хочется вернуться к нашему прерванному разговору. Не кажется ли тебе, достопочтенный доктор, что та излишняя свобода от церковного предания, которую мы сейчас допускаем, со временем обернется большой бедой?

– Напрасны твои страхи, брат Чернозем. Никакой беды от свободы быть не может, – спокойно ответил Мартын, нарезая толстую колбасу.

– Но я ясно вижу, пройдут века, и твое учение исказят. Провозглашенную тобой свободу станут понимать как вседозволенность. И грех уравняют с добродетелью. И те новшества, что введут наши последователи, будут в тысячу раз горше папских новшеств.

– Горше папских новшеств ничего быть не может, – усмехнулся Лютый и повернулся к Ивану. – Представляешь, чужестранец, папиманы считают папу наместником Бога на земле. Что может быть горше?

– Нет, Мартын, послушай меня, – сказал ученик и сердито пристукнул кружкой. – Вот мы провозглашаем всеобщее священство. А где порука в том, что, скажем, через пятьсот лет наши слова не извратят? Представляешь, священниками и епископами будут не только явные грешники, например, блудники или мужеложцы, но даже женщины?

От хохота Лютого и его друзей задрожал стол и посуда на нем. Доктор богословия смеялся до слез.

– Ой, насмешил! Ой, брат Чернозем! Женщины-священники! Женщины-епископы! Представляю, баба утром стоит у алтаря, а днем стоит у печки и готовит мужу обед! Ой, насмешил!

Ученик обиделся и замолчал. А Мартын объявил:

– Все, хватит глубокомысленных разговоров. А то мы с Филиппом Черноземом договоримся бог знает до чего. Давайте веселиться, как учит апостол Павел: «Радуйтесь всегда о Господе. И паки говорю, радуйтесь».

Пиво снова полилось по кружкам. Кто-то из молодых учеников затянул песенку, которую все дружно подхватили:

Ach, mein lieber Augustin,

Alles ist hin, hin, hin!

Ах, мой милый Августин,

Все прошло, прошло, прошло!

Мысль о женском священстве так развеселила Лютого, что он только о нем и говорил, на разные лады показывая, как это смешно и нелепо.

– Дорогой, свари похлебку, я не успеваю. У меня с утра венчание, крещение и погребение. Сам поешь и детей покорми. Ой, умора!

Юноша послушал эти разговоры и тихо вышел из-за стола. Когда он уходил, Мартын сказал:

– Приходи завтра утром в церковь при дворце курфюрста. Завтра будний день, но я буду служить обедню. Там мы и продолжим беседу.

Утром Иван не стал будить Демьяна. Собрался и пошел в придворный храм.

Дворец и церковь он нашел без труда. Храм был заставлен скамьями. Молящихся было немного. Царевич сел на последнюю скамью и стал осматриваться. Ничего особенного. Беленые стены. Никаких статуй, никаких украшений. Только над алтарем висит какая-то большая картина, потемневшая от времени.

Служба была скромнее папиманской. Свечей не жгли. Не кадили. Пели не особо обученные певчие, а сами прихожане по маленьким книжечкам. Старались перекричать друг друга. А главным украшением богослужения была длинная проповедь, произнесенная Лютым.

Сразу после завершения службы Мартын подсел к юноше.

– Как тебе? Разочарован? Да, это не папская пышность. Это первозданная простота и чистота веры. Так молились апостолы и их последователи.

– Нет, я не разочарован. Наоборот, мне твоя вера нравится больше ляшской. Только, не взыщи, я все-таки поеду дальше, посещу Ром, погляжу на папу.

– Езжай, брат, езжай! Тебе будет полезно и поучительно поглядеть на подвижническое житие святого отца. Я сам, когда был молод, путешествовал в Ром. До сих пор испытываю тошноту от одного воспоминания о той поездке. Так что, уверен, когда ты поглядишь на папу, тотчас вернешься ко мне. У меня не так богато и красиво, зато честнее.

– А как же мне доехать до Рома?

– Проще простого. Все дороги ведут в Ром. Из Хагата ты поедешь сначала по немецким землям, проедешь Лаузиц, Кельш, баварское королевство. Потом – Рецию. Там живет мой бывший друг Жанка Львин, мы поссорились из-за предопределения. Проезжаешь Рецию и сразу попадаешь в италийскую землю.

Глава 43

Когда друзья выезжали из ворот Хагата, Демьян сокрушался:

– Город мы не посмотрели, пива не попили, толком не отдохнули и опять в дорогу. Долго ль мне гулять на свете?

– Не ропщи, – смеялся Иван. – Нас ждут лучшие города. Еще насмотришься и нагуляешься. Скоро лето кончится, дожди пойдут, начнется бездорожье. А мы так и не доехали до Рома.

Путешественники второй день ехали по графству Лаузиц. Сенокос уже завершался, а жатва только начиналась. Всюду в полях и на лугах работали поселяне. Их открытые лица, русые волосы и льняная одежда напомнили юноше родину. Да и речь с полей доносилась похожая на русскую.

На краю поля в тени телеги с задранными оглоблями обедала большая крестьянская семья – старик-отец с сыновьями, их женами и детьми. Когда царевич и поэт проезжали мимо, старик помахал рукой.

– Гей, панове, отдохните! Пообедайте с нами.

Юноша и стихотворец удивились, но спешились и сели рядом с поселянами. Иван спросил:

– Чем обязаны вашему гостеприимству, люди добрые?

– Лица у вас наши, не немецкие. И одеты вы не по-немецки. Из ляшского королевства будете?

– Нет, старче, мы из дальних стран, что лежат за ляшской землей.

– Про такие страны мы и не слыхивали, – улыбнулся крестьянин. – Но раз вы к нам издалеча приехали, то вот вам самые большие ложки.

И поселянин подал путникам две деревянные ложки. Увидев их, царевич чуть не расплакался. Как дома у батюшки! А кулеш, сваренный на костре! Что может быть вкуснее?

– Куда путь держите, панове? – спросил старик.

– Да куда глаза глядят. Сейчас в Кельш, а оттуда в баварское королевство.

– Будьте осторожны, путники! Разбойников у нас, слава Богу, нет. Но по дороге, у деревни Черный Холмец вы наедете на жилище чернокнижника Рауха. Проезжайте мимо, не останавливайтесь. Сохрани вас Бог заезжать к нему. А если будете проезжать через Шварцвальд – Черный лес, берегитесь великана Михеля. Эти лиходеи страшнее самых лютых разбойников.

– Ну, с разбойниками нам уже доводилось справляться. Мы их не испугаемся. И с лиходеями справимся. – Юноша приосанился. – А кто вы будете, люди добрые? Вы похожи на жителей моей родины.

– Мы щолуги, братья ляхов. Когда-то у нас было свое княжество, но немцы захватили его. И вот уже много веков мы живем под немецким игом.

– А какая у вас вера?

– Прежде была папская. Но учитель Мартын Лютый исправил ее. Наши старейшины ходили к нему и просили перевести Библию на щолужское наречие, ведь прежде он перевел писание на немецкий язык. Но Мартын ответил им: «Зачем этот напрасный труд – перевод Библии на щолужский язык? Через сто лет ваши потомки будут говорить по-немецки». Так что вера у нас, можно сказать, немецкая.

– И других вер вы не знаете?

– Мы, пан, дальше своей околицы не ездим. И что в мире творится, того не знаем. Нам и нашей веры достаточно.

– Хотел бы я поселиться в вашей стране. Вот жизнь! Ни забот, ни хлопот. И никаких поисков веры, все уже найдено.

– Не завидуй нам, пан. Мы холопы. Мы не сами по себе живем, а под немцами. Ты знаешь, что такое барщина? Знаешь, как порют на конюшне? Знаешь, как унизительно господское право первой брачной ночи?

– Что же вы не восстаете против хозяев?

Вся семья крестьянина разразилась дружным смехом.

– У нас, пан, косы, грабли да цепы. А у немцев пушки, ружья и сабли. Они нас перебьют в два счета, – засмеялся старик. – Куда нам против хозяев бунтовать?

– Да, – вздохнул Иван. – Вы такие же покорные люди, как и черкасы. Много лет они терпеливо платят позорную дань сарацинскому царю, и никто не возмущается.

Посидели еще, поговорили. На прощание царевич дал крестьянину неразменный рубль, который в немецкой земле чудесно обращался в здешнюю марку. Старик хотел поклониться, но юноша упредил его и обнял.

На третий день в обеденную пору путешественники проехали деревню Черный Холмец и въехали в небольшой лес.

– Ну, теперь надо держать ухо востро, чтобы не попасться чернокнижнику! – предупредил Иван.

Между тем погода начала быстро портиться. Набежали тучи и скрыли солнце. Стало темно как ночью. Подул сильнейший ветер. Деревья зашумели и закачались. Посыпались листья. На дороге поднялась пыль. Вдалеке пророкотал гром. Запахло дождем.

– Как дымкой даль полей закрыв на полчаса, прошел внезапный дождь косыми полосами, – Демьян попытался перекричать шум деревьев.

– Нам внезапный дождь совсем не нужен. Тем более, собирается не дождь, а буря, – крикнул в ответ царевич.

И растерялся. Как быть? Возвращаться в деревню, пережидать непогоду в лесу или выезжать в поле?

Не бойся сказки, бойся лжи.

А сказка, сказка не обманет.

В. Д. Берестов

Вспыхнула ослепительная молния и белым светом озарила лес и дорогу. По ней навстречу путникам неспешно ехал всадник – мужчина на вороном коне. Ветер дул в спину всаднику и вздымал его плащ двумя черными крылами. Рукой мужчина удерживал на голове остроконечную шляпу с широкими полями.

Подъехав к юноше и стихотворцу, всадник остановился. Это был высокий сутулый старик. Правый глаз его вытек и затянулся. Седую бороду ветер разделял на три длинные пряди.

– Приветствую вас, господа! – хрипло крикнул одноглазый. – Начинается буря. Приглашаю вас к себе на мельницу – это недалеко. Иначе, упаси Бог, может случиться беда.

– Благодарим тебя, добрый человек! Это весьма кстати! – обрадовался царевич.

– Тогда следуйте за мной.

– Кто ты добрый человек?

– Поручик в отставке… – закричал старик. Страшный гром заглушил его последние слова.

За одноглазым Иван и Демьян выехали из леса. Налево до самого горизонта простирались поля. Над ними чернело низкое небо, заволоченное тучами. Направо шумел лес и темнел большой пруд. На его берегу стояла старая водяная мельница, мрачная и угрюмая. Она казалось заброшенной – забор покосился, ворота открыты настежь, двор зарос травой.

– Езжайте за мной, господа! – прокричал старик и для верности поманил рукой.

Царевич и поэт въехали на двор. Тотчас за ними захлопнулись ворота. Блеснула молния, загремел гром, земля задрожала.

И при бледном свете молнии юноша и стихотворец с удивлением, нет, с ужасом увидели, что они не во дворе мельницы, а во дворе замка. Вокруг высокие каменные стены и башни. Двор мощен камнем, заблестевшим под каплями начавшегося дождя.

– Что встали? – обернулся одноглазый. – Вы же промокнете до нитки.

Друзья спешились, взяли под уздцы лошадей и вслед за стариком пошли на конюшню.

– Так как тебя зовут, добрый человек? Я из-за грома не расслышал, – спросил Иван, холодея от предчувствия того, каким будет ответ.

– Поручик в отставке Рихард фон Раух, милостивый государь, – на чистейшем русском языке ответил одноглазый.

Демьян издал что-то вроде стона и пролепетал:

– Я во мраке ночном потаенным врагом на дороге изменой убит.

– Глупости! – сердито сказал старик. – Я никого не убиваю. Вы наслушались мужицких баек.

– Не в обиду твоей милости будет сказано, но крестьяне говорили, чтобы мы к тебе не заезжали. Дескать, ты чернокнижник и лиходей, – прошептал царевич.

– Ах, Иван, Иван! Как тебе не стыдно! Взрослый парень, царский сын. А веришь всякому пустому наговору.

– Откуда ты знаешь мое имя?

– Я все знаю о тебе и о Демьяне. Ну что стоите, разинув рты? Пойдемте, пообедаем и побеседуем.

И темными переходами одноглазый повел юношу и стихотворца в столовую залу.

Глава 44

Жил-был в Иераполе в монастыре Хора инок. Его настоящее имя забылось. А потом он называл себя многими другими именами, и ни одно из них не являлось настоящим. В детстве он ослеп на правый глаз. Но это не помешало ему прочесть все книги, что имелись в городе, и стать весьма образованным. Монах даже ездил в дальние страны, чтобы там почерпнуть книжной премудрости.

И чем образованнее становился чернец, тем больше важничал, исполнялся тщеславия и гордыни. Наконец он задумался о том, что недостаточно ему быть простым иноком. Пора стать игуменом или епископом, а, может, и патриархом.

Другие монахи, не такие образованные, успешно достигали высших церковных степеней. А на чернеца никто не обращал внимания. Нет, конечно, все знали о нем, все восхищались его начитанностью. Но при этом качали головами и говорили: «Да, он образован, но не более того. Быть ученым не значит быть умным».

Сердце инока таяло от злобы, как воск от огня. И лишь в одном монах находил утешение – в рыбалке. Часто, утомив глаз чтением книг, он выходил на берег моря и забрасывал удочку. Или садился в утлый челн и отплывал от берега. Впрочем, чернец трусил, боялся качки и никогда не заплывал далеко в море.

Однажды инок сидел в лодке, хмуро глядел на поплавок и думал свою обычную думу. Как люди глупы и невежественны! Как несправедливы! Как слепы! Вот он, ученый монах, обширностью знаний превзошел всех в эллинском царстве. И летами уже немолод. Так что же? Люди менее образованные и более молодые становятся настоятелями монастырей и епископами. А он… Он ждет своего часа и никак не дождется.

«Господи! – думал чернец. – Милостивый Боже! Дай мне награду, соразмерную моей учености. Обещаю, Ты не пожалеешь. Я прославлю имя Твое, а с ним и свое».

Видимо, небесные врата в этот день были открыты. Просьбу инока услышали. Поплавок дернулся, леска натянулась, удочка изогнулась. И монах вытащил на дно челна чудо-рыбу – каждая ее чешуйка светилась разноцветным огнем, как радуга.

Другой бы удивился, испугался и выпустил такую добычу назад в море. Но чернец обрадовался и решил зажарить рыбу на ужин.

Вернувшись в монастырь, инок начал чистить и потрошить улов. Из распоротого брюха чудо-рыбы он достал старинный золотой перстень с надписью, сделанной на неизвестном языке загадочными буквами.

Но недаром чернец был таким образованным. Он вытер кольцо о рясу, поднес к глазу, прищурился и сразу прочел надпись. Она гласила, что перстень принадлежит царю Соломону.

– Всесильный Боже! – воскликнул инок. – Это же кольцо великого Соломона! Волшебное кольцо, которое исполняет все желания!

Тотчас монах надел перстень на безымянный палец правой руки, на котором обычно носят обручальные кольца. Сколько раз он потом жалел об этом! Недаром древний царь выбросил перстень в море. Ничего хорошего он не приносил владельцу.

Первым делом чернец пожелал легчайшего – чтобы рыба сама дочистилась и сама пожарилась.

Немедленно нож начал быстро чистить рыбу и резать на куски. Куски запрыгнули на сковороду. Налилось масло. Сковорода вскочила на огонь. Когда же рыба пожарилась, куски ловко перепрыгнули в тарелку.

И вот перед иноком стоит тарелка с жареной рыбой. А тщеславный ученый чувствует себя если не Самим Богом, то уж точно царем Соломоном. Так и зажил монах в скромной келье, скрывая от всех чудесный перстень и стараясь не переусердствовать в желаниях.

Сначала чернец получал с помощью кольца только книги – редкие рукописи, которые не мог найти в Иераполе. Потом осмелел, стал просить те книги, которые считались погибшими в войнах, пожарах и наводнениях. И эти рукописи доставлял волшебный перстень.

Вскоре вся келья заполнилась книгами. И инок задумался: «Чего же попросить еще?» Набрался смелости и пожелал стать настоятелем какого-нибудь столичного монастыря.

На следующий день по Иераполю прошла весть, что архимандрита знаменитого Студийского монастыря возводят в епископский сан и отправляют в богатый торговый город, а на его место назначают ученого монаха.

– Подумать только! – говорили горожане. – Как можно такого надменного и вздорного человека делать архимандритом? Разве эта должность для такого зазнайки?

Так чернец стал настоятелем Студийской обители. И на некоторое время его тщеславие было удовлетворено. А на слова горожан он не обращал внимания.

Полгода прожил новый архимандрит в монастыре. Затем ему захотелось стать епископом. И это пожелание исполнил перстень.

По столице пошли слухи, что епископа одного близлежащего городка переводят в дальнюю область, на границу с варварами, а на его место возводят настоятеля Студийской обители. И опять горожане недоумевали:

– Зачем такого тщеславного и гордого человека делать епископом? Разве он достоин быть пастырем словесных овец?

Но архимандрит стал епископом. И полгода прожил неподалеку от Иераполя в тихом зеленом городке, наслаждаясь незаслуженным уважением и почетом. А потом захотел стать патриархом.

На следующий день эллинскую страну облетело известие о неожиданной смерти старого патриарха. Поговаривали, что его отравили. Все его оплакивали. Ведь он был добрым и справедливым.

В Иераполе собрались епископы и избрали нового патриарха. Им стал тщеславный инок. И снова народ удивился:

– За что такая честь этому проныре и выскочке? Не он ли отравил нашего любимого патриарха?

И вот, сидя в царском дворце по правую руку от самодержца, участвуя во всех государственных делах, принимая иностранных послов, утверждая законы и верша суд, надменный монах задумался, кем бы еще стать?

Быть царем он не хотел. Он и так обладал неограниченной властью. Богом стать не мог. Чего же еще пожелать? И он пожелал бессмертия.

Ночью опочивальня патриарха озарилась необычайно ярким светом. И кто-то, грозный, огненный и блистающий, склонился над ложем.

– Я ангел смерти. Бог послал меня к тебе, жалкий человек! Ты получишь бессмертие. Но не ради перстня Соломона и не ради твоей мнимой учености, а ради твоих грехов. Дерзким желанием ты погубил предыдущего патриарха. Ты думал только о себе. Ты не помогал бедным и сирым. Ты только кичился и надмевался. И за это Бог обрекает тебя на бессмертие. Оно будет лютее самой лютой пытки, страшнее самого страшного проклятья, горше самого горького стыда. И только праведник, отмеченный знаком Божьим, поможет тебе обрести вечный покой. Он снимет кольцо с твоего пальца, и ты умрешь.

От страха патриарх не мог вымолвить ни слова. Всю ночь не спал. А утром, лишь взошло солнце, собрался, надел худую иноческую рясу, взял суковатую палку, холщовую дорожную суму и ушел из Иераполя. Никто не заметил его ухода. И вскоре все забыли о нем.

Ученый монах пошел по деревням, Христовым именем выпрашивая кусок хлеба. Подолгу жил в самых известных монастырях. Исповедовался у самых опытных духовников. Советовался с самыми искушенными старцами. И все говорили одно и то же:

– Ты можешь искупить грехи. И тогда любой священник отпустит их тебе. Но никто из смертных не может даровать тебе вечного покоя. Молись Богу и проси, чтобы Он помиловал тебя.

Проходили годы, десятилетия. Умерли все ровесники чернеца. Умерли те, кто годились ему в дети и внуки. А он все жил.

Глава 45

Чтобы не привлекать ненужного внимания, несчастный инок менял имена и переходил с места на место, из страны в страну. Всюду его принимали за чернокнижника и волшебника, хотя он старался делать людям только добро: исцелял болезни, кормил голодных, помогал бедным.

Так прошла тысяча лет.

За века странствий монах познакомился со многими безумцами, пытавшимися получить бессмертие или познать сокровенные Божьи тайны. Это были мудрецы, богословы, философы, врачи, звездочеты, алхимики и настоящие чернокнижники. Но все они умерли, так и не постигнув загадок нашего мира.

Во франкской земле монах познакомился с предсказателем Мишелем де Нострадамом. Они крепко сдружились. И, умирая, прорицатель завещал бессмертному другу гадательную книгу Меор айин – Светоч глаза, доставшуюся ему от прадеда – ученого хазарина, познавшего сокровенную науку хохму.

С этой удивительной книгой чернец продолжил путь. Он прошел всю Урюпу. Побывал в ляшской и черкасской землях, на Куличках. Вернулся в немецкие земли и поселился в Лаузице, назвавшись Рихардом фон Раухом, отставным поручиком войска прусского герцога.

Тридцать лет и три года прожил инок на старой заброшенной мельнице. Окрестные крестьяне-щолуги, хотя видели от него только добро, считали его колдуном и чародеем. Без нужды никто не приходил на мельницу. Но, когда случалась беда, сюда немедленно бежали за помощью.

Часто монах заглядывал в книгу Меор айин. Скоро ли явится его избавитель – праведник, отмеченный знаком Божьим? И однажды прочел, что этот праведник уже родился в далекой стране.

С тех пор каждый день чернец читал гадательную книгу, следя за каждым шагом своего избавителя. Узнав, что праведник прибыл в Лаузиц, он вызвал бурю и заманил долгожданного гостя к себе на волшебную мельницу.

Иван-царевич невероятно удивился бы, узнав, что для кого-то он является посланцем Бога, отмеченным особым знаком, что с рождения кто-то следит за ним, что от него зависит чья-то смерть. Не жизнь, а именно смерть.

Пока же он удивлялся другому: в большой зале сам собой накрывался стол. Блюда и кувшины, тарелки и кубки, ложки и вилки сами влетали в залу и сами располагались на столе. Заметив удивление юноши, одноглазый старик объяснил:

– Никто не соглашается работать на меня. Даже за большие деньги. Приходится пользоваться волшебством. Но пусть вас, дорогие гости, это не смущает. Все блюда отменно вкусны. Только, не взыщите, я соблюдаю иноческий устав, посему не ем скоромного и не пью вина. Все блюда у меня постные. В кувшинах шербет и прочие прохладительные напитки.

Иван и Демьян, робея, сели за стол и приступили к трапезе.

– Значит, старче, ты не чернокнижник, а добрый волшебник? – спросил царевич.

– Нет, юноша. Я несчастная жертва ненасытного тщеславия. Сам я ничего не могу и не умею. Но вот этот перстень выполняет все мои желания. Из-за собственной глупости я стал его рабом. И тысячу лет страдаю под игом этого рабства.

– Что может быть проще, – усмехнулся поэт. – Сними перстень и освободись от рабства. Раз и готово. Прощай, надежда! Спи, желанье!

– О, достопочтенный стихотворец, если бы все было так просто. Попробуй, сними с меня перстень! Что, не снимается? Осторожно, не сломай палец! Вот видишь, ни ты, ни я не сможем снять это проклятое кольцо. Есть только один человек.

И монах выразительно взглянул на Ивана.

– Да, господин поручик, попал ты в переделку. Но не отчаивайся, – вздохнул Демьян. – Друг мой, брат мой, усталый, страдающий брат, кто б ты ни был, не падай душой!

– Я не отчаиваюсь и не падаю душой, – улыбнулся старик. – Я знаю, уже скоро избавлюсь от перстня и наконец-то обрету вечный покой.

– Как ты туманно говоришь! Все загадками. Говори яснее. Да притечем и мы ко свету, и да падет с очей туман, – с набитым ртом сказал поэт.

– Думаю, гости, вам надо отдохнуть после обеда. Слышите, как шумит дождь и грохочет гром? Буря не скоро кончится. Надеюсь, вы останетесь у меня ночевать. Уверен, вы будете довольны моим гостеприимством. – Чернец встал из-за стола.

– Да, ужасно хочется спать, – потянулся Демьян. – Мой друг Морфей, мой давний утешитель! Тебе всегда я жертвовать любил…

Инок хлопнул в ладоши, и перед поэтом загорелся огонек, похожий на свечной.

– Иди за ним, служитель муз! Он приведет в комнату, где тебя ждет мягкая постель. А ты, Иван, останься. Я хочу поговорить с тобой. Пойдем в мой кабинет.

В комнате монаха были собраны чудеса со всего света. Но, конечно, главным чудом была толстая книга в кожаном переплете – Меор айин.

– Видишь эту книгу? – спросил старик. – Это черная книга Меор айин. Видишь, у нее черные страницы и белые буквы. В ней записано все, что было, что будет и что есть. От людского горя книга почернела. Загляни в нее, не бойся! Что здесь написано?

– Здесь написано… – начал, запинаясь, читать юноша. – Написано… Только праведник, отмеченный знаком Божьим, поможет тебе обрести вечный покой. Он снимет кольцо с твоего пальца, и ты умрешь.

– Переверни страницу. Что здесь написано?

– В некотором царстве, в некотором государстве жил-был славный царь Додон. И было у него три сына: Димитрий-царевич, Василий-царевич и Иван-царевич.

– Все это написано о тебе.

– Я ничего не понимаю. И мне страшно.

– Не бойся! Ты праведник, отмеченный знаком Божьим.

– Какой я праведник? Какой на мне знак Божий?

– Ты его не видишь? И никто никогда не говорил тебе о нем?

– Нет.

– Тогда смотри!

Чернец подвел юношу к зеркалу, и провел по его лбу сухой шершавой ладонью.

– Смотри!

Иван глянул в зеркало, и от ужаса у него подогнулись ноги. Во лбу, в его, Ивановом, лбу горит золотая звезда!

– Что это? – дрожащими губами прошептал царевич.

– Знак Божий, которым ты отмечен с рождения. Впрочем, узреть его могут только те, кому дано. Обыкновенные люди его не видят. Так что не бойся, никто не будет показывать на тебя пальцем.

– Хорошо бы! Мне еще ездить и ездить по белу свету.

– Не бойся. Никогда ничего не бойся. Бойся только немилости Божьей. Все остальное – ерунда. Но выслушай мою просьбу…

И инок поведал юноше свою жизнь, закончив рассказ так:

– Только ты можешь снять с моего пальца этот злосчастный перстень. И тогда я наконец-то умру.

– А что делать с перстнем?

– Выбрось его в море-окиян, как сделал царь Соломон. И ни в коем случае не надевай. Иначе, как и я, станешь заложником дьявольского кольца.

– Снять перстень прямо сейчас?

– Нет. Давай подождем до завтрашнего утра, когда вы будете уезжать. А пока покажу тебе всякие диковинки, собранные мной за тысячу лет.

Да, было на что поглядеть! Шапка-невидимка, склянки с живой и мертвой водой, сапоги-скороходы и прочие сказочные чудеса. То одну, то другую диковинку монах предлагал гостю. Но он от всего отказывался.

– Не надо мне твоих чудес! Я от тебя ничего не возьму. Ты меня обманом заманил в свое жилище. Почем мне знать, что и это не обман?

– Хорошо, Иван! Даже похвально, что тебе не нужны мои сокровища. Но кое-что придется взять. Ты возьмешь книгу Меор айин. Не возражай! Весь мой волшебный скарб исчезнет вместе со мной и этой зачарованной мельницей. А книга останется. Нельзя допустить, чтобы она попала в руки злого человека. И я хочу оставить ее тебе, Божьему избраннику.

Глава 46

Одноглазый инок протянул Ивану гадательную книгу.

– В Меор айин записаны судьбы всех людей. А на последней странице описана твоя смерть. Если любопытно, можешь поглядеть. Но мой совет – даже не открывай черную книгу. Ничего, кроме слез, она не принесет, как и волшебный перстень. Но, конечно, это твое дело, твой выбор. Если тебя не страшит мой горестный пример, можешь распоряжаться этими сказочными вещами по-своему.

– Клянусь, я никогда не открою эту книгу и постараюсь поскорее избавиться от нее.

– Будь осторожен! Избавься так, чтобы никто не нашел ее. Утопи на морском дне. Оказавшись в руках негодяя, книга может стать причиной многих бед.

– Только… – царевич смутился. – Только мне хотелось бы узнать, что сказано в книге о моих поисках веры. Найду ли я ее? Скоро ли?

– Найдешь. Твои поиски счастливо окончатся. Даже более счастливо, чем ты предполагаешь. Но не так скоро, как хотелось бы тебе.

Юноша попросил у монаха кусок ткани, иголку и нитку. И, чтобы избежать соблазна открыть гадательную книгу, зашил ее в ткань.

– Мудро! – улыбнулся старик. – А теперь мне пора угостить тебя и стихотворца прощальным ужином. Подумать только, еще немного, и я умру! Как бы я хотел испытать на себе правоту слов священного писания: «Того око не видело, и ухо не слышало, и на сердце человеку не приходило, что приготовил Бог любящим Его».

Тучи разошлись, показалось солнце и осветило Лаузиц вечерними прощальными лучами. Теперь можно было рассмотреть внутренность замка.

По углам и на лестницах стояли рыцарские доспехи, по стенам висели мечи и копья, а вместо деревянных полов каменные плиты. Старыми приятными запахами пропитана была там каждая вещь. И не понять – не то пахнет чабрецом, не то старыми книгами, целый век простоявшими в шкафах, пожелтевшими, с сухой кожей и бумагой.

Хозяин и гость вернулись в обеденную залу. Камин там был такой, что быка целого можно в нем зажарить.

На стол снова чудесно прилетели блюда и кувшины. Разбуженный невидимой рукой, пришел, потягиваясь, Демьян.

– Сердито бился дождь в окно, и ветер дул, печально воя. В дождь хорошо спится, – зевая, сказал он.

Гости приступили к трапезе. А чернец ни к чему не притронулся.

– Мне это уже не нужно. Я думаю о том, как предстану перед моим Господом. Надеюсь, я сумею оправдаться в Его очах.

Ужинали молча. Молча разошлись по комнатам спать. На прощание инок сказал:

– Завтра на восходе я разбужу вас.

Действительно, чуть забрезжил рассвет, кто-то невидимый растолкал путников. Царевич и поэт быстро собрались и вышли во двор. Юноша засунул черную книгу в дорожную суму.

У ворот стояли уже оседланные кони. Возле них прохаживался монах в одежде, приличной его званию: в рясе, мантии и клобуке. Он волновался, на глазах блестели слезы.

– Тысячу лет я ждал этого дня! Тысячу лет! – воскликнул он, увидев Ивана. – Теперь мы поступим так. Ты, стихотворец, выводи коней за ворота. Как только царевич снимет с меня перстень, моя мельница, мой заколдованный замок обрушится. Поэтому, друже, не мешкай. Снял кольцо и беги за стены.

Так и поступили. Демьян вывел коней. Иван держал старика за руку. Послышался отдаленный колокольный звон.

– Боже, сегодня же воскресенье – день Господень. Лучший день для смерти! – чернец заплакал.

Юноша взялся за перстень и потянул. Он легко подался и сошел с пальца.

– Господи, в руки Твои предаю дух мой! – закричал инок, падая на колени.

Иван выбежал за ворота. Раздался грохот. И волшебный замок-мельница обрушился, похоронив под обломками останки хозяина. Пыль темным столбом поднялась до небес. Взлетели перепуганные лесные птицы, закружили и загалдели.

Путешественники пришпорили коней. И долго скакали среди щолужских полей и лугов. Наконец остановились на берегу прозрачного ручья. Царевич подбежал к воде, умыл лицо и окликнул поэта.

– Есть у меня что-нибудь на лбу?

– Нет, ничего нет.

Юноша облегченно выдохнул, достал из кармана волшебный перстень, завязал в тряпицу и убрал в суму.

Молча пообедали хлебом насущным. И пустились в путь.

Без приключений проехали Лаузиц и Кельш. Выехали на баварскую границу. Тут путникам впервые попались стражники – хмурые всадники в пестрых полосатых кафтанах, штанах и беретах.

– Именем короля! Кто вы и куда едете? – грозно спросили пограничники, направив на иноземцев копья.

– Мы из ляшской земли и везем послание в Ром к папе! – Иван вынул из-за пазухи письмо.

– Ваше счастье, что у вас послание к святейшему отцу, – сказал начальник стражи. – Мы имеем строгий наказ короля Людвига Теофраста Бомбаста Вольфганга Амадея фон Гугенгейма: не пускать в нашу страну никого из земель, зараженных ересью Мартына Лютого. Государь по-отечески заботится о том, чтобы это зловредное учение не развратило его народ.

И пограничники пропустили царевича и поэта.

Баварская земля была красива и богата. Чудесно перемежались леса, поля и луга. Радовали глаз старинные замки, уютные деревни и цветущие города. Вдалеке загадочно белели снеговые шапки гор. Как приятно ехать по такой стране!

Но вот на горизонте показался огромный прекрасный замок, живописно расположенный на скале. К нему вела хорошая мощеная дорога, по которой нескончаемой вереницей направлялись всадники, все больше молодые мужчины, настоящие рыцари – добрые молодцы.

Ивану стало любопытно.

– Почтенный господин! – окликнул он одного из встречных всадников. – Куда направляется эта неисчислимая рать славных витязей?

Господин, парень лет двадцати, окинул царевича удивленным взглядом.

– Ты, сударь мой, видно, едешь из дальних стран. Разве ты не слышал? Наш добрый король Людвиг созывает со всех концов Урюпы дворян на ежегодное ристание в своем чудесном замке.

– Я чужеземец и не знаю ваших обычаев. Что за ристание?

– Каждый год наш милостивый государь устраивает турнир – состязание между молодыми рыцарями. Тот, кто одержит победу в конных и пеших боях, будет пожалован золотым венцом и званием гроссмейстера – великого мастера.

– Коли я не спешил бы, – вздохнул юноша, – охотно принял бы участие в состязании. Показал бы удаль молодецкую. Потешил бы себя и вашего короля.

И путешественники поехали дальше. Однако вскоре вынуждены были остановиться. На повороте стояла поврежденная золотая карета с гербами. Колесо сломалось и соскочило с передней оси. Кучер и холопы пытались приподнять карету, чтобы надеть колесо на ось. Но они так боялись испачкаться в грязи и дегте, что у них ничего не получалось.

Рядом стояло несколько расфуфыренных юношей в дворянских одеждах и при шпагах. Они оживленно разговаривали с хозяйкой кареты – очаровательной девушкой. И никто из них даже не думал помогать слугам.

Иван спешился, подошел к карете и ненатужно поднял ее перед.

– Эй, малохольные! Делайте свое дело!

Подскочили два холопа и быстро насадили на ось колесо. Царевич осторожно опустил карету, сорвал пучок травы и вытер им руки.

Молодые дворяне захлопали в ладоши:

– Браво! Браво! Вот это настоящий богатырь!

Девушка подала Ивану надушенный кружевной платок и улыбнулась:

– Вытри руки, рыцарь. Как мило встретить на дороге настоящего мужчину, который не беспокоится о чистоте платья, а готов испачкаться ради дамы. Надеюсь, ты едешь в замок на турнир?

Глава 47

Юноша поклонился.

– Я, красавица, еду из дальних стран по своей молодецкой надобности. На турнир меня никто не приглашал. Да и нет у меня на это времени.

– Если ты знатного рода, то тебя приглашаю я – принцесса София Шарлотта Августа фон Гугенгейм, двоюродная сестра короля Людвига. И ты не посмеешь отказываться от моего приглашения. Иначе я попрошу моего доброго брата отрубить тебе голову.

– Я и не думаю отказываться, госпожа. Род мой достаточно знатен. Но со мной едет простолюдин – поэт Демьян Скоробогатый.

– Очаровательно! Прелестно! Мы будем считать его твоим придворным певцом-миннезингером. Я повелеваю тебе, юноша, и твоему миннезингеру сопровождать меня до замка.

И, изящно приподняв пышные юбки, принцесса села в карету.

Так Иван оказался в замке и был представлен королю Людвигу – статному мужчине лет тридцати, черноволосому и черноусому. Его можно было бы назвать красивым и приятным, если бы не болезненное выражение бледного лица. Самодержец хмуро смотрел исподлобья и спесиво кривил рот.

Нисколько не стесняясь царевича, король раздраженно заявил принцессе:

– Кузина, ты привела ко мне этого человека, на слово поверив ему. А если он не дворянин? Если простой мужик? Чем может быть доказана знатность его рода?

– Пусть твое величество не беспокоится. Мой род не хуже твоего, а может быть, и лучше, – обиделся юноша. – Я царевич Иван Додонович. Сын славного Додона Гвидоновича. Внук могучего Гвидона Салтановича.

– Чем докажешь? – усмехнулся Людвиг.

– Ах, братец, что за недоверчивость. Прикажи принести энциклопедию, в ней ты все прочтешь, – надула губки София.

Тотчас в замковую книжницу был послан слуга. И вскоре вернулся с толстенной рукописью.

– Это новейшая энциклопедия – книга, в которой записано все, что известно моим придворным ученым, – сказал король, листая рукопись. – Не вздумай меня обмануть. Здесь записаны все государи и их дети. Если тебя не будет в этой книге, я прикажу отрубить тебе голову. Из какой ты державы?

– Из некоторого царства, из некоторого государства.

– Иван? Да, тут о тебе написано. И даже есть твой портрет. Похож! Посмотри! И ты, сестрица, гляди!

Царевич недоверчиво заглянул в книгу. Вдруг там как в Меор айин все-все написано? И день смерти указан.

Но в энциклопедии сыновьям царя Додона было посвящено лишь несколько строк. При этом помещались их портреты. Иван был нарисован несколько моложе, но, в общем, похоже.

– Помню! – обрадовался юноша. – К нам два года назад приезжал заморский живописец, рисовал батюшку, матушку и нас, детей. Вот для чего он приезжал, оказывается.

– Что же, благодари Бога. Я не буду рубить тебе голову. Царевичи и королевичи не частые гости на моих турнирах. Хочешь принять участие в ристаниях? У тебя есть доспехи и оружие?

– Отказываться не буду. Негоже цареву сыну отказываться от молодецкой потехи. Только доспехов у меня нет. А из оружия одна сабля. – О мече-кладенце Иван решил не упоминать.

– Это не беда. Доспехи и оружие мы подберем. Это не самое главное. Самое главное – тебе надо выбрать даму сердца, ради которой ты будешь сражаться на турнире. У тебя есть невеста?

– Пока нет.

– Сестра?

– Нет.

– Хм… Это несколько осложняет дело. – Людвиг задумался.

– Ах, братец, я согласна быть его дамой сердца! – улыбнулась София.

– Sehr gut! Очень хорошо! У тебя и так много поклонников, пусть будет одним больше.

– Когда сломалась карета, только доблестный Иван пришел мне на помощь, хотя мы были незнакомы. А мои поклонники стояли в стороне и трещали как сороки. Так что наш заграничный гость стоит десятка баварских рыцарей, – сказала принцесса и протянула царевичу нежную ручку. – Пойдем, славный чужестранец, я покажу, какие покои отведены тебе и твоему стихотворцу.

София повела Ивана и Демьяна по переходам и залам замка, объясняя:

– Завтра начнутся состязания. Сначала будут конные ристания. Дворяне сразятся на копьях. Потом, спешившись, будут сражаться на мечах. Для простолюдинов мы устраиваем соревнования по стрельбе из лука. Для миннезингеров будет устроен поэтический турнир. Ты, славный стихотворец, не желаешь участвовать в нем?

– Покорнейше благодарю, красавица, но воздержусь. Мой дар убог, и голос мой негромок, – сказал поэт.

– Как знаешь. А ты, юноша, когда-нибудь принимал участие в турнирах?

– Вестимо! При дворе моего отца часто устраивались ристания.

– И как же вы состязались?

– Скакали на конях. Дрались на кулачках. Боролись на поясах. Стреляли из лука.

– Фи! Это забавы для черни. А в доспехах с копьем или мечом ты не бился?

– Никогда.

– А еще царский сын! Ничего, завтра тебя и твоего коня обрядят в многофунтовые стальные латы, дадут копье и щит. Думаю, тебе это будет легко. Ведь ты крепкий парень. Да, а герб у тебя есть? Надо, чтобы на твоем щите был изображен герб.

– Нет, в нашей стране нет такого обычая.

– Это плохо, но поправимо. Я прикажу герольдмейстерам кузена, и они к завтрашнему дню придумают тебе герб.

Комната, которую отвели царевичу, была скромна до бедности. Для рыцаря – убогая кровать с тюфяком и подушкой. Для слуги – тюфяк на полу.

Демьян возмутился:

– Что же, я, великий поэт, буду спать на полу? Я, любимец муз и служитель Аполлона! Я памятник себе воздвиг нерукотворный! И спать на полу?

– Не сердись, стихотворец! – сказала принцесса. – В замок на турнир съезжаются десятки рыцарей и сотни слуг. Мой брат должен всех разместить и накормить. А это непросто. Посему не сердись и довольствуйся тем, что есть.

– Действительно, не сердись, – улыбнулся юноша. – Спи на кровати. А я прекрасно посплю и на полу.

Не успели путешественники расположиться и съесть по куску хлеба насущного, как пришел главный королевский оружейник и отвел Ивана в оружейную палату выбирать доспехи.

– Наш милостивый король велел подобрать тебе наилучшие доспехи, ведь ты его почетный гость. Придется набраться терпения, – объяснил оружейник. – Мы подберем доспех для конной сшибки и доспех для пешего поединка.

За этим занятием царевич провел остаток дня. Сколько было перемерено шлемов, панцирей, поножей и наручей! Юноша выбился из сил. А он должен был не только надевать тяжелые латы, но и выслушивать объяснения оружейника – каковы правила рыцарских турниров.

Человек, который верит в сказку, однажды в нее попадает, потому что у него есть сердце.

С. П. Королев

Стемнело, когда уставший Иван пришел в комнату. Демьян храпел на кровати. Царевич завалился на тюфяк и тотчас заснул. Всю ночь ему снилось, будто он таскает на спине то мешки, то камни.

Утром юношу разбудил королевский слуга и пригласил к Людвигу на завтрак.

– Ну что, мой царственный гость. – Баварский самодержец довольно потирал руки. – Любезная кузина сказала, у тебя нет герба. Я приказал моим герольдмейстерам подумать над этим. Они подумали, ночь не спали. И вот гляди, что получилось!

Слуги внесли щит с гербом Ивана. На красном поле был изображен двуглавый орел. Внизу было подписано «Sola fide».

– Это твой девиз: sola fide – только верой! – объяснил король. – Тебе нравится? Орла мы позаимствовали с герба древних эллинских царей.

– А я приказала моим служанкам не лениться и с утра засесть за вышивание, – улыбнулась София. – Они готовят для тебя перевязь с гербом и девизом. На турнире ты будешь не хуже прочих рыцарей.

Юноша поблагодарил и поклонился.

Глава 48

В обширном дворе замка было устроено прямоугольное ристалище. На особом помосте под навесом установлены кресла для короля Людвига, принцессы Софии и судей.

Весело реяли на ветру яркие стяги. Под ними на скамьях сидели прекрасные дамы и знатные господа.

На противоположной стороне двора шумело простонародье, допущенное в замок ради зрелища. Все с нетерпением ожидали начала турнира.

И вот в полдень раздались бой барабанов и вой труб. Государь с кузиной поднялись на помост. Рядом с ними шли судьи – старые опытные рыцари. На середину ристалища в сопровождении мальчиков-герольдов с трубами и рогами выехал герольдмейстер – главный королевский глашатай.

Зычным голосом он начал объявлять участников состязаний. Первым на ристалище вызвали Ивана. Ведь он был царским сыном, а значит, ему полагалась особая честь.

– Принц Иван, сын славного царя Додона!

Юноша и его конь были в лучших доспехах, ослепительно блестевших на солнце. Все было у Ивана как у заправского рыцаря: и щит с гербом, и перевязь.

За царевичем выехали остальные участники. Испытанные поединщики с неудовольствием глядели на юношу. Что за чужестранец? Что за незнакомец? Слуги у него нет. Оруженосца нет. Пажа нет. Латы и те с королевского плеча.

Хорошо, что на Иване был шлем. Если бы рыцари увидели, что вперед них объявили мальчишку-иноземца, то обозлились бы еще больше.

– По правилам нашего турнира победитель прошлогоднего состязания может вызвать на первый бой любого соперника, – прокричал глашатай. – В прошлом году победил могучий граф Делорж.

Граф, известный драчун и забияка из франкской земли, сказал громко, чтобы слышали все:

– Сейчас я проучу этого выскочку!

Делорж подъехал к юноше и слегка ткнул тупым концом копья его щит.

– Вызываю тебя на бой, доблестный принц! Надеюсь, я смогу убедиться, что твоя кровь голубого цвета.

Иван перетрусил. Только стыд не позволял бежать. Но то был стыд не перед противником или зрителями. То был стыд перед Эльдингаром.

Жеребец, узнав, что предстоит турнир, обрадовался. И когда утром хозяин пришел на конюшню, Эльдингар шепнул ему на ухо:

– Наконец-то нам подвернулось настоящее дело! Соскучился я по богатырским подвигам.

И теперь конь сам, не обращая внимания на поводья в ослабевшей руке испуганного царевича, направился в угол ристалища. Граф отъехал в другой угол.

«Сколько раз мне говорили: не бойся! Я же всего боюсь, – подумал юноша. – А ведь страх – отец позора, учит батюшка. Стоило ехать в дальние страны, чтобы покрыть свое имя позором!» И Иван половчее, как его учили, перехватил копье.

Заиграли рожки и трубы, противники помчались друг на друга и сшиблись с силой громового удара. Царевич метил в щит Делоржа. А граф – в шлем противника. При удаче этот удар был почти неотразим. Но сегодня удача оказалась не на стороне франкского задиры.

Копья разлетелись обломками по самые рукояти. Зрители восторженно закричали – Иван выбил Делоржа из седла. Невероятно, новичок с первого раза победил опытного рыцаря.

К поверженному графу побежали слуги и пажи. А царевич вернулся на место. Сердце бешено колотилось. Надо же, он опрокинул победителя прошлогоднего турнира! Подошел оружейник и подал юноше новое копье.

Бертран де Борн, барон из Аквитании, друг Делоржа, решил отомстить.

– Берегись, проклятый варвар! – прорычал он и дотронулся копьем до Иванова щита.

Поединщики разъехались по углам ристалища, разогнались и сшиблись. Снова зрители восхищенно закричали – и де Борна царевич выбил из седла.

– Это никуда не годится! – крикнул барон Пауль фон Грюнинг. – Какой-то чужестранец побивает цвет благородного рыцарства. Я положу этому конец!

Но и в третий раз юноша победил именитого противника.

Трубы ревели. Барабаны грохотали. Зрители ликовали. Король дал знак Ивану подъехать к помосту.

– На сегодня, полагаю, достаточно – засмеялся Людвиг. – Ты и так побил трех сильнейших рыцарей. Такого никогда не бывало. Оставь противников для других. Эй, слуги! Снимите с царевича доспехи и потом приведите сюда.

На ристалище продолжалось соревнование. Поединщики вдвоем или вчетвером съезжались и сшибались. Кто-то удерживался в седле. Кто-то падал на землю. Ломались копья.

Зрители кричали, свистели. И никто из них не обратил внимания на русоволосого парня в чужеземном платье, севшего в кресла рядом с королем.

После окончания конного турнира Людвиг велел вывести простолюдинов за стены замка и угостить пивом. А рыцарей пригласили в столовую залу на королевский ужин. Конечно, не все смогли прийти на него. У кого была разбита голова. У кого – бок. У кого поломаны руки-ноги. Граф Делорж лежал замертво. Это огорчило Ивана.

– Ничего! – утешил король. – У меня хорошие врачи. Они владеют всеми сказочными лекарствами: волшебными порошками, чудесными мазями, мертвой и живой водой. Еще никто не уезжал с моих турниров калекой или покойником.

За ужином было весело и шумно. Играли музыканты. Пели миннезингеры. Звучали здравицы. Все рыцари, даже Бертран де Борн и Пауль фон Грюнинг, отделавшиеся синяками и ссадинами, спешили познакомиться с царевичем и осушить кубок или стакан за его победы. Юноша, как всегда, смущался и не пил.

Зато Демьян не отказывал себе в шнапсе и вине. Вскоре он поражал дам и господ рассказами о вымышленных подвигах Ивана.

Потом начались танцы. София Шарлотта Августа упросила, чтобы царевич пригласил ее. От вина и пляски она раскраснелась.

– Надо тебя, принц, приодеть по-нашему, по-немецки. И будет совсем хорошо.

– Не стоит. Ваше платье не идет мне.

– Как ты хорошо танцуешь! Wunderbar! Чудесно! Где учился?

– В ляшской земле, при дворе тамошнего короля Зыгмунта.

– О, я много хорошего слышала о сем государе. Он добрый и ревностный папиман, как и мой брат. Кстати, посмотри на Людвига. Он испепеляет нас взглядом. Ревнует. Он влюблен в меня и намерен на мне жениться.

– А ты?

– Что я? Как скажет мой отец державный Максимилиан, так и будет.

– Но вы же близкие родственники. А в моей стране, например, браки между родственниками запрещены.

– Да, для нашей свадьбы потребуется разрешение святейшего папы. Но, думаю, за тысячу-другую гульденов он согласится на все.

– Что же, получается, согласие папы можно купить?

– Вот чудак! Конечно! За деньги папа отпустит тебе любой грех, даже самый страшный. Разрешит все, что угодно. Деньги, деньги и деньги правят в Роме. Но расскажи лучше о ляшской принцессе Ванде. Хороша ли она?

– Она мне не очень понравилась.

– Вот как? Какой ты разборчивый. А я тебе нравлюсь?

– У тебя же есть жених. Ему ты и должна нравиться. А я человек странный. Нынче здесь, завтра там.

– Фи! Какой ты ханжа, Иван! Не хочу больше с тобой танцевать.

Впрочем, избавившись от Софии, царевич не избавился от назойливого общества. Его тотчас окружили дамы и рыцари и попросили своими словами рассказать о тех невероятных подвигах, что так сладкогласно воспел поэт Демьян.

Ужасно покраснев, юноша пробормотал что-то невнятное и, сославшись на усталость, быстро ушел из залы.

«Ах ты прохвост! – думал Иван, спеша в свою комнату. – Ах ты сказочник! Ужо я тебе!»

Стихотворца царевич нашел храпящим на кровати. Хотел разбудить и выбранить, но потом передумал. Лег на тюфяк и тотчас заснул.

Глава 49

Турниры в замке продолжались неделю. Рыцари сражались конными и пешими, на копьях, мечах, секирах и булавах. По вечерам устраивались пиры и танцы.

София прислала к Ивану придворного портного герра Шнейдера и приказала пошить для гостя одежду на немецкий манер. Русский кафтан царевича раздражал принцессу.

– Когда я с ним танцую, мне кажется, будто я танцую с попом в рясе, – объяснила она.

Баварский король был беднее ляшского. И герру Шнейдеру было далеко до мусью Кутюрье. Поэтому новое платье Ивана оказалось несколько скромнее пошитого в Вышеграде. И шпагу король Людвиг пожаловал только одну.

Однако София и все дамы пришли в восторг.

– Всегда ходи в урюпейском платье, оно очень идет тебе! – сказала принцесса царевичу. – Ты в нем писаный красавец! Аполлон!

На всех состязаниях чужестранец побеждал более опытных и искусных рыцарей. Чем удивлял не только зрителей, но и себя. Юноша и не предполагал, что окажется таким удальцом. Хотя, конечно, не обходилось без синяков и ссадин.

Снова и снова трубили герольды и возглашали, что доблестный принц Иван одержал победу во имя прекрасной принцессы Софии. Ее объявили королевой турнира – королевой любви и красоты. А царевич сокрушался:

– Эх, жаль меня родители не видят! Как они гордились бы мной! Мечами махаться – это не голубей гонять!

По правилам ристаний юноша мог забирать себе коней, латы и оружие побежденных. Но отказывался от такой чести:

– Мне чужого не надо.

И все присутствовавшие сочли, что это весьма благородно и великодушно.

Наконец состязания закончились. В последний день Иван получил из рук Софии высшую награду – золотой венец.

– Никогда еще венец победителя не был возложен на более достойное чело! – объявила красавица.

И миннезингеры многократно повторили эти слова в стихах и песнях.

На вечернем пиру принцесса шепнула царевичу:

– Я отдала тебе не только венец, но и свою любовь. Руку я отдам Людвигу, но знай, мое сердце принадлежит тебе. Оставайся в нашем королевстве. Брат пожалует тебя высоким званием. А я пожалую тебя своей любовью.

– Мне стыдно такое слышать от девицы. А как тебе не стыдно такое говорить? – смутился юноша.

– Не спеши и не отвергай меня, подумай. В октябре я пойду под венец. И после соблюдения всех приличий уже ничто не омрачит наше счастье.

«Надо скорее уезжать отсюда! – решил Иван. – Тут больше нечего делать. Удаль молодецкую я показал, себя потешил. А тешить королевну я не желаю».

Когда участники и гости турнира разъезжались по домам, София велела царевичу и поэту сопровождать ее. Хмурый Людвиг остался в замке.

Карету принцессы окружила толпа поклонников, среди которых путешественники легко затерялись. Но на каждой остановке София требовала к себе юношу и просила его о какой-нибудь мелкой услуге: подать стакан воды, срезать красивую ветку или помочь сесть в карету.

На развилке принцесса и ее свита поехали налево – в сторону дворца Софии. А Иван и Демьян незаметно свернули направо – в сторону границы с Рецией.

Дорога в Рецию проходила через горы, поросшие Шварцвальдом – Черным лесом. Царевич вспомнил о великане Михеле и достал меч-кладенец. Саблей от великана не отобьешься!

Всадники порядочно углубились в лес, который действительно был черным, дремучим и страшным. Дорога поросла травой и мхом, видимо, по ней нечасто ездили.

– Где этот ужасный лиходей? – воскликнул поэт. – За горами, за долами уж гремел об нем рассказ, а нам он не показывается. Может, струсил?

Не успел юноша открыть рот и сказать стихотворцу, чтобы тот не накликал беду, как лес зашумел и затрещал. Широкими семимильными шагами, перешагивая через ели, к путникам направлялся Михель – великан ростом с колокольню в темном камзоле и остроконечной шляпе с широкими полями. Его безобразное лицо по глаза заросло черной бородой. В зубах была огромная трубка, дымившая как сто печей.

– Попался, Иван! – засмеялся Михель, как будто гром загрохотал. И от этого смеха все задрожало, посыпались камни в горах, повалились старые деревья.

– Скачи вперед! – крикнул царевич поэту. – Этому чучелу нужен только я.

– Да, мне нужен только ты! – смеялся великан. – Даже не ты, а твое сердце. Твое живое, горячее, храброе сердце!

И Михель потянул к юноше руку длиной с мачтовое дерево, ладонь которой была шириной с трактирный стол.

«Надо прикрыть Демьяна, – подумал Иван. – Надо задержать злодея и сразиться».

Царевич остановил коня, вытащил из ножен блистающий меч и воскликнул:

– Ну что, лесной упырь! Попробуй, возьми мое сердце, коли сможешь!

Он не чувствовал страха. Наоборот, стало весело и жарко. Казалось, он на турнире, и предстоит увлекательная схватка. Юношу охватил воинственный пыл. И он направил коня на великана.

– Бойся меня! Бойся! – завопил Михель.

С каждым мгновением он делался все меньше и меньше. И в один миг стал ростом с коня и всадника.

– Сдохни, проклятый вурдалак! – крикнул Иван и поразил великана в грудь.

Жуткий вопль раздался над Шварцвальдом. Будто завыли тысячи волков, заревели тысячи медведей и затрубили тысячи труб. Вопль прокатился над лесом и затих в горах. Закачались деревья. Звери задрожали в норах и логовах. Птицы закричали и взвились в воздух. Люди в ужасе зажали уши и зашептали молитвы.

У ног Эльдингара лежал, уткнувшись лицом в землю, мужчина в лохмотьях. Царевич спрыгнул с коня, нагнулся над человеком и перевернул лицом вверх.

Это был совсем молодой парень. Его смертельно бледное лицо заросло щетиной. Одежда изорвана. И сквозь прорехи виднелся шрам на груди. Но крови не было. Оборванец часто и тяжело дышал.

– Сердце! – простонал он, прижал руку к груди и заплакал. – Мое сердце! Я снова чувствую его! Оно болит!

– Кто ты? – спросил юноша. Помог мужчине встать, отвел его на обочину и посадил под старой замшелой елью.

– Я лесоруб Михель. Сто лет назад я заключил договор с дьяволом. Он дал мне богатство и силу, но за это наложил на мое сердце заколдованный железный обруч и сделал своим рабом. Но ты разбил обруч и вырвал меня из сатанинского плена.

– Зачем тебе было нужно мое сердце?

– Дьявол велел мне каждый год находить для него новую жертву – человека, согласного ради богатства и силы отказаться от своего сердца и своей воли. Он указывал, кого именно привести к нему. И я исполнял его повеления. За это он на год продлевал действие нашего договора. В нынешнем году он приказал привести тебя.

– Зачем я ему понадобился?

– Не знаю. Часто люди сами приходили ко мне и просили, чтобы я помог им заключить договор с сатаной ради денег, славы или почета. Но ты, сказал дьявол, добровольно не придешь, поэтому надо привести тебя силой.

– А где живет сатана? Куда ты приводил людей?

– На заброшенный рудник. Ты слышал вопль? Это дьявол покинул рудник, и тот обрушился.

– Ты видел сатану?

– Конечно, много раз.

– Страшный?

– Мне он являлся в виде старого седого рудокопа. Не скажу, что это было страшно. Но глаза! В глаза ему лучше не глядеть.

Иван вздохнул, сунул руку в карман и достал неразменный рубль.

– Я не дам тебе ни богатства, ни силы. Но вот немного денег. Раз, два, три… Вот десять монет. Иди с Богом и забудь все, что было с тобой.

Царевич сел на коня, поскакал за поэтом и вскоре нагнал его за поворотом.

Глава 50

По ущелью Лихтенштейн путники проехали из немецкой земли в Рецию. Ухоженностью полей, богатством городов и деревень эта страна превосходила все, прежде виденное Иваном и Демьяном.

Но недолго они любовались прекрасными видами. Неподалеку от ущелья на путешественников напали разбойники – целый отряд, вооруженный пистолями, ружьями и саблями. Возглавлял душегубов худющий старик с длинной седой бородой, похожий на баснословного Кощея Бессмертного.

Направив пистолю на царевича, он крикнул не «Жизнь или кошелек?», а «Предопределение или свободная воля?» Юноша не растерялся и самым учтивым образом приветствовал незнакомца:

– Мир тебе, добрый человек! Мы чужестранцы и не знаем ваших обычаев. Коли вы разбойники, грабьте нас, а коли нет, дозвольте проехать.

– Так вы иноземцы! Папиманы?

– Нет.

– Последователи Мартына Лютого?

– Нет.

– И вы не знаете меня?

– Нет.

Старик важно ткнул пальцем в костлявую грудь:

– Я Жан Батист Львин!

«Так это и есть тот самый Жанка Львин, с которым поссорился Мартын Лютый, – догадался Иван. – С ним надо быть осторожнее».

– Много наслышаны о твоей учености, господин Львин! – царевич приподнял шляпу. – Я Иван, езжу по белу свету по своей молодецкой надобности. Это стихотоврец Демьян, мой спутник.

– Судя по вашим именам, вы папефиги с Куличек. Правильно?

– Демьян с Куличек. А я из далекого сказочного царства.

– И что, в ваших странах верят в предопределение или в свободную волю?

– Не во гнев твоей милости будет сказано, но у нас об этом и не слыхивали.

– Хорошо. – Жан Батист погладил бороду. – Я просвещу вас и объявлю вам истинную веру. Но пообещайте, что будете провозглашать ее во всех странах, куда приедете. Слушайте!

И Львин поехал между юношей и стихотворцем, объясняя свое учение:

– Как вы думаете, чужестранцы, насколько наша жизнь зависит от Бога?

– Ну как же! – сказал Демьян. – Господь дарует нам жизнь и посылает смерть. Дни наши сочтены не нами. Цвел юноша вечор, а нынче умер.

– Правильно! Но насколько свободен человек при жизни? Он творит добро и зло по своему желанию или по воле Божьей?

– Ежели Бог есть существо доброе и благое, как мне говорили, тогда надо думать, человек не может творить зло по Его воле. Значит, человек творит зло по своей воле, наверное, как и добро, – предположил Иван.

– Это грубейшая ошибка, молодой человек! – воскликнул Львин. – Грубейшая! Что Бог говорит нам в писании? «У вас же и волосы на голове все сочтены». Это значит, человек полностью зависит от Бога. Полностью! И все его поступки зависят от Творца. Недаром в Библии сказано: «Без Меня не можете делать ничего же».

– Выходит, – удивился царевич, – Бог руководит всеми нашими делами, добрыми и злыми?

– Именно. Изначально одних людей Господь определил к добрым делам, других – к злым. Одних – ко спасению, других – к погибели. Недаром апостол Павел пишет о Боге: «Он избрал нас в Нем прежде сложения мира».

– Как же так? – возмутился юноша. – Выходит, рождается ребенок, а Создатель уже предопределил его судьбу и посмертную участь?

– Именно.

– И изменить ничего нельзя?

– Ничего! Бог все уже предрешил по Своей неизреченной мудрости.

– Как узнать, что тебе суждено – спасение или погибель?

– О, весьма легко! Те, кто определены к будущему спасению, отмечены милостью Господней и в сей жизни. Творец пребывает с ними и поспешествует их делам. Напротив, обреченные на погибель лишены явных признаков Божьей милости.

– Выходит, богатые, здоровые и счастливые и после смерти получат от Бога только хорошее? А бедные, больные и несчастные – только плохое?

– Именно! Но бедняк должен верить в то, что когда-нибудь разбогатеет и таким образом узнает об уготованном ему спасении. Поэтому христианин должен усердно трудиться, стараясь достигнуть достатка, а с ним и царствия Божьего.

– Хм… Сколько я ни слышал о бедняках, все они так и умерли в бедности. А сколько детей умирает от нищеты, голода и холода. Что же, все они попадут в ад, в неугасимый огонь?

– На все воля Божья.

– Выходит, Господь не так добр, как мне говорили. Выходит, Он зол. А мы, люди, только игрушки в Его руках.

– Бог не зол. Он всемогущ и непостижим.

– Из-за этого ты поссорился с Мартыном Лютым?

– Ты знаешь об этом? Да, мы много спорили о предопределении. Ах, Мартын, Мартын! Он грешит не только гордыней и злоречием, но и невежеством и гнуснейшими суевериями. Его ученики говорят, что мой Бог лютее лютого волка и хуже сатаны.

– А о чем говорит Лютый?

– Он утверждает, как папиманы и папефиги, что человек наделен свободной волей и способен по собственному желанию творить добро и зло. Но это умаляет всемогущество Господа, согласитесь, странники!

– Твой Бог всемогущ, но неоправданно суров, – заметил Демьян. – Не Бог, а какая-то слепая судьба. Не ты, но судьба виновата была, что скоро ты мне изменила…

– Ты, любезнейший, так говоришь от гордыни. Если бы ты был чист сердцем и смирен духом, ты послушал меня и признал, что Господь превыше нашего понимания, превыше добра и зла, – рассердился Жан Батист.

– Мы люди темные, – сказал Иван. – И не можем спорить с твоей превеликой ученостью. Мы преклоняемся перед ней и просим позволить нам ехать дальше.

– Езжайте! – Львин милостиво махнул рукой. – И не забудьте по дороге всем объявлять мое учение.

Он развернул лошадь и вместе с единомышленниками поехал назад к ущелью Лихтенштейн. Разбойники запели:

Превыше всякой славы,

Превыше всех похвал

Господь святой и правый,

Что нас к Себе призвал!

Царевич поглядел им вслед и шепнул поэту:

– Мы легко отделались – одной беседой. Мартын Лютый говорил, Жанка Львин сжигает на кострах всех несогласных. Так что поехали скорее отсюда, пока он не передумал.

И друзья пришпорили коней.

Без приключений проехали тихую Рецию и выехали в италийскую землю, отделенную от Урюпы высокими горами. Спускаясь в зеленые долины, путешественники подумали, что оказались в земном раю. Демьян не смог сдержаться и прослезился.

– Будь благословенна италийская земля, родина великих поэтов: Вергилия, Данта и Петрарки! Кто знает край, где небо блещет неизъяснимой синевой! Мог ли я, скромный стихотворец, подумать, что увижу тебя?

– Что, так хороша эта земля?

– Не то слово, друже! Я столько читал о ней в книгах. Волшебный край, волшебный край, страна высоких вдохновений! Вся лучшая поэзия родилась здесь. Здесь царствует Аполлон, а в рощах резвятся прелестные музы. Волшебный край!

Выехали на большую дорогу. По ней в обе стороны шли и ехали сотни людей. Юноша спросил первого встречного:

– Приедем ли мы в Ром по этой дороге?

– Не беспокойтесь, синьоры, tutte le strade portano a Roma – все дороги ведут в Ром. В нашей стране нельзя заблудиться.

– А кто все эти люди?

– Пилигримы-богомольцы. Одни идут в Ром, чтобы поглядеть на святейшего отца и получить отпущение грехов. Другие возвращаются оттуда.

– Что ж, – обратился Иван к Демьяну. – Последуем их примеру! В Ром!

Жарким полднем путешественники достигли окраины какого-то безымянного города. Он был древен и глух, дик, скучен, пылен и всеми забыт. Белые домики, красные крыши, зеленые сады. Церкви и колокольни. Если бы не потные пилигримы, тяжело бредущие по кривым улицам, можно было бы подумать, город умер или заснул.

Глава 51

На окраине Иван и Демьян приметили кабачок – чистенький домик. Поэт мечтательно вздохнул:

– Вот приют любви, он вечно полн прохлады сумрачной и влажной. Хорошо бы остановиться и передохнуть.

– Было бы недурственно, – согласился царевич. – Давай пообедаем.

Словно услышав эти слова, на порог вышел кабатчик. Он был чудовищно толст, пузат и маслянист, с вылупленными, как луковицы, глазами. Закланялся и закричал:

– Синьоры! Господа! Прошу вас!

Путешественники подъехали, спешились и вступили в приятный полумрак кабака. Там было пусто. Только в углу что-то безмолвно жевали сгорбленные черные монашки.

Юноша и стихотворец сели за стол. Толстяк забегал. Запрыгали его дети, чумазые и шумные. Тотчас явились незнаемые заморские яства – нечто белое, длинное, тягучее.

– И хлеба подай! – распорядился Иван.

– Синьор – большой шутник! Это же паста. Спагетти, лазанья, равиоли. Это едят без хлеба, – поклонился кабатчик.

Царевич поморщился. Ему не понравился толстяк. Он разгорячен, потен, резко пахнет, как пахнут запаленные лошади, улыбается одновременно заискивающе и нагло. Но в глубине его выпученных глаз дрожит что-то бесконечно смиренное, услужливое, покорное.

Большой глиняный кувшин с пристуком опустился на стол.

– Что это? – удивился юноша.

– Это нагаль – крепкое виноградное вино, – объяснил кабатчик.

– Вина не надо! Подай холодной воды.

И кувшин исчез, провожаемый грустным взглядом поэта. Впрочем, и без нагаля путники ели с удовольствием.

Неожиданно из полумрака кабака к ним вышел высокий, хорошо одетый мужчина, в плаще, при шпаге, и без приглашения уселся рядом со стихотворцем. В полуденный зной незнакомец был полуночно пьян. Он уставился немигающими бесчувственными глазами на Ивана и, разгладив усы, с расстановкой произнес непослушным одеревеневшим голосом:

– Честь имею представиться – великий поэт Карло Поротый. Возвращаюсь из Рома в родной Милан.

Иван и Демьян перестали жевать.

– Неужели, синьоры, вы никогда не слыхали обо мне? – спросил мужчина. Наверное, он хотел изобразить удивление. Но голос не слушался. Слова прозвучали вяло и бесцветно.

– Прости нас, добрый человек. – Царевич поспешно проглотил кусок пасты. – Но мы чужестранцы. Мы приехали из далекой страны и ничего не слышали о тебе.

– Да… – протянул Карло. – О saeclum insapiens et infacetum! О век бессмысленный и пошлый! Пишешь, пишешь, и никакой тебе gloria mundi, понимаешь, мировой славы.

Помолчали.

– И вы никогда не слышали моих стихов? Даже этих, самых знаменитых?

И, стараясь изобразить одеревеневшим голосом насмешку, Поротый прочел:

Да, да, синьор маркиз, вы – сверхмаркиз,

Краса маркизов, гордость их отродья.

Но падать не заставите вы ниц

Миланца Карло из простонародья.

В уюте и покое вы живете.

Заметно раздобрел животик ваш,

Вы чешете его, когда пожрете.

А у меня кишки играют марш.

Писать, читать – вы просто дубом дуб,

Пустая тыква вместо головы.

Зато как много в вашем доме слуг!

А я, увы, работаю весь день.

И вот такому неучу как вы,

Приветствовать меня при встрече лень.

– Нет, великий поэт, мы никогда не слышали о тебе, – вздохнул юноша.

Снова помолчали.

– Кто вы, славные путешественники? – полюбопытствовал Карло. – Богомольцы? Направляетесь в Ром к святейшему отцу?

– Да, едем в Ром и, коли удастся, хотим повидаться с папой, – ответил Иван.

– Зачем вам нужен этот взбесившийся кусок сала? – вдруг рассмеялся Поротый. Его голос стал более живым. И во взгляде мелькнула мысль.

– Как ты смел в своих суждениях! Как полны их звуки безумством желанья! Не боишься, что тебя услышат? – прошептал Демьян.

– Плевать! – махнул рукой Карло. – Пусть услышат. Я не привык молчать. Если хотите знать, я самому святейшему отцу говорю правду в лицо. И за то он наградил меня золотым венком. Только это не прибавило мне славы, а ему ума. Как был ослом, так ослом и помрет.

– Кажется, ты не любишь папу, – предположил царевич.

– За что любить? – скривился Поротый. – Что вы хотите получить от святейшего отца? Зачем едете в Ром? За божественной мудростью? За ангельскими глаголами? За таинством веры? За образом кротости? Там ничего этого нет. Напрасно едете.

– Мы едем за верой для моего народа, – сухо заметил юноша. Его начал раздражать пьяница.

– За верой… Для народа… – передразнил Карло. – А нужна она, вера, твоему народу? Ты народ о том спросил?

– Что значит «нужна»? – разозлился Иван. – Во всех государствах есть своя вера. Только в державе моего отца, славного царя Додона, нет ничего. Нам от того обида и бесчестие, вселенское поругание. Чем мы хуже других?

– Зачем твоему папаше вера? Чтобы не быть хуже других? Тогда грош цена такой вере. И зря он послал тебя за ней.

– Изволь объясниться, милостивый государь! – царевич покраснел от обиды. Хотел схватиться за саблю, да что возьмешь с пьяницы?

– Пожалуйста, объяснюсь. – Поротый неожиданно трезво взглянул на юношу. – Вот ты приедешь в Ром и встретишься со святейшим отцом. Он уговорит тебя принять его веру, и ты примешь. Что дальше? В твою страну будут назначены епископы. Раньше твой папаша сажал в областях своих наместников. А теперь там появятся и толстомясые папские епископы. Раньше твой народ платил налог только царю. А теперь будет платить и десятину на церковь.

– Я не собираюсь принимать папскую веру, – буркнул Иван.

– Какая разница, какую веру ты примешь? Папскую, эллинскую, сарацинскую, хазарскую. Будут не епископы, а какие-нибудь другие священнослужители. Твой папаша опутает страну новой паутиной, закует в новые цепи. И так ваш народ стонет под гнетом кровавого прижима. Теперь его многовековое рабство усугубится игом власти божеской.

– Никто у нас не стонет.

– Не рассказывай басен, принц. Ты просто не знаешь всей правды. Не знаешь жизни. Ты вырос во дворце. И дальше дворцовой ограды не бывал. Твой папаша страшный человек, тиран и деспот. А кроме того, он коварен, злопамятен, капризен.

– Что ты несешь? Мой отец добрейший правитель. Народ любит и почитает его. Ты хоть знаешь, кто мой отец?

– Не знаю и не хочу знать. Все они, цари, одинаковы: злые кровопийцы. Беснуйтесь, тираны, глумитесь над нами! И все священнослужители – верные прислужники царей. Твой папаша хочет усилить свою власть. Ему недостаточно наместников и воевод. Он ищет новых прислужников – попов, которые за золото и серебро будут держать народ в повиновении, запугивая его сказками о всемогущем Боге и загробном мире. Что ж, принц, ты на верном пути – в Роме тебя ожидает святейший отец, непревзойденный мастер по одурманиванию и околпачиванию. Уж он-то сумеет помочь твоему папаше застращать народ.

– Ты пьян, поэт, и несешь несусветную чушь! – рассердился Иван. – Может, я не приму папскую веру, а ты уже в чем-то обвиняешь меня.

– Какая разница? Какую бы ты веру ни принял, все равно это будет опиум для народа. Понимаешь?

– Не понимаю.

Карло через стол наклонился к царевичу.

– Не понимаешь? Ну и глуп же ты, принц. Мускулатура у тебя хорошо развита, а интеллект – не очень. Скажи, плохо твоему народу жилось без веры? Жил твой народ спокойно, ни о чем не тужил. Теперь по твоей милости к нему наедут попы и запугают сказками о бессмертной душе, страшном суде, загробном воздаянии и всевидящем Боге.

Глава 52

Поротый побарабанил пальцами по столу и продолжил:

– Разве можно поверить в поповские басни о семи днях творения, о праотце Адаме, о всемирном потопе, о чудесном рождении Христа, о Его страданиях на кресте?

– Может, ты скажешь, что Бога вообще нет? – насупил брови Иван. Он уже привык к мысли о существовании Творца. Это успокаивало и обнадеживало. И теперь слова Карло злили.

– Вот эту мысль я и хочу донести до вас, достопочтенные собеседники! – улыбнулся Поротый. – Вы поехали в дальние края за туманом, за мечтами и за запахом ладана. А никакого Бога нет. Его выдумали цари и попы, чтобы обманывать народ.

Демьян звучно хлопнул себя по выбритой макушке.

– Знаю, кто ты, любезный собрат по перу. Ты безбожник! Я слыхал, существуют такие люди, отрицающие существование Бога. Кто верит, кто утратил веру. Ты один из них.

– Именно так! Я безбожник или, выражаясь эллинским языком, афей. В юности я брал уроки чистого афеизма у аглицких ученых Карла Вардина и Стефана Хавкина. И с тех пор не верю ни в Бога, ни в черта, ни в чох, ни в сон, ни в вороний грай. И хочу поделиться этим неверием с вами, дабы удержать от ненужных и бессмысленных поступков.

– Что же, – спросил царевич, – ежели Бога нет, то и мир никто не создавал?

– Разумеется! – Поротый засмеялся нехорошим трезвым смехом. – Этому учит наука. Только глупец может верить библейскому рассказу о том, как Бог взял персть земную и сделал из нее нашего праотца Адама. А потом навел на Адама крепкий сон; взял одно из его ребер и создал из него женщину – нашу праматерь Еву. Только дурак поверит в это.

– Откуда же взялся человек?

– Произошел от обезьяны.

– Как от обезьяны? – юноша скривился.

– Ты когда-нибудь видел обезьян?

Конечно, Иван видел их. Маленьких обезьянок привозили в Осташков заморские купцы и продавали за большие деньги. У матушки был такой зверек. Звали его Чичи. Любил сахар, мед и орехи. Только, увы, прожил недолго. А был такой забавник и пакостник.

– Тебе не кажется, принц, что обезьяны похожи на нас? Совсем как люди.

– Ничуть. Ничем не похожи. Похожи на собак или на кошек. Обезьяны же хвостатые, а у людей хвостов нет. И опять же, они покрыты шерстью.

– Какой ты ненаблюдательный! Молодому человеку нельзя быть таким невнимательным. Обезьяны точь-в-точь как люди. Руки, ноги, лица. Только у обезьян хвосты и шерсть – вот и все отличие. Это и отметил мой тезка премудрый Карл Вардин. Он обратил внимание на то, как похожи друг на друга собака и волк, кошка и лев, дракон и крокодил, человек и обезьяна. Это значит, решил Вардин, что все похожие животные имеют общего предка.

– Ты причисляешь людей к животным? Ты равняешь человека и обезьяну, коня и трепетную лань? – спросил Демьян.

– Не перебивай, бритоголовый! Не я причисляю, а великий Вардин. Так вот, он считал человека животным, имеющим общего предка с обезьяной. И написал об этом целую книгу De origine specierum – «О происхождении видов». В ней он неопровержимо доказывает, что человек произошел от обезьяны.

– Как произошел? – полюбопытствовал царевич.

– Труд сделал из обезьяны человека. Сотни тысяч, миллионы лет назад некие обезьяны – предки людей – стали пользоваться орудиями труда – палками и камнями. Палками они выкапывали съедобные корешки. Камнями разбивали орехи.

– Наша обезьянка Чичи умела палкой сбивать с деревьев яблоки и груши. Но от этого она не стала человеком, – заметил юноша.

– Я же говорю, должны пройти миллионы лет. И так постепенно, из поколения в поколение совершенствуя орудия труда, наши предки все более и более отделялись от прочих обезьян. Они объединялись в стаи, вместе охотились и собирали плоды земные. Они выбирали себе вожаков – самых сильных и опытных. Для общения между собой им уже не хватало обезьяньих ужимок, воплей, прыжков и рож. Они стали общаться с помощью звуков, из которых постепенно образовалась наша речь. Так и было. И никаких Адама и Евы.

Иван припомнил красавиц, встречавшихся в дороге – смуглую Ревекку, румяную Ванду, чернобровую Гонорию – и спросил:

– Значит, по-твоему, даже самая красивая женщина – всего лишь обезьяна без хвоста и шерсти?

– Не по-моему, а по мнению премудрого Вардина. Все мы бесхвостые и лысые обезьяны. Даже самые красивые женщины. И даже такой добрый молодец, как ты, принц. Что уж говорить о таких сморчках, как я и твой спутник.

– Но-но, болтун. Такое дело пахнет ересью отчасти! – огрызнулся поэт. – Может, ты и произошел от обезьяны, а я – нет.

Царевич почесал затылок.

– Скажи мне, любезный, а куда у людей делась шерсть? Ведь с шерстью нам было бы гораздо удобнее. С шерстью не нужна одежда. Не нужны огонь и тепло. Можно спать на снегу. Можно не бояться дождя и ветра.

Карло смутился.

– Не знаю. Наверное, шерсть стала ненужной, когда предки людей открыли огонь.

– А зачем им было открывать огонь, ежели у них тогда была шерсть? Им не было никакой надобности в огне.

– Не ведаю.

– А зачем, лишившись волос на теле, мы оставили себе волосы на голове, брови, усы и бороды?

– И волосы под мышками, – добавил стихотворец и ухмыльнулся.

Поротый смутился еще больше.

– Не знаю. Вардин ничего не пишет об этом.

– А о хвосте что он пишет? Куда делись наши хвосты? Нет, ты честь по чести скажи мне, куда делся мой природный хвост? Ну-ка, отвечай! – захохотал юноша.

Карло совсем растерялся.

– Наверное, когда люди начали ходить на двух ногах, а не на четырех, хвост стал мешать им.

– А зачем они начали ходить на двух ногах? На четырех гораздо быстрее. Конь на четырех ногах завсегда обгонит человека. И собака, и даже кошка.

– И сего не знаю. И великий Вардин не пишет об этом.

– Выходит, глупы были наши обезьяньи предки. Отказались от хвоста – такой удобной штуки. А теперь мы без хвоста как без рук.

Демьян заметил:

– И про речь ты врешь, мил человек. Речь появилась при сотворении мира. В Библии об этом определенно сказано: «В начале было слово». Словом Бог создал весь мир. Солнце останавливали словом. Словом разрушали города.

Поротый молчал и досадливо морщился. Поэт важно продолжал:

– Мы, люди, не от обезьян произошли, а созданы Господом. Мы – венец Его творения. И по Его великой милости мы почти подобны ангелам. Об этом в писании хорошо сказано: «Что есть человек, что Ты помнишь его? Или сын человеческий, что Ты посещаешь его? Немногим Ты умалил eго перед ангелами. Славой и честью венчал eго. И поставил его над делами рук Твоих».

Карло смачно плюнул на пол.

– Невежи! Дикари! Варвары! Вы верите поповским бредням, а науке не верите. Наука умеет много гитик. Она убедительно доказала, что Бога нет.

– Откуда тогда взялся наш мир? – спросил Иван.

– От большого взрыва.

– Откуда?

– От большого взрыва. Вы что, друзья, никогда не читали книги премудрого Стефана Хавкина?

– Нет.

– Темнота! Из какого медвежьего угла вы вылезли? Великий Хавкин все доступно и наглядно описал в своих сочинениях. В начале, с тех пор минули сотни миллионов, миллиарды лет, существовал крошечный комочек некоего вещества. Постепенно он разогревался и расширялся. И расширялся до тех пор, пока не лопнул. Во все стороны разлетелось раскаленное вещество. Оно постепенно охлаждалось, и из него образовалась вселенная – видимый мир и все живое.

Глава 53

Поротый с раздражением воззрился на собеседников.

– Это вам понятно?

– Не-а, – замотал головой Иван.

– Представь себе, принц, крошечный мыльный пузырь.

– Представил.

– Этот пузырь надувается, надувается и бац – лопает! – афей резко взмахнул руками. – И брызги разлетаются в разные стороны. Так было и при большом взрыве. Брызги разлетелись, а из них возникли звезды и прочие небесные тела: наша Земля, Луна, Венера, Марс и все остальное.

– Постой! – Демьян крепко схватил Карло за запястье. – Что же получается? Бога нет, а кто создал этот мыльный пузырь? Кто надул? Все ты врешь. Откуда у тебя такая блажь берется?

– Не вру, – Поротый выдернул руку.

– Эй, орлы, не деритесь! – воскликнул царевич и продолжил с усмешкой. – А занятно у тебя получается, Карло. Ежели Бога нет, то все дозволено. Ежели Бога нет, то нет и бессмертной души.

– Ясное дело, нет, – буркнул Поротый.

– Значит, отвечать мне нечем и не перед кем. И нет ни рая, ни ада. И все мои поступки, добрые или злые, останутся без награды или наказания.

Карло потирал запястье и недоуменно смотрел на юношу. Тот продолжал:

– Значит, я могу уйти из этого кабачка, не заплатив за обед. Значит, могу грабить на дороге путников. Значит, могу достать саблю и отрубить тебе башку. И мне ничего не будет за это.

– Ты что! – Поротый подпрыгнул на сиденье. – Так нельзя.

– Почему нельзя?

– Так не принято у людей. Есть человеческие законы, правила, обычаи.

– Ты только что доказывал нам, что люди – бесхвостые и лысые обезьяны, животные. У животных разве бывают законы и обычаи? И почему меня должны сдерживать или останавливать какие-то правила, придуманные обезьянами? У животных всегда побеждают молодые и сильные. А я моложе и сильнее тебя.

Тут Карло засмеялся во весь голос.

– Действительно, об этом пишет Вардин – борьба за существование, естественный отбор. Выживают молодые и сильные. Этому посвящена третья глава его книги. И действительно, получается, что мораль, этика и эстетика – выдумки говорящих и мудрствующих обезьян. Я полностью согласен с этим. К дьяволу мораль, этику и эстетику! Но я не согласен с тем, что нет ада. Ад существует. Поверьте мне, друзья. Он существует.

– Вишь, – обрадовался Демьян. – Коли существует ад, то существует и рай. Значит, и Бог существует. Значит, опять ты врешь.

– Врут ваши попы. А у нас, фармазонов, правдивая наука и истинное учение.

– У кого? – в один голос спросили юноша и поэт.

– У фармазонов. Только не говорите, что и про них не слышали.

– Не слышали.

– Да откуда же взялись вы, такие удивительные люди? – Карло вконец протрезвел. – Ничего вы не знаете. Ничего не читали. Ничему не учились. Откуда такие олухи берутся? С Куличек что ли?

– Ты не ругайся, а объясни.

– Фармазоны – это такие особенные люди, независимые философы, объединенные в тайное сообщество. Нас еще называют вольными каменщиками. Мы храним древнее учение, передающееся из века в век. Но все это – великая и страшная тайна. И более я не могу говорить о ней.

– Знаешь ли, философ мой, смешной ты человек! – покачал головой стихотворец. – Ты надуваешься, прикрываешься наукой и отвергаешь очевидное. Не знаю, насколько тайно учение фармазонов, но вижу, что оно явно глупо. Говорить, что у мира не было Творца, то же самое, что говорить, будто у человека не было отца и матери.

– Дремучие медведи! – воскликнул Поротый. – Вы не верите науке, но готовы поверить поповству. Вы обманываетесь сами и готовы обманывать других.

– Я хорошо помню уроки покойного батюшки, а он был церковным сторожем. Он не имел достатка, но имел тяжелую руку. И крепко вбил в мою голову слова Библии: «Сказал безумец в сердце своем: нет Бога». Так что все вы, фармазоны и философы, безумцы! – Демьян сунул костлявый кулак в нос афею.

Тот отшатнулся.

– Среди фармазонов есть разные люди. Одни верят в Бога, другие – нет. Одни верят в ад, другие – нет. Но мы не спорим об этом. Ибо то, что нас объединяет, превыше того, что нас разъединяет.

– Что же вас объединяет? – полюбопытствовал Иван.

Карло хитро улыбнулся.

– Нас объединяют свобода, равенство и братство. Наше учение обращено не к Богу, а к человеку. Наша цель не посмертное наслаждение в небесном царствии, а построение здесь, на земле, справедливого человеческого царствия. Такого, где все люди были бы равно свободны и счастливы. Где не было бы болезней, старости, бедности и несправедливости. Согласитесь, эта благая цель превыше споров о Боге.

– Как же вы сделаете людей свободными и счастливыми? – спросил царевич. – Как вы избавите их от болезней и бедности? Придумаете волшебное лекарство? Раздадите деньги богатых бедным? Как?

– А это уже наша тайна. Тайна замка Галлицинберг и Богемской рощи, – важно ответил Поротый. – И мы не открываем ее непосвященным.

– Разве говорящие обезьяны достойны счастья… – продолжал юноша.

Но Демьян перебил его.

– Один мудрый человек сказал: любить человечество легче, чем сделать добро родной матери. Мне кажется, вы, фармазоны, именно так и поступаете. За вашими красивыми словами о свободе, равенстве и братстве для всех людей скрывается безразличие к отдельному человеку. Вот ты, друже, хорошо одет, сыт, пьян и нос в табаке. Ты позаботился о себе, о своем брюхе. А позаботился ли ты о тех попрошайках, нищих и калеках, чуть живых от глада, жажды и страданья, что просят милостыню вдоль дороги в Ром? Думаю, тебе это даже не пришло в голову. Посему я смеюсь над вашим учением о всеобщем счастье. Это откровенная чушь.

Карло гневно глянул на поэта.

– Советую тебе, чужестранец, смеяться не над нашим учением, а над вашим или над тем, которое вы хотите принять. Мы знаем, о чем говорим. А вы, верующие, противоречите друг другу, заблуждаетесь сами и заблуждаете других. Христиане учат о Боге по-своему. Сарацины – по-своему. Хазары – по-своему. Где же истина?

– Истина в том учении, что содержит святая церковь. Лишь в истине и цель, и красота. Так говорил мой отец, а он разбирался в таких вещах.

– Что ваша церковь? Ковчег под предводительством осла, – Поротый встал и, не прощаясь, пятясь задом, стал отступать в полумрак кабака. Шаг, другой. И Карло растворился в прохладной темноте, будто и не было.

– Наш обед простыл, – заметил Иван. – Скорее доедим и отправимся в путь.

Когда путешественники покидали кабак, царевич, вручая неразменную монету, спросил у хозяина:

– Что за странный человек пьет у тебя и пристает с бессмысленными разговорами к посетителям?

Толстяк, дремавший на стуле у порога, с недоумением поднял выпученные глаза на юношу.

– Кроме вас и матушек-монашек в моем заведении никого нет.

– С кем же мы тогда разговаривали? – удивился Иван.

Но, понимая, что не получат ответа от кабатчика, царевич и поэт вышли из домика, сели на коней и поспешили со двора. Когда выехали на дорогу, откуда-то выскочил черный пудель и залаял им вслед.

Долго ли ехали, коротко ли, наконец впереди среди лугов, полей, оливковых рощ и виноградников показался древний Ром – священная столица папистов. Издалека город производил приятное впечатление – сады, дворцы, церкви, колокольни и река Стибр с мостами, а над всем – огромный купол папского кафедрального собора – базилики святого апостола Петра.

Глава 54

Иван и Демьян ужаснулись, когда приблизились к городу.

Старинные крепостные стены с башнями и воротами были наполовину разобраны и заросли травой. В прорехи виднелись кучи мусора, убогие хижины и заброшенные богатые дома, также частично разобранные.

Возле ворот, к которым подъехали путешественники, толпилось несколько сотен нищих: безруких, безногих, слепых, глухих, женщин с младенцами, стариков и детей. С душераздирающими криками и нестерпимыми причитаниями они выклянчивали милостыню у пилигримов. Рядом стояли толстые монахи с кружками для пожертвований и тоже выпрашивали деньги.

Не только побирушки встречали у ворот юношу и стихотворца. В сопровождении нескольких вооруженных всадников к ним подъехал невероятно тучный мужчина в красной сутане и красной шляпе с огромными полями. На его шее на золотой цепочке висела туфля, расшитая жемчугом и драгоценными камнями.

Неестественно высоким голосом мужчина спросил:

– Имею ли я счастье лицезреть царевича Ивана, сына славного царя Додона?

– Да, это я. С кем имею честь говорить?

– Кардинал Венерати, камерарий – домоправитель блаженнейшего папы Целестина. Святейший отец направил меня встретить твое царское высочество. Он уже давно ждет тебя.

И вместе с кардиналом и охранниками путники въехали в город.

– Откуда папа узнал о моем приезде?

– Кардинал Кушаковский отправил к нам гонца в сапогах-скороходах. Он-то и доставил известие, что твое высочество выехало из ляшского королевства в Ром. С тех пор святейший отец каждый день смотрел в волшебное зеркало, где ты едешь и скоро ли будешь у нас.

Всадники ехали по улицам города в толпе богомольцев. Иван и Демьян морщились. Невыносимо пахло нечистотами. Грязь, мусор и пыль были на каждом шагу. Над пестрой толпой пилигримов возвышались полуразрушенные закопченные дома. Между ними стояли церкви, поражавшие белизной и красотой. На их папертях сидели попрошайки, продажные женщины и монахи. Нестерпимо палило солнце.

Жизнь каждого человека – это сказка, написанная пальцами Бога.

Г. X. Андерсен

Река Стибр оказалась мутным зловонным потоком. Переехав его по широкому мосту, всадники очутились на огромной площади перед кафедральным собором. Как ни велика была она, но едва вмещала богомольцев, желавших попасть в храм.

Трудно проехать в такой давке. Охранники достали нагайки и с их помощью проложили путь кардиналу и гостям. Они оказались у высокой крепостной стены, отделявшей жилище святейшего отца от остального города.

Тщательно охраняемые ворота вели в совершенно другой мир – огромный сад, ухоженный, тенистый и прохладный, с фонтанами, прудами и белоснежными дворцами. И вот всадники спешились у папского крыльца. Их встретили слуги и повели в палаты.

Ничего подобного сему восхитительному великолепию ни царевич, ни поэт никогда не видели. Здесь были собраны все богатства вселенной: самые красивые статуи и картины, самые большие зеркала и ковры, самые мудрые книги, самые удивительные автоматы. Комнаты и залы сменяли друг друга, соперничая в роскоши и блеске.

Наконец, пройдя множество покоев, лестниц и переходов, юноша и стихотворец очутились у дверей папского кабинета. Святейший отец пожелал принять чужестранцев по-домашнему, без лишнего шума.

– Когда войдете к папе, – шептал кардинал Венерати, – целуйте ему ногу. Ясно? Не руку, а ногу, туфлю.

Двери растворились, гости вошли в кабинет и увидели Целестина, сидевшего в креслах. Это был мужчина шестидесяти пяти лет, благообразный, седой и гладко выбритый, одетый в белую сутану с моццетой – красной бархатной накидкой, отделанной мехом. На голове у папы была красная бархатная шапочка – камауро. В руках святейший отец держал четки.

Стоявший рядом с троном распорядитель возгласил:

– Божьей милостью Целестин, ромский папа, наместник Бога на земле, глава церкви, servus servorum Dei – раб рабов Божьих.

Иван хотел преклонить колени и поцеловать туфлю, но Целестин остановил и протянул для поцелуя руку.

– Не надо, amice mee, друже мой. Я не люблю низкопоклонства. Тем более, не желаю его от столь славного витязя. Я давно поджидаю тебя и много наслышан о твоих подвигах. Ты удивлен? Кардинал Кушаковский писал мне, как ты спас от рабства двести черкасских юношей и девушек. И также описал, как ты чудесно исцелил принцессу Ванду. А потом в волшебном зеркале я видел всю твою поездку. Правда, изображение пропало, когда ты был в Лаузице. Да и в Шварцвальде были помехи. Но, надеюсь, я не пропустил ничего занимательного. Зато турнир у короля Людвига я посмотрел от начала до конца. Я болел за тебя и молился, чтобы Господь даровал победу именно тебе. Рад, что мои молитвы были услышаны.

Царевич растерялся и покраснел.

– Я польщен вниманием твоего святейшества и не знаю, чем заслужил его.

– Надеюсь, ты станешь верным сыном церкви. Я верю, ты вынесешь из Рома свет самой наилучшей веры и доставишь его своему отцу. Поэтому я так внимателен к тебе. Но, чтобы мое внимание не было голословным, я не стану мучить тебя расспросами, а приглашаю отдохнуть с дороги.

Папа хлопнул в ладоши. Явились слуги и отвели юношу и стихотворца в приготовленные для них покои. Здесь путников ждали ванны и обед.

Едва Иван окончил мытье, как к нему пришел папский портной синьор Сарто. Извиняясь и кланяясь, он попросил дозволения снять мерки.

– Не прогневайся, принц, но святейшему отцу не понравилось платье, пошитое для тебя в баварском королевстве. Он находит его слишком скромным и простым. Мне приказано одеть тебя по новейшим франкским образцам.

Царевич не смог скрыть возмущения.

– Зачем все вы переодеваете меня, как куклу? Мусью Кутюрье, герр Шнейдер, теперь ты. Я что, игрушка для вас?

– Не прогневайся, принц, но старая пословица гласит: по одежке встречают, а по уму провожают. В Роме это особенно важно. Ведь сюда приезжают сиятельные послы и знатные гости со всего мира. Если ты хочешь завести здесь нужные знакомства, ты должен быть хорошо одет. Тем более, завтра вечером святейший отец дает прием в твою честь.

– Послы, говоришь. Нет ли здесь послов из моего сказочного царства или хотя бы с Куличек?

– Нет. Но есть ляшские, немецкие, франкские послы и даже сарацинский посол.

– Даже сарацинский?

– Даже!

Сняв мерки, портной удалился, а юноша приступил к обеду.

После трапезы слуги пригласили его прилечь на мягкую постель, но Иван отказался и пошел в покои Демьяна. Поэт спал и храпел так, что колыхался полог кровати.

Тогда царевич решил прогуляться по дворцу. По ближайшей лестнице, чтобы не заблудиться, спустился в большой внутренний двор, где был разбит сад. Гуляя по песчаным дорожкам среди подстриженных кустов и деревьев, юноша увидел девушку, одетую в кричащее алое и золотое платье. Она сидела на мраморной скамейке у фонтана и читала книгу.

Иван смутился и хотел пойти назад, но незнакомка услышала его шаги и подняла голову. Какая красавица! Румяная и голубоглазая. Пышные рыжие волосы убраны в золотую сетку. На шее жемчужное ожерелье. На запястьях серебряные браслеты.

– Не уходи, принц! – весело крикнула девушка и поманила рукой. – Давай познакомимся.

Царевич подошел и поклонился. Красавица подвинулась, освобождая ему место на скамейке.

– Знаю, ты храбрый Иван из далекой сказочной страны. А я дочь папы Целестина – Орландина.

Глава 55

Девушка улыбнулась.

– Впрочем, одновременно я прихожусь папе и дочерью и племянницей.

– Как такое возможно?

– Я дочь его сестры. Понимаешь, мои родители – родные брат и сестра. Что ты так покраснел? Удивляешься? Все удивляются, а между тем ничего особенного – родные брат и сестра, Чезаре и Лукреция Борджиа. Моего отца до избрания папой звали Чезаре.

– Как такое возможно? – еле выдавил из себя Иван. На мгновение ему показалось, что он сидит рядом не с прекрасной девушкой, а со страшным сатанинским отродьем и чувствует ужасный запах серы.

– Возможно! Да не пугайся так. Не я в этом виновата. Мои родители – дети папы Александра Борджиа. Покойная матушка, не тем будь помянута, отличалась необыкновенной распущенностью. Говорят, сожительствовала с родным отцом. Ну, на сей счет я ничего не знаю. А вот от сожительства с родным братом она родила меня. Все говорят, кровосмешение – это ужасно. Но разве я ужасна? Разве я не хороша собой?

– Ты прекрасна, спору нет. Но твой рассказ ужасен.

– Милый мой, ты в Роме. Приготовься к тому, что здесь повсюду скрываются зло, разврат, алчность и жестокость. Нет в мире места страшнее Рома. Знаешь, как мой отец стал папой? Он отравил папу Александра – своего отца. А тот, чтобы занять святейший престол, когда-то отравил папу Каликста Борджиа – своего дядю. Не хмурься! Дай мне руку. Господи, какая холодная! Не бойся, тебя никто не будет травить. Ты нужен отцу живым.

Действительно, царевич так испугался, что похолодел и побледнел.

– Не переживай, – ласково говорила Орландина, поглаживая руку юноши. – Я не такая, как мой отец или дед. Я буду твоим другом. Более того, я буду счастлива стать твоей женой. Ты примешь нашу веру, и мы уедем в твое далекое царство.

– Принять веру, которая покрывает отравления и кровосмешения?

– Что такого? Ты думаешь, другие веры лучше? Хазары не признают иноверцев за людей. Сарацины приносят своему богу человеческие жертвы. Эллины и русские – просто невежи и глупцы. Я уж не говорю про гнусных еретиков – последователей Мартына Лютого и Жанки Львина. Чем наша вера хуже?

Иван вздохнул.

– Ездя по белу свету, я насмотрелся всякого. Печально, что люди прикрывают неблаговидные поступки именем доброго Бога.

– Не будем больше об этом. Мы молоды, жизнь прекрасна. Давай лучше почитаем книгу. Ты любишь стихи?

– Мой друг Демьян Скоробогатый – знаменитый поэт.

– Тогда это должно понравиться тебе. Слушай.

Пришла весна, а с ней любовь,

Веселье в каждый дом.

В цвету стоят деревья вновь,

Все в радости кругом.

Печально, что такой порой

Погиб молодой король!

Здесь розы красные цветут,

Ручьи журчат в траве.

И девушки венки плетут,

Вздыхая о тебе.

Печально, что такой порой

Погиб молодой король!

Умолкли трели соловья,

И ночь сменила день.

А на могиле короля

Брожу я, словно тень.

Вассалом преданным я был.

Кому ж я нужен, коль

Такой прекрасною весной

Погиб молодой король?

– Правда, чудесно?

– Да, очень красиво.

– Ну, слушай. Тогда я еще почитаю тебе.

Иван и Орландина до вечера сидели на скамейке. Красавица читала стихи, а царевич внимал ей. Девушка больше не казалась исчадьем ада. А мысль, что она может стать его женой, не пугала, а приятно волновала.

Зазвонили колокола. Орландина закрыла книгу и встала.

– Кончилась вечерняя служба. Отец идет в обеденную залу. Пойдем и мы, а то тебя, наверное, уже хватились.

За ужином папа был весел.

– Почему наш гость не пьет вина? Оно не отравлено! – благодушно хохотал он.

– Ах, батюшка, не смущай гостя нашими семейными шуточками. Он слеплен из другого теста, – сказала Орландина.

– Откуда ты знаешь, что из другого? А, вы уже познакомились. Eccellente! Превосходно! Обычно в сказках принцам предлагают руку царевны и полцарства в придачу. Хочешь, Иван, руку моей дочери и истинную веру в придачу? Ха, смотрите! Покраснел!

Демьян пил вино и вместе со всеми смеялся над царевичем. Тот грозно зыркнул на поэта и подумал: «У, предатель! И не стыдно тебе!»

– Завтра утром я приглашаю тебя, amice mee, в мою домашнюю часовню. Я сам буду служить обедню. Надеюсь, тебе понравится, – сказал Целестин, вставая из-за стола.

Он ушел с дочерью в свои покои. А юноша со стихотворцем – в свои.

Утром слуги разбудили Ивана, помогли умыться и одеться и провели в папскую часовню – большой храм, стены и своды которого были сплошь расписаны.

Роспись смутила царевича – какие-то голые мужчины и женщины в клубах пара. «Как в бане», – подумал он. Юношу посадили рядом с Орландиной напротив алтаря.

Зазвенел колокольчик. Грозно заревел орган. Пискливо запели скопцы. Запахло ладаном. Началась папская обедня. И снова Иван не понял ни одного слова. Он было заскучал, но рядом сидела рыжеволосая красавица. Раскрыв молитвослов, она шепотом объясняла царевичу ход службы и переводила.

Неожиданно юноша вспомнил скит Семи Симеонов. Вспомнил, как пахло горелыми можжевеловыми ягодами. Вспомнил, как сам по книге читал молитвы. У кого же истинная вера? У папиманов или у папефигов? Вот вопрос.

После богослужения был обед. Затем гостям предложили осмотреть город. Орландина напросилась ехать с ними. Мол, она хорошо знает Ром и покажет много всего любопытного.

Карета выехала в город. Рядом с ней скакали воины в блестящих доспехах, мальчики-трубачи и барабанщики, папские знаменосцы. Горожане и пилигримы, думая, что едет сам святейший отец, приветствовали карету радостными криками и низкими поклонами.

В Роме было так много достопримечательностей, что вскоре Иван устал от рассказов Орландины и запутался. Он запомнил только одно: папы веками разбирали древние строения на кирпич. Поэтому город лежал в развалинах.

Особенно пострадал Колоссеус – огромное ристалище. В старину здесь устраивались потехи для горожан: травля зверей, поединки мечников, конные состязания. Затем город пришел в упадок, и папы превратили ристалище в неисчерпаемую каменоломню.

Напоследок осмотрели собор святого Петра, построенный из камня и кирпича, добытого при разборе древних зданий. Храм поражал размером и богатством. Над высоченными сводами как бы парил в воздухе величественный купол.

Под ним тысячи богомольцев молились перед гробницами апостола Петра и его преемников-пап. Рядом с надгробиями сидели монахи и торговали какими-то исписанными бумажками с печатями.

– Что это? – полюбопытствовал царевич.

– Это индульгенции – отпущения грехов, – объяснила Орландина.

– Как это – отпущения грехов?

– Очень просто. Папа, будучи наместником Бога на земле, имеет божественную власть отпускать любые грехи, даже самые тяжкие. На этих бумажках напечатаны отпущения различных грехов и приложены папские печати. Какие-то грехи стоят дороже, какие-то дешевле.

– Значит, я совершаю любой грех, потом покупаю такую бумажку, и мой грех прощается?

– Конечно! Легкие грехи стоят дешево. За мелкое воровство или мелкую ложь ты заплатишь половину серебряного денария. За тяжкие грехи, особенно за смертные, придется раскошелиться. За убийство или блуд ты заплатишь золотыми шпанскими дублонами.

– А могу я сначала купить бумажку, а потом уж совершить грех?

– Можешь. Есть даже такой шуточный рассказ, как разбойник купил у странствующего монаха индульгенцию, а потом ограбил его и притом не согрешил.

Глава 56

Вечером папа Целестин устроил в честь Ивана-царевича торжественный прием с ужином, танцами и фейерверком.

Юноша пришел в новой одежде, подготовленной синьором Сарто: в атласной вышитой рубахе, парчовом коротком кафтане с откидными рукавами, красных шелковых штанах-шоссах и красных сафьяновых сапожках. Наряд дополняла шпага, усыпанная драгоценными камнями.

Орландина, увидев Ивана, захлопала в ладоши:

– Красавчик! Аполлон! Если ты не женишься на мне, то разобьешь мое сердце!

Царевич не нашелся, что ответить. Тут в залу вошел папа, сопровождаемый кардиналами, придворными и слугами. Юноша с поклоном вручил Целестину письмо от кардинала Кушаковского.

– Прости! Я забыл сразу отдать это послание твоему святейшеству.

– Не страшно, – улыбнулся папа. – Думаю, ничего нового я не узнаю из сей эпистолы.

Папа стал представлять Ивана ближайшим советникам и иностранным послам. Особое внимание царевича привлек сарацинский посол Митридат бен Ардиб бен Шаген – толстяк с рыжей бородой, крашеной хной. «Надо будет поговорить с ним об их вере», – подумал юноша.

Орландина познакомила Ивана с двумя великими художниками: живописцем Леонардо Мазини и ваятелем Микеланджело Рубини.

– Это непревзойденные мастера, – объяснила красавица. – Я хочу, чтобы они увековечили тебя на холсте и в мраморе. Пусть твой образ останется в веках!

Художники согласно закивали головами:

– Si, si! Да, да! Какая мускулатура! Тебя непременно надо увековечить, синьор. Мы запечатлеем тебя на картинах или в статуях в образе Давыда с головой Голиафа.

На праздничном пиру царевич сидел между Целестином и его дочерью. Орландина усердно потчевала гостя вином. Но, к ее великому сожалению, юноша не испил ни глотка.

Зато Демьян, для которого также пошили новую урюпейскую одежду, как всегда осушал чашу за чашей. Он сидел среди италийских поэтов и, по своему обыкновению, потчевал слушателей приукрашенными рассказами о подвигах Ивана.

Потом танцевали. Орландина похвалила царевича. Узнав, что он учился танцевать в Вышеграде, папская дочка завела разговор о принцессе Ванде и прочих ляшских красавицах. Какие нынче они носят платья? Какие прически? Какие украшения?

– Не понимаю, почему Ванда не пошла замуж за тебя. Наверное, исцелившись от немоты, она заболела слепотой, – удивлялась Орландина. – Лучшего жениха не найти в целом свете. Не смущайся, я правду говорю. Скольких женихов я перевидала! Ко мне сватались сыновья франкского короля, шпанского и угорского. И всем я отказала. Ни один не может сравниться с тобой ни статью, ни удалью.

Слова рыжеволосой красавицы, ее восторги, охи и ахи начали раздражать юношу. «Что за невезенье! – думал он. – Куда ни приеду, нигде нет прохода от баб. Скорее бы найти веру, вернуться домой и зажить по-прежнему!» Хотя что-то подсказывало Ивану: прежней жизни никогда уже не будет.

После танцев смотрели фейерверк. Ночной Ром осветился как днем. Сотни огненных цветов, звезд и змей причудливо разукрасили небо. Земля дрожала от пушечной пальбы.

– Как бы мне с твоим святейшеством поговорить о вере? – тихо спросил царевич Целестина. – Я сюда не ради праздников приехал, а ради изыскания истины.

– Утром после завтрака мы сядем в саду и поговорим. Нам подадут мороженое, сладости, вино… – Папа блаженно улыбнулся. – И мы поговорим о вере.

– Скорее бы утро! – вздохнул юноша.

На следующий день после завтрака Целестин отвел гостя в сад. В тени деревьев у фонтана был накрыт стол. Возле него хлопотал кардинал-камерарий Венерати. На белоснежной скатерти стояли серебряные лохани со льдом. В них охлаждались бутылки с винами, кувшины с соками и судки с мороженым. На фарфоровых блюдах лежали апельсины, арбузы, бананы, виноград, дыни, мандарины.

Камерарий налил Целестину и Ивану по большому кубку сладкого вина. Царевич отказался. Тогда Венерати предложил ему сарацинский напиток – черный кофей. Юноша попробовал и скривился.

– Горько!

– Сейчас будет сладко! – засуетился кардинал. Положил в напиток сахар и разбавил сливками. – Как теперь?

– Другое дело.

– Ты, принц, как ребенок, – покачал головой папа. – Кофей для тебя горький. Вина не пьешь. Ладно. Мы хотели поговорить о вере. Спрашивай.

– Чем вера папиманов отличается от веры папефигов?

– Ты знаешь, Господь Бог принял плоть от пречистой девы и сделался человеком. В земной жизни Его звали Иезусом или, как говорят русские, Исусом. Он творил чудеса, исцелял больных, очищал прокаженных, освобождал бесноватых, воскрешал мертвых. И народ прозвал Его Христом – помазанником. Так в древности называли царей. Ибо при восшествии на престол над ними совершалась хрисма – помазание освященным маслом. И народ думал, что Иезус станет настоящим царем, утвердит Свою власть по всей земле и истребит зло. И хотя Христос воистину был Царем царствующих и Господом господствующих, Он никому не являл Свою власть. Напротив, Он позволил врагам схватить Себя и предать позорной казни на кресте.

– Знаю. И только ученик по имени Петр пытался заступиться за Бога.

– Верно. Тогда всемогущий Господь даровал Петру и его преемникам-папам неограниченную власть над всеми верующими. Как Бог царствует на небе, повелевая архангелами, ангелами, херувимами и серафимами, так и папа повелевает всеми верующими: италийцами, ляхами, немцами, угорцами, франками и прочими народами.

– Чем власть папы отличается от власти царя?

– Все-таки, прежде всего, папа осуществляет духовную власть: управляет церковью, назначает новых епископов, отпускает грехи. Но часто папе приходится брать на себя и светскую власть, например, в италийской земле. Тут не было сильного правителя, посему исстари папы правят здесь как короли.

– Меня смущает то, как папы приходят к власти. Говорят, ты отравил своего отца. А твой отец отравил своего дядю. Как это совместить с учением Исуса?

– Ты путаешь мягкое с кислым, puer mee, мальчик мой! – Целестин недовольно нахмурил брови. – Учению Иезуса нужны надежные стражи, твердые и непоколебимые. Бог не слюнтяй, не тряпка, не нытик. Если Он скажет: «Солги» – солги. И если Он скажет: «Убей» – убей. Те папы одряхлели и ослабели. Поэтому Господь заменил их более молодыми и сильными. Понимаешь?

– Понимаю. Но коли и тебя отравят? Кто-нибудь, моложе и сильнее, сам захочет стать папой? Тебе не страшно?

– Страшно! – Целестин заговорил сдавленным шепотом: – Вот я пью вино, а может, мой верный Венерати уже подсыпал туда яду?

Камерарий замахал руками и что-то испуганно запищал.

– Я верю тебе, друже, верю. Ты не отравишь меня, – улыбнулся папа. – Видишь, puer mee, Венерати всем обязан мне. И нужен только мне. Не будет меня, не будет и его. Он же скопец. Был певчим еще у моего отца. Но потерял голос. Кому в этом жестоком мире нужен скопец да еще без голоса? Так что за Венерати я спокоен. Он предан мне до гроба. Вопрос только, до чьего гроба – до его или до моего?

– Значит, отравления пап оправдываются борьбой за власть. Это как у зверей – побеждает сильнейший.

– А ты как хотел? – горько усмехнулся Целестин. – Homo homini lupus est – человек человеку волк.

– Разве Исус учил этому? Разве Он не проповедовал любовь и мир?

– Нет, Господь не учил этому. Но люди исказили Его учение.

Глава 57

Венерати подал Ивану вторую чашку кофею. Царевич отхлебнул и продолжил разговор:

– Объясни, святейший отче, почему Мартын Лютый обвиняет вас, папистов, в новшествах? Будто многочисленными изменениями вы исказили правую веру.

– Мартын – слепой вождь слепых. Дьявол лишил его духовного зрения и помрачил его ум. Он говорит: sola scriptura – только писание. А писания он не знает. Что сказано в священных книгах? «И иное многое сотворил Иезус. Но аще писать о том подробно, и самому, думаю, всему миру не вместить написанных книг». Что сие значит? То, что не все учение Христа записано в Евангелии. Что-то со времен апостолов изустно передавалось из поколения в поколение и было записано древними святыми отцами. Без этого предания невозможна правая вера. А Мартын отверг предание и получил поврежденную веру. Вот как ты думаешь, сын мой, сложно человеку жить с одной рукой или с одной ногой?

– Вестимо, непросто.

– Так и вера. Если нет предания, а есть только писание, значит, у веры нет руки или ноги. Она увечна и ущербна. Она как птица с одним крылом. Может такая птица летать? Нет! Лютый отверг книги святых отцов и заменил их своими. Но кто поручится, что эти книги лучше прежних? Никто. Почему люди должны верить измышлениям Мартына и не должны верить писаниям святых отцов? Чем этот еретик лучше?

– А что твое святейшество скажет об учении Жанки Львина?

– Еще один еретик, самоуверенный и напыщенный. Додумался до того, что стал утверждать, будто Бог внушает человеку творить зло. То есть, выходит, Бог – источник зла. А что сказано в писании? «Бог свет есть, и тьмы в Нем нет никакой». Бог непричастен злу и не является источником зла. Добро и зло человек творит по своей воле.

– И никакого предопределения к спасению или погибели?

– Никакого! Все зависит от человеческой воли. В Библии написано: «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию». Что значит: по образу и по подобию?

– Не знаю.

– Значит, Господь создал нас, людей, подобными Себе – свободными в своей воле. И это наше дело, на что мы преклоняем нашу волю – на добро или на зло. Хотим, преклоняем к Богу, Который есть путь, истина и жизнь. Хотим – к сатане, который есть лжец и отец лжи. Чтобы быть твердыми в добре, мы и молимся Создателю: «Да будет воля Твоя». А Львин учит, что Творец изначально положил людям быть добрыми или злыми.

– Теперь я вижу его неправоту. А что скажешь, святейший, о вере хазар и сарацин?

– Не спрашивай меня об этом. Кто не верит в Иезуса, тот не верит в Бога. Кто не верит в Бога, тот верит в дьявола. Не хочу говорить о такой мерзости.

– А травить собственного отца – это не мерзость?

– Вынужденная необходимость – борьба за власть. И к вере она не имеет никакого отношения. Мои грехи не очерняют Господа Иезуса. Они остаются на мне, на моей душе.

– Что же, отче, твоя вера мне не глянулась. Поеду в другие страны, попытаю другие веры.

– Будь моя воля, я не пустил бы тебя. Но как мне противиться тому, у кого во лбу горит звезда?

Иван схватился за лоб.

– И ты видишь?

– Нет, не вижу, – покачал головой Целестин. – Но видит моя дочь. Она у меня глазастая. Больше меня замечает. А пока сходи к сарацинскому послу Митридату, поговори с ним о вере. Может, после этого у тебя пропадет всякое желание ехать в его страну.

После обеда царевич пошел к послу, жившему в небольшом дворце в глубине папского сада. На пороге юношу встретили слуги-мавры в пестрых чалмах и шароварах. Они сняли с гостя сапоги и по цветастым коврам повели в покои Митридата.

Навстречу Ивану вышел посол. Он был одет в пышный восточный наряд – в несколько богатых халатов, похожих на кафтаны. На голове – огромный тюрбан. В руках – янтарные четки.

– Вах, какой гость пожаловал! Вах, какой джигит! – воскликнул толстый сарацин, воздевая руки.

Митридат кривил рот в улыбке. Но на гостя глядел раскосыми и жадными очами. И пытался прикинуть, сколько дадут за такого парня на невольничьих рынках его родины. Двести дирхамов? Триста?

Посол по восточному обычаю усадил царевича на ковер. Слуги принесли фрукты, сладости, кофей и холодную воду.

– О чем твое великолепное высочество хотело поговорить с моим жалким ничтожеством?

– Поведай о вашей вере.

– О-о! – протянул сарацин, его глаза заблестели. – Наша вера самая наилучшая. Такая, что лучше и не найти на свете.

– Расскажи.

– Я не богослов, сахиб, не краснобай. Поэтому мой рассказ будет безыскусен и прост. Но послушай. Бог Мардук через пророка Инкахасара, слава ему, дал нам тысячу заповедей. Они записаны в священной книге Ваакан.

– Какие заповеди?

– Ну, например, не брить бороду, не есть свинину, не пить вина. Много заповедей. Вай, как много.

– Поведай о вашем пророке.

– В древности сарацинский народ был жалок и беден. Наши предки занимались скотоводством и земледелием. Сарацины и их соседи поклонялись тысяче богов: Агни, Ваалу, Гишу, Имре, Иштар, Таш. Не стану перечислять их. Инкахасар, как и все, был многобожником. Однажды он пас овец. Вдруг подул большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы. В нем Инкахасару открылся тысячерукий бог Мардук и назвал его своим пророком, посланником и гуру – наставником рода людского. С тех пор Мардук постоянно являлся своему избраннику и говорил с ним. Так наш бог явил себя миру. Мардук возвещал людям сокрытое: указывал украденное, называл воров и убийц, предсказывал смерти, падеж скота и неурожай. Также наш бог объявлял истины новой веры, раскрывал великие тайны.

– Какие?

– Например, Мардук открыл пророку тысячу своих имен. По одному имени на каждую заповедь.

– Что за имена?

– Не буду перечислять все, сахиб, это слишком долго. Но вот некоторые. Мы называем бога Агни – огонь, ибо он повелевает неугасимым огнем. Мы называем его Ваал – господин, ибо он наш хозяин. Мы называем его Клан – сын, ибо иногда он является верным в образе прекрасного юноши. Мы называем его Кром – лев, ибо он, как лев рыкая, ходит, ища, кого поглотить. Мы называем его Таш – камень, ибо он глух к мольбам неверных, как камень. Мы называем его Ява – дракон, ибо ужас – зубов его круг.

– Сколь грозен ваш бог!

– Он грозен только к иноверцам. Слушай дальше. Молва о Мардуке и его пророке прошла по всей сарацинской земле. Люди оставляли старых ложных богов и поклонялись новому истинному богу. Вокруг Инкахасара собрались тысячи преданных учеников. Они огнем и мечом распространяли веру в Мардука. Захватив город Вавилон, пророк построил Ранавир – главный храм Мардука. Когда Инкахасар упокоился, его сын, затем внук и правнук захватили многие земли: Ашшур, Мидию, Мелухху, Дильмун, Маган, Мицраим, Куш, Офир и Сабу. Захватив эллинов, наши воины двинулись в Урюпу. Смотри, как могущественен наш бог! Сколько стран и народов он покорил нам! Рано или поздно весь мир будет нашим.

– А признаете ли вы Богом Христа?

– Нет. Он был слишком добрым для Бога. Он был лжецом, сбивавшим людей с истинного пути.

– А признаете пророком хазарского Моисея?

– И его не признаем. Какой из него пророк? Послушайся моего совета, сахиб. Лучше наших богословов никто не возвестит тебе истинную веру. Клянусь четой и нечетой! Посети нашу страну и поговори о вере с учеными мужами.

Глава 58

Вечером в папском кабинете Иван-царевич беседовал с Целестином и Орландиной.

– Я хочу отправиться в сарацинскую землю, а оттуда, ежели мне не понравится тамошняя вера, дальше.

Юноша подошел к большому глобусу и покрутил его.

– Вот ваш Ром. Вот сарацинская земля. Вот ее столица Ниневия. Дальше лежит Мидия. Затем страна Синд, тибетские горы, могольское царство и Катай. Где-нибудь я все-таки найду истинную веру.

– Глупый мальчишка, – ругался папа. – Глупый, наглый, упрямый мальчишка. Чем тебе не понравилась наша вера? Думаешь найти почище? Думаешь найти такую, где не травят и не блудят? Ищи хоть всю жизнь, не найдешь.

– Да, – усмехнулась Орландина. – Тебя повсюду ждет разочарование. И на старости лет ты повторишь слова поэта:

Мы опоздали. Как смешно и глупо!

Несмело отойдем на задний план.

Мы тонем в ложке жиденького супа,

Когда вокруг бушует океан.

– Верно, – поддержал Целестин. – Я предлагаю тебе все сразу – веру и дочь. Завтра утром я крещу тебя. В полдень – повенчаю с Орландиной. А послезавтра на коврах-самолетах ты с моими епископами, священниками и диаконами полетишь к славному царю Додону. Отец исполнит обещание и сделает тебя своим наследником.

– Нет, мне не понравилась твоя вера. Коли уж на то пошло, мне больше понравилась вера Мартына Лютого. Но ты говоришь, что она однорукая и одноногая.

– Забудь о Мартыне. Лучше умереть безбожником, чем еретиком, проклятым папой и церковью, – замахал руками Целестин.

Так они спорили весь вечер. Наконец папа тяжело вздохнул:

– Ты же знаешь, доченька, Иван не в нашей власти. Мы не можем его удержать. Если он хочет плыть в сарацинские земли, путь плывет.

– Что ж, принц, мы не будем задерживать тебя. Да поможет тебе Бог! Отправляйся в город Веденец. Оттуда купцы и путешественники отплывают в сарацинскую землю. Вскоре туда должен плыть знаменитый землепроходец Марко Полый. Отец даст тебе письмо к Марко, и, думаю, тебя возьмут на корабль без лишних разговоров, – сказала Орландина.

На этом и расстались. Царевич тотчас побежал к поэту, который уже спал, и стал будить его.

– Демьян! Слышь, Демьян! Мы едем дальше. Мы отправляемся в город Веденец. А потом поплывем по морю в сарацинскую страну.

– Ох, Ваня, – пробормотал сонный стихотворец. – Когда же эти муки кончатся? Скорей уж находи свою веру. Миг вожделенный настал! И поедем к твоему отцу.

– Как ты не понимаешь! Я не могу привезти ему плохую веру. Я должен все проверить и испытать.

– Ну, друже, испытывай! Какой же ты беспокойный. Во всем мне хочется дойти до самой сути. Испытывай! – и поэт так беззастенчиво зевнул, что юноша понял – разговор окончен до утра.

А утром начались приготовления к отъезду.

– Я все это барахло не повезу за море, – хмуро сказал Иван, осматривая тюки с нарядами и латами, подаренными Людвигом. – И щит мне ни к чему.

– Урюпейскую одежду возьми с собой, пригодится. В ней ты чудесно смотришься. А латы можешь оставить у меня, я не буду возражать, – улыбнулась Орландина, наблюдавшая за сборами царевича. – Я буду смотреть на доспехи и вспоминать тебя. Раз уж ты так спешно уезжаешь, что Мазини и Рубини не успели запечатлеть твою красоту.

– Да ну! Видел я их художества. С души воротит. Это что, надо голым стоять перед ними, а они будут запечатлевать? А потом голым представят на холсте или в камне? Срамота!

– Какой ты, однако, недотрога! Это же искусство, художество, цивилизация. Понимаешь? Красота спасет мир.

– Да ну тебя. И щит забирай.

– И заберу! И повешу напротив кровати. Какой звучный девиз: sola fide – только верой! Буду глядеть и вспоминать. Хотя, конечно, лучшим воспоминанием о тебе была бы колыбелька с младенцем, а не щит.

– Ишь чего захотела. Выходи замуж, тогда и тешься колыбельками! – засмеялся царевич. – Щит тебе вместо младенца.

– Жадный ты! А что в этом мешке? – девушка указала на суму, в которой лежали книга Меор айин и кольцо Соломона.

– Так, всякий мусор, – нехотя ответил юноша и подумал: «Я совершенно забыл об этом! Куда девать волшебный хлам? Где бы выкинуть его?»

– Можно поглядеть?

– Нет, извини. Это тайна.

– Но я люблю всякие тайны!

– Она не из числа тех, что можно любить.

Перед самым отъездом Иван поспросил у папы дозволения поглядеть в волшебное зеркало, узнать, что происходит дома, здоровы ли отец и мать. Целестин не возражал. Напротив, он был рад похвастать перед гостем сказочной диковинкой.

Зеркало показало царя Додона здоровым, но грустным. Он не имел вестей от сыновей, не знал, где они, что с ними. Из-за этого государь постоянно ссорился с супругой, обвинявшей его в гибели детей.

И царицу Маланью зеркало показало здоровой, но более обычного насупленной и хмурой. Красные заплаканные глаза свидетельствовали о бессонных слезных ночах.

А братьев зеркало не показало. Оно помутнело, посерело, пошло рябью. Папа протер диковинку полой сутаны и сказал:

– Не хочу огорчать тебя, принц, но, наверное, твои братья умерли. Или тебе нельзя знать, что происходит с ними. К сожалению, мое зеркало не все показывает.

– Как жаль, что невозможно отправить письмо батюшке и матушке! – юноша рукавом вытер набежавшую слезу. – Волшебное зеркало чудотворцы придумали, а волшебную бумагу, чтобы письма отсылались в мгновение ока, нет.

– Да, волшебной бумаги у меня нет. Ее еще не изобрели, – согласился папа.

– Зато у тебя есть сапоги-скороходы! – заметила Орландина. – Ты же посылаешь в них гонцов в разные страны.

– Посылаю, но недалеко – не дальше ляшского королевства.

– Ну что тебе стоит для нашего гостя сделать исключение? Садись, принц, и пиши эпистолу родителям. Сейчас наш гонец доставит ее на твою родину.

Целестин что-то недовольно пробурчал, но велел позвать скорохода с сапогами.

Иван быстро написал родителям несколько строк. Мол, жив, здоров, веру пока не нашел, еду дальше за море. Папа запечатал письмо своей печатью и вручил скороходу. Тот поклонился и повернулся на каблуках. Только его и видели.

Демьян восхитился:

– Вот это да! Вот это быстрота! Как перелетный метеор, как степи ветер бесприютный!

– Желаешь посмотреть, как твоя семья будет читать письмо? – спросил Целестин.

– Нет, не хочу подсматривать. Не имею такой привычки, – кусая губы, ответил царевич.

– Ладно, будем ждать возвращения гонца.

Посланник вернулся не скоро. Папа начал тревожиться, не случилось ли чего с его чудесными сапогами. Наконец скороход появился. С низким поклоном передал юноше письмо и красное яблоко.

– Его величество царь Додон шлет тебе сию эпистолу, а царица – сей плод.

Дрожащими руками Иван развернул письмо, наспех написанное и незапечатанное. Отец сообщал, что жив-здоров и очень рад весточке. От Димитрия и Василия давно нет известий. Мать жива-здорова и кланяется. Все ждут царевича назад. Коли он пожелает, то может возвращаться домой хоть сейчас и без веры. Лишь бы вернулся.

Царица на словах передавала, что выплакала все глаза, просит сына скорее возвращаться и шлет ему тысячу поцелуев и сладкое яблоко из их сада.

Юноша не удержался и всхлипнул. Демьян, Целестин и Орландина, не желая его смущать, отошли в сторону и отвернулись. С трудом поборов слезы, Иван убрал письмо за пазуху и сунул яблоко в карман.

– В дорогу! Истинная вера зовет нас.

Глава 59

Капитан Марко Полый, высокий седой старик с длинной бородой, встретил Ивана и Демьяна со всевозможной любезностью.

– Для меня великая честь принять царского сына и его друга. Буду рад помочь в ваших поисках. Я объехал весь мир – от Майнланда до Катая. Смею надеяться, мой опыт вам пригодится. Наш галеас «Хирона» в ближайшие дни выйдет в море. Только дождемся еще одного человека.

– Какого-нибудь важного посла? – полюбопытствовал юноша.

– Нет, нам предстоит посетить остров Эрос, где живут философы, и доставить туда одного немецкого умника, сошедшего с ума от философии, некоего буйнопомешанного Фридриха Нищего. Как только его привезут в Веденец, сразу отплываем.

– Я хотел бы побывать на Эросе. Говорят, там может храниться истинная вера.

– Эрос – остров коварный. Корабельщики опасаются приставать к нему. «Хирона» не будет заходить на остров. Я на лодке с несколькими моряками доставлю философа на сушу. Хочешь, плыви с нами. Но больше двух дней мы там не проведем.

Иван без воодушевления осмотрел Веденец, хотя город был сказочно красив. Царевич с нетерпением ожидал прибытия сумасшедшего умника.

Наконец Марко Полый объявил, что философа привезли. Весь город сбежался в порт поглядеть на безумного иностранца. Его везли на простой крестьянской телеге, на соломе. Всклокоченный Фридрих Нищий был закован в цепи, которые тщетно пытался порвать, и выкрикивал что-то бессмысленное:

– Так говорил Заратустра! По ту сторону добра и зла! Воля к власти!

Рядом с телегой в черном камзоле вышагивал невозмутимый хазарин Зигмунд Бред, знаменитый на всю Урюпу мозговед, головоправ, целитель человеческих душ.

Беснующегося немца заперли в трюме «Хироны», а Бреда поместили в хорошей каюте. Ивана и Демьяна Полый разместил в своей благоустроенной каюте на корме.

Утром следующего дня, это был первый день сентября, галеас покинул италийские берега. И, простившись с Веденцом пушечной пальбой, вышел в море.

Вскоре выяснилось одно прискорбное обстоятельство – поэт ужасно страдал от морской болезни. Любимец Аполлона и муз, как только началась качка, слег. Бледный, точнее, зеленый, стихотворец не вставал, не спал, не пил, не ел, а только сосал лимон, как посоветовал опытный Марко.

– Вскипая белою грядою, стихия чуждая дрожит. Дрожит и сердце, грудь заныла. Напрасно моря даль светла! – стенал несчастный.

Напротив, царевич прекрасно переносил качку и даже смело залез на самую высокую мачту. Капитан похвалил его, впрочем, заметив:

– Ты, принц, молодец. А что делать с твоим другом, ума не приложу. Думаю, его надо оставить на берегу. Мы будем заходить в порт Янину, там и высадим.

Юноша не знал, как отнестись к этому. И ничего не сказал Демьяну, решив положиться на волю случая.

Вечером следующего дня галеас прибыл в Янину. Это был эллинский город, давным-давно захваченный сарацинами. Теперь здесь сидел паша – наместник шахиншаха.

Как только корабль бросил якорь, бедного поэта на носилках по сходням снесли на берег. Начальник портовой стражи разрешил положить страдальца в здании таможни. Иван остался при нем.

На твердой земле стихотворцу полегчало. Он перестал стенать и даже съел немного хлеба. Глядя со слезами на царевича, Демьян говорил:

– Прости Христа ради, Ваня! Я так подвел тебя. Но путешествие по морю – не для меня. Шумят и пенятся валы! Нет ли сухопутного пути в эту проклятую сарацинскую страну?

– Нет, только морской путь.

– Проклятая страна! Страна рабов, страна господ! Тогда тебе придется оставить меня здесь. Плыви дальше один. А я буду ждать твоего возвращения.

– Ждать? А ежели я вернусь через много лет? А ежели вообще не вернусь? Давай-ка спать. Завтра разберемся. Утро вечера мудренее.

Утром, когда явился начальник стражи, юноша вывел стихотворца на воздух. Они пошли на берег моря, подальше от порта, и сели на большой камень.

– Я отправлю тебя назад, на Кулички. Ты согласен? – спросил Иван.

– А как же ты? Поплывешь один? – удивился Демьян.

– Ничего! Бери с собой хлеб насущный и неразменный рубль. Хошь, я отправлю тебя прямо к Кудеяру? Но я не оставлю здесь тебя одного.

– Нет, Ваня, тебе хлеб и рубль еще пригодятся.

– Тогда отправлю тебя так…

Царевич вынул из-за пазухи тряпицу и развернул. Поэт не успел остановить друга, как тот разорвал последний кошачий ус.

Тотчас на берегу появилась баба Яга.

– Здравствуйте, добры молодцы! Что, помощь моя нужна? Поди, нагулялись по белу свету и домой собрались?

– Здравствуй, бабушка! – улыбнулся юноша. – Очень нужна твоя помощь. Отправь нашего славного стихотворца к Кудеяру.

– Что же ты, Ванечка, кошачьими усами направо и налево разбрасываешься? И все для других. Для себя ничего не просишь. А как припечет, так уж я и не приду на помощь.

– Мне, бабушка, ничего не нужно. А вот бедный Демьян не выносит качки, худо ему. Он не сможет дальше плыть.

– Добро, соколик! Отправлю твоего дружка к Кудеяру. Ну, прощайтесь, ребята, да побыстрее. Холодно тут, ветер с моря надувает. Еще поясницу застужу.

Царевич и поэт обнялись. Стихотворец достал из кармана клочок бумаги.

– Вот, намедни ночью бессонница моя меня томила. И я написал тебе стихи. Потом прочти, сейчас не надо.

Демьян заплакал. Заплакал и Иван. Баба Яга зашмыгала носом.

– Я женщина добрая, чувствительная, меня легко разжалобить. Вот тебе, Ванюша, еще один кошачий ус. На самый крайний случай. Береги его пуще зеницы ока. Не потеряй. Прощай!

– Прощайте! – царевич вытер глаза ладонью. – Кудеяру поклон от меня.

И баба Яга с поэтом исчезли.

Юноша побрел к судну. «Ну вот, – думал он. – Я остался один. Совсем один». Развернул бумажку, данную стихотворцем, и прочел две строчки:

Пусть мы не можем обрести бесстрашие,

Зато мы можем обрести бессмертие.

– Непонятно, какое бессмертие, – вздохнул Иван.

На галеасе Марко Полый спросил царевича:

– Где твой болящий друг?

– Решил остаться на берегу и самостоятельно возвращаться на родину.

– Что же, Бог ему в помощь! Тогда мы поднимаем паруса и плывем дальше.

И вот «Хирона» поплыла по Средиземному морю. Юноша загрустил. То сидел в каюте, то стоял на корме и глядел на волны, пенящиеся за кораблем.

Капитан пытался ободрить его и развеселить, но ничто не трогало Ивана. Только когда Марко заговорил о разных странах и разных верах, царевич оживился.

– Какая вера в землях, что лежат за сарацинским царством?

– О, там великое множество вер. Сколько стран, столько и вер. В Синде и Мелуххе люди поклоняются необычным богам со звериными головами. В тибетском и могольском царствах почитают великого учителя Маха Гуру. В Катае тысяча вер. Что ни область, то своя вера. Одни верят в Маха Гуру. Другие поклоняются драконам, львам, даже свиньям и зайцам. Третьи прячутся в горах и с помощью алхимии ищут вечной жизни, приготавливая пилюли бессмертия. А на острове Тапробане живут бандерлоги – говорящие обезьяны. Они почитают Ханумана – демона-обезьяну.

Юноша удивился.

– Говорящие обезьяны? Один безумец недавно пытался уверить меня, что люди произошли от обезьян. Дескать, мы всего лишь бесхвостые говорящие обезьяны.

– Бандерлоги не вполне обезьяны. Мне довелось побывать на их острове. Это очень опасно. Поэтому, не хвастая, скажу: я единственный урюпеец, побывавший на Тапробане.

Глава 60

Иван еще больше удивился.

– Почему так опасно посещать этот остров?

– А вот послушай, принц. Я поведаю о своем путешествии на Тапробану. Пусть мой рассказ развлечет тебя. Итак, давным-давно мне было тридцать лет. Я был смел, точнее говоря, бесстрашен. Я ничего не боялся и уже изучил Средиземное море как свои пять пальцев…

Правительство города Веденца поручило Марко Полому найти морской путь в далекое и богатое царство Катай. Оттуда в Урюпу привозили фарфоровую посуду и шелковые ткани, стоившие баснословно дорого. Торговля ими сулила огромные выгоды.

Купцам Веденца хотелось торговать с Катаем, минуя сарацин, владевшими всеми сухопутными путями в эту страну. Ведь сарацины грабили и убивали иноземных купцов, а если и пропускали через свои владения, то разоряли всевозможными податями и поборами.

Правительство также поручило Марко попутно исследовать берега материка Ливии, а заодно разузнать, возможна ли морская торговля пряностями со страной Синд. На пяти кораблях Полый отправился в дальний путь. У путешественника были сарацинские карты, весьма несовершенные, и книги мореплавателей Ганнона и Полибия, в древности изучивших Ливию.

Выйдя из Средиземного моря, корабли Марко поплыли по морею-окияну вдоль берегов Ливии. Сначала они следовали мимо земель, захваченных сарацинами и потому хорошо известных. Затем пошли края, откуда привозили рабов-мавров. Потом начались земли никому не ведомые.

Полый боялся причаливать к берегу. Его пугала возможная недоброжелательность туземцев. Если моряки покидали корабли, то только для пополнения запасов воды и только под защитой заряженных пушек.

Плывя на юг, Марко, как вскоре выяснилось, обогнул Ливию и вышел в неизвестное море. Продолжая двигаться вдоль берега, он неожиданно встретил судно сарацинских купцов. Те несказанно удивились урюпейцам, однако отнеслись к ним дружелюбно.

Басурмане не знали, что Ливию можно оплыть с юга. Так далеко они никогда не забирались. Зато им хорошо был известен путь к Синду, Мелуххе, острову Тапробане и островам Дивехи.

– Впрочем, – предупредили купцы. – Если хотите остаться в живых, не высаживайтесь на берега Тапробаны.

– Чем же этот остров опаснее прочих? – удивился Полый.

– Там живут говорящие обезьяны – бандерлоги, народ кровожадный и коварный. Никто из мореходов, отправлявшихся на Тапробану, не вернулся оттуда живым. Все погибли.

Урюпейцы благополучно достигли Синда и Мелуххи, задешево накупили там пряностей и нагрузили ими два корабля. Отправив эти суда назад в Веденец, Марко продолжил путешествие к своей конечной цели – Катаю. По дороге решил посетить Тапробану – большой гористый остров, поросший лесом.

Как ни отговаривали его товарищи по путешествию, Полый все-таки направился на Тапробану. Он поплыл туда на маленькой лодке один, без оружия. Бандерлоги издалека заметили приближение чужака и вышли из леса на берег.

Их были тысячи и тысячи. Все вооружены копьями и топорами. Марко вспомнил, что когда-то Ганнон открыл остров, населенный дикими людьми, тела которых поросли шерстью. Дикари кидались камнями в древних путешественников. А как поведут себя жители Тапробаны?

Бандерлоги не нападали на человека. Они хотели только испугать его. Едва лодка причалила к берегу, обезьяны начали прыгать и кричать:

– Кто не скачет, тот сингал! Кто не скачет, тот тамил!

От прыжков сотрясалась земля, и орехи падали с пальм. Но Полый не испугался. Вышел из лодки и направился к бандерлогам, сняв шляпу и низко кланяясь. Большие обезьяны, похожие на людей, окружили путешественника. Молодые стали с любопытством ощупывать его одежду. А старые заговорили с ним человеческим языком:

– Зачем ты прибыл к нам, чужестранец? Разве ты не слышал, что мы убиваем всякого, кто осмелится ступить на нашу землю?

– Я много наслышан о величии и мудрости вашего древнего народа, – сочинял на ходу Марко. – Посему, проплывая мимо, решил посетить ваш остров и засвидетельствовать совершеннейшее почтение от своего имени, от имени моих корабельщиков и от имени всех правителей далекой Урюпы.

Эти слова польстили бандерлогам. И они отвели путешественника к своему царю. Тот в жил в огромном дворце, заброшенном и разрушенном, заросшем деревьями, травой и мхом.

Полый преподнес правителю Тапробаны подарок – стеклянные бусы. И хотя они ломаного гроша не стоили, подарок понравился царю. Он тотчас надел бусы и милостиво удостоил Марко беседы.

Правитель рассказал о своем острове и о своем народе. В рассказе не было ничего смешного, но он сопровождался такими уморительными кривляньями, подпрыгиваниями и почесываниями, что Полый едва удерживался от смеха. С напускной сосредоточенностью он слушал царя.

Бандерлоги считали себя величайшим народом в мире. Их предков – древних еху – привел с Марса на Землю великий бог Хануман. Именно еху первыми добыли огонь, изобрели колесо, приручили домашних животных и научились выращивать овощи и злаки. Они создали огромные пирамиды в Мицраиме, загадочный стоунхендж на Альбионе и каменных истуканов на Рапануи.

Но соседние племена, дикие и неблагодарные, не признавали величия еху и не хотели покоряться им. Тогда царь еху Бандер переселил свой народ в отдаленную страну Тапробану, расположенную на самом краю света.

Прибыв на место, переселенцы с досадой обнаружили, что тут уже живут люди – сингалы и тамилы. Царь Бандер стал молиться Хануману, чтобы он подчинил эти племена еху и по-особому выделил свой избранный народ среди прочих.

Тогда Хануман потребовал через прорицателей, чтобы ему принесли кровавую жертву – семь юношей и семь девушек. После того, как это было исполнено, бог покорил сингалов и тамилов великим еху и превратил доблестных победителей в людей…

Тут Марко перебил царя:

– Ты хочешь сказать, превратил в обезьян?

Правитель от гнева подпрыгнул и оскалил желтые клыки.

– Благодари Ханумана, чужестранец, что ты пришел к нам с миром и подарком. Если бы не это, я приказал бы покарать тебя за дерзость – принести в жертву нашему богу. Он превратил нас именно в людей. А вас, обезьян, так и оставил обезьянами.

Полый попросил прощения за невежество и дослушал рассказ.

После того, как еху стали людьми, они получили новое имя в честь царя Бандера – бандерлоги. Они выкопали море, отделившее Тапробану от земель, где остались презренные обезьяны, и счастливо зажили на уединенном острове. Бандерлоги обратили в рабство сингалов и тамилов. Теперь они с утра до ночи работали на хозяев, а те проводили время в праздности, играх, веселье и ловле блох.

Марко показали рабов. Голые, худые, грязные, они с ужасом смотрели на урюпейца как на выходца с того света. Полый с горечью подумал: «Увы, это такие же люди, как и я». И поспешил вернуться на корабль.

Иван слушал рассказ, разинув рот. Потом засыпал Марко вопросами. Наконец выдохнул:

– Вот это да! Ай да бог Хануман! А что скажешь о Мардуке – боге сарацин? Бывал ли ты в его священном городе Вавилоне?

– Не бывал. Иноверцам заказан путь в этот город. Знаю только, со всего света туда стекаются пилигримы, чтобы поклониться храму Ранавиру. Знаю, там приносятся жертвы Мардуку. Говорят, даже человеческие. Но я сам ничего такого не видел. Врать не буду.

Глава 61

Долго ли плыли, коротко ли, наконец приплыл к острову Эрос.

Он показался на горизонте ночью, освещенный множеством огней. Даже издалека было слышно, как на острове веселятся – поют и кричат: «Эван, эвоэ-э-э! Эван, эвоэ-э-э!»

В трюме Фридрих Нищий, почувствовав Эрос, страшно завыл и загремел цепями.

Иван стоял на палубе рядом с Зигмундом Бредом, пытавшимся рассмотреть остров в дальнозоркую трубу.

– Ничего не видно! Принц, у тебя глаза молодые. Может, ты что-нибудь различишь? – целитель душ протянул юноше трубу.

Царевич поглядел в нее, но тоже ничего не увидел.

– Похоже, костры жгут. А что они так кричат?

– Наверное, у философов какой-нибудь праздник. У них каждый день то сатурналии, то вакханалии, то экзамены, то сессии.

– Весело живут?

– Внешне – весело. Но внутри каждого мучают эдипов комплекс, сознательное, бессознательное и неудовлетворенное либидо. Одним словом, неврозы, психозы и перверсия.

Юноша ничего не понял, но вежливо промолчал.

Утром Марко Полый, Иван, Бред и Нищий сели в большую лодку. Восемь моряков были на веслах, еще двое держали немецкого умника, освобожденного от цепей, чтобы он не бросился в море.

Поднимаясь и опускаясь на волнах, лодка быстро пошла к острову. Чем ближе она подплывала, тем чудеснее и красивее становился Эрос. Большой гористый остров был покрыт лесами, садами, виноградниками и оливковыми рощами. То тут, то там возвышались стройные кипарисы, виднелись прекрасные белоснежные здания под красными черепичными крышами.

– Тебе необыкновенно повезло, принц, – сказал Полый. – Ты видишь остров во всей красе. Обыкновенно философы напускают туман, чтобы скрыть Эрос от любопытных взоров. Немногие мореплаватели видели его. Единицы были на нем. Философы знают, что к ним везут собрата, вот и встречают нас по-хорошему. Тебе сказочно повезло.

Вот уже ясно различим песчаный золотой берег. На нем толпятся островитяне: мужчины и женщины, старики и дети. Они необычно одеты – на древний эллинский манер: в хитоны, плащи, туники и тоги. Многие вообще без одежды.

Когда лодка причалила к берегу, моряки отпустили Нищего, и он с дикими воплями кинулся к философам. Из толпы вышел высокий широкоплечий старик, седой и высоколобый, с длинной густой бородой и длинными распущенными волосами. Он был одет в белую тунику, пурпурную тогу и золотые сандалии.

– Плутон! Учитель! – закричал Фридрих и пал к ногам старика.

– Хайре! Радуйся, брат! Ты среди своих. – Плутон поднял немца, обнял и облобызал. – Эй, рабы, отведите нашего собрата в баню и оденьте в лучшую одежду!

Потом, обратившись к остальным иноземцам, старик сказал:

– Хайрете! Радуйтесь, чужестранцы! Счастлив видеть тебя, брат Марко, живым и здоровым. Как давно ты не посещал нас, лет пять или более?

– Шесть лет, брат Плутон! Шесть лет!

Капитан расцеловался со стариком и представил ему Зигмунда и Ивана, особо отметив, что царевич путешествует, ища истинную веру.

Плутон заключил юношу в объятья и воскликнул:

– Хайре! Радуйся, сын мой! Ты нашел истину! Оставайся у нас, и мы возвестим ее тебе.

– Мы поступим так, – сказал Полый. – Иван и Зигмунд, он тоже хочет осмотреть Эрос, останутся на острове. А мы возвращаемся на корабль. Завтра в это же время на это же место мы приплывем за ними.

– Не уплывай, брат Марко! Мы славно повеселимся. Сегодня у нас симпосий в доме Димитрия Симонида. У нас припасено старое вино. А какие цветы Афродиты выросли за эти шесть лет!

– Нет, брат Плутон, я путешествую по белу свету ради новых стран и новых открытий, а не ради вина и цветов. Так что будет по-моему. Мы уплываем, а завтра вернемся.

И капитан с моряками стали сталкивать лодку в море.

– Что ж, гости, рад приветствовать вас на нашем Эросе – острове мудрецов, ученых и художников. Я Плутон, правитель острова. А это мой ученик и соправитель Арест. – Старик показал на вышедшего из толпы немолодого мужчину, коротконогого, с маленькими глазами, подстриженной бородой, в пышной одежде и нарядных сандалиях, со множеством перстней на руках. – Брат Арест покажет наш Эрос почтенному Зигмунду, а я – почтенному Ивану.

Сопровождаемые толпой любопытных островитян, царевич и Бред направились в город философов. Впрочем, Зигмунд сразу сказал, что у него есть определенные вопросы, которые он хочет обсудить с определенными людьми. И царевич попросил Плутона поговорить с ним об истинной вере.

– Ладно, сын мой, пойдем в Академию. Посидим в тиши и побеседуем, – согласился старик.

Островитянам было велено расходиться по домам. Плутон повел юношу в свою школу Академию. Арест же повел Бреда в свою школу Ликей.

Здания Академии располагались среди живописных рощ. Старик объяснил Ивану устройство школы: палестра, элеотесий, книжница-библиотека, бани холодные и горячие, портики, экседры, колоннады. Царевич ничего не понял и не запомнил.

Повсюду играли, ходили, бегали и прыгали мальчики и юноши, одетые в хитоны и голые. Было очень шумно. Наконец философ и гость уселись в тихом прохладном портике. Раб-мавр принес яблоки, виноград, вино и холодную воду.

– Начнем с того, сын мой, сколько тебе лет? – Плутон налил себе и Ивану вина и разбавил водой.

– Весной исполнилось восемнадцать.

– Ага, значит, ты эфеб – совершеннолетний и военнообязанный. А какие науки ты изучал?

– Стыдно признаться, ничего я не изучал. Умею читать и писать, немного считать и все.

– Полагаю, такие слова, как философия, география, история, риторика, для тебя пустой звук?

– Все так, пустой звук.

– Тогда мне будет нелегко объяснить тебе истину. Но попробую.

– Попробуй, старче, сделай милость! Объясни мне, что такое философия.

– Философия, сиречь любомудрие, есть матерь всем наукам. Философия есть наука об истине и о способах ее познания.

– Что есть истина?

– Истина есть вещь невидимая, бесчувственная и неосязаемая.

– Как Бог?

– Бог – одно из имен истины. Мы, философы, называем ее также мудростью, знанием, красотой и любовью. Однако человеку сложно постичь истину или, как ты говоришь, Бога.

– Отчего?

– Человек познает мир с помощью членов своего тела, прежде всего с помощью очей. И это ненадежное познание, неверное и ложное.

– Но почему?

– Мы, люди, ограниченные своими несовершенными телами, подобны обитателям некоей пещеры, у которых на ногах и на шеях оковы. Пещерные жители не могут двинуться с места и видят только то, что у них прямо перед глазами – стену пещеры, ибо повернуть головы они не могут из-за оков. Пещерные люди обращены спиной к свету, исходящему от огня, который горит далеко в вышине. А между огнем и пещерой проходит дорога. По ней идут другие люди и несут различную утварь. Они проносят статуи и всяческие изображения живых существ, сделанные из камня и дерева. Но те, кто сидят в пещере, видят на стене только тени статуй и изображений. Понимаешь?

– Понимаю, хотя и с трудом.

– Пещерные жители не знают, что это тени, ибо они не видят самую утварь. Они не знают, из чего сделаны статуи и изображения. Они думают, что тени и являются утварью. И, беседуя между собой, они обсуждают то, что видят, и дают этому имена и названия. Так и мы, люди. Мы говорим о том, чего не знаем. И видим только тени – тени Бога, истины, мудрости, знания, красоты и любви.

Глава 62

Иван воскликнул:

– Но ведь руки у них свободны! Что мешает пещерным людям снять оковы с ног и шей? И тогда они смогут повернуться назад, увидеть огонь, дорогу и других людей, несущих утварь.

– Представь, – сказал Плутон, подливая себе вина, – человеку, проведшему всю жизнь в оковах и привыкшему к сумраку пещеры, будет мучительно выполнить все это. Он не в силах будет смотреть при ярком сиянии на те вещи, тени от которых видел раньше. И как ты думаешь, что он скажет, когда ему объяснят, что раньше он видел пустяки, а теперь обрел правильный взгляд?

– Он обрадуется, что познал истину.

– Чушь! Такой человек испугается и растеряется. Он подумает, будто гораздо больше правды в том, что он видел раньше, чем в том, что он видит теперь. У него заболят глаза от света. И он вернется бегом в пещеру к теням, которые может спокойно и безболезненно созерцать. И себя, и прочих пещерных жителей он убедит в том, что тени достовернее тех вещей, которые ему показали.

– А коли этот человек смел и отважен? Коли он претерпит боль и страх, но останется вне пещеры?

– Такого не может быть! Человеческая природа слишком несовершенна. Человек не может оказаться лицом к лицу с сияющей истиной.

– А ежели истина сама придет к человеку? Ведь Христос пришел к людям.

– Не говори мне о Нем! – Плутон поперхнулся вином и закашлял. – Не говори! Такого никогда не могло быть, чтобы истина сама пришла к людям. Сказки для рабов. Бог сошел с небес, жил среди людей, проповедовал, творил чудеса, умер, воскрес и вознесся на небо. Нет, истина философов недоступна и непознаваема.

– Значит, ваша истина не есть Бог. Он милосерден и снисходителен. А ваша истина сияет неприступным светом и только ослепляет тех, кто осмеливается приблизиться к ней. Но коли истину нельзя познать, то чем же занимаетесь вы, философы?

– Мы пытаемся ее познать. Мы как те люди, которых вывели из пещеры. Увидев свет и истинные вещи, мы убегаем в пещеру и рассказываем собратьям, кому что удалось рассмотреть. Мы записываем эти рассказы в книги. И так из разных рассказов век за веком складывается общий образ истины. Что-то увидел мой учитель Стократ. Что-то – я. Что-то – Арест. Что-то – Африкан Полинезийский. И так далее.

– И каким образом вы познаете истину?

– С помощью разума. Иного орудия познания у нас нет. Так мы постигаем мир и его тайны. Вот попробуй с помощью разума постигнуть простейшую тайну. Видишь стакан? А теперь ответь, он наполовину полон или наполовину пуст?

Царевич растерялся. Действительно, что ответить? Пуст стакан или полон?

– Не знаю, – неуверенно сказал он.

– Не знаешь, ибо твой разум неопытен. Ты еще ребенок. Если бы постоянными упражнениями и размышлениями твой ум заострился, как лезвие меча, ты легко решил бы эту задачу.

– Но как ее решить? Стакан одновременно наполовину полон, наполовину пуст.

– Вот, ты не можешь решить! И мы несколько веков бьемся над этим вопросом. Великий Димитрий Симонид потерял здоровье в этой борьбе – посадил печень, постоянно ставя опыты со стаканом. Но пока нет ответа на этот вопрос. В прошлом году на праздник Диониса мы даже передрались из-за этого.

Плутон вспомнил что-то смешное и приятное, захихикал и потер руки.

– Но ты же сам, старче, говорил: члены человеческого тела – ненадежны в познании истины. А разум только через них, через глаза, уши, руки и нос, получает сведения об окружающем мире. Не выйдет ли так, что, например, глаза, увидев истину, неверно воспринимают ее и обманывают разум? А обманутый разум становится ложным источником знаний об истине?

– Так, сын мой, никто и не говорит о том, что философы претендуют на совершенное познание истины. Каждый из нас по мере своих скромных сил познает только часть ее. А потом мы складываем наши познания вместе и получаем общую картину.

– А ежели все вы ошибетесь?

– Этого не может быть! Философ никогда не заблуждается и не обманывается! Человек, вышедший из пещеры и хоть раз увидевший свет истины, не может ошибаться. Вам, серым и бездарным, кажется, что мы мелем вздор, бредим, сходим с ума. Но это не так. Мы возвещаем вам истину, а вы, глухие и слепые, отказываетесь ее принять и понять. Вы заковали в цепи несравненного Фридриха Нищего! Вы отравили премудрого Стократа! Вы сожгли на костре прозорливого Джордано Бурного!

– Я никого не заковывал, не травил и не жег! – сердито перебил юноша.

– Прости, сын мой, я увлекся. В общем, пока мир не готов признать безошибочность и безгрешность философов. Поэтому мы и оставили сию юдоль слез, перебравшись на славный остров Эрос. Тут мы создали собственное государство. Законы для него написал мой ученик Арест.

– И как устроено ваше государство?

– О, самым мудрым и справедливым образом! Островом правят философы. Они составляют правительство Эроса – ареопаг. В него входят все мудрецы, проживающие здесь. Возглавляем ареопаг мы с Арестом. Несколько раз в году ареопаг собирается на заседания, принимает законы, судит и рядит. Все прочее население Эроса называется профанами – непосвященными. Они являются слугами и рабами философов. Обязанности профанов – кормить и поить нас, доставлять нам удовольствия и наслаждения. Мы же не только правим островом, но и защищаем его от внешних врагов, напуская философический туман. Всех недовольных мы изгоняем с Эроса.

– А дети, что учатся у тебя в Академии, тоже профаны?

– Конечно. Немногие из них решатся выйти из пещеры и поглядеть на свет, немногие станут философами. Большинство этих мальчиков станет толкователями, будет писать схолии – толкования на наши премудрые труды. Кто-то станет художником, будет рисовать картины и высекать статуи.

– Часто вы изгоняете с острова недовольных?

– К сожалению, часто. Вот, например, несколько лет назад к нам прибыл ученый монах Фома, уроженец италийского города Аквинума. Мы думали, он настоящий философ, познавший истину, и радостно встретили его. Как мы ошибались! Оказалось, он упертый христианин, слепой в своей нелепой вере. Сначала Фома вел себя скромно. Много беседовал со мной и Арестом. Все расспрашивал и записывал. А потом, узнав, что мы ставим нашу истину превыше его Бога, начал спорить с нами. И так убедительно спорил, что чуть было не склонил Ареста на свою сторону. Фома предложил нам пять доказательств бытия Бога. И мы не смогли оспорить их. Тогда я позвал беспокойного старика Иммануила Танка, немецкого мудреца, исстари проживающего на острове. Он начисто разрушил все пять доказательств. А затем, как бы в насмешку над самим собой, соорудил собственное шестое доказательство.

Плутон тяжело вздохнул. От выпитого вина и неприятных воспоминаний его лицо покраснело.

– И нам пришлось срочно изгнать гнусного Фому, благо на остров зашел корабль, привезший к нам настоящего мудреца Терволя Фернейского – приятнейшего франкского старичка в ночном колпаке, злого крикуна, поэта в поэтах первого, седого шалуна. Но семена недоверия к философии, зароненные Фомой, дали всходы в некоторых профанских сердцах. Пришлось эти всходы выдирать вместе с сердцами.

– Что, убивали? – ахнул Иван.

– Зачем? Сначала сажали в тюрьму, а потом отправляли с зашедшими кораблями в Урюпу или в сарацинскую страну.

Глава 63

Плутон встал.

– Полагаю, наш разговор об истине окончен. Э, да ты не притронулся к вину! Нехорошо! Сегодня вечером на симпосии вино будет течь рекой. Все будут пьяны, один ты трезв. Нехорошо! Димитрию Симониду это не понравится.

Старик хлопнул в ладоши. На этот зов пришел курчавый мальчик в коротком хитоне.

– Вот, Иван, тебе слуга, мой лучший ученик Ганимед. Я поручаю тебя его заботам. А сам пойду. До вечера осталось не так уж и много времени. Надо успеть сделать кое-какие важные дела. До встречи в доме Симонида.

И Плутон ушел, а Ганимед повел царевича в бани. Там было пусто. Ученики Академии уже разошлись по домам. Только рабы встретили юношу низкими поклонами.

Сидя в горячей ванне, Иван размышлял: «Хорошо устроились умники! Они превратили жителей острова в слуг и рабов. Здесь даже умение читать и писать не делает человека свободным и независимым. В нашем захолустном царстве каждый, кто может отличить аз от буки, сразу становится писарем или дьяком. А тут не удивлюсь, ежели последний раб окажется умнее меня».

Вместо урюпейского платья, пошитого синьором Сарто, Ганимед принес царевичу сандалии, рубаху-хитон и накидку-гиматий.

– Ну, это совсем никуда не годится! – рассердился юноша. – Мне что, в эти простыни заворачиваться? Ганимед, где моя одежда?

– Учитель Плутон велел отнести ее на берег моря. Туда, откуда тебя, господин, завтра заберут.

Ругаясь, Иван с помощью рабов оделся по-философски и вышел из бани. На улице ждали носилки.

– Это лишнее! Что я, своими ногами не дойду? – возмутился царевич.

Но мальчик уговорил его сесть на носилки.

– Таков наш обычай. И ты должен соблюсти его. Ты же не хочешь огорчить учителя Плутона?

И рабы понесли носилки по мощеным улицам города мудрецов к дому Димитрия Симонида.

Дом великого мыслителя был красив и богат. Во всяком случае, таковым он показался юноше. Рабы с носилками прошли прямо в первый внутренний двор – атриум.

Здесь гостей встречал хозяин. От постоянных опытов со стаканом он неуверенно стоял на ногах, и его поддерживали два раба-мавра. Прибывающим Димитрий только кивал. Сил говорить у него не было.

Всего прибыло восемь гостей: Иван, Плутон, Арест, Африкан Полинезийский, Иммануил Танк, Терволь Фернейский, Фридрих Нищий и Зигмунд Бред, также облаченные в философические одежды.

Слабым манием руки Симонид пригласил гостей в триклиний – пиршественную залу. Там вокруг стола стояли покоем три больших ложа.

– Мы что, лежа есть будем? – удивился царевич.

– А как же! Таков наш обычай! – ответил Плутон.

Гостям предложили занять почетное среднее ложе. Причем юноше указали самое почетное место – возле хозяина. Но, заглянув в мутные глаза Димитрия, Иван оробел и уступил это место Нищему.

Все улеглись. Служанки возложили на головы пирующих венки из плюща, мирта и цветов. Слуги стали разносить кушанья и разливать вина.

– А где цветы Афродиты? – зашамкал Африкан, лысый безбородый морщинистый старик, у которого во рту осталось всего два-три зуба.

– Цветы Афродиты пируют в соседнем покое. Придет время, они выйдут к нам, – ответил Плутон.

Пока же в триклиний вышли музыканты с лирами и свирелями и плясуньи. Зазвучала заунывная однообразная музыка. Началась долгая однообразная пляска.

– А какие цветы Афродиты украсят наш сегодняшний симпосий? – не унимался Африкан.

– О, лучшие цветы из божественного сада, – улыбнулся Плутон. – Каллипига, Кампаспа, Карбонопсина, Лесбия, Мания, Сапфо, Таис и Фрина. Пришли и Гиакинф с Кипарисом. Каждому хватит. А нашему хозяину и так хорошо.

Тут Симонид встрепенулся, поднял кубок и провозгласил первую здравицу:

– Nunc est bibendum! Теперь надо выпить! Хвала Дионису!

– Хвала Дионису! – подхватили философы и осушили чаши.

Царевич не дотронулся ни до вина, ни до яств. Есть, лежа на животе, было неудобно. Скучная музыка навевала сон. Чтобы не уснуть, юноша стал прислушиваться к разговорам мудрецов.

Нищий и Бред восторгались островом и его обитателями. Прочие обсуждали Ивана.

– Я предлагаю выпить за нашего гостя! – поднял кубок Плутон. – Впервые столь молодой путешественник посещает нашу землю. Желали очи видеть бога, который милует нас. Все сие видят теперь в тебе, прекрасный юноша. Ты явил нам благого Диониса, хвала ему!

– А я не согласен! – прошамкал Африкан. – Он явил нам не Диониса, а Аполлона, повелителя муз.

– Вечно ты, Африкан, споришь! Может, ты еще скажешь, что палка есть нечто бесконечное?

– Да, бесконечное! У палки нет концов!

– Врешь, сверчок ты дохлый! Палка есть нечто безначальное! У палки нет начала! Да я тебя… – закричал Плутон и потянулся к спорщику, намереваясь ударить.

Но Арест остановил учителя:

– Выпили за Диониса, выпьем и за Аполлона. Кто нам мешает? Хвала Аполлону!

– Хвала Аполлону! – ответили философы.

Разговор в триклинии становился все шумнее и развязнее. Что, впрочем, не помешало Димитрию заснуть. Иван позавидовал ему и пожалел, что не может уйти с пирушки.

Кушанья сменяли одно другое. Вслед за добрыми старыми винами стали разносить невыдержанные молодые. Музыканты и плясуньи ушли. В триклиний со смехом стали заглядывать хорошенькие женские головки.

– Настало время расходиться, друзья! И пусть каждый возьмет с собой по цветку Афродиты! – воскликнул Плутон и хлопнул в ладоши.

В залу вошли восемь прекрасных девушек, к ужасу царевича обнаженных. Стеснительный юноша закрыл лицо руками.

– Выбирай, сын мой! – обратился Плутон к Ивану. – Какой цветок тебе по нраву? Советую обратить внимание на Манию – Безумие, сестру нашего хозяина. Она твоя ровесница, недавно начала выходить в свет, но красотой уже затмевает всех.

Мания, гнусно виляя изо всех сил бедрами, подошла к столу.

– Не надо мне никаких цветов! – проговорил царевич, не убирая рук от лица.

– Тебя не прельщают девочки? Понимаю! – рассмеялся Плутон. – Припасены и мальчики! Гиакинф и Кипарис, идите сюда.

– Нет! – в ужасе закричал юноша и спрыгнул с ложа. – Не надо мне мальчиков!

– Тогда выбирай девочку. Никто не уходит с симпосия один. Только вдвоем. Таков наш обычай! – рассердился Плутон.

– Таков наш обычай! – подхватили философы.

– Но я не хочу. В моей стране другой обычай.

– У себя в стране будешь жить по-своему. А в нашей стране будешь жить по-нашему, – строго сказал Арест и что-то зашептал на ухо учителю.

– Верно! – захохотал Плутон. – Для тебя есть чаровница София – Мудрость, еще одна сестра нашего хозяина. Она так хороша собой, что прячется от людей где-нибудь на кухне, дабы не ослепить всех блеском своих прелестей. Эй, Симонид! Где твоя сестра София? Эх, спит, пьяная скотина! Слуги, найдите Софию и приведите сюда.

Вскоре в триклиний под хохот мудрецов, красавиц и прислуги рабы ввели еще одну женщину, одетую в льняной хитон. Она прятало лицо под покрывалом. Кто-то сорвал его с Софии, и Иван увидел невзрачную девушку. Ее острый нос покраснел от слез.

«Некрасивая», – подумал царевич, глядя на худые плечи Софии.

– Salve, nec minimo puella naso! Здравствуй, девица с немаленьким носом! – шутливо приветствовал Софию Плутон и поклонился. – Берите ее и нашего гостя и ведите в опочивальню.

Пьяные философы, слуги и рабы кинулись на юношу и девушку, силой затолкали их в комнату и заперли дверь на засов.

Глава 64

Иван и София оказались в маленькой комнате. Масляный светильник освещал обстановку: расписанные стены и потолок, постель, стол, на нем кувшин с вином и две чаши.

Девушка, несчастная, с красными пятнами на щеках, села на кровать. У нее задрожал подбородок. Она закусила губу, но это не помогло. София зарыдала.

– Не бойся, – сказал царевич. – Я тебя и пальцем не трону. Когда эти скоты перепьются и улягутся спать, я выломаю дверь и выпущу тебя.

Юноша прислушался. В триклинии шумели, смеялись и разноголосо пели.

– Думаю, это надолго. Давай пока посидим и поговорим. Для начала познакомимся. Я Иван.

– А я София, – тихо сказала девушка, утирая слезы. – Благодарю тебя. На этом острове, среди этих зверонравных людей редко встретишь настоящего человека. Добротой и великодушием ты напоминаешь моего жениха.

– Где же он сейчас? Почему философы так обращаются с тобой, если ты просватана? Почему жених не заступится?

– О, философы, мудрецы и любомудры, как они называют себя. Эти люди коварны и жестоки. Если можешь, скорей уплывай с их острова, иначе и тебя постигнет участь моего жениха.

– Да что же с ним стряслось? Не плачь, расскажи. Может, я смогу помочь ему.

– У меня был жених Нус – Разум. Мы дружили с детства. Он был учеником нашего лучшего кузнеца Гефеста. Все говорили, что со временем Нус станет непревзойденным мастером. Брат не возражал против нашего брака. Но, когда на Эрос прибыл италийский монах Фома, Нус и я увлеклись его рассказами. Мы поверили, что превыше мертвой и холодной истины любомудров существует живой и благой Бог. Тогда многим понравился рассказ нашего гостя. А Плутона он разозлил. Ведь от него все учение философов шло прахом. Тогда наши правители воздвигли гонения на несогласных и жестоко их покарали.

– Выслали с острова?

– Ах, если бы! Продали в рабство. К нам зашел сарацинский корабль. На нем привезли восточного мудреца Аверроэса. Пользуясь случаем, Плутон сменял на рабов-мавров и пряности своих противников. И моего Нуса!

София сидела, привалясь спиной к стене, подняв кверху лицо. Ее трясло. Она стягивала рукой ворот у горла.

– Моего Нуса обменяли на мешок перца! Философы, будьте вы прокляты!

– Как такое возможно? Мне говорили, здесь сущий рай, страна блаженных. И мне самому показалось, что ваш остров весьма мил – сады, поля, рощи. Все беспечны и веселы.

– Увы, Иван, это только видимость. Зло давно укоренилось на нашем острове. И первой его жертвой стал Стократ, всеми почитаемый мудрец и вождь. Его отравили Плутон и Арест, чтобы самим править островом.

– А Плутон утверждал, что Стократа отравили глухие и слепые люди. Меня обвинял…

– Ложь! Он его и отравил.

– Откуда на этом острове столько зла и лжи?

– О, здесь сам воздух пропитан ядом. Ведь Эрос принадлежит не любомудрам, а жуткому Минотавру – чудовищу с телом человека и головой быка. Он живет под островом, в подземном дворце Лабиринте. Каждые девять лет Минотавр сотрясает остров. Гибнут люди, рушатся дома, валятся деревья. Тогда перепуганные философы отправляют в лабиринт жертвы – семь юношей и семь девушек. Таков древний договор между нашими мудрецами и Минотавром.

– И потом эти люди, руки которых обагрены кровью невинных, продолжают править островом, учить детей и спорить об истине? – ужаснулся царевич.

– Да, смелый юноша, потом эти люди продолжают жить обыкновенной жизнью. Но Минотавр – не единственная тайна нашего острова. На его высоких горах живут стимфалиды – страшные птицы с медными клювами, крыльями и когтями. Если какой-нибудь корабль, неугодный ареопагу, подплывает к Эросу, стимфалиды летят на него и обстреливают своими медными перьями, как стрелами.

– А Плутон говорит, что остров защищает философический туман.

– Не только. И туман, и стимфалиды, и смертоносные скалы, которые вырастают из моря при приближении неугодного корабля. Минотавр хорошо защитил этот остров. И немало мореплавателей погубил ареопаг. Только те, кто ему угодны, попадают на остров. В этом смысле ты – счастливчик. Но заклинаю тебя, беги отсюда.

– Коли хошь, бежим вместе. Наш корабль плывет в сарацинскую землю. Там попробуем найти твоего жениха.

– Нет, Иван, я не могу покинуть Эрос. В нашей стране, как, думаю, и в вашей, самоуправство женщин осуждается. У меня есть брат. Я живу под его защитой, в его доме. Именно он не позволил Плутону продать меня в рабство. И сама покинуть этот дом я не могу. Но, если ты попадешь в сарацинскую страну, молю тебя, разыщи там моего возлюбленного Нуса.

– Обещаю, что разыщу. А теперь, кажется, философы затихли. Или разошлись, или уснули. Попробую-ка освободить нас.

Царевич разбежался и попытался плечом выбить дверь. На третий раз это удалось. В доме все уже спали. Причем так крепко, что грохот, произведенный юношей, никого не разбудил.

– Все, София, иди к себе в комнату. Я останусь здесь до утра.

– Да благословит тебя неведомый мне Бог, добрый юноша. Как я тебе завидую. Завтра днем ты будешь далеко отсюда. Я же остаюсь здесь, с этим жестоковыйным народом. Прощай.

Девушка поцеловала Ивана в щеку и ушла в темноту дома. А юноша завалился на кровать и уснул.

Рано утром его разбудил раб-мавр.

– Вставай, господин, скоро за тобой придет лодка. Носилки уже ждут. Если желаешь, можешь позавтракать.

– Нет! – царевич бодро вскочил и вышел из комнаты. – Желаю скорее покинуть ваш проклятый остров. А где Плутон и прочие мудрецы?

– О, они вчера изволили знатно повеселиться. Думаю, раньше полудня не встанут.

– Что ж, придется покинуть этот дом, не простившись с хозяевами.

Юноша быстро пошел по переходам в атриум. Мавр едва поспевал за ним.

Иван уселся в носилки. Рабы подняли его и понесли по пустынным улицам города к морю.

На берегу возле большого камня, как и говорил Ганимед, лежал узел с урюпейским платьем царевича. Рабы опустили носилки. Юноша сошел на песок и велел носильщикам поскорее убираться восвояси.

На камне скучал Зигмунд Бред в философической одежде. Выглядел он неважно, бледно и помято. Вчерашние возлияния наложили на лицо хазарина печать вселенской скорби.

– Как цветы Афродиты? – усмехнулся Иван.

– Ах, не спрашивай! – махнул рукой целитель душ.

Царевич подошел к самой воде. На горизонте, падая в волны и поднимаясь, мелькала приближающаяся лодка с «Хироны».

Юноша скрестил на груди руки и мрачно воззрился на море. В хитоне и развевающемся на ветру гаматии он был похож на древнего героя, на какого-нибудь славного богатыря из эллинских преданий.

Глядя на волны, Иван думал: «Непременно надо будет вернуться на остров и разорить это осиное гнездо. Жаль, я без меча-кладенца. Иначе прямо сейчас пошел бы в Лабиринт и убил гадкого Минотавра. Да и Плутона с Арестом следовало бы хорошенько проучить. Ишь, искатели истины! Сколько невинных душ они загубили!»

Между тем лодка пристала к берегу. Царевич сел в нее и помог морякам втащить Бреда.

Дружно заработали восемь весел. Суденышко закачало. Остров за кормой стал стремительно отдаляться. И чем дальше отплывала лодка, тем прекраснее и чудеснее становился Эрос. Ясно обозначились на голубом безоблачном небе горные вершины. Забелели среди садов и рощ сахарные портики и колоннады.

Зигмунд свесился в море. Его тошнило.

Глава 65

Чем ближе становилась сарацинская земля, тем больше попадалось «Хироне» гребных и парусных судов: галеасов, галер, каравелл и каракк. Одни спешили к берегу. Другие удалялись в море.

Вскоре вдалеке показалась и басурманская столица Ниневия. Она появилась в полдень, когда Иван-царевич и Марко Полый стояли на носу «Хироны» и рассматривали горизонт.

– Гляди! – капитан протянул юноше дальнозоркую трубу. – Видишь, где море сливается с небом, блестит голубое и золотое? Это купола Ниневии.

Сердце Ивана учащенно забилось. Вот она, загадочная земля Мардука! Может быть, здесь окончатся поиски. Боже, как бы Тебя ни звали, поскорее помоги счастливо найти истинную веру и благополучно вернуться домой!

Вскоре можно было разглядеть не только купола, но и дома Ниневии, народ на улицах и высокие необычные деревья – пальмы. Галеас вошел в порт. И сразу же десятки утлых лодчонок устремились к нему. Черные от загара люди в тюрбанах и набедренных повязках протягивали морякам красивые ожерелья, яркие платки, клетки с диковинными зверями и птицами – обезьянами и попугаями – и кричали:

– Сахиб! Купи, сахиб!

– Да, принц, – заметил Марко. – Когда сойдем на берег, будь осторожен с местными жителями. Они лживы и вороваты. Может быть, они напрямую не ограбят, но постараются обманом вынудить купить втридорога какую-нибудь безделицу. Запомни, все, что продается в Ниневии, либо дешевка, либо подделка.

На корабль поднялся начальник портовой стражи. Полый вручил ему какие-то бумаги на имя шахиншаха. Начальник откланялся и удалился. За ним с корабля сошли и путешественники. Иван свел под уздцы Эльдингара.

На берегу капитана встречал его давний друг – хозяин гостиницы, а при нем рабы с носилками и лошадьми.

– Шлама! Мир тебе, брат Марко. – Гостинщик низко поклонился. – Давно я тебя не видал. Но сегодня ты осушил источник моих слез и утешил мое сердце. И ты вдвойне обрадовал меня, привезя сюда своего сына. Хвала Мардуку!

– Шлама, брат Хасан! – Полый обнял сарацина. – Этот молодой человек не мой сын, но мой друг Иван. Прошу любить и жаловать.

– Вах! Твои друзья – мои друзья. А теперь поспешим ко мне. Обед уже ждет нас. Слава Мардуку!

Сели на коней и поехали по людным улицам Ниневии, похожей на огромное торжище. Зигмунд Бред предпочел передвигаться на носилках.

Нестерпимо пекло белое солнце. Шумел базар. Горячо пахло пылью, нечистотами из узких темных переулков. Синим дымом плыл, курился капающий на раскаленные угли бараний жир.

В кофейнях сидели на вытертых коврах, жевали тугие лепешки, пили кофей, горько-зеленый чай. Курили, скашивая желтоватые белки глаз. Потом блестели копченые лица.

Лица вокруг только мужские. Женщин, с головы до ног укутанных в фередже – черные покрывала, нельзя было разглядеть. Все прохожие пристально рассматривали чужестранцев в непривычной одежде.

Царевич также с любопытством разглядывал сарацин. Казалось, на улицах Ниневии соединилось несколько народов, так разнились лица. Одни были похожи на русских – голубоглазые и светловолосые, только загорелые. Другие – на чернявых курчавых италийцев. Третьи не походили ни на кого – приземистые, с плоскими лицами и просвечивающими редкими усами. И, конечно, то тут, то там мелькали чернокожие мавры.

Бедняки одеты в грязные, неопределенного цвета рубахи до пят и в такие же грязные, засаленные шапочки, похожие на тафьи. Богачи в халатах, кафтанах и чалмах. У многих на ярких поясах болтались сабли или кинжалы.

Лица и одеяния сарацин различались. Но одно в них было общим – взгляд. Внимательный и недобрый, он сразу не понравились юноше. Исстари в этой стране на чужеземцев смотрели или как на возможных врагов, или как на возможный товар – рабов.

По дороге Марко Полый объяснял Ивану местные придворные обычаи:

– Тут такой порядок. Басурманский царь Ассаргадон не сразу примет нас. Сначала с нами побеседует визирь Салманасар – его наиглавнейший советник. Только после этого нас допустят к государю. Ожидать его приема мы можем неделями и даже месяцами. Поэтому пока мы будем жить в гостинице. Затем, после беседы с визирем, нас переселят в Сераль – во дворец.

– Зачем тебе шахиншах? – спросил царевич.

– Я должен получить от него охранную грамоту для дальнейшего путешествия по сарацинским землям. Без дозволения царя я не могу проезжать по его стране. Кроме того, я передал Ассаргадону несколько писем от папы Целестина и посла Митридата. Возможно, он захочет поговорить со мной об их содержании.

– А что делать мне?

– Жди, когда вызовут в Сераль. А пока мы поживем в гостинице, походим по городу, поглядим на здешние чудеса.

Гостиница Хасана оказалась приземистым глинобитным домом с плоской крышей и обширным внутренним двором. Во дворе у колодца рабы поили верблюдов.

– Что за неведомые звери? – спросил юноша у Марко.

– Это верблюды. Очень выносливые животные. В сарацинском краю просто незаменимы. Могут долго обходиться без воды, поэтому в пустынях и степях без них не обойтись, – важно разгладил бороду землепроходец.

В гостинице путешественников ждал обед: лепешки, сладости и всевозможные плоды, прохладительные напитки в кувшинах и необычное блюдо, похожее на кашу из сарацинского пшена с кусочками мяса.

Сели на пушистые ковры – стульев и столов не было. Рабы подали рукомой, лохань для умывания и полотенце.

– Это пилав – главное кушанье сарацин. Очень вкусно! – капитан указал спутникам на кашу с мясом. – Здесь едят руками. Будьте внимательны, друзья. За столом все берите только правой рукой. Левая рука считается нечистой. Взяв что-нибудь левой, вы смертельно оскорбите хозяина.

В одном из кувшинов оказался нагаль. Хасан налил гостям и себе по полной чаше.

– Как же Мардук? – удивился Зигмунд. – Я слышал, ваша вера строго запрещает пить вино.

– Что Мардук? – засмеялся сарацин. – Мардук не видит через крышу, что мы делаем. И окна мы закрыли ставнями. Он ничего не узнает. Не переживай, добрый путник.

Царевич, как обычно, отказался от вина. И гостинщик похвалил его:

– Молодец! Настоящий джигит! Юношам вино вредно. Оно горячит их и без того горячую кровь. Оно ослабевает их и без того слабый разум. Оно румянит их и без того румяные щеки. Ну, а я, старик, выпью за твое здоровье.

Обед прошел шумно и весело. Выпили не одну чашу вина. Затем гостей развели по комнатам. Хотя юноша порывался пойти осматривать город.

– Сейчас очень жарко, – отговорил Марко. – И потом, после такого долгого морского пути надо непременно отдохнуть. Завтра утром я с тобой пройдусь по Ниневии и покажу все достопримечательности. А пока пойди полежи.

Иван не раскаялся в том, что последовал совету Полого. Оказавшись в прохладной комнате, улегшись на полу, устланном кошмами, он тотчас уснул. И проснулся только к ужину.

После трапезы Хасан предложил гостям выкурить по трубке. Капитан закурил привычно, будто всю жизнь не расставался с табаком. Бред взял трубку, затянулся и закашлялся, чем насмешил гостинщика. Иван же отказался.

– Вай-вай, батыр! Я гляжу, ты намерен попасть прямо в рай – вина не пьешь, табак не куришь. Своими добродетелями ты превосходишь даже наших мобедов. Сколько лет живу, а такого благочестивого юноши не видал, – засмеялся Хасан.

Глава 66

После ужина Иван встретил у двери своей комнаты низкорослого тщедушного мужчину в длинном кафтане с широкими рукавами. Незнакомец был круглолиц, желтокож и узкоглаз. Он поклонился так низко, что почти коснулся лбом пола.

– Намасте! Поклон тебе, царевич! Достопочтенный Нгуен – славный мореплаватель и торговец из Кохинхины, поставщик двора богдыхана Катая просит твое высочество заглянуть к нему для душеспасительной беседы и вечернего чаепития.

Юноша удивился, но последовал за круглолицым. Тот привел Ивана в покои Нгуена, занимавшего со своим товаром половину гостиницы.

Торговец и его посланник походили друг на друга как две капли воды. Только у купца была бородка – несколько длинных черных волосков. И одевался он богаче – в желтый шелковый халат, затканный синими драконами.

Нгуен приветствовал царевича почтительным поклоном, предложил сесть на ковер и подушки и протянул фарфоровую чашечку с каким-то зеленым напитком. Юноша понюхал и поморщился. Пахло прелым сеном.

– Это что, твое степенство?

– Чай, о благороднейший из благородных.

– Чай? Так ведь чай темный, а этот… – решил блеснуть знаниями Иван.

Торговец снисходительно улыбнулся.

– Значит, прежде ты пил черный чай, который любят сарацины, жители Синда и Мелуххи. А это – зеленый чай. Его предпочитают у меня на родине, в Катае и Опоньской державе. Пей, не смущайся.

Царевич отхлебнул и снова поморщился. Неприятный вкус.

Купец протянул блюдо со сладостями.

– Угощайся, о славнейший из славных. Может, желаешь выкурить трубку опиума?

– А это что? Как табак?

– Что ты! В тысячу раз лучше. Это волшебное зелье, которое убивает тело, но живит дух. Ты куришь опиум, и твой ум путешествует по удивительным мирам, общается с духами и богами.

– Да простит меня твое степенство, но я пока не готов общаться с духами и богами.

– Как хочешь. А я, пожалуй, выкурю трубочку.

Слуга подполз на коленях и протянул Нгуену трубку. Торговец затянулся и блаженно откинулся на подушки. Его глазки-щелочки еще больше сузились.

– Я пригласил тебя, о достойнейший из достойных, чтобы поговорить о нашей вере. Многоуважаемый Хасан сказал, ты ездишь по белу свету и ищешь истинную веру. Так вот, в моей стране почитают великого учителя Маха Гуру. Я хочу рассказать тебе о нашей вере. Мой дядя У Не Туан был монахом. И я воспитывался у него в монастыре. С детства я читал наши священные книги, поэтому охотно поведаю об учении Маха Гуру.

Юноша обрадовался.

– Вот не чаял встретить человека вашей веры! Расскажи об этом учении. Как вы разумеете о Боге?

– О Боге? Нет никакого Бога! Ты удивлен? Не удивляйся. Никакого Бога нет. Есть только бесконечное страдание – сансара. Этим страданием охвачено бесконечное количество миров. Тебе надлежит знать, о храбрейший из храбрых, что наш мир бесконечен. И существует бесконечное множество подобных миров. В них обитает бесконечное количество живых существ: звери, птицы, рыбы, люди, духи и боги. Соответственно, существует бесконечное множество душ. Все они вовлечены в сансару – цепь перерождений. Из века в век душа переходит из тела в тело, из мира в мир. И лишь немногим удается разорвать эту страдательную цепь и освободиться – достигнуть сначала просветления – бодхи, а потом и небытия – нирваны.

Иван оставил чашечку и изумленно уставился на купца.

– Я ничего не понимаю. Твое степенство слишком глубокомысленно выражается.

Нгуен улыбнулся.

– Все очень просто, о добрейший из добрейших. Ты, наверное, по-христиански думаешь, что душа дается человеку при зачатии, а после смерти попадает в рай или ад. Но это не так. Вот, допустим, твоя душа. Ты родился мужчиной – это очень почетно. Значит, прежде твоя душа обитала в теле добродетельной женщины. Положим, она была милостива к нищим и странным. За это ее душа удостоилась чести после смерти вселиться в тело мужчины, в твое тело. Но до того, как попасть в тело женщины, твоя душа, допустим, жила в теле вола. Он терпеливо сносил побои хозяина и голод. За это его душа удостоилась чести вселиться в тело человека – в тело той женщины. И так до бесконечности. Понимаешь?

– Понимаю, – вздохнул царевич и почесал затылок. – А что станет с моей душой потом, после моей смерти?

– Если ты будешь жить праведно и благочестиво, то переродишься на небе и станешь, допустим, каким-нибудь духом. Сначала – небесной девушкой – апсарой. Затем – небесным юношей – гандхарвом. Если твоя душа и далее не прекратит совершенствоваться в добродетелях, то в конце концов она достигнет верхнего неба. И ты сделаешься богом – дэвом. Понимаешь?

– Понимаю. Но будет ли конец этим мытарствам?

– Будет! Если ты, будучи человеком, духом или богом, сумеешь достичь бодхи и нирваны, твоя душа вырвется из круга сансары и исчезнет – навсегда растворится в великом и бескрайнем небытии.

– Значит, никакой вечной жизни с Богом в раю?

– Никакой! Ибо нет ни Бога, ни рая. Есть только неизбывное страдание и нескончаемое перевоплощение.

Юноша задумался.

– Что будет с душой, ежели она согрешит? Ну хоть чуть-чуть.

– Тогда после смерти она переселяется в тело низшего уровня. Все зависит от тяжести греха. Если ты согрешишь чуть-чуть, то переродишься женщиной. Если существенно, то – волом, конем, верблюдом или вообще какой-нибудь омерзительной тварью – змеей, лягушкой или червяком. Или того хуже, переродишься в аду бесом – наракой. Но не только ты, человек, можешь переродиться на низшем уровне, но и дух, и бог.

– В этом и заключается учение Маха Гуру?

– Да, он учил этому. Учил упражняться в смирении, терпеливо сносить удары судьбы, не роптать и надеяться на лучшее – на бодхи и нирвану.

– Странно. Вот ты говоришь, что прежде я был женщиной и волом. А я этого не помню.

– Немудрено, о красивейший из красивых. В этой жизни душа забывает о прошлых перевоплощениях.

– А коли так, откуда вы, последователи Маха Гуру, знаете о бесконечной цепи перерождений? Никто о них не помнит, значит, и рассказать не может. Может, вся ваша сансара – выдумка?

Торговец растерялся.

– Ну, не знаю… Так было написано в священных книгах, которые я читал в монастыре. А эти книги составляли великие подвижники. Не думаю, что они хотели кого-нибудь обмануть. Иногда нам чудесным образом возвещается о наших прошлых и будущих жизнях. Вот, например, мой дядя после смерти сразу стал богом.

– Это как?

– Вскоре после его смерти один рыбак поймал рыбу и принес на базар. И тут рыба при множестве свидетелей громко сказала человеческим голосом: «Нынче преподобный У Не Туан стал богом!» Сказала и стала невидимой.

– Добро! А что твое степенство думает о Мардуке? Бог он или не бог?

– Конечно, это наш тысячерукий бог Яма – царь мертвых. Он живет в подземной стране и судит души умерших. Но сарацины этого не знают или не хотят знать. Они думают, Мардук – единственный бог во вселенной.

– Что ты думаешь об Исусе?

– О, это был великий праведник. Он учил смирению и терпению. Но не успел достичь бодхи и нирваны, Его казнили. Его душа снова оказалась вовлеченной в круговорот сансары. И никто не знает, где она теперь.

– А где теперь душа Маха Гуру?

– Он благополучно достиг и бодхи, и нирваны. Ныне его душа растворилась в извечном небытии и прекратила существование.

Глава 67

Иван почесал затылок.

– Кем был ваш учитель Маха Гуру?

– Он, как и ты, был царевичем. Первоначально его звали Маха Раджа – Великий Царь. Его отец был правителем Синда. И так любил сына, что оградил его от внешнего мира, дабы юное сердце не смущалось видом болезней, страданий и смертей. Молодой человек жил в восхитительном дворце. У него были всевозможные богатства, блага и наслаждения – сто тысяч быстроногих коней, десять тысяч могучих слонов и тысяча прекрасных наложниц. Маха Раджа рос в неведении о том, что происходит за стенами дворца. Однажды, когда ему исполнилось тридцать лет, царевич покинул свое роскошное жилище, вышел в мир и увидел нищего старика, больного человека и похоронное шествие. Так он узнал, что в мире существуют бедность, болезни, старость и смерть. Пораженный Маха Раджа вернулся домой и стал размышлять об увиденном. Он понял, все в этом мире призрачно и преходяще. Весь мир лежит во зле. Дворец, кони, слоны и наложницы – это майя – видимость, морок, туман. Царевичу открылась истина: надо бежать из этого призрачного мира и стремиться к совершенному отречению от него. Тогда, преодолев все желания, душа очистится и достигнет бодхи. Маха Раджа оставил тленное богатство и пошел странствовать по дорогам Синда. Ходил смиренным нищим, просил милостыню и проповедовал свое учение. Вокруг него собрались ученики, и он принял новое имя – Маха Гуру – Великий Учитель. В возрасте тридцати пяти лет он достиг бодхи, сидя под деревом анчар. А в восемьдесят лет он ушел в нирвану или, как говорят простые люди, умер. Ученики по обычаю страны Синд сожгли на костре его тело. Прах разделили на восемь частей и разнесли по восьми сторонам света. Вот кем был наш учитель!

– Значит, он растворился в небытии и оставил вас?

– Да, его больше нет. Но он оставил нам бесценные наставления, как достигнуть бодхи и нирваны. Следуя им, мы сами надеемся пройти его путем – вырваться из круговерти сансары.

– И каковы эти наставления?

– Я уже говорил – смирение и терпение. Это простейшее. Не делай никому зла. Не думай злого. Не говори злого. Невозмутимо переноси все невзгоды и трудности. Не ропщи на судьбу.

– Ну-у, – протянул Иван. – Этому также учат христиане. Думаю, сарацины и хазары согласились бы с твоими словами.

– Это простейшее. Но есть и сложнейшее. Вот, например, на моей родине в удаленных горных обителях монахи умерщвляют плоть, при жизни превращаясь в скелеты и не разлагаясь после смерти.

– Чудеса!

– Воистину чудеса. Такой подвижник, желая достичь бодхи и нирваны, сначала предается строжайшему посту. Три года не ест ничего, кроме орехов, семян, плодов и ягод. Он страшно худеет и превращается в ходячий скелет. Потом монах три года ест только кору и корни. И пьет настой из коры и листьев дерева уруш. Обычно из этого дерева приготовляют лак. И подвижник, выпивая такой отвар, как бы постепенно покрывается изнутри лаком. Почувствовав приближение нирваны, монах просит послушников отнести его в гробницу. Там его замуровывают, оставив лишь крошечное отверстие для дыхания. Подвижнику дают колокольчик. И он ежедневно звонит, давая понять, что еще жив. Когда звон прекращается, гробницу окончательно замуровывают и оставляют на три года. Если через три года тело монаха обнаруживается нетленным, его объявляют богом и переносят в храм.

– А ежели тело истлеет?

– Значит, подвижник не сумел стать богом. Значит, его душа находится в новом теле в мире людей или духов.

– Какая жуткая бессмыслица! Чем убивать себя годами, не проще сразу удавиться или утопиться?

– Ты ничего не понимаешь, о скромнейший из скромнейших. Это путь избранных. Он прямиком приводит в царство богов. Но не каждый может пройти им. Мы, миряне, следуем другим путем, более простым.

– И каким путем следует твое степенство?

Купец улыбнулся и протянул слуге погасшую трубку. Тот положил в нее шарик опиума величиной с просяное зерно и вернул хозяину.

– Слушай, о щедрейший из щедрых. Я не ем мяса, чтобы не причинять вред живым существам. Не ем ни рыб, ни птиц, ни зверей. Жертвую много денег на монастыри и святилища. В честь моего дяди, ставшего богом, я построил храм с позолоченной крышей. Я приказал переписать наши учительные книги самой лучшей черной тушью на самой лучшей белой бумаге. Я повелел вырезать тысячу статуй богов, гандхарвов и апсар, раскрасить их и покрыть лаком.

– Откуда у тебя деньги на это?

– Я торговец. Мое имя знаменито по всему подлунному миру. Ты никогда не слыхал о Нгуене Тхео Ане?

Иван отрицательно покачал головой.

– До чего же ты темный! – хмыкнул торговец, вытащил из-под подушки свиток и протянул гостю.

Царевич развернул узкое шелковое полотно и увидел столбцы каких-то непонятных значков, наскоро намалеванных кистью.

– Что это? – удивился юноша.

– Темнота! Тут начертано катайскими письменами, что я поставляю товар ко двору великого богдыхана. Знай, сам шахиншах Ассаргадон среди моих постоянных покупателей.

– Чем ты торгуешь?

Купец усмехнулся.

– У меня нежнейший товар. Я торгую девушками из Аннама, Бирмы, Кампучии, Кохинхины, Сиама и Тонкина.

– Ты работорговец! – ужаснулся Иван.

– Да! Что так насупился? Моя торговля ничем не хуже прочих. Люди – такие же живые существа, как лошади, коровы или свиньи. И раз торгуют этими бессловесными существами, почему бы мне не торговать словесными? Мало того, моя торговля позволяет некоторым девушкам достигнуть лучших перерождений.

– Это еще как?

– Как я сказал, товар у меня нежный. Никогда не удается довезти его без потерь. Пока доплывешь из Кохинхины до Ниневии, обязательно кто-нибудь из моих красавиц умрет. От тоски, от жары, от лихорадки. И души этих девушек, претерпевших очистительные страдания и умерших в рабском смирении, перерождаются в новых телах, лучших, мужских. Конечно, есть гордячки, которые от горя топятся в море. Но они после смерти становятся нараками в адской бездне.

– Так ты убийца! Сколько загубленных жизней на твоем счету!

– Не говори так опрометчиво, о ярчайший из ярких. Я не убийца. Я благодетель. Я покупаю дочерей у бедных крестьян и горожан, изнывающих от нищеты и голода. Я хорошо плачу рисом и никогда не скуплюсь. Мало того что я так кормлю бедняков, я еще избавляю их от лишних ртов. Думаю, несчастные благословляют меня и молятся о моем долголетии и благополучии.

– А девушки?

– Что девушки? Они, известное дело, плачут, заламывают руки, умоляют пощадить их. Но они юны, неопытны и глупы. Нет нужды прислушиваться к их воплям.

Царевич вздохнул и понурился. Торговец глубоко затянулся и довольно закрыл глаза. Выпустил носом дым и, немного помолчав, спросил:

– Хочешь, я подарю тебе рабыню? Ее зовут Рани. Она дочь какого-то царька из Малакки, твоя ровесница. Какая грудь! Какие бедра! Какие глаза! Превосходная танцовщица. Я вез ее в подарок визирю Салманасару. Но, мне кажется, тебе она нужнее.

Купец засмеялся.

– Что, – хмуро спросил юноша, – царек от голода и нужды продал дочь за мешок риса?

– Нет, мне продали ее морские разбойники с Формозы. Они напали на корабль Рани, когда та плыла в Тонкин к своему жениху, какому-то князьку.

Иван встал и поклонился.

– Прощай! Мне не нужны ни твой подарок, ни твоя вера.

Глава 68

На следующий день Марко Полый повел Ивана-царевича осматривать Ниневию.

– Тебе же любопытна сарацинская вера? Тогда посетим их храм – мандир. Например, для начала посетим главный городской храм, – сказал капитан.

Для прогулки по городу юноша надел не платье, сшитое синьором Сарто, а свой обычный кафтан, красные сапожки и бархатную шапку. Марко глянул на него и неодобрительно покачал головой.

– В таком наряде ты больше похож на басурманина, чем на урюпейца.

Главный мандир находился на главной рыночной площади, с утра уже заполненной народом. Это было огромное здание с золотым куполом, сверху донизу украшенное яркими изразцами. Перед ним на двух высоченных шестах развевались большие черные треугольные полотнища.

– Это знамена пророка Инкахасара – символ сарацинской веры, – объяснил капитан.

Множество басурман входило в храм и выходило из него через широченные двери. В толпе богомольцев бродили, сидели и лежали сотни нищих самого страшного и отталкивающего вида. Они хватали прохожих за рукава и полы халатов и рубах, плакали, завывали и гугнили:

– Бакшиш, сахиб! Милостыню, господин!

– Погляди на этих несчастных! – шепнул Марко. – Они больны проказой. Это жуткая болезнь, весьма распространенная в южных странах. Она оставляет человека без пальцев, без рук и ног, без ушей и носов, уродует лица.

Но юноша не желал глядеть на такие ужасы. Он хотел поскорее войти в загадочный храм.

При входе в мандир царевич собрался снять шапку, но Полый остановил его:

– Здесь другой обычай. Входя в храм, ты разуваешься в знак смирения.

Путешественники сняли сапоги и отдали служителю, который за небольшое вознаграждение охотно взялся посторожить их.

В святилище было темно и прохладно. Пол мандира устлан истертыми коврами. Ступая по ним, Иван и Марко прошли в угол, чтобы никому не мешать. Утренняя молитва закончилась. Опоздавшие на нее босиком входили в храм, становились на колени и кланялись, сложив ладони перед собой.

– Чему они кланяются? – шепотом спросил царевич.

– Видишь у западной стены статую?

Действительно, когда глаза привыкли к сумраку, юноша разглядел огромное позолоченное изваяние. На богомольцев таращил незрячие глаза многорукий мужчина в царской одежде и венце. Его длинная борода была завита в мелкие кольца. Перед истуканом лежали цветы, горели свечи и лампады, курились благовония.

– Смотри, утреннее молебствие, совершаемое при восходе солнца, завершилось. Но горожане идут и идут в храм, чтобы поклониться Мардуку. Считается, кто с утра поклонится изображению бога, весь день будет счастлив и благополучен, – объяснил Полый.

По бокам от статуи сидели мужчины в белых одеждах и чалмах. Одни, раскачиваясь, что-то читали однообразно заунывными голосами. Другие, судя по всему, безмолвно молились, перебирая четки.

– Это мобеды – священнослужители. Они следят за порядком в мандире. Следят за непрерывным возжиганием свечей и воскурением благовоний. Они безостановочно читают Ваакан. Видишь, перед ними лежит толстая книга? Ей оказывают всяческие знаки почтения. Вот, гляди, опахалом отгоняют от нее мух, как от знатной особы, – шептал капитан.

Стены мандира покрывали какие-то выцветшие изображения. Но из-за темноты и копоти их было сложно разглядеть. Настоявшись и насмотревшись, путешественники вышли на рыночную площадь.

– Теперь пойдем ко дворцу шахиншаха! – бодро сказал Марко. – До него рукой подать. Он на противоположной стороне площади.

Однако пройти оживленный базар двум чужеземцам было непросто. Десятки торговцев приставали к ним, предлагая отрезы тканей, благовония, драгоценные камни, украшения из золота и серебра, попугайчиков и обезьянок.

Полый взял Ивана за руку и решительно повел сквозь толпу.

– Самое главное – не потеряться в этой давке! – весело выкрикивал он, не обращая внимания на торговцев.

Перед Сералем торжище замирало и отступало, как волна перед утесом. Стража, выстроенная в несколько рядов, никого не подпускала ко дворцу. В кольчугах и панцирях, вооруженные копьями и пищалями, воины хмуро смотрели на площадь, готовые убить каждого, кто приблизится на недозволенное расстояние.

Впрочем, у Сераля не было необходимости в столь грозной охране. Дворец защищали каменные стены такой невероятной вышины, что с царевича даже шапка свалилась, когда он задрал голову, чтобы рассмотреть их.

– Вот это да! – выдохнул юноша. – Кто же построил такие стены? Неужто люди?

– Верно подмечено, принц! Стены эти построили не люди, а джинны. Людям такая работа не под силу. Джинны построили и покои шахиншаха. Когда ты попадешь в Сераль, увидишь, это дворец невероятной красоты. Люди не умеют так строить, – сказал капитан.

– Кто такие джинны?

– Это огненные духи, живущие в пустыне. Они обладают сверхъестественными способностями. Но человек с помощью волшебства может подчинить себе джинна. Тогда дух становится его послушным рабом и выполняет все его прихоти. Один колдун, живший много веков назад, заставил джиннов построить этот дворец. Надеюсь, нас скоро пригласят сюда. А пока пойдем дальше осматривать город.

И Марко повел Ивана в узкие кривые улочки, показывая лавки оружейников и золотых дел мастеров.

– Лучше сарацин никто не умеет делать сабли и украшения, – говорил Полый. – Дай-ка свою саблю. Так я и думал! Клеймо здешнего мастера. Такая сабля стоит дорого.

Так, переходя с улицы на улицу, с площади на площадь, с торжища на торжище, путешественники достигли городских стен.

– Дальше рынок рабов, – сказал капитан. – Но я сам туда не пойду и тебе не советую. Это зрелище в тысячу раз страшнее проказы.

– Все-таки любопытно было бы поглядеть.

– На что? На то, как люди людей продают, словно скот? На то, как родителей разлучают с детьми? На то, как похотливые старики осматривают невинных девушек? Нет! Я достаточно наездился по свету, друже, и могу тебя заверить: ничего любопытного в этом нет. А христианину это не только не любопытно, но и омерзительно. Так что пойдем назад к Хасану. Тем более, уже наступило время обеда.

В гостинице царевича и мореплавателя ожидали посланцы из Сераля – несколько царедворцев в дорогих кафтанах и пышных чалмах в сопровождении целого полка охранников и толпы слуг.

Как только Иван и Марко вошли во двор, Хасан подбежал к юноше и прямо на ходу необычайно проворно поцеловал ему руку.

– Твое пресветлое высочество рады видеть во дворце великого шахиншаха Ассаргадона, да живет он вечно!

– А ты говорил, мы будем ждать приглашения в Сераль несколько недель или месяцев, – сказал царевич Полому.

– Ничего не понимаю. В прошлый раз я две недели ждал приглашения во дворец. А сейчас тебя приглашают на следующий день по прибытии. Чудеса!

Придворные подошли к Ивану, низко поклонились и поцеловали руку.

– Шлама, благородный царевич! Вчера мудрый визирь Салманасар получил важные письма из заморских стран. Он незамедлительно прочел их и узнал, что твое царское благородство соизволило посетить нашу страну в поисках истинной веры. Тотчас он доложил об этом шахиншаху, да живет он вечно. И наш великий государь, да живет он вечно, приказал незамедлительно доставить тебя и твоих спутников во дворец. Яви милость, следуй за нами. Тебя уже ждут в Серале.

Глава 69

На гостиничном дворе заревели трубы. Стражники вскочили на коней. Слуги подняли верблюдов, уже навьюченных пожитками Ивана и прочих путешественников. Из конюшни вывели Эльдингара, покрытого пестрым ковром.

Придворные взяли царевича под руки, хотя он пытался вырваться, и повели на улицу к чему-то, что сначала показалось юноше огромной копной посеревшей от дождя соломы. Это был незнаемый зверь, огромный и страшный.

– Это слон, – объяснил капитан, которого слуги вели под руки рядом с Иваном. – Мы поедем на слоне.

Так вот какой ты, слон! Когда-то царевич читал о тебе в азбуковнике. Слон живет на горах. Спит же при дереве. А когда упадет, вопиет. И приходят двенадцать великих слонов и не могут поднять его. И тогда все возопиют. И приходит малый слон, и подставляет свой хобот, и поднимает его.

Животное было покрыто парчовой попоной с кистями. Бивни украшены золотыми браслетами. На спине установлено некое подобие шатра или теремка.

Слон преклонил колени. Погонщик, слуги и царедворцы помогли юноше, Марко и Зигмунду Бреду взойти ему на спину. Зверь поднялся, и путешественники оказались на невероятной высоте. Над конниками, над пешеходами, над домами.

Шатер качнулся – слон пошел. Зигмунд побледнел.

– Какой ужас! А если мы свалимся с этого чудовища?

– Не свалимся! – заверил Полый. – У здешнего царя лучшие слоны – спокойные и надежные. Впрочем, он нарочно держит одного бешеного слона. Когда государь выезжает в город, впереди ведут этого зверя. У него во рту большая железная цепь. И ей он бьет конных и пеших, чтобы никто не приближался к царю.

Великолепное шествие двинулось по улицам и площадям Ниневии. Впереди шли барабанщики, трубачи и глашатаи, кричавшие: «Дорогу гостям великого шахиншаха, да живет он вечно!» За ними шли рабы с корзинами, полными розовых лепестков, и усыпали дорогу цветами. Потом слуги вели под уздцы Эльдингара, весьма польщенного столь почетным приемом. За ним ехали на конях два важных царедворца. Затем вышагивал слон. Сзади шли верблюды с поклажей. Все шествие окружали вооруженные всадники. Они везли пестрые бунчуки и знамена.

Людское море расступалось перед иноземными гостями. Горожане низко кланялись. Многие падали ниц, прижимаясь лицами к пыльному камню.

Миновав главный мандир и рыночную площадь, шествие достигло ворот Сераля. Стражники приветствовали гостей, ударяя копьями и саблями в щиты.

За воротами начинался иной мир, ничем не похожий на жаркую, шумную и пыльную Ниневию. Этот мир напомнил Ивану папский дворец в Роме – бесконечный сад, тенистый и прохладный, с фонтанами, водоемами и белоснежными постройками.

Шествие остановилось перед дворцом, построенным с нечеловеческим усердием из желто-розового мрамора. Колонны дворца просвечивали в лучах солнца. Полы казались гладкими и прозрачными, как вода. Страшно было ступить на них. Стены сплошь покрывала тончайшая резьба самого прихотливого рисунка.

Множество придворных с поклонами встречало чужестранцев у порога. Ниже всех кланялся наиглавнейший советник Салманасар – невысокий полный мужчина с редкой бородкой на круглом лице. На визире был синий халат и белый тюрбан.

– Шлама, достопочтенные гости! Шлама, о благороднейший из царских сынов! Слава Мардуку, сподобившему нас, недостойных, видеть тебя, непобедимого богатыря и неутомимого правдоискателя. Великий шахиншах, да живет он вечно, ждет тебя и твоих славных спутников.

И путешественники вступили во дворец. Нет таких слов в человеческом языке, чтобы описать эту красоту, ведь она была создана нечеловеческими руками. Марко не раз бывал здесь, поэтому шел, не оглядываясь. А Иван и Зигмунд, разинув рты от изумления, так вертели головами, что даже шеи заболели.

В тронной зале на золотом престоле сидел государь Ассаргадон – немолодой мужчина, ровесник царя Додона. Он изо всех сил пытался остановить время и поймать за хвост давно прошедшую молодость. Для этого самодержец красил хной длинную курчавую бороду, румянил щеки и подводил брови.

Возле престола стояли наиболее приближенные царедворцы. Юные рабы-мавры держали на цепях двух ярящихся черных пантер. Но не они удивили юношу. Среди басурман он увидел доктора теологии Шпица в темном камзоле, чулках и остроконечной широкополой шляпе. Шпиц подмигнул Ивану.

Дворцовый распорядитель громогласно объявил:

– Вождь земных царей и царь Ассаргадон бен Рабадаш бен Хосров, непобедимый шахиншах – царь царей, великий хан Браама, Калормена и Харада, наместник бога на земле. Да живет он вечно!

Все присутствующие повалились ниц. Только мавры стояли и удерживали задыхающихся от злобы пантер. Салманасар на коленях подполз к трону.

– Живи вечно, великий государь! Царевич Иван, сын царя Додона, мореплаватель Марко Полый и прославленный врач Зигмунд Бред, вызванный по твоему приказу, прибыли пред твои пресветлые очи.

– Пусть подойдут, – сказал Ассаргадон.

Путешественники подошли и поклонились.

– Рад видеть вас, друзья. Позвольте считать вас не только моими гостями, но и моими друзьями. – Голос шахиншаха звучал тихо и приятно. – Тебя, смелый Марко, я знаю много лет. И ты знаешь, как я люблю тебя и твои рассказы о дальних странах. О тебе, Иван бен Додон, я много наслышан. И теперь желаю услышать твои рассказы о приключениях и подвигах. Ты, любезный лекарь, знаешь, по какому важному делу я пригласил тебя. Отныне мое сердце открыто для тебя. Рад видеть всех вас в моем доме. Мой дом – ваш дом.

И Ассаргадон милостиво протянул гостям правую руку. Первым подошел Полый и поцеловал холеную десницу государя. Его примеру последовали царевич и Бред.

– Теперь ступайте, отдохните и подкрепитесь.

Путешественникам отвели целый дворец, где каждому досталось с десяток комнат. К каждому были приставлены слуги и рабы.

Старшего прислужника Ивана звали Кабиром. Каждое слово, обращенное к царевичу, он сопровождал поклоном и заискивающим взглядом. Не успел юноша осмотреть новое жилище, как Кабир привел к нему мальчика лет пятнадцати. По всему было видно, что отрок не сарацин – голубые глаза, русые волосы, белая кожа.

– Шахиншах, да живет он вечно, дарит тебе, сахиб, этого раба. Он родом из твоих краев. Государь, да живет он вечно, думает, тебе будет приятно иметь в услужении соотечественника.

Поклонился и ушел.

– Ты действительно из сказочной страны? – с удивлением спросил Иван.

– Да, царевич.

– Как тебя зовут?

– По-нашему Илья, по-сарацински Ильсор.

– Давно здесь?

– Более года.

– Пойдем, поедим. И ты расскажешь о себе.

– Нам, рабам, нельзя есть с господами.

– Что за чушь! Ты не раб, ты такой же свободный человек, как и я. Я царский сын и навечно дарую тебе свободу.

Лицо паренька исказилось, колени подогнулись, он зарыдал и повалился в ноги юноше.

– Батюшка Иван Додонович, забери меня отсюда! Увези с собой на родину!

Царевич растерялся, поспешно поднял Илью и повел к накрытому столу, если можно было назвать столом скатерть, расстеленную на коврах.

Кабир с неодобрением поглядел на Ивана.

– Сахиб, негоже рабу есть вместе с господином. Ты же не будешь есть вместе с собакой? А раб намного хуже самой паршивой собаки.

– Это, старинушка, уж не твоя печаль. Мой раб, что хочу, то с ним и делаю, – буркнул царевич.

Глава 70

Илья ел жадно – руками, набивая рот и пальцем запихивая большие куски. Рис, жареная птица и рыба, лепешки, виноград и яблоки мгновенно исчезли с тарелок. Иван смотрел на него и не знал, смеяться или плакать. И жалко отрока, и смешно глядеть на его прожорливость.

Наевшись, мальчик начал рассказ:

– Ты, царевич, должен помнить моего отца, купца Афанасия Никитина. Прошлым летом он отправился торговать в заморские страны. И перед отплытием приходил к твоему батюшке, царю Додону.

– Помню! Отец дал ему сопроводительное охранное письмо ко всем иноземным правителям. Теперь и тебя вспоминаю. С тобой был еще младший брат.

– Да, Елисей. Только мы вышли в открытое море, на наше судно напали сарацинские разбойники на трех кораблях. У нас была одна пушка, и мы не смогли отбиться. Напрасно отец показывал охранное письмо душегубам. Они лишь смеялись и вязали пленных. Некоторые моряки, не желая попасть в рабство, прыгали в воду и тонули. Меня, Елисея и отца разлучили, посадив на разные корабли. С тех пор я ничего не знаю о них. Привезли меня в Ниневию и продали в рабство. Купил меня домоправитель наиглавнейшего советника Салманасара. Визирь, чтобы угодить царю, подарил меня Ассаргадону. И вот я живу во дворце.

– И как тебе живется?

– Не спрашивай! Хуже чем собаке. Не кормят, бьют, ругают. – Илья закатал рукава грязной рубахи и показал многочисленные синяки и ссадины.

– Кто же тебя так?

– Главный повар. Меня отдали на кухню, а это мука мученическая. Что-нибудь пригорит, убежит, пережарится или недожарится, переварится или недоварится, кто виноват? Мы, мальчишки. И бьет нас повар и руками, и ногами, и скалкой, и кочергой.

– Мне говорили, рабы из наших краев очень ценятся у сарацин. Наверное, и за тебя немало было заплачено. За что же отправили на кухню?

– Да, меня купили за сто дирхамов – это недешево, – не без гордости сказал отрок. – А на кухню меня отправили за строптивость. Сначала, служа царю, я подавал ему полотенце при умывании. И каждый раз, вытирая руки, он трепал меня по щеке или щипал. Я что, маленький? Я терпел, терпел, а потом кинул полотенце царю в морду. Он осерчал, приказал меня выпороть. Ух, как пороли! Еле оправился. А потом меня отправили служить на кухню.

– И много на кухне вас, горемычных?

– Полсотни! Все больше сарацины и мавры. Я один такой.

– Такой дорогой?

– Ну да, – отрок рассмеялся.

– За время, проведенное у басурман, ты, поди, выучил их язык и обычаи?

– Нет! Я этого не хотел и не хочу. Языка почти не знаю. Понимаю только некоторые приказы и ругательства. Вот ухмах – это дурак. Сысна – свинья, самое страшное ругательство. Сарацины не едят свинину и брезгуют ей.

– А на их веру обратил внимание?

– Вера у господ, а у рабов ничего такого нет. Хотя, ежели я был бы постарше, меня принудили принять их веру.

– И принял бы?

– Куда деваться? Хорошо, что твоя милость приехала и меня ей подарили. А то пропал бы я ни за грош. Тут знаешь какие ужасти творятся? За любую провинность убивают: сажают на кол или топят. Каждую неделю кого-нибудь казнят. При мне многих умучили за веру. В нашем царстве о таком и не слыхивали – о вере и чтобы казнить за нее. А тут немало молодых христиан, попавших в рабство, приняло лютую смерть за отказ перейти в сарацинскую веру. Скольких мальчиков оскопили! Чудо, что я избежал этого. А сколько мальчиков живут у царя и спят с ним! Мы в нашей стране и не слыхали о таких ужастях и мерзостях. Здесь же этим никого не удивишь.

Рассказ прервал вошедший Кабир:

– Сахиб, к тебе пришел достопочтенный Шпиц, посол царя Великих, Малых и Белых Куличек.

– Ступай, Илья, после договорим, – сказал Иван и поднялся с ковра.

В комнату вошел доктор теологии, снял шляпу и низко поклонился:

– Рад видеть твое царское высочество! Слух о твоих поисках веры дошел и до сей отдаленной земли. Мартын Лютый, мой друг и учитель, писал мне о тебе.

– И я рад видеть тебя, преподобный Шпиц! Твое появление сразу напомнило начало моего путешествия. Что привело тебя в эти края?

– Царь Алмаз Мельхиорович прислал меня послом по важному и тайному делу. Политика! Он хочет воевать с ляхами за черкасскую землю и ищет помощи шахиншаха. Но Ассаргадон медлит с решением. И я торчу в этом адском пекле уже третью неделю.

– Как дела на Куличках?

– Когда уезжал, все было спокойно. Все были живы-здоровы.

– Значит, грядет война?

– Кто знает! Если Алмаз нападет на ляхов с востока, сарацины – с юга, то немцы ударят с запада. Тогда от ляшского королевства даже следа не останется. Каждый урвет по лакомому кусочку. Только, сдается мне, Ассаргадон не станет воевать. И все замыслы Алмаза так и останутся мечтами старого пьяницы.

– Что за дело, по которому шахиншах пригласил сюда Зигмунда Бреда?

– У Ассаргадона три жены и более трехсот наложниц. Они родили ему несчетное количество детей. А любимая жена Зулейха родила только одну дочку – красавицу Зубейду. И вот сия дочка заболела неизвестной болезнью. Стала ни с того ни с сего прихварывать, недомогать, покашливать. Чахла, худела, хирела, бледнела, томилась, вздыхала. Ну просто смотреть жалко. Я как раз только приехал в Ниневию и посоветовал пригласить из Урюпы знаменитого мозгоправа, целителя душ Зигмунда Бреда, поскольку, как мне показалось, Зубейда больна душевным недугом. Посмотрим, справится ли хитрый хазарин с этой хворью.

– А басурманскую веру ты наблюдаешь?

– Что ее наблюдать? Вера как вера.

– Разное про нее говорят. Говорят, сарацины в жертву своему богу Мардуку приносят людей.

– Глупости все это. Их вера ничем не отличается от нашей. Я, кстати, сейчас от скуки занимаюсь переводом Ваакана на латинский язык. И ничего предосудительного не нахожу в этой книге. Да, конечно, это собрание новой лжи и старых басен. Но, несмотря на сие, многие нравственные истины изложены в Ваакане сильным и поэтическим образом. Кроме того, еще в Кучкове я говорил тебе, что все веры одинаковы. Думаю, нет никакой разницы между нашим Богом и басурманским Мардуком. Разница в людях. Бог же для всех один.

– Вот только что мне рассказывали, как сарацины сажают на кол за каждую провинность и за верность христианской вере. Неужели это Христос приказывает им так жестоко обходиться с несогласными?

– Сие дело есть дело человеческое. Не впутывай сюда Бога. Ты, думаю, путешествуя по белу свету, видел, сколь много непотребного творят верующие во Христа. И что? Они творят это по Божьей воле? Сие происходит от несовершенства человеческой породы.

Иван хотел возразить, но промолчал.

– Так что, принц, – продолжил Шпиц, – если надумаешь принять басурманскую веру, не смущайся, принимай. Она ничем не хуже христианства. Наоборот, в некотором смысле даже приятнее нашей веры. Не такая строгая. Ведь сарацинам и при жизни не запрещены всевозможные удовольствия, и после смерти в раю, как они верят, их ожидают различные наслаждения. Опять же, у нас можно иметь только одну жену, а у басурман – сразу трех. О наложницах умолчу.

Посол нехорошо засмеялся и хлопнул царевича по плечу.

– Что же ты не спрашиваешь о старине Мопсе и его дочках?

– Я уж и забыл про них.

– А они помнят! Дочкам ты очень понравился. Когда ты уехал из Кучкова, они весьма горевали.

Глава 71

Иван вспомнил Кучков и грустно покачал головой. Оттуда до родного Осташкова рукой подать. А он так далеко от дома и семьи. И неизвестно, сколько еще ему путешествовать в поисках веры.

– Значит, ты дождешься ответа Ассаргадона и вернешься на Кулички? Счастливец!

– Нет, принц, я поеду дальше, – посол махнул рукой, как бы указывая в неопределенную даль.

– Куда уж дальше? Мы и так почти на самом краю света.

– О, как ты ошибаешься! На юг от сарацинской земли лежит обширная пустыня, за ней – страна Хиджаз. Вот туда я и поеду по поручению Ассаргадона. Его ответ Алмазу я пошлю с надежным человеком в Кучков. А сам снова отправлюсь в путь.

– Опять политика?

– Да, политика! Кстати, дело, по которому меня посылает старина Ассаргадон, отчасти касается вопросов веры. Думаю, оно будет любопытно тебе. Рассказать?

– Сделай милость, расскажи, коли это не тайна.

– Какие могут быть тайны между друзьями? Слушай! – Шпиц самодовольно улыбнулся. – Я опытный посол. Я побывал во многих странах и везде через свою ласковость всегда имел самые междоусобные разговоры со всякими людьми. Повсюду правители доверяют мне судьбы своих держав. Понимаешь? И вот Ассаргадон просит меня заключить мирный договор с племенем агарян. Не слышал о таком?

– Не-а.

– Темноват ты, принц. Совсем не знаешь географии! Впрочем, ты молод и еще всему научишься. Итак, запоминай: агаряне – могущественное племя, живущее в Хиджазе. Они всем похожи на сарацин: языком, одеждой, внешностью. Только вера у них своя, магометанская.

– Ого! Я о такой вере и не слыхал.

– Тогда слушай. Агаряне были язычниками и поклонялись многочисленным богам и богиням: Вадду, Насру, Хубалу, Аллат, Манат, Уззе и прочим, которым поныне поклоняются сарацины, утверждая, что это разные имена Мардука. Но тысячу лет назад среди агарян жил и проповедовал необыкновенный человек по имени Магомет. Он утверждал, что получил божественное откровение. Ему явился посланец с небес – архангел Гавриил и возвестил новую веру.

– В чем она заключается?

– В том, что языческие боги – зло и заблуждение. Бог – один. Его имя – Аллах. Он создал небо и землю, все видимое и невидимое. Через небесного посланника Аллах открыл Магомету истины новой веры.

– И каковы они?

– Они изложены в книге Алькоран. Я хочу перевести ее на латинский язык после того, как переведу Ваакан. Надеюсь, посетив Хиджаз, я раздобуду полную и исправную рукопись Алькорана. Здесь, в сарацинском царстве, трудно найти сию книгу.

– Отчего же?

– Сарацины ненавидят агарян. Ведь сподвижники и последователи Магомета уничтожили в Хиджазе все изображения языческих богов, все их святилища. Кроме того, они захватили важные торговые пути в заморские страны – нубийское и эфиопское царства. И таким образом прибрали к своим рукам весьма прибыльную торговлю черным золотом – кофеем. Но проходят века, все меняется. Ненависть сменяется страхом. Ныне сарацины боятся агарян. Ведь те воинственны и сильны. Их отряды часто пересекают пустыню, нападают на сарацинские поселения, угоняют пленников и скот. Ассаргадон боится, что эти набеги – подготовка к большой войне. Посему он хочет отправить меня к магометанскому царю Харуну ар-Рашиду для заключения вечного и нерушимого мира.

– Почему Ассаргадон не отправит кого-нибудь из своих приближенных? – пожал плечами царевич.

– Нет уверенности, что агаряне будут разговаривать с сарацинами, которых считают неверными безбожниками. Скорее всего, они просто обезглавят их. А я – урюпеец, человек из далекой и неведомой земли. На меня магометане не посмеют поднять руку. К тому же я опытный посол. Где я только ни побывал. Кроме того…

Шпиц перешел на шепот.

– Кроме того, Ассаргадон поручил мне как следует рассмотреть агарянское царство, изучить его и понять, насколько оно сильно. Возможно, если сарацины не будут воевать с ляхами, они нападут на магометан. Я должен выведать, как укреплены их города, как вооружено их войско, есть ли у них корабли.

– И ты не боишься?

– Чего бояться? Говорю тебе, я опытный посол. Ты думаешь, я всего лишь настоятель немецкой церкви в слободе Кукуй. Ха, как бы не так! В Кучкове я не только занимался церковными делами, но и писал заинтересованным особам в Урюпе сообщения о положении дел на Куличках, о царе Алмазе и его сыновьях, о боярах и воеводах. Теперь пишу такие же сообщения об Ассаргадоне и его визирях.

Юноша поморщился:

– Значит, достопочтенный Шпиц, ты двуличный соглядатай? Мне кажется, это просто непорядочно.

– Ты, принц, молод и зелен. Не тебе рассуждать о том, что порядочно, а что нет. Когда ты станешь царем, сам поймешь, как полезны люди, подобные мне. Да, я соглядатай. Но благодаря нам, разведчикам и доносчикам, правители получают известия о том, что происходит по всему миру. Мы – их уши и глаза в самых отдаленных землях. Сколько войн выиграно благодаря нам! А сколько войн и напрасного кровопролития предотвращено! Так что не осуждай меня. Я противник убийств и насилия. Я за мир во всем мире и за дружбу между народами.

– И ты занимаешься этим двурушничеством исключительно из любви к людям? – усмехнулся Иван.

– Конечно нет! – усмехнулся в ответ посол. – За мои услуги хорошо платят. Если я уговорю Ассаргадона ввязаться в войну с ляхами, то получу от Алмаза пятьсот рублей, шубу с царского плеча и ведро водки. Если я подпишу мирный договор с Харуном ар-Рашидом, то получу от Ассаргадона пятьсот дирхамов, шелковый халат и красавицу-рабыню.

– А ежели не уговоришь, не подпишешь?

– В любом случае Алмаз оплатит мою поездку и все мои расходы. А они были немаленькими. Одних старинных рукописей я накупил себе три сундука. И пять мешков разных древностей и редкостей. Старина Ассаргадон обещал заплатить пятьсот дирхамов за сведения о крепостях и войсках агарян. Так что я не останусь внакладе.

– И так всю жизнь ты и будешь служить то тем, то этим, кто больше заплатит?

– Что ты! Я мечтаю вернуться в мой родной город Грабенберг, к моей семье, в мой дом. Я привезу туда книги и диковинки, собранные по всему свету. Сяду в тихом кабинете и погружусь в ученые занятия. Я знаю множество языков, которых в Урюпе никто не знает. Хочу написать о них. Хочу перевести на латынь несколько занимательных древних рукописей. И тогда я приобрету славу великого путешественника, землепроходца, книголюба и языковеда.

– Ты тщеславен.

– Кто не тщеславен? Можно подумать, ты ездишь по свету в поисках веры исключительно ради удовольствия или ad majorem Dei gloriam – ради вящей Божьей славы. Нет, и ты тщеславен и корыстолюбив. Ведь за найденную веру отец объявит тебя наследником престола. Не так ли?

Царевич покраснел.

– Я ищу веру не из тщеславия, а из послушания. Я исполняю волю любезного батюшки, да живет он вечно. О его престоле я не помышляю.

– А я не первый год живу на свете и насмотрелся на вас, добрых молодцев. Все вы хотите казаться честными и благородными. Все вы красиво рассуждаете о доблестях, о подвигах, о славе. Но никто из вас не откажется от руки царской дочери и полцарства. Желаю и тебе успеха в сем. Прощай!

Шпиц низко поклонился, шаркнул ногой и ушел.

Иван задумался. Мысль о царственном будущем странно, но приятно задела его самолюбие.

Глава 72

Утром следующего дня, когда Иван и Илья завтракали, явился Кабир и, низко кланяясь, доложил, что пришли посланцы от шахиншаха и приглашают царевича во дворец. Великий государь желает видеть благородного гостя.

Спешно доев, юноша оделся в лучший кафтан и вышел к посланцам. Те, не разгибая почтительно склоненных спин, повели Ивана к Ассаргадону.

Самодержец прохлаждался в прекрасном саду и кормил двух пантер мелко нарезанным сырым мясом. Брал кусочки с серебряного блюда и клал зверям в пасти. Те довольно жмурились и лизали руки хозяину.

Царевич, увидев пантер, растерялся, но решил не показывать робости. Подошел к Ассаргадону и низко поклонился. Звери не обратили на чужака никакого внимания.

Тотчас рабы-мавры отвели пантер в сторону. Другие рабы подали самодержцу таз с розовой водой и льняное полотенце. Умывая руки, шахиншах ласково улыбнулся юноше.

– Шлама, Иван бен Додон! Я хочу поговорить с тобой как друг, как отец, как царь с царским сыном. Давай прогуляемся по саду и полюбуемся его красотами.

Ассаргадон взмахом руки отослал прочь рабов, слуг и придворных. Взял юношу за локоть и повел по песчаным дорожкам.

– Для начала я хочу выразить восхищение тобой, батыр. Рассказы о твоих приключениях удивили меня.

– Откуда твое царское величество знает об этом?

– О, у меня много друзей в Урюпе. Они часто пишут мне. Когда Елдега-паша не привез черкасскую дань, я поначалу прогневался на тебя. Но потом я получил послание от кардинала Кушаковского. Он подробно рассказал о тебе и об этом происшествии, потрясшем черкасскую и ляшскую земли. Тогда я сменил гнев на милость. Моя милость более увеличилась, когда я получил письма от папы Целестина и посла Митридата. Они подробно рассказали все, что знали о тебе. Не скрою, твоя победа на ристаниях у короля Людвига поразила меня. Я гляжу, ты совсем молод и не похож на испытанного поединщика, однако поборол всех. Знаешь почему?

– Ума не приложу. Наверное, случайность. Ведь у меня нет опыта в таких делах.

– Нет, Иван, это не случайность. Это помощь Мардука. Ведь наш бог – бог войны, бог битвы, бог кровопролития. Так он явил тебе свое благоволение. Ты избранник Мардука. И я горячо желаю, чтобы ты принял нашу веру. Клянусь мечом и правой битвой, ты примешь ее. Но я не буду говорить о ней. Пусть мудрые, мудрейшие и наимудрейшие богословы, законоучителя и священнослужители – хирбады, мобеды и дастуры расскажут тебе о спасительной вере. Я же хочу поговорить о политике.

Самодержец подвел юношу к скамье у фонтана и предложил присесть. Шумела вода. Солнце зелено и желто светило через плотную листву. По золотистым дорожкам расхаживали павлины. В кустах кричали попугаи. Шахиншах правой рукой перебирал четки, а левой ударял по скамье, отделяя одно слово от другого:

– Клянусь утренней звездой, ты примешь нашу благую веру. Это дело ближайших недель или даже дней. Уверен! Потом на ковре-самолете ты вернешься к отцу. С тобой отправятся наши учителя и священники. Они научат твой народ самой наилучшей вере. Но сперва я хотел бы посвятить тебя в мамамуши.

– Мама… чего?

– Мамамуши – это у нас такое высокое звание. Это самый почетный сан, какой только есть в мире. Ты станешь в один ряд с наизнатнейшими вельможами моей державы. После этого я хотел бы с тобой породниться.

– Это как?

– Наша вера разрешает иметь трех жен. У меня как раз три дочки твоего возраста: Будур, Зубейда и Ширин. Все писаные красавицы. Правда, Зубейда что-то приболела. Но ее уже осмотрел Зигмунд Бред и сказал, что замужество совершенно исцелит мою девочку. Так мы и породнимся.

– Подожди, государь, я еще ничего не решил.

– За тебя уже все решил я. Клянусь копытами кобылиц! – Ассаргадон встал, улыбнулся и хлопнул в ладоши.

Из-за кустов вышел маленький сухонький старичок в белом халате и белой чалме. Все в его облике вызвало улыбку: доброе морщинистое личико, угодливо мигающие глазки, небольшая седенькая бородка. Нельзя было без улыбки слушать его голос, по-стариковски дребезжащий, но бодрый и живой. Словно рассказывая что-то веселое, старичок часто заливался заразительным смехом, довольно потирая ладошки.

– Это Хаким-баба – мой наимудрейший мобед. Он расскажет тебе о нашей пресветлой вере. Я же покидаю вас.

Самодержец ушел. А старичок, кланяясь и улыбаясь, приблизился к Ивану и засмеялся:

– Ух-ха-ха! Шлама, царевич! Благословен припадающий к источнику мудрости, и проклят отвращающийся от него. Шахиншах, да живет он вечно, приказал рассказать тебе об истинной вере. Пройдем во дворцовую молельню и там продолжим разговор.

Домашний мандир сарацинского правителя восхитил царевича, впрочем, как и все постройки дворца. Какой замысел! Какая смелость и какая стройность! Тонкие колонны поддерживают невесомый свод, просвечивающий в солнечных лучах. Все изукрашено мельчайшей резьбой. На полу мягкие яркие ковры.

Но, конечно, изящнее всего было изображение простоволосой девушки в легком платье. Сделанное из розового мрамора, оно казалось живым и движущимся.

– Кто сотворил эту красоту? – ахнул юноша.

– Пятьсот лет назад в Ниневию прибыл известный колдун – одноглазый Нахар Хайт. У него было волшебное кольцо, позволявшее повелевать джиннами. С его помощью Нахар и построил этот дворец для тогдашнего шахиншаха Мардукаплаиддина. Гляди, сколько веков прошло, а строение не нуждается ни в починке, ни в замене, – объяснил Хаким-баба.

В молельне Ивана ждал молодой мобед. Он благоговейно держал в руках Ваакан, который с некоторого расстояния показал царевичу.

Священная басурманская книга была написана замысловатым письмом и богато украшена. Юноша не знал, чему дивиться: необычным и непонятным буквам или золоту и пышному разнотравью на полях рукописи.

Хаким-баба объявил Ивану:

– Это первая глава нашей священной книги. Она является вратами, ведущими к познанию истины. Уже ее начальные слова дышат величайшей мудростью и мощью. Внемли, джигит!

Старик громко и визгливо зачитал, щуря глазки:

– Эбанэ амашт овэ, патарелэ хархарш овэ, ваше-луту иштиненэ пар овэ. Страну сжег я, города разрушил я, мужчин-женщин оттуда увел я. Разумеешь, какое величие?

Величия царевич не разумел, но из вежливости промолчал.

– Ты выучишь наш древний язык и нашу письменность пагба. Ее придумал Дракон Пагба – любимый ученик пророка Инкахасара, слава ему. Когда выучишь, сможешь сам черпать из сего источника мудрости. Пока же дозволь мне напоить тебя сладкой водой истины.

Молодой мобед закрыл книгу. А Хаким-баба принялся рассказывать об Инкахасаре и Мардуке, об их встрече в пустыне, о пророчествах и битвах. Юноша слушал рассеянно. Но сосредоточился, когда старик заговорил о загробной жизни:

– Хе-хе! Добрые и злые дела не имеют никакого значения. Не по ним Мардук будет судить умерших. Имеет значение только вера. Все, кто верили в Мардука, даже самые отъявленные грешники, попадут в рай. Напротив, все, кто не верили в Мардука, даже самые добродетельные праведники, попадут в ад. Там их ждет неугасимый огонь и нескончаемое мучение. А нам уготован рай – прекрасный небесный сад. Там нас ждут разнообразные удовольствия и наслаждения: вечно девственные красавицы-апсары и вечно юные мальчики-гандхарвы.

Глава 73

Иван спросил, указав на статую:

– Это каменная девушка – апсара?

– Хи-хи, – потер ручки мобед. – Нет, о достойнейший из моих учеников! Это Мардук. В таком образе он явился Инкахасару, когда разрешил верным иметь по три жены. Бог троицу любит. Каждый раз, когда Мардук давал новую заповедь пророку, он являлся в новом виде. Поэтому у нашего бога тысяча заповедей, тысяча рук и тысяча имен. Мы называем его Дадх – дочь, ибо он может являться в образе прекрасной девушки. Мы называем его Митра – договор, ибо мы заключили кровавый договор с ним. Мы называем его Таласса – море, ибо он бездонен и безбрежен, как море. Мы называем его Хешм – гнев, ибо он гневен к иноверцам.

В таких разговорах юноша и старик провели весь день, прерываясь лишь на обед. Иван много спрашивал, но не на все вопросы Хаким-баба мог ответить. Например, не смог объяснить сущность христианской, агарянской и хазарской вер и то, чем они отличаются от сарацинской.

– Нам это без надобности. Нас их веры не касаются. Посему мы не вникаем в них. Все они иноверцы, все после смерти попадут в ад, в вечный огонь. Но если они хотят коснеть в погибельном невежестве и при этом жить на нашей земле, пусть платят двойной налог. И мы их не тронем. А во что и как они веруют, это не наше дело.

Впрочем, выяснилось, что мобед обладает неожиданно обширными познаниями в географии. Он запросто ответил на вопрос царевича об острове Беловодье:

– Ух-ха-ха! Мы называем этот остров Лагашта. Туда бежали эллины, после того как наши непобедимые войска разорили их столицу Иераполь. Преследуемые нашими непотопляемыми кораблями, эти жалкие трусы выплыли в море-окиян Варкаш. Там они нашли безлюдный остров и поселились на нем. Они думают, что там укроются от гнева Мардука. Как бы не так! Скоро наш бог разорит их Лагашту! Близок, близок этот день!

Уже стемнело, когда юноша вернулся в свои покои. Там его ожидал один из визирей.

– Великий шахиншах, да живет он вечно, желая поощрить твои занятия с Хаким-бабой, шлет тебе подарок. Прими его как отличную оценку за сегодняшний урок.

Две служанки подвели к Ивану невысокого человека, покрытого черным покрывалом.

– Опять раб? – с раздражением спросил царевич.

– Лучше, сахиб, рабыня! – визирь улыбнулся и сдернул покрывало.

Под ним оказалась отроковица лет пятнадцати редкой красоты, черноволосая и черноокая, одетая в платье из тончайшей прозрачной ткани.

Юноша покраснел.

– Зачем она мне? Мне не нужен такой подарок. Отведи ее назад к царю.

– Вах! Плохо, сахиб, очень плохо, – покачал головой визирь. – У нас так не принято. Подарки шахиншаха, да живет он вечно, не возвращают. Если ты не принимаешь эту рабыню, значит, она недостаточно хороша для тебя. И в таком случае наш государь, да живет он вечно, прикажет отрубить ей голову.

– Нет-нет! – испугался Иван. – Передай царю, я принимаю подарок и благодарю.

– Так-то лучше, – визирь поклонился и ушел.

– Что же мне с тобой делать? – обратился царевич к «подарку». – Как тебя зовут?

– Гайде, – тихо произнесла рабыня, потупив очи.

– Вот незадача! – юноша почесал затылок. – Как быть?

Он уже знал, что поедет дальше. В сарацинском государстве нечего больше смотреть. Но он не собирался брать в дорогу царские подарки – Илью и Гайде. Лишняя обуза. Впрочем, и оставлять их здесь опасно.

– Что делать? – спросил Иван сам у себя.

– Ты – мой господин. И я всегда и всюду буду следовать за тобой, – весьма решительно сказала красавица, взяв царевича за руку.

Тот рассмеялся.

– Значит, я теперь рабовладелец. Отлично! Пойдем ужинать. Только сначала переоденься.

– Тебе не нравится мое платье?

– Нет, очень нравится. Но в моей стране не принято так одеваться. У тебя есть другая одежда?

– Да! И при мне две рабыни-прислужницы.

– Ого! Тогда иди в дальнюю комнату. – Юноша показал рукой. – И переоденься.

К ужину Гайде вышла в простом белом платье, покрыв голову шелковой шалью. Во время трапезы она пыталась прислуживать Ивану и Илье. С большим трудом удалось заставить ее сесть, поесть и поведать о себе.

– Моим отцом был славный Али-паша – наместник шахиншаха, да живет он вечно, – начала рассказ красавица. – Он был наместником в Янине. Моя мать, прекрасная Василика, была эллинкой. Она воспитала меня в христианской вере, против чего батюшка не возражал. Пользуясь неограниченной властью, отец стал устанавливать в Янине свои порядки. Говорят, под его управлением город процветал. Это явилось причиной ссоры с шахиншахом, да живет он вечно. Он подумал, что батюшка хочет отделиться от него и создать собственное царство. Наверное, так оно и было. Не знаю. Отец находился в постоянных сношениях с италийцами и франками. Они помогали ему деньгами и оружием. Сам папа Целестин поддерживал отца, часто присылая послов с письмами и дарами. Но, когда началась война, когда шахиншах, да живет он вечно, направил войска на Янину, никто не пришел на помощь батюшке. Город оказался в осаде. Папский посол граф Фернан де Морсер, помогавший отцу военными советами, предал нас. Он помог войскам войти в город. И тогда… Тогда…

Гайде зарыдала.

Царевич смутился, взял красавицу за руку и попытался успокоить ласковыми словами. Пересиливая слезы, Гайде договорила:

– Тогда воины шахиншаха, да живет он вечно, казнили моего отца и братьев. А матушку и меня привезли в Ниневию как подарок. С тех пор я живу во дворце.

– В каком возрасте ты покинула Янину? – спросил юноша.

– Мне было тогда пять лет, – ответила отроковица. – Десять лет я провела в Серале, в этом мерзком вертепе разбойников. Как долго мы с матушкой молили Бога, чтобы Он спас нас и извел из этой адской бездны! Увы, матушка не дожила до сего дня. Ныне она свободна, но не здесь, а в царствии небесном, у Христа. Впрочем, ее молитвы и слезы не пропали даром. Всемилостивый и всемогущий Бог услышал ее. Шахиншах, да живет он вечно, подарил меня тебе, сахиб. И я надеюсь, теперь у меня начнется новая жизнь.

– Да, дела! – вздохнул юноша. – Есть о чем подумать. Утро вечера мудренее. Уже поздно. Давайте ложиться спать. Завтра я придумаю, как нам быть дальше.

Все разошлись по комнатам. Но не успел Иван раздеться и улечься на коврах, как к нему пришла Гайде.

– Я буду спать с тобой! – заявила она.

– Ты с ума сошла, девчонка. Брысь отсюда! – царевич растерялся от столь неожиданного поворота дел.

– Нет, меня тебе подарили. Я теперь принадлежу тебе. Я твоя жена. И я буду спать с тобой.

– Какая ты мне жена? Иди к своим рабыням, девочка!

– Ты гонишь меня? Я не нравлюсь тебе? – Гайде заплакала.

– Нет, ты мне нравишься. Но этого недостаточно, чтобы стать моей женой. Так не бывает. Тем более у христиан.

– Но могу ли я хотя бы спать в твоей комнате? В этом доме есть еще один мужчина. Но я принадлежу только тебе.

– Это Илья-то мужчина? Ну, как хошь. Пожалуйста, спи в этой комнате. Только не мешай мне. Вот тебе подушка. Вот одеяло.

Гайде уютно устроилась в ногах у юноши и скоро заснула. А тот еще долго ворочался, слушая ее ровное дыхание.

«Что делать? – размышлял Иван. – Вот навязалась обуза на мою шею! Илья, Гайде да еще две ее прислужницы. Связали они меня по рукам и по ногам. Куда их девать? Надо что-то срочно соображать. Думай, голова, думай».

Глава 74

Рано утром Иван тихо встал, оделся и вышел. Гайде даже не проснулась. Только вздохнула под одеялом.

«Тоже мне, жена! – подумал царевич. – С такой соней ни кола ни двора не останется. Все воры растащат».

Он пошел на конюшню, оседлал Эдьдингара и поехал в город. Никто не задерживал его, не мешал. Хотя стражники и взглянули пристально.

– Вот что, друже, поедем-ка на рынок рабов. Поглядим, что это за позорище, – шепнул юноша скакуну.

Улицы уже были заполнены народом. Все что-то продавали и покупали. Назойливые торгаши с криками «Купи, сахиб!» кидались прямо под копыта. Возле мандиров всадника окружали попрошайки и канючили: «Бакшиш, сахиб!»

Невольничий рынок располагался за главными воротами, у городских стен, обветшавших и поросших травой. Он был подобен морю. Тысячи людей волнами двигались в разные стороны. Сотни людей продавали, сотни покупали, и тысячи продавались.

Однообразной гнетущей музыкой звучал над этим морем звон цепей.

Какого живого товара тут только не было! Мальчики и девочки, юноши и девушки, мужчины и женщины. Белокожие, чернокожие, желтокожие. Светловолосые и темноволосые. А какие глаза! Голубые, серые, зеленые, карие, черные. И в этих глазах всевозможные чувства: надежда, безразличие, стыд, страх, боль.

Взяв коня под уздцы, Иван пошел по рядам. Торговцы хватали его за рукава и зазывали на разные лады. Кто громко и настойчиво. Кто тихо и вкрадчиво:

– Сахиб! У нас красавицы из Урюпы. У нас чернокожие прелестницы! У нас девственницы из Сиама, Тонкина и Аннама! У нас мальчики!

Но царевич не слушал торговцев и не смотрел на них. Он глядел на рабов. Вот он увидел могучего высокого мужчину, русоволосого и голубоглазого. Увидел и окликнул:

– Эй, дядя, ты откуда?

Тотчас подскочил заморыш-басурманин в полосатом халате и белой чалме.

– Хочешь разговаривать с рабами, плати.

Юноша, не удостоив сарацина взглядом, сунул ему в лицо кулак.

– Откуда ты, дядя?

Великан исподлобья глянул на Ивана.

– Из черкасской земли.

– Как ты здесь оказался?

– Попал в полон.

– Давно ты в рабстве?

– Десять лет.

– Что ты спрашиваешь? – рассердился басурманин. – Хочешь покупать, покупай. А не хочешь, иди своей дорогой. Это первосортный кузнец. Ему цена – двести дирхамов. Нет денег? Проваливай!

Царевич прошел дальше. Вот продают чернокожих невольниц. Одна из них сидит на земле и плачет. Кандалы до крови натерли ей руки и ноги.

– Откуда ты, девица?

– Из страны Буганда.

– Где это?

– О, очень далеко…

Купец не дал договорить. Льстиво улыбаясь и кланяясь, он стал кружить вокруг юноши:

– Эта девушка – дочь вождя. У себя на родине она считалась первой красавицей. Я заплатил за нее двести дирхамов, но тебе, сахиб, продам по дружбе за триста. Это очень дешево. Не прогадаешь!

Иван хотел ударить сарацина. Едва сдержался и пошел дальше.

Вот продают урюпеек. Среди них белизной и красотой выделяется златокудрая красавица в грязном изодранном платье. Она старается держаться гордо, но взгляд ее исполнен страха.

– Сестра, ты откуда?

– Из ляшского королевства.

– Кто ты?

– Шляхетская дочь Мария Потоцкая.

– Как ты попала…

Подбежал торговец и заорал:

– Плати деньги и спрашивай. Нет денег – пошел вон!

Юноша не удержался и толкнул торгаша, да так сильно, что тот отлетел в сторону и упал.

– Купи меня, паныч! Ради Пана Иезуса купи! – закричала ляшка.

Но царевич не слушал. Он развернулся и быстрыми шагами пошел по рынку. Его сердце наполнялось ужасом, глаза – слезами. Он думал: «Басурмане говорят, что их вера самая истинная. Говорят, что с ними Бог. Но что это за вера и что это за бог, коли они дозволяют продавать людей, как скот? Разве люди, унижающие других людей, могут знать Бога? Разве такие люди могут считаться людьми?»

Полдня юноша проходил по торжищу. Капля за каплей стекал в его сердце яд ненависти к сарацинам. Если бы он только мог раздавить гадину, разорить змеиное гнездо, разогнать этих людоедов!

Полный мрачных дум, Иван сел на коня и поехал в порт.

– Какой корабль в ближайшее время уходит в плавание? – спросил царевич первого попавшегося моряка.

Тот призадумался, оглядел суда и ткнул заскорузлым пальцем:

– Завтра утром уходит каракка «Мушруш» Синдбада Морехода.

Юноша направился к указанному судну.

– Эй! Где капитан?

– Я здесь! – с кормы помахал рукой молодой человек в дорогом халате и с золотой серьгой в ухе. – Чем могу служить, сахиб?

– Спускайся, есть дело!

«Мушруш» отправлялся в страну Сфарад, в город Гадес с дорогим товаром – табуном породистых басурманских жеребцов.

– Далеко ли от этой страны остров Лагашта? – спросил Иван. – Не поплывешь ли ты туда?

– Лагашта западнее Сфарада, – ответил Синдбад. – Путь к ней указывает звезда Альтаир. Плыть до острова долго, наверное, недели две. Но мы туда и не собираемся. Впрочем, возможно, в Гадесе ты встретишь купцов, собирающихся в ту сторону. Иногда туда отравляются торговцы. Все больше урюпейцы. Нас, сарацин, на острове не жалуют.

– Возьми меня с собой.

– Плати двадцать пять дирхамов, и возьмем.

– А если я заплачу пятьдесят, вы выйдете в море тогда, когда пожелаю я?

– За пятьдесят дирхамов я продам маму и папу вместе с бабушками и дедушками, – захохотал капитан.

– Хорошо, – пробормотал царевич.

Он отошел в сторону, спрятался за какими-то вонючими бочками, чтобы никто не видел, и стал доставать и отсчитывать неразменные монеты. Рука устала опускаться в карман. Но желание скорее покинуть Ниневию было сильнее усталости.

– Вот тебе полсотни монет. – Юноша протянул Синдбаду шапку полную дирхамов. – Завтра ты выйдешь в море прямо перед рассветом. Я появлюсь к этому времени. А у тебя пусть все будет готово к отплытию.

Капитан ссыпал деньги в полу халата и усмехнулся.

– Бежишь от кого, сахиб?

– От себя бегу. А что, есть у тебя на корабле рабы?

– Нет. Все мои ребята свободные люди. Мы же не только купцы, но и немножко морские разбойники. – Синдбад подмигнул и понизил голос: – А в нашем лихом деле нельзя надеяться на рабов. Разбой – дело вольных людей.

– Вот это мне и нужно, – буркнул Иван, сел на коня и поехал в Сераль.

Во дворце царевич не повел Эльдингара в конюшню, а пустил пастись под окнами. Кабир хотел возразить, но юноша так грозно поглядел на него, что слуга осекся.

Илья и Гайде играли в волчок, смеялись и шутили. Видно было, они не скучали без «хозяина». Впрочем, когда Иван вошел в комнату, девочка подбежала к нему и по-детски запрыгала, хлопая в ладоши.

– Сахиб, мы так весело проводили время. Илья знает так много игр и шуток. Мне было совсем не скучно. А где ты пропадал весь день?

– Это тайна, – улыбнулся царевич. – Завтра узнаете.

Он был погружен в думы. На слова Ильи и Гайде совсем не обращал внимания. Когда подали ужин, юноша ел рассеянно. После трапезы ушел в комнату и стал собирать дорожные сумы.

Он раньше всех отправился спать, чем удивил слуг и рабов. Гайде пришла к нему и снова улеглась в ногах.

Иван слушал ее легкое дыхание, думал о грядущем дне и о дальнейшей жизни. Он почти не спал и встал перед восходом солнца.

Бесшумно одевшись, взяв две сумы, седло и конскую сбрую, царевич вышел из дворца и быстро оседал Эльдингара, уже поджидавшего его.

– Перепрыгнешь через стену? – спросил юноша коня.

– Плевое дело! – ответил тот.

Глава 75

Трюм каракки «Мушруш» был превращен в заправскую конюшню. Там поместили Эльдингара. А Ивану Синдбад предложил устроиться в своей каюте, великодушно уступив койку.

– Извини, сахиб! Лучшего места, к сожалению, предложить не могу. Но это приятнее, чем с лошадьми или с корабельщиками. А я и на полу посплю. Мне для гостя ничего не жалко.

Капитан ушел к рулю, а царевич стал располагаться в его скромном обиталище. Затолкал под койку дорожные сумы. Сел, расстегнул кафтан и вынул из-за пазухи тряпицу с кошачьим усом. Дрожащими руками разорвал его.

Тотчас появилась баба Яга. Она готовила завтрак – собиралась жарить яичницу. В руках у старушки были корзинка с яйцами и нож.

– Здравствуй, касатик! – улыбнулась Яга. – Что тебе понадобилось ни свет ни заря? Домой захотел? Давно уж пора.

– Здравствуй, бабушка! Да, пора домой. Но не мне, а другим людям: Нусу, Илье, Марии Потоцкой, Рани. Сделай доброе дело, всех, находящихся в рабстве в сарацинской земле, отправь по домам, к родственникам.

– А как быть с Гайде? – хмыкнула старушка. – У нее нет ни дома, ни родственников. Куда ее прикажешь девать?

– Отправь ее с Ильей в дом Афанасия Никитина.

– Я-то отправлю, милок, а что с тобой будет? Увы, я больше не смогу помочь. А помощь тебе очень скоро понадобится. Ой, как понадобится! Может, лучше тебя домой отправить?

– Нет, я поплыву дальше, навстречу судьбе, не гадая, в ад или в рай.

– Воля твоя. Прощай! Не поминай лихом!

И баба Яга исчезла.

Юноша повалился на узкую койку и заснул. Разбудил его Синдбад, предложивший позавтракать.

– Погода-то как испортилась! – сказал капитан, нарезая хлеб. – Неспокойно синее море. Ветер крепчает. И волны расходились. Ты качку как переносишь?

– Кажись, ничего.

– Это хорошо. Думаю, сегодня нам понадобится твердость душ и крепость тел.

После скудной трапезы Иван вышел на палубу. Действительно, небо и море потемнели. Каракка сильно раскачивалась на волнах. Воздух был наполнен солеными брызгами.

Царевич спустился в трюм к верному скакуну.

Эльдингар тихо сказал:

– Будет буря. Мы, кони, это отлично чувствуем.

«Только потонуть нам не хватало, – мрачно подумал юноша, возвращаясь в каюту. – Пройти столько стран, чтобы бесславно и безвестно погибнуть в море! Вот на что намекала баба Яга. Вот почему она предлагала отправиться домой».

К вечеру небо и море стали черного цвета и слились в одну непроглядную адскую тьму. Ветер ревел. Волны захлестывали корабль. Он опасно кренился то на один бок, то на другой.

Иван снова сходил к Эльдингару.

– Наконец-то пришел! – сердито сказал конь. – Отвяжи меня. Принеси весь наш груз и навьючь на меня.

– Ты что-то чувствуешь?

– Я чувствую, корабль потонет. Я спасу тебя из этой беды. А все эти молодые жеребята погибнут. Жаль их. Лошади умеют плавать, но нехорошо, недалеко.

Перепуганный царевич сбегал за сумами и навьючил на коня весь оставшийся скарб – самое необходимое: меч-кладенец, суму с хлебом насущным и сменной одеждой, суму с книгой Меор айин и кольцом Соломона.

Вдруг наверху что-то страшно загрохотало. Раздались истошные вопли: «Мачта! Мачта!» Юноша выбрался на палубу. Одна из мачт, самая большая, сломалась, не выдержав сильного ветра, и повалилась на палубу.

Иван, хватаясь за все, что попадалось под руку, пошел на корму. Несколько раз его захлестнуло волнами. Мокрый, сплевывая соленую воду и ругаясь, он поднялся к капитану. Тот, стиснув зубы, удерживал руль. Справиться с ним Синдбаду помогали несколько немолодых моряков.

– Плохи наши дела, чужестранец! Не видать нам земли, если не принесем жертву Мардуку! – закричал капитан, стараясь превозмочь вой бури.

– Какую жертву?

– Человеческую! Будем тянуть жребий.

– Вах, что терять время? – заорал седой кормщик, помогавший Синдбаду. – Зачем жребий? На корабле чужак, его и принесем в жертву!

– Он наш гость! – крикнул капитан.

– Тогда принесем в жертву тебя!

– Не забывай наши обычаи! Надо тянуть жребий!

Синдбад отпустил руль, ухватился за царевича и велел идти в трюм. Вдвоем, едва держась на ногах, они побрели по палубе и спустились внутрь каракки. При тусклом свете раскачивающейся лампады они увидели корабельщиков, сидевших и лежавших на полу, оплакивавших свою горькую долю и ждавших смерти. За стеной ржали, били копытами и рвали веревки кони.

Синдбад объявил:

– Все вы знаете старые морские обычаи. Бог требует жертвы. Мы будем тянуть жребий.

Он набрал с пола соломинок. Отсчитал их по количеству плывущих. Ровно обрезал ножом. Одну соломинку сделал покороче. Зажал в кулаке и предложил всем тянуть.

Призывая Мардука, бледнея и плача, сарацины вытаскивали соломинки. И у всех были длинные.

– Теперь тяни ты, сахиб! – капитан сунул кулак под нос юноше.

– Не буду! Я в ваши игры не играю. Вам нужна жертва, вы и выбирайте промеж себя. А я не буду, – растерялся Иван.

– Будешь, сахиб, будешь, – ласково зашептал Синдбад, блестя из темноты безумными глазами. – Видишь, соломинок еще много. Еще моряки на палубе не тянули жребий. Так что не упрямься и соблюдай наши обычаи. Не гневи Мардука. А не то мы просто прирежем тебя, как курчонка.

Царевич вытянул соломинку. Короткую.

– Вяжи его! – заорал кто-то.

Тотчас несколько басурман кинулись на юношу. И как он ни был силен, но не смог справиться с ними.

– Эльдингар! – закричал Иван. – Эльдингар!

Больше некого звать на помощь.

– Бога своего зовет. Посмотрим, придет ли Бог спасти его! – засмеялся кто-то, придавив коленом грудь жертвы.

Царевича, связанного по рукам и ногам, вытащили на палубу. Буря швыряла корабль, как щепку. Он зарывался в волны то носом, то кормой. Трещали доски и канаты. Моряки орали молитвы и проклятия. Все это заглушал вой ветра.

Сарацины сбросили юношу в пучину.

– Эльдингар! – было последним, что он успел крикнуть.

– Я здесь, хозяин! – конь выскочил на палубу и бросился в волны вслед за Иваном.

– Руль! Сломался руль! – завопили на корме.

Царевич уже не услышал этого. Он тонул.

Но странно. Он не наглотался воды, не захлебнулся. Он медленно опускался на дно. Кто-то нежно поддерживал его. Ласковый голос шептал:

– Не бойся! Не бойся!

Холодное лезвие коснулось рук юноши и разрезало путы. С каждым его прикосновением становилось легче и свободнее. Обрезки веревки опадали на дно черными змеями. Иван смог двигаться.

Он обернулся и увидел девушку. Одной рукой она обнимала царевича. В другой тускло блестел нож.

Девушку можно было бы назвать красивой – большие серые глаза и длинные светлые волосы, – если бы не необычайная бледность, переходящая в синеву.

– Кто ты? – спросил юноша.

– Русалка Ютау – дочь морского царя Ихуола. Не бойся меня! Я не причиню тебе зла, – улыбнулась красавица.

– Значит, я утонул?

– Нет! Теперь ты в безопасности. Кому суждено умереть на суше, тот не утонет. Мой отец велел встретить тебя и проводить во дворец.

– Где мой конь?

– Вот, рядом с тобой.

Действительно, смешно болтая копытами, Эльдингар опускался на дно.

Вот ноги коснулись мягкого песка.

– Пойдем к отцу! – Ютау нетерпеливо потянула Ивана за руку.

Тот удивленно воззрился на девушку.

– Ты ходишь! У тебя ноги!

– Как же иначе?

– Но ты русалка. А у русалок рыбьи хвосты. Это каждый знает!

– Ах, люди! – засмеялась красавица. – Рыбьи хвосты! Что выдумали!

Глава 76

Наверху бушевала буря. А внизу было тихо и спокойно. Морские светлячки освещали дорогу к царскому дворцу. Юноша и девушка шли по белому песку среди невиданных деревьев и цветов. Между ветвями шныряли большие и маленькие рыбы.

– С рыбьими хвостами только сирены и тритоны. А у нас, у русалок, все как у людей, – объясняла красавица. – Это добрый сказочник Андерсен выдумал про хвосты, а вы, сухопутные, ему поверили.

В самом глубоком месте стоял коралловый дворец морского царя с высокими стрельчатыми окнами из чистейшего янтаря и с крышей из раковин. Придворные, слуги и молоденькие русалочки – сестры Ютау выбежали встречать Ивана.

Подумать только, гость с земли! До этого люди приплывали во дворец Ихуола только мертвыми. А тут живой человек! Да еще с невиданным зверем!

Все хотели потрогать царевича и коня. Отовсюду раздавались удивленные возгласы:

– Они живые! Они теплые!

Русалочки восхищались:

– На юноше одежда из настоящей ткани! Подумать только, из ткани!

Сами они были одеты в платья из водорослей.

Навстречу вышел подводный владыка. Он был невероятно высок и могуч. Его длинные волосы и борода отливали зеленым цветом. Его низкий голос был подобен рокоту волн:

– Здравствуй, Ванюша! Слава о тебе дошла и до нашего донного государства. Рад видеть тебя своим гостем. Проходи! Много веков к нам земные жители не заглядывали.

– Как зовут твое морское величество? – робея, спросил царевич.

– У меня много имен. Разные народы зовут меня по-разному: Дагон, Нептун, Посейдон, Тайрнадз, Эбису. Да, много имен! Но настоящее – Ихуол.

– Откуда же ты знаешь обо мне, Ихуол?

– Мои дочери часто поднимаются наверх, чтобы полюбоваться землей и солнцем. Они болтают с дочерями воздуха, а уж те знают все на свете. Они рассказали русалочкам о тебе. Думаю, – подмигнул царь, – мои красавицы все заочно и поголовно влюблены в тебя.

– Поэтому я и не погиб?

– Да, Ютау следила за тобой. Когда она увидела, что тебя хотят выбросить в море, то упросила меня спасти твою жизнь. И вот ты жив. Никогда ни для кого я не делал таких исключений. Ну, если не считать Садко и пары-тройки смельчаков.

Во дворце юношу ждал ужин – разнообразные блюда из рыбы и водорослей. Правда, под водой нельзя было развести огонь, поэтому все было нежареным, непареным и невареным. С непривычки есть было трудно. Но Иван не хотел огорчать Ихуола и ел все, что подавали.

– Я знаю, – смеялся морской повелитель, – не всем по вкусу сырая рыба. Но уверяю тебя, друже, она очень полезна. Если что, соли ее! Огня у нас нет, а вот соли – ну просто завались.

Не успел царевич встать из-за стола, как его окружили русалочки.

– Милый принц! Доблестный рыцарь! Пойдем в сад! Мы покажем тебе наши цветы! А ты расскажешь нам о земле, о своих путешествиях, о своих подвигах!

– Подождите, девочки, – вмешался Ихуол. – У нашего гостя сегодня был насыщенный день. Он освободил несколько сотен тысяч рабов. Он пережил страшную бурю. Он чуть не погиб в пучине. А вы пристаете к нему с болтовней. Пойдем, Ванюша! У меня есть маленький погребок, там хранятся вина с затонувших кораблей. Посидим, выпьем!

И царь повел юношу в свои покои.

От вина Иван отказался, хотя оно было превосходным. А гостеприимный хозяин налил себе полный кубок.

– За тебя, друже! Желаю скорого и счастливого окончания твоему путешествию!

– Оно не окончится, пока я не посещу Беловодье. Скажи, государь, что ты знаешь об этой земле?

– Я хорошо знаю сей остров. Люди называют его Утопией и Лагаштой. Но мы, морские жители, зовем его Атлантидой. От сотворения мира он стоял незаселенным и пустынным. Изредка приставали к нему отважные мореплаватели, но не задерживались надолго. Лишь несколько веков назад на нем появились люди – эллины, изгнанные из своих земель сарацинами. Как сейчас помню те горестные события…

Ихуол погладил бороду. Он весь ушел в воспоминания.

– Много веков басурмане наступали на эллинские земли с юга и востока. С запада хищные урюпейцы отвоевывали по куску от некогда могущественной державы. В конце концов от эллинского государства осталась одна столица – Иераполь, со всех сторон окруженная сарацинами. Их царь Мардукзакиршуми потребовал от эллинского царя Константина сдать город. Но тот отказался. И тогда басурмане осадили Иераполь.

Морской повелитель налил еще вина.

– Да, были дела! Еще до того, как басурмане осадили город, Фома, младший брат Константина, снарядил на свои деньги семьдесят больших судов. Он понимал, что Иераполь погибнет, а с ним погибнет и вера эллинов. Всем желающим он предлагал покинуть родину и искать иное пристанище. Тысячи людей пожелали плыть с Фомой. Двенадцать боевых кораблей под начальством друнгария Алексия Алекторида охраняли беженцев. Помню, как суда вышли из иерапольского порта. Я глядел на их днища и удивлялся их числу. Никогда не видел ничего подобного. А на следующий день сарацины пошли приступом на город.

Ихуол задумчиво покачал головой.

– И поплыли эти корабли на запад. Сначала к италийским берегам, потом к шпанским. Но их нигде не принимали. Басурманские суда преследовали переселенцев, но друнгарий не позволял им приближаться к эллинским кораблям. Он же, когда стало ясно, что урюпейцы не желают помочь беженцам, предложил плыть к Атлантиде. На этом безлюдном острове скитальцы обрели тихое убежище и новую родину.

– И как они живут сейчас? – спросил Иван.

– О, чудесно живут. Атлантида велика, плодородна и богата. Там есть золото, серебро, медь и железо. Это позволяет островитянам чеканить собственные золотые и серебряные монеты – солиды и драхмы. Эллины построили новые города и новую столицу – Неаполь. Его украсили по подобию покинутого Иераполя. Иногда я приплываю к городу и любуюсь на него, так он красив. И остров очень красив. Посередине возвышается великая гора Хайси, покрытая вечными снегами. А над ней по ночам одиноко сверкает с небес Альтаир.

– А чужеземцев принимают на острове?

– Принимают, но крайне неохотно. Иногда в Неаполь приплывают купцы из Урюпы. Изредка сами жители Атлантиды посещают ближайшие к ним страны. Но только для торговли. Впрочем, на острове всегда радостно встречают тех, кто готов принять эллинскую веру. Такие люди попадают на Атлантиду с каждым кораблем. Ведь по всему белу свету ходят слухи о счастливой земле, лежащей где-то далеко в море-окияне. Я слышал, в последние годы туда прибывает много людей с Куличек.

– И никто не хочет овладеть этим процветающим островом?

– Что ты! Желающих полным-полно. Сарацины давно точат на него зуб. Шпанский и франкский короли мечтают захватить его. Только попробуй захвати. У эллинов по всему побережью возведены мощные крепости. Кроме того, у них прекрасные корабли, самые быстроходные в мире. Они не позволяют приблизиться к Атлантиде ни разбойникам, ни захватчикам. Впрочем…

Царь тяжело вздохнул.

– Впрочем, не все в этом мире подвластно людям. Недавно на эллинов обрушилась неожиданная беда. Не от людей, а от извечного противника рода людского. Понимаешь? – Ихуол многозначительно поднял брови. – В этом году к ним повадилось летать кровожадное чудовище Мрева, что живет в Магрибе. Когда это страшилище пролетает над морем, у нас на дне ночь настает.

Глава 77

Ихуол теребил бороду:

– Я думаю, Мреву натравили на Атлантиду сарацины. Они хотят захватить остров, но сначала думают разорить его и запугать эллинов.

– И что делает это чудовище? – спросил Иван.

– Требует кровавых жертв. Но не будем говорить о таких страхах на ночь. Иди, сынок, отдохни. И мне пора на боковую.

Слуги отвели царевича в покои, отведенные для него. С некоторым удивлением он увидел там Эльдингара.

– Как тут хорошо! – весело заржал конь. – Честное слово, я многое повидал в жизни, но на морском дне прежде никогда не бывал. Как тут чудесно! А как кормят! Ты представляешь, меня угостили морской капустой. Это будет получше нашего сена. А главное, говорят, гораздо полезнее.

– Давай спать, приятель, – сказал юноша, расстилая кафтан на тюфяке из водорослей.

Утром Иван проснулся от чьего-то пристального взгляда. Он открыл глаза и увидел Ютау. Она внимательно вглядывалась в лицо землянина.

– Ты похож на прекрасного белого мраморного мальчика из нашего сада. Только в тысячу раз прекраснее, ведь у тебя во лбу горит звезда, – задумчиво произнесла девушка. – Как жаль, что у меня нет души.

– Души? – переспросил царевич, надевая кафтан.

– Да, бессмертной души. Если бы у меня была душа, я могла бы стать твоей женой.

Юноша покраснел и пробормотал:

– Как же вы живете без душ?

– Живем триста лет, потом умираем и превращаемся в морскую пену.

– Это очень печально. – Иван не знал, что еще сказать. Пристальный взгляд Ютау смущал его.

– Ладно, будем жить – не тужить, как говорит моя бабушка. Повеселимся вволю свои триста лет. А пока пойдем завтракать, отец зовет тебя.

После утренней трапезы русалочки отвели гостя в большой сад и показали волшебные деревья, чудесные цветы и мраморного мальчика. Все нашли, что царевич очень похож на него. Или наоборот.

Дочери Ихуола усадили юношу на скамейку и попросили рассказать о земле. Их занимало решительно все. Какие там носят платья? Какие делают прически? Какие танцуют танцы? И, конечно же, просили рассказать о приключениях.

Иван смущался, путался, сбивался. Но даже столь несовершенный рассказ заставил девушек раскрыть рты и затаить дыхание. Наконец бабушка, мать Ихуола, позвала русалочек во дворец помочь накрыть стол к обеду. И они нехотя ушли.

Осталась одна Ютау. В руках она держала суму с книгой Меор айин и перстнем Соломона.

– Отец велел, чтобы я показала место, куда ты можешь навеки спрятать эти страшные вещи. Дай мне руку и закрой глаза.

– Откуда у тебя моя сума? Откуда твой отец знает… – начал было царевич.

– Дай руку и закрой глаза! – строго сказала красавица. – Тебя просили избавиться от этих вещей, и пришло время выполнить просьбу.

Юноша закрыл глаза и протянул руку. Он почувствовал, как вокруг него забурлила вода.

– Теперь открой глаза.

Иван и Ютау стояли в незнакомом месте. Морское дно, но вокруг ни души. Ни рыб, ни цветов, ни деревьев. Один серый песок.

– Мы на краю света, – сказала русалочка. – В море много невообразимых мест и несказанных чудес. Страх охватывает, когда видишь уродливого ската, ненасытного мокоя или морскую гиену. Но нет ничего страшнее этого места. Никто из людей никогда не бывал здесь. И ни рыбы, ни птицы, ни ветра не бывают здесь. Здесь нет жизни. Здесь нет ни одушевленных, ни неодушевленных созданий Божьих. Только грозная бездна, черная Маракотова бездна. Видишь?

Царевич и девушка стояли на краю обрыва. Вниз уходила пропасть. Вода в ней, постепенно теряя свет солнечных лучей, темнела.

– Никто не знает, что там на дне. Никто не знает, есть ли дно у этого места. Бросай сюда погибельную ношу. И никто из смертных и бессмертных никогда не найдет ее.

Красавица протянула юноше суму и прошептала:

– Но прежде призови Бога в помощники.

Дрожащими руками Иван принял страшную ношу. Его сердце замирало от необъяснимого ужаса.

– Боже, милостив будь мне, грешному! – одними губами не сказал, а выдохнул царевич. И бросил в бездну суму.

Она медленно пошла ко дну. Юноша провожал ее взглядом, пока сума не скрылась в темноте.

– А теперь домой. Зажмурься! – Ютау взяла Ивана за руку.

Вновь забурлила вода. И когда царевич открыл глаза, они стояли в саду возле скамейки.

– Подумать только! – девушка удивлялась какой-то своей мысли. – Умрешь ты, умру я, а наши следы на песке у Маракотовой бездны останутся навсегда.

Тут позвали на обед. И мысли о смерти и вечности как-то сами собой исчезли.

После трапезы русалочки опять увели царевича в сад для разговоров. На сей раз к ним присоединилась и бабушка. Ее занимали не танцы и наряды, а предметы более важные – политика. Кто сейчас правит на суше? У какого правителя сильнее воинство? Не будет ли на земле войны?

Юноша знал очень мало, но даже эту скудость старуха выслушивала с умным видом, важно кивая. Внучки обижались, говорили, что это скучно. Но бабушка шикала на них: «Не перебивайте, болтушки! Вам бы все балы да тряпки. А наш гость человек государственный. Как-никак будущий царь!»

Ютау страдала. Ей хотелось остаться наедине с Иваном, а родственники не давали такой возможности. Ей хотелось поговорить о важном, о том, что ей казалось важным, а приходилось выслушивать рассуждения о могущественных земных владыках.

Пришел Ихуол.

– Слушай, друже, приближается время расставания. Я хочу напоследок поговорить с тобой. Женщины, идите отсюда! Этот разговор не для ваших ушей.

Испуганные русалочки и их бабушка поспешили во дворец. Осталась только Ютау. В отчаянии она попросила отца:

– Батюшка, позволь мне поговорить с нашим гостем! Всего лишь несколько слов!

– Хорошо! – махнул рукой царь. – Только побыстрее.

Девушка схватила царевича за руку и повела в глубь сада.

– Я знаю, тебе нельзя оставаться у нас, – быстро заговорила она на ходу. – Ты скоро покинешь нас. Но знай!

Красавица остановилась в зарослях морских трав.

– Знай, я люблю тебя. Говорят, мы, русалки, бездушны и бессердечны. Пусть это так, но любовь мы чувствуем не хуже людей. Скоро мы расстанемся и никогда уже не увидимся, ни в этой жизни, ни в будущей. Твоя бессмертная душа поднимется на небеса, а я превращусь в морскую пену. Но знай, я сохраню память о тебе на всю свою долгую жизнь.

Юноша растерялся. Он не был готов к такому объяснению и не знал, что делать и говорить. Несколько мгновений он медлил, потом поцеловал Ютау в губы. Они были солеными от морской воды.

– Прощай! И я никогда не забуду тебя, – прошептал Иван.

Девушка заплакала и убежала. А опечаленный царевич вернулся к Ихуолу.

Государь грустно вздохнул:

– Да, любовь – коварная штука. Особенно любовь невозможная. Например, любовь между человеком и русалкой. Больше всего на свете я желал бы видеть тебя, сынок, своим зятем. Но это не в моей власти. Тот, кто властен надо мной, повелевает отпустить тебя. Тебе уготована иная судьба, иная супруга. Впрочем, ты сам все узнаешь в свой черед.

Царь заложил руки за спину и медленно побрел по садовой тропинке. Юноша шел рядом.

– Я хочу похвалить тебя, Ванюша. Ты настоящий мужчина. В твоих руках были гадательная книга и волшебное кольцо, но ты ни разу даже не вспомнил о них. Эти дьявольские вещи могли бы закабалить тебя. Сделать своим рабом. Но ты достойно выдержал испытание всевластием и всеведением.

Глава 78

Ихуол продолжил:

– Я хочу похвалить тебя и за то, что, совершив много добрых дел, ты не пролил ни капли крови, ни праведной, ни неправедной. В наши дни это большое искусство. Говорят, добро должно быть с кулаками. Но твой пример убеждает меня в обратном. А ведь у тебя есть меч-кладенец. Это самое грозное оружие из всего, что есть на земле и в воде. И ты ни разу не злоупотребил им. Но меч тебе еще понадобится. Причем уже сегодня.

– Как сегодня?

– Сегодня первый день октября. Сегодня ты должен покинуть мой дворец. И не возражай. Это зависит не от меня и не от тебя.

Морской владыка хлопнул в ладоши. Тотчас из пышных голубых водорослей вышел слуга, ведший оседланного Эльдингара.

– Пришло время расставаться, – сказал государь.

– Подожди! – Иван достал из дорожной сумы золотой венец, которым его увенчала принцесса София. – Мне эта штуковина не нужна. Прошу тебя, отдай ее Ютау на память обо мне.

– Хорошо. Видит Бог, мне жаль отпускать тебя, сын мой. – Ихуол вытер слезы длиннющей зеленой бородой. – Но Мрева уже расправила крылья. Прощай!

Дальнейшего царевич не помнил. Вокруг него и коня забурлила вода, вихрь подхватил их и увлек наверх, к солнцу. Юноша потерял сознание.

Он очнулся на морском берегу, на гальке, лицом вниз. Волны касались его сапог.

Иван сел и ощупал себя. Совершенно сухой, как будто и не бывал в воде! Рядом поднимался на ноги Эльдингар.

– Цел? – спросил царевич.

– Что мне сделается, – ответил скакун. – Честное слово, никогда прежде со мной не случалось таких приключений. Хотя где я только не бывал с Осмо! Мы объехали весь свет!

Юноша огляделся. Направо и налево простирался берег. Впереди возвышался светлый сосновый лес. Солнце уже клонилось к закату. И его лучи окрасили стволы деревьев в желтый, рыжий и красный цвета.

– Где мы? – спросил он, хотя понимал, что никто не ответит на этот вопрос.

– Не знаю, – сказал конь.

– Куда нам ехать?

Ветер подул с моря. Сосны зашумели. Из леса отчетливо послышался тихий голос:

– Езжай направо.

– Эльдингар, ты слышал голос или мне почудилось? – встревожился Иван.

– Слышал.

– Ну и хорошо. А то я подумал, что начинаю сходить с ума. Поедем направо, раз так говорят.

Царевич сел на коня и поехал по пустынному берегу. Так прошло час или два. Солнце склонилось к горизонту и покраснело.

Вдруг юноша увидел девушку. Она стояла на коленях на берегу, смотрела в сторону моря и тихо пела какую-то печальную песню. Ветер развевал ее длинные волосы. Руки были связаны за спиной.

Услышав шорох гальки под копытами коня, певица испугалась и обернулась. Иван от изумления привстал в седле. У него перехватило дух. Незнакомка превосходила красотой всех девушек, виденных им за месяцы путешествия. Они были лишь отражением ее красоты, тенью, отблеском, подобием.

Если бы царевича попросили описать внешность певицы, он не смог бы этого сделать. Он не находил слов, чтобы описать ее золотые волосы, голубые глаза, алые губы. А как описать звезду, горящую во лбу?

– Уезжай отсюда, юноша! – воскликнула девушка. – Я погибну, и ты вместе со мной!

– Вот еще, – буркнул Иван, краснея от звуков прекрасного голоса.

Спрыгнул с коня, достал засапожный нож, разрезал веревки на руках незнакомки и помог ей подняться с колен.

В простом синем платье девушка стояла перед ним. Слезы текли по ее щекам.

– Добрый молодец, оставь меня. Сейчас сюда прилетит Мрева. Меня погубит и тебя заодно. Уезжай скорее!

– Вот еще. Пусть попробует!

– Ты не знаешь, Мревы! – заламывала руки красавица. – Ужас – зубов ее круг! От ее чоха блистает свет! Из ее ноздрей валит пар!

Внезапно розовые щеки девушки побледнели, глаза расширились и наполнились ужасом. Она указала дрожащей рукой на небо:

– Вот она!

Горизонт потемнел, будто кто-то задул солнце. Небосвод почернел. Но это была не естественная ночная чернота, а какой-то сверхъестественный, противоестественный мрак.

Крылья огромного чудовища, неслыханного и невиданного, закрыли и горизонт, и солнце, и небо. Стало темно и холодно, как в подземелье. Грозно зарокотало море. Зловеще завыл ветер.

– Беги в лес! – крикнул царевич и вскочил на коня.

– Нет! Я должна погибнуть!

– В лес! – не своим голосом заорал юноша и схватился за меч-кладенец.

Вдруг вокруг Ивана зазвучал страшный голос, спокойный, уверенный и насмешливый. Он не исходил из одной точки, а звучал отовсюду:

– Мальчик! Глупый мальчик! Ты думаешь, меня можно убить этой спичкой? Что ж, подними свой меч и запомни: ты бьешься последний раз.

Царевич поднял голову и увидел приближающиеся в темноте огромные глаза Мревы, пустые и бессмысленные, как у рыбы. Самого чудовища не было видно. Но юноша кожей почувствовал, что оно ужаснее льва, тигра и дракона, страшнее самого страшного сна. Сердце вздрогнуло и остановилось. «Погиб!» – подумал Иван.

Вдруг он вспомнил слова, прочитанные в толстой книге в часовне скита Семи Симеонов: «Не на лук мой уповаю, и меч мой не спасет меня. Но Ты спас нас от врагов наших и ненавидящих нас посрамил». Он ясно вспомнил и эти слова, и темные лики икон, и запах можжевеловых ягод, и дрожащие огоньки свечей.

– Вперед, Эльдингар! – воскликнул царевич и обнажил меч.

Конь взвился птицей. И от края неба до края, словно молния, блеснул белым пламенем клинок, осветив море и берег.

Юноша направил меч между глаз Мревы. Он не видел ни ее вытянутой морды, ни тысячезубой пасти, ни раздутых ноздрей. Он видел только два круглых глаза, горящих холодным болотным огнем.

Удар меча был подобен удару молнии. Снова блеснуло пламя. Загремел гром. Небо и земля раскололись. Все зашаталось и закачалось. Забурлило море. Череп чудовища треснул. Запахло серой.

Мрева испустила мерзостный крик:

– Ты погиб, мальчишка!

Ивана обдало могильным холодом. Он почувствовал, как руки коченеют, слабеют и выпускают клинок. Сердце билось все реже и реже. Собрав остатки сил и воли, царевич прошептал посиневшими губами «Господи, помилуй!» и рубанул чудовище мечом.

Как нож рвет гнилую тряпку, так сказочный клинок рвал крылья Мревы. То ли перья, то ли чешуя, то ли обрывки мрака сыпались в море и на землю. Но растворялись в воздухе, не достигнув их.

Затрещали кости чудовища. Раздался жуткий предсмертный вопль. Земля задрожала. Зашумел лес. Два огромных глаза погасли. И Мрева рассыпалась на тысячи кусков. Они закружились в небе, подобно золе и пеплу пожарища. И растаяли, как туман, как морок, как сон.

Над тихим, ласковым морем склонилось темно-синее вечернее небо. Замысловатым узором, неведомыми письменами зажглись на нем звезды. И ярче всех засверкал самоцветным блеском Альтаир.

Но юноша этого не увидел. Оглушенный воплем чудовища, он упал с коня. Рука разжалась и выпустила меч.

Незнакомка подбежала к нему. Наклонилась, с тревогой вгляделась в побледневшее лицо Ивана и откинула с его лба волосы. На мгновение залюбовалась волшебной звездой и поцеловала витязя в высокий, красивый лоб.

Юноша застонал и открыл глаза.

– Слава Богу! – воскликнула красавица. – Ты жив! Ты победил Мреву!

Царевич смутился, порозовел и быстро поднялся. Голова слегка болела, в ушах немножко гудело. Но руки и ноги целы.

– Как зовут тебя, богатырь? – спросила девушка.

– Иван. А тебя?

– Вера, – улыбнулась красавица.

Глава 79

Иван переспросил:

– Вера?

– Да, Вера – дочь царя Мелхиседека. Нас у отца три дочери: Вера, Надежда и Любовь. И старший брат Евгений – наследник престола.

– Значит, ты – Вера! – воскликнул царевич. – Значит, я нашел тебя!

Он взял в свои руки ладони девушки. Его руки были еще холодны, а ее, наоборот, горячи. И это тепло согревало юношу. Он глядел на красавицу и не мог наглядеться.

– Так вот какая ты, Вера! Самая лучшая, самая истинная, самая прекрасная!

Царевна смутилась.

– Поедем к моему отцу. Как он обрадуется!

– Поедем, – поддержал Эльдингар. – Негоже после такой славной победы топтаться на поле битвы и предаваться телячьим нежностям.

Иван и Вера сели на коня. Девушка села боком и, чтобы не упасть, прижалась к царевичу и обняла его. Его сердце взволнованно забилось. И сердце красавицы ответило учащенным стуком.

Медленным шагом поехали по лесной дороге. Ветер с моря шуршал в верхушках сосен. Пахло смолой. Юноша вдыхал этот запах, смешанный с запахом волос царевны, и ему хотелось, чтобы их езда никогда не кончалась.

Но вот впереди показались всадники с факелами.

– Мой брат! – обрадовалась Вера. – Евгений! Евгений! Я жива! Мрева убита!

Всадники подъехали. Иван сразу обратил внимание на высокого молодого человека с небольшой бородой. Это был царевич Евгений. Его одежду украшала богатая вышивка. Особенно великолепен багряный плащ, затканный золотом, такой длинный, что даже покрывал круп коня.

Сказка ложь, да в ней намек!

Добрым молодцам урок.

А. С. Пушкин

Брат и сестра спешились и бросились друг другу в объятья. От счастья они плакали и смеялись.

– Слава Богу! – повторял Евгений. – Слава Богу! Когда опустилась тьма, заблистали молнии и загремел гром, мы поняли: происходит нечто необычное. Отец тотчас отправил меня узнать, что случилось.

– Мне было так страшно! – всхлипывала девушка. – Но погляди на этого славного витязя. Это Иван. Он убил чудище и спас меня. Иван, это мой брат.

Царевич спрыгнул с коня и подошел к Евгению. Они обнялись.

– Отныне ты мой брат. И я в неоплатном долгу перед тобой, – сказал Евгений. Его глаза блестели от слез.

– Рад нашему братству, – ответил юноша. От неожиданности он растерялся и не знал, что говорить.

– Что ж, по коням! – воскликнул Евгений. – Поспешим в Неаполь!

Иван и Вера сели на Эльдингара и в окружении факельщиков поскакали в город. Уже глубокой ночью они достигли его ворот. Промчались пустынными улицами и площадями, которые царевич не разглядел в темноте, и подъехали ко дворцу.

Во внутреннем дворе, ярко освещенном факелами и плошками, их встречал Мелхиседек – мужчина возраста Додона, высокий и крепкий, но уже седой. Его внешность была весьма приятна: курчавые волосы, голубые глаза, длинная борода.

Как только всадники въехали на двор, государь кинулся к Ивану и Вере. Девушка, утомленная событиями минувшего дня и дорогой, задремала, прильнув к юноше. И тот с величайшей осторожностью передал сонную красавицу отцу. Тотчас подбежали мамки и няньки, подхватили царевну под руки и увели в гинекей – на женскую половину дворца.

Мелхиседек заключил Ивана в объятья. Он не мог связно говорить, только плакал и бормотал:

– Слава Богу! Ты наш избавитель… Слава Богу! Спас мою доченьку… Слава Богу!

Наконец самодержец взял себя в руки, утер слезы и приказал слугам вести царевича в покои для гостей.

Только оказавшись в опочивальне возле разостланной постели, юноша понял, как он устал. В полдень побывал на краю света, а вечером сражался с Мревой. В один день вместились события, которых хватило бы на целую иную жизнь.

Голова шла кругом. Ноги подкашивались. И добрый молодец, не раздеваясь, упал на постель и заснул богатырским сном.

Проспал до полудня. А когда пробудился, обнаружил, что кто-то заботливо снял с него кафтан и сапоги, укрыл одеялом.

Не успел Иван спустить ноги с кровати, как к нему поспешили слуги с льняным полотенцем и серебряными принадлежностями для умывания – лоханью и рукомоем.

– Хорошо бы в баньке попариться! – мечтательно вздохнул царевич.

– Все для тебя, господин! – поклонились прислужники и повели юношу в термы – придворные бани.

Идя по переходам дворца и оказавшись в термах, Иван не переставал вертеть головой и восхищаться. Палаты Мелхиседека ничем не уступали хоромам Ассаргадона – такая же искусная работа строителей, такое же невероятное мастерство художников и резчиков. Стройные колонны, зеркальные полы, пышный ковер узоров.

– Кто построил этот дворец? – спросил царевич. – Не одноглазый ли колдун с волшебным кольцом?

– Нет, – ответил старший слуга. – Дворец построил царь Юстиниан, дед нынешнего государя. Построил без колдовства и волшебства.

В термах горячая ванна уже ожидала юношу. Он обрадовался: «То, что нужно после вчерашней передряги!»

Иван был готов вечно сидеть в горячей воде и блаженствовать, но явился прислужник и сказал, что поспел обед. Не прикажет ли господин подать его сюда? Царевичу показалось странным совмещение мытья и трапезы, поэтому он поспешил покинуть ванну, одеться и сесть за стол.

Как только он окончил обед, слуги повели его к Мелхиседеку.

Самодержец принял гостя в прекрасной колонной зале. Ее пол был искусно составлен из разноцветных камней, складывавшихся в пестрый цветочный узор. Стены украшали яркие мозаики, изображавшие каких-то царей, военачальников и епископов.

Государь был один. Он отечески обнял и расцеловал юношу, а потом усадил в кресла.

– Хайре! Радуйся, Иван! Приветствую тебя на острове Элисий в стольном городе Неаполе. Я – царь Мелхиседек, твой вечный должник. Вчера ты спас мою дочь от чудовища Мревы, а сегодня я готов выполнить любую твою просьбу.

Царевич смутился.

– Живи вечно, великий государь! Я хочу видеть тебя своим отцом и другом, а не должником. Будь отцом и другом, расскажи мне об этом острове. Русские называют его Беловодьем и говорят, что здесь хранится самая наилучшая вера.

– Это долгий разговор. Знаю, как ты ездил по свету и искал веру, но побеседуем об этом после. Сейчас я хочу поведать о том, что произошло вчера.

– Я не был готов ко встрече с Мревой. И чудо, что удалось победить ее.

– И мы были не готовы к встрече с этим страшилищем. Месяц назад оно появилось над островом. Прежде мы никогда не видали его. Мы даже не поняли, что это было. Вдруг среди бела дня наступила черная ночь. Небо закрыли огромные крылья. Стало холодно и ветрено. Я приказал стрелять по чудовищу из пушек, пищалей и луков. Но пальба не достигала цели. Страшилище схватило когтями наш самый большой галеас «Пистис» и подняло в воздух. Люди на корабле и на берегу закричали от страха. А чудовище захохотало и заговорило.

Царь вздрогнул.

– Меня до сих пор пробирает дрожь, когда вспоминаю тот жуткий загробный голос. Страшилище назвало свое имя – Мрева – и потребовало, чтобы я, царь Элисия, принес ему в жертву свою старшую дочь. И назвало срок и место – первый день октября на закате солнца на мысе Микале. Потом Мрева отпустила галеас и улетела. Корабль с огромной высоты упал в воду, разбился и пошел ко дну. Утонули двести моряков. Так мы поняли, что шутки с Мревой плохи. Долго думали, что делать. Никто не мог дать толкового совета. И я вынужденно исполнил волю чудовища. Иного выхода не было. Но Бог услышал наши молитвы и послал тебя.

Глава 80

Мелхиседек рассказывал:

– У меня четверо детей. Старшему, Евгению, уже двадцать два года, и он женат. Хороший парень, умный, толковый. Из него выйдет прекрасный правитель. Вере семнадцать лет. Надежде – двенадцать. Любови – семь. Два года назад умерла моя супруга София. И Вера заменила сестрам мать. Понятно, как убивались девочки, когда узнали, что Вера должна погибнуть. А уж как я плакал.

Царь вытер набежавшую слезу.

– Но Вера была спокойна, как дочь древнего Иеффая. Говорила, что на все Божья воля. Вчера утром она исповедалась и причастилась. Надела любимое синее платье. Я хотел, чтобы вся столица проводила ее с колокольным звоном. Но она отказалась. Тогда я сам отвез ее на берег моря. Сам связал ей руки. И если бы не ты…

Государь поник головой.

– Не надо слез! – ободрил Иван. – Все хорошо кончилось. Все живы и здоровы.

– Да, слезы ни к чему. Нам надо радоваться и веселиться. Думаю, наши поэты и летописцы уже увековечили твой подвиг в стихах и книгах. Кстати, ты не хочешь написать родителям?

– Есть такая возможность? – обрадовался царевич.

– Конечно! Я буду писать славному Додону. И отправлю послание со скороходом. Так что напиши и ты. Порадуй родителей весточкой.

– А могу ли я написать моим друзьям Демьяну и Кудеяру?

– Разумеется. Мой гонец в мгновение ока доставит твое письмо в любое место.

– Благодарю, тогда непременно напишу. Только несколько позже. А пока я хотел бы… – юноша покраснел. – Хотел бы повидаться с Верой.

– Она с утра, как проснулась, все спрашивает о тебе. Сейчас Вера в саду с сестрами. Пойдем, я отведу тебя.

От дворца к морю спускался прекрасный сад. В нем росли кедры, кипарисы и пальмы. Журчали фонтаны. По песчаным дорожкам разгуливали павлины с пышными хвостами и кроткие ручные лани. В прудах плавали лебеди.

Царевны в белых платьях играли в мяч на солнечной лужайке. Увидев Ивана, они радостно закричали и подбежали. Только присутствие отца не позволило Вере кинуться на шею витязю. Впрочем, ее сияющий взгляд и густой румянец были красноречивее всяких объятий.

– Иван, познакомься, – улыбнулась красавица. – Это мои сестры – Надежда и Любовь.

Маленькие царевны запрыгали вокруг юноши.

– Ура! Он убил чудовище! Ура! Он спас сестру! Ура!

– Тебе было страшно? – спрашивала Надежда.

– Ты женишься на Вере? – спрашивала Любовь.

– Какие глупости говорите вы, девочки! – рассердился Мелхиседек. – Мне стыдно за вас. Пойдемте, лучше поиграем.

Он взял за руки дочерей и ушел с ними на лужайку.

А юноша взял за руку Веру и пошел с ней в другую сторону по дорожке.

Вечером Иван скрипел пером – писал родителям и друзьям. Он не был мастером сочинять послания. Поэтому письмо атаману и стихотворцу получилось коротким, но бодрым. А вот над посланием родителям пришлось попыхтеть. Царевич исписал несколько листов бумаги, подробно рассказывая о путешествиях. Даже рука заболела.

Ну вот и все – надо заканчивать. Юноша старательно вывел: «Только не знаю, найду ли я в Беловодье самую наилучшую веру. Как бы не пришлось дальше ехать». Подумав немного, он умакнул перо и написал: «Зато в Беловодье я нашел вам, любезные родители, невестку».

Поставив точку, Иван поглядел в окно на звезду Альтаир и подумал: «Любопытно, где моя родина? В какую сторону завтра отправятся эти бумаги?»

Утром гонец в сапогах-скороходах взял письма царевича и послание Мелхиседека, откланялся и исчез, семимильными шагами побежав через моря, горы и леса.

Пока он бегал, государь познакомил витязя с патриархом Макарием, главой всех христиан Элисия. Это был столетний старик, благообразный, седобородый и сухопарый в черном иноческом облачении. Несмотря на почтенный возраст, он был бодр и телом, и душой.

Макарий попросил царевича поведать о поисках веры. Юноша начал долгий рассказ, а старик внимательно слушал, покачивал головой и иногда добавлял что-то от себя. Например, когда зашла речь о Никеле, Макарий заметил:

– Ведь я был в Кучкове и возводил Никеля в патриарший сан. Но я даже подумать не мог, какой великий вред церкви нанесет он.

Знал старик и Рихарда фон Рауха.

– Мы с ним переписывались. Обменивались старинными книгами. Это был наиученейший человек. Но одновременно и наинесчастнейший. Благодарение Богу за то, что Он наконец призвал его к Себе.

Бывал патриарх и в Роме.

– Меня приглашал папа Александр Борджиа. Хотел, чтобы наши церкви сблизились и соединились. Три месяца, пока шли переговоры, я жил в его дворце. Что и говорить, дворец прекрасный. А вот люди в нем… В общем, переговоры кончились ничем, и я вернулся домой.

Бывал и на острове Эрос.

– Я плавал туда с Григорием Мистиком.

Узнав о том, как Иван освободил всех рабов в сарацинском царстве, старик довольно улыбнулся.

– Ты сделал великое дело. Думаю, ты осушил немало слез, беспрестанно лившихся годами. Ты дал свободу людям, а Бог, я верю в это, даст свободу тебе, позволив познать истину. Ибо Он Сам сказал: «И уразумеете истину, и истина освободит вас».

Как раз, когда рассказ окончился, явился гонец. Он привез два письма от Додона и Маланьи и письмо от Демьяна и Кудеяра.

– Что ж, – вздохнул Макарий. – Пока окончим нашу беседу. Но, думаю, мы еще не раз поговорим о разном. О Боге, о вере, о таинстве воды и духа, о таинстве хлеба и вина. Завтра воскресенье, приходи на службу в собор святой Софии. Посмотришь, как мы молимся Богу.

Царь и патриарх углубились в чтение послания державных супругов. А юноша, взяв свои письма, пошел в сад. Сел на мраморную скамью у фонтана и сначала прочел послание от поэта и атамана.

Стихотворец писал, что живет в новом доме Кудеяра. Дом – полная чаша. Разбойник и его семья счастливы и благополучны, благодарят царевича за великие милости и кланяются. Он же, Демьян Скоробогатый, пишет поэму о подвигах Ивана Додоновича и просит прислать подробное описание всего, что приключилось с ним на острове Эрос, в сарацинской стране, под водой и в Беловодье.

Подошла Вера и села рядом. Вместе прочитали письмо от родителей. Додон начинал с дурного известия. О Димитрии и Василии ни слуху, ни духу. Наверное, погибли. Хорошо, что Иван остался жив. Это утешает отца, а еще больше – мать. Они гордятся им. Ждут домой с обстоятельным рассказом о приключениях и подвигах. Радуются, что он встретил достойную девушку. Нет лучшей супруги для царского сына, чем царская дочь. И хотя они не знают ее, но уже готовы полюбить, раз полюбил их сын.

Вера, прочтя это, смутилась и тихо сказала:

– Если ты любишь меня и хочешь жениться на мне, то должен принять нашу веру. На Элисии строгий закон: заключать браки только между единоверцами, а с безверными и иноверными не брачиться.

– Ради тебя я готов на все. – Иван взял девушку за руку.

– Ты должен думать не только о себе, но и о своем народе. Ведь отец посылал тебя не за женой, а за верой для народа.

– Мне кажется, найдя тебя, я нашел веру и для себя, и для нашей страны.

Остаток дня они провели, гуляя по обширному саду и беседуя. Даже не пошли на обед. Они были так увлечены друг другом, что не чувствовали голода. Но, когда пришла пора ужина, мамки-няньки отыскали влюбленных и повели во дворец, приговаривая:

– Молодым людям надо хорошо кушать, чтобы быть здоровыми и красивыми.

Глава 81

Утром Ивана разбудил слуга.

– Вставай, царевич! Пора собираться в храм.

Юноша быстро умылся, оделся и спустился во внутренний двор, где его уже ожидал Мелхиседек с детьми. Мужчины сели на коней. А женщины разместились на носилках. Окруженная знаменосцами, трубачами, воинами, слугами и служанками, царская семья покинула дворец.

Пышное шествие вышло на соборную площадь. И тотчас со всех сторон раздался оглушительный трезвон. Все городские колокола ударили разом. У Ивана даже перехватило дыхание. До чего здорово!

В притворе храма святой Софии, заполненном народом, были три огромные двери. Возле срединных дверей патриарх Макарий с диаконами, свещеносцами и певчими встречал царя. Мелхиседек и Евгений сняли мечи и отдали сопровождающим воинам. Их примеру последовал царевич.

Патриарх с поклоном подал правителю стемму – золотую корону, украшенную жемчужными подвесками. Самодержец благоговейно возложил венец на голову.

Певчие грянули:

– Спаси, Господи, людей Своих и благослови достояние Свое!

Растворились двери. Макарий ввел Мелхиседека и его сына в собор. А Иван с женщинами поднялся на хоры. Здесь царевич увидел нескольких мавров и сарацин в необычных одеждах.

– Кто это? Послы? Купцы? – шепотом спросил он у Веры.

– Нет, – также шепотом ответила она. – Это чужестранцы, которые прибыли в нашу страну ради принятия нашей веры. Пока они не крещены. Поэтому им, как и тебе, во время службы можно находиться только здесь, на хорах.

Юноша стал рассматривать церковь. Его взору предстало захватывающее зрелище. Неапольский храм был так велик, что под его куполом могли свободно поместиться и собор святого Петра из Рома, и главный мандир из Ниневии.

Огромный купол, как бы парящий в воздухе, и стены, прорезанные рядами окон, все было украшено мозаиками: Христос и Его святые, ангелы и херувимы, цветы и травы. Все блестело золотом, лазурью и багрецом. Дым кадил сине клубился в солнечных лучах. Пахло ладаном и воском.

– Кто построил этот храм? – спросил царевич у Веры. – Люди?

– Конечно, люди. Мой прадед Юстиниан.

– Без волшебства здесь не обошлось. Не может такой свод держаться без опор.

– Никакого волшебства. Только точный расчет, математика и геометрия. Науки, понимаешь?

– И ты постигла эти науки?

– Что ты! Меня им даже не учили. Этими науками занимаются особые люди: счетчики, зодчие и землемеры.

Храм заполняли тысячи богомольцев. С высоты хоров они напоминали муравьев. Было радостно и необычно наблюдать людское море, колышущееся у алтарной преграды.

Множество певчих слаженно и единогласно славило Бога. Они пели так хорошо, что юноша забыл обо всем на свете.

Только откуда-то из глубин памяти всплывал рассказ настоятеля Симеона о послах из Берендеева царства, пораженных красотой богослужения в кафедральном соборе древнего Иераполя: «Объяла нас такая радость, что не чувствовали и не понимали, на небе мы или на земле. Видели мы такую красоту и славу, что не можем рассказать. Знаем только, что Бог пребывает с этими людьми. Не можем забыть ту красоту».

Пели по-эллински. Вера шепотом объясняла Ивану происходящее. Очарованный прекрасным пением и тихими звуками любимого голоса, царевич увлекся и не заметил, как окончилась служба. Хотя она была продолжительной и шла несколько часов.

После завершения богослужения Иван с женщинами спустился с хоров. К ним подошел, опираясь на посох, патриарх в черном иноческом облачении. Он благословил царевен и приветливо обратился к юноше.

– Ну что, гость дорогой, понравилось наше моление?

– Очень понравилось, старче. Теперь жду того дня, когда смогу принять вашу веру и стать не только его зрителем, но и участником.

– Вот об этом я и хочу поговорить с тобой. Приглашаю пожить несколько дней у меня в монастыре Иоанна Крестителя. Я доучу тебя тому, чему ты еще не научился сам. И крещу.

Грустная мысль о расставании с царевной хотя бы на день так живо отобразилась на лице Ивана, что Макарий рассмеялся.

– Жизнь в нашей обители пойдет тебе на пользу. Ты вернешься к Вере другим человеком – крещеным. И уже ничто не будет препятствовать вашему супружеству. Вы сможете повенчаться.

Мелхиседек с семьей вернулся во дворец, а юноша отправился с патриархом.

Его обитель находилась рядом с соборной площадью, неподалеку от царских палат.

Ивану отвели келью. Впрочем, он не успел даже рассмотреть ее как следует. Его пригласили в монастырскую трапезную.

Впервые царевич видел такое множество иноков – старых и молодых. Они ели в строгом молчании, нарушаемом только голосом чернеца, читавшего какое-то поучение:

– Кто не между членами Христовыми, тот не может иметь христианского спасения. Можно иметь почесть, иметь таинство, можно петь «аллилуйя», можно отвечать «аминь», можно держать Евангелие, можно иметь веру во имя Отца и Сына и Святого Духа и проповедовать ее, но нигде, кроме церкви, нельзя найти спасения…

После трапезы Макарий пригласил юношу в свои покои. Они были заставлены шкафами с книгами. Столько книг Иван не видел ни у деда Пантелея, ни у Мопса, ни у ректора Замогильной академии. Разве только у Рихарда фон Рауха.

– И твоя святыня все это прочитала? – восхитился царевич.

– Да, – усмехнулся патриарх. – Что еще делать иноку в келье? Наше дело монашеское, постническое – молиться и читать.

Помолчали. Макарий перебирал четки. Наконец сказал:

– Значит, ты согласен принять нашу веру?

– Согласен.

– Тогда я крещу тебя утром в среду. Знаешь, что такое крещение?

– Не-а.

– Крещение – это вход в Церковь, начало пути к спасению. Сам Господь говорит об этом в Евангелии: «Аминь, аминь глаголю тебе. Аще кто не родится от воды и Духа, не может войти в царствие Божье». Ты войдешь в купель, наполненную освященной водой. И я трижды погружу тебя с головой, призывая имена Пресвятой Троицы: Отца, Сына и Святого Духа. А теперь позволь устроить тебе опрос. Поведай все, что ты знаешь о Боге и вере.

Иван начал рассказывать все, что выслушал от знающих людей или вычитал в книге.

Патриарх одобрительно кивал. Иногда задавал уточняющие вопросы. Наконец похвалил:

– Хоть ты, царевич, ничему и не учился, но мыслишь о Боге безошибочно. И вера твоя несомненна и искренна. Это радует меня, старика. Конечно, скажем так, в твоих знаниях есть пробелы. Но это не страшно. До среды мы заполним их. Надеюсь, ты не возражаешь против того, чтобы немного поучиться?

Юноша вспомнил детство. Почему-то представилось, как старый писарь учит его и его одногодков – боярских детей грамоте: «Буки-аз! Буки-аз!» Вспомнились розги. И как матушка приговаривала, таская за вихры: «Аз да буки – начало науки».

Иван улыбнулся.

– Ежели надо, отчего не поучиться?

– Вот и славно. Тогда сегодня отдыхай. Хочешь, погуляй по монастырю. Хочешь, почитай. Хочешь, поспи. С завтрашнего дня приступим к занятиям.

– Можно поглядеть на купель для крещения?

– Разумеется. Пойдем, покажу.

По колоннадам и переходам они отправились в монастырский храм. В нем было безлюдно и светло. Пылинки кружились в золотых солнечных лучах, падающих из окон на каменный пол и настенные мозаики. Шаги и голоса гулко раздавались под сводами.

– Вот купель! – указал Макарий.

Иван увидел устроенный в полу водоем, выложенный розовым мрамором.

Глава 82

После осмотра купели и храма патриарх отпустил гостя в келью. Иван не сразу пошел туда, а решил немного погулять по монастырю. Вышел в обширный внутренний двор, усаженный высокими розовыми кустами. Они уже отцвели.

Кто-то, шурша в кустах, обрезал сухие ветки. Царевич прошелся между роз и увидел старого инока в потертой, выцветшей рясе. Он обрезал ветки кривым садовым ножом.

Инок был не просто стар. Он был древен и ветх. Ветх неправдоподобно и невероятно. Его длинная борода и редкие волосы поседели и выгорели на солнце. Кожа потемнела и огрубела. Руки высохли и истончились.

Казалось, вот-вот дряхлые пальцы разожмутся, и старик выронит нож. Но чернец работал бодро и быстро. Обернулся и посмотрел на юношу живым, ясным взглядом.

Лишь краткий миг длилось молчание. Инок заговорил первым. Его голос был тих, но тверд:

– Приветствую тебя, Иван. Рад видеть в нашей обители.

Царевич удивился, откуда чернец знает его имя, но виду не подал и низко поклонился:

– Многолетно здравствуй, старче!

Инок улыбнулся, обнажив целые белые зубы.

– Куда уж многолетнее… Слава Богу, давно живу на свете. Я ровесник твоего прадеда царя Салтана Еруслановича. Зовут меня Исихий. А твое имя мне потому известно, что весь Неаполь говорит только о тебе и о твоем беспримерном подвиге. Так что не удивляйся.

– Ты садовник? – полюбопытствовал юноша. А сам подумал: «Откуда он знает, что я удивляюсь?»

– Садовник. Восемьдесят лет ухаживаю за этими розами. И каждую весну, глядя на распустившиеся цветы, думаю, что вижу их в последний раз. Но Господь долготерпелив и многомилостив. Он продляет мою жизнь. И каждую весну я снова выхожу работать в этот сад.

– Ты любишь цветы? – спросил Иван. Спросил просто так. Он не знал, о чем можно говорить с таким почтенным старцем. А беседу надо было поддерживать.

– Люблю! – Исихий тряхнул бородой. – Цветы лучше людей. Они не грешат, не убивают, не блудят, не лгут. Они покорно живут и умирают по воле Божьей. И никуда не спешат. Впрочем, тебе, сынок, наверное, это скучно. Прошу, удовлетвори мое старческое любопытство, расскажи о себе.

Чернец усадил царевича на скамью в тени пышного розового куста. И юноша, польщенный вниманием незнакомого человека, начал рассказ. Впрочем, из скромности он опустил многие подробности. И рассказ не был долог.

Когда Иван закончил, Исихий разгладил бороду и спросил:

– Значит, ты хочешь принять нашу веру?

– Да, отче.

– А почему ты хочешь принять именно нашу веру? Чем она лучше прочих вер?

Царевич растерялся. Действительно, чем эллинская вера лучше прочих? Путаясь и запинаясь, он стал объяснять свой выбор. Наконец сказал:

– Я не ученый, не богослов и не философ. Я не умею говорить складно и красиво. Я не умею объясняться.

Старик усмехнулся.

– Мне кажется, дело не в учености, богословии и философии, а в ланитах, персях и стегнах царевны Веры. Ее небесная красота – вот та ученость, что в твоих глазах превознесла нашу веру превыше прочих. Признайся, ведь именно ради несравненной Веры ты согласен креститься?

Юноша смутился, рассердился и покраснел.

– Ты обижаешь меня, отче. Я крещусь, познав истинную веру, а не ради красоты царевны.

– Но и ради нее тоже, – улыбнулся чернец. – Не сердись, сынок. Я не обижаю тебя и не осуждаю. Ты сделал правильный выбор. Ты выбрал наилучшую веру и наилучшую жену. Я одобряю твой выбор и благословляю его. Но хочу, чтобы ты не спешил, чтобы руководствовался не только мимолетными чувствами сердца, но и непреходящими доводами разума. Хочу, чтобы ты мог, когда тебя спросят о нашей вере, ответить внятно и подробно. Ибо сказано в писании: «Всегда будьте готовы к ответу всякому, требующему у вас отчета о вашем уповании».

– Я научусь всему! – убежденно сказал Иван.

– Вот ответ, достойный царского сына. – Инок взял юношу за руку и сжал ее неожиданно крепко для своих лет. – Ты спешишь, это свойственно юности. Но у тебя доброе сердце. Твоя душа чиста. Ты многого не понимаешь, но всему научишься. Впрочем, я хочу тебя предупредить…

Исихий отпустил руку Ивана.

– Твоей вере предстоят испытания. Но ты не должен бояться. Ты должен понимать, что, принимая святое крещение, становишься в ряды Божьего воинства. А это воинство ведет непрекращающуюся войну с силами тьмы. Посему один из наших непобедимых воевод, апостол Павел, пишет: «Облекитесь во всеоружие Божье, дабы вам можно было стать против козней дьявольских. Ибо наша брань не против крови и плоти, но против начальств и против властей, против миродержителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных». Приготовься к тому, что духи злобы будут нападать и на тебя. Всегда держи наготове броню правды, шлем спасения, щит веры и меч духовный.

– Какие же испытания и напасти ждут меня? Ты, отче, провидишь будущее? Что ты провидишь? – спросил царевич, стараясь не показывать волнения.

Старик внимательно вгляделся в глаза собеседника, помолчал и сказал:

– Да, тебе предстоят испытания. Но не тревожься. Не знаю, что грядущий день тебе готовит. Но вижу, на горизонте собираются тучи и ненадолго затмевают солнце. Впрочем, я также вижу, как сильный ветер разгоняет тучи, и солнце снова светит ярко и животворно. Это я вижу в твоих очах.

– А что еще ты видишь?

– Вижу достойную и славную жизнь. Вижу десницу Божью, помогающую тебе и поддерживающую в тяжкую годину. Вижу щедро явленную милость Божью. Сынок, тебе нечего страшиться. Господь всегда пребудет с тобой и укрепит твои руки на добрые дела.

– Ты говоришь туманно.

– Как вижу, так и говорю. Я не провидец, не предсказатель, не пророк. Просто долго живу и многое повидал. Впрочем, прости. Я заморочил тебе голову старческой болтовней. Не обращай внимания на мои слова.

Чернец поднялся со скамьи, поклонился и вернулся к работе.

Озадаченный юноша пошел в келью. Выходя из розовых кустов, он столкнулся с Макарием.

– Вот ты где! – воскликнул патриарх. – Я тебя потерял. До кельи ты не дошел, пропал куда-то. Наш сад осматриваешь?

– Да, осматриваю. А кто такой отец Исихий?

– Ты уже познакомился с ним? Архимандрит Исихий – настоятель сей святой обители, мой старший брат. Удивительный человек. Мне сто лет, а он на два года старше меня.

– Вот это да!

– Да, Господь даровал нам завидное долголетие. Сколько себя помню, а я с детства живу в монастыре, Исихий неустанно молится, постится и трудится. И Бог удостоил его редкого дара – дара пророчества. Он провидит будущее. Хотя, надо сказать, брат тяготится этой способностью и редко ей пользуется.

– Он сказал, что после крещения меня ждут испытания и напасти.

– И ты расстроился? Не бери в голову. Исихий сказал обыкновенные слова, которые говорят каждому взрослому, приступающему ко святому крещению. Каждого христианина ожидают испытания, напасти и искушения. Таков наш выбор, наш удел – борьба с дьяволом и злыми духами. И твоя борьба не будет чем-то необыкновенным.

– Но мне показалось, Исихий говорил о другом.

– Если он не сказал ничего определенного, значит, ему нечего сказать тебе. Значит, он просто предупредил тебя о трудностях христианской жизни, о тяжести того креста, который несет каждый истинно верующий.

Иван вздохнул и пошел в келью. Будущее влекло, волновало и тревожило его.

Глава 83

Понедельник и вторник Иван провел в обществе Макария. Утром и вечером молился в монастырском храме. Днем учился богословию и благочестию, прерываясь только на трапезу.

Царевич и патриарх ели вместе со всеми черноризцами. То же, что и они: ржаной хлеб, жареную рыбу, вареные овощи, виноград, орехи и смоквы. Каждому иноку подавалось по стакану вина, которого не пили ни Иван, ни Макарий.

За первой же трапезой юноша спросил у старца:

– Почему твоя святыня вкушает вместе с простыми чернецами? Вот патриарх Никель ест только с прислужниками и гостями. И живет не в монастыре, а в собственном дворце.

– Видишь ли, как правителю опасно удаляться от народа, так и пастырю опасно удаляться от паствы. Прежде чем стать патриархом, я стал иноком. Поэтому мое место с ними. А Никель ошибается. Он высоко поднялся. Но тем больнее будет его падение.

Когда учение окончилось, Макарий обратился к Ивану:

– Сын мой, завтра ты приступишь ко святому крещению. Все ли понятно тебе в нашей вере? Нет ли вопросов?

Царевич почесал затылок.

– Все понятно. Только одно непонятно. Вот мы читали в писании: «Бог свет есть, и тьмы в Нем нет никакой». И еще читали: «Бог есть любовь». Но ежели Бог – свет и любовь, то откуда в мире берутся мрак, злоба и ненависть? Кто или что является причиной зла?

– Однако, – улыбнулся патриарх. – Твой неокрепший ум волнуют весьма непростые вопросы. Что же, постараюсь ответить. Человек не в состоянии постичь Бога, как, например, муравей, не в состоянии постичь человека. Вот муравей попал из леса в город… Да что там в город, в обыкновенный дом. Разве может понять муравей, зачем человеку эти огромные вещи – столы и стулья, ножи и ложки, сита и корыта? Не может. Так и человек не может понять мира Божьего и его устройства.

– Но столы и стулья созданы человеком. Выходит, добро и зло созданы Богом? – заметил юноша.

– Нет. Бог есть свет, любовь, добро и благо. Он никогда не может быть источником зла.

– А всемирный потоп? Разве это благо – угробить такое количество ни в чем не повинных людей?

– Люди сами были повинны в потопе. Об этом говорится в Библии: «И увидел Господь Бог, что умножилась злоба человеков на земле, и всяк помышляет в сердце своем зло во все дни». Если бы люди не жили во зле, не было бы и потопа.

– Хорошо. Значит, Бог – причина добра. Кто же является причиной зла?

– Первопричиной зла является дьявол. Чтобы это понять, нужно внимательно вчитаться в Библию. В ней не напрямую, но многими намеками рассказывается о том, что предшествовало сотворению человека и чему человек не был свидетелем.

– А откуда взялся дьявол? Ведь и его сотворил Бог.

– Господь сотворил дьявола светлым ангелом Денницей. Он не был создан злым, но добрым и предназначенным для добра, и не получил от Создателя и следа зла. Но Денница не вынес чести, которую ему даровал Господь. Он не восхотел любить Бога и исполнять Божью волю, а пожелал сам стать как Бог. И возгордился против своего Творца, восхотев восстать против Него. Так он первым, отступив от добра, впал во зло и совершил первый грех. Божественный свет навсегда покинул этого ангела, и он стал злым духом – дьяволом, сатаной. Денница был низвержен с небес. Сатана соблазнил и увлек с собой и других ангелов, которые также стали злыми духами – демонами, бесами. Вместе с дьяволом эти бесы были низвержены во ад, в преисподнюю, то есть удалены от Бога. Об этом писание говорит так…

Макарий открыл Библию, полистал и нашел нужное место.

– Говорит так… Во ад низвержена слава твоя со многим веселием твоим. Под тобой подстилается гной, и покров твой – червь. Как ты упал с небес, Денница, восходящая на заре! Разбился о землю, попиравший все страны. А ты говорил в уме своем: «На небо взойду и выше звезд небесных поставлю престол свой и сяду на горе высокой, на горах высоких на севере. Взойду выше облаков и буду равен Вышнему». Ныне же низвержен во ад и в глубины земли.

– Ага, – кивнул юноша. – Значит, у Бога есть завистник, враг всего доброго.

– Да. Этот завистник, сам не будучи творцом, захотел испортить созданное Господом. И, конечно же, покусился на человека – венец Божественного творения.

– Но как Создатель мог попустить это?

– Ты же читал в писании: «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию». Это не значит, что Бог подобен человеку. Это значит, что человек подобен Богу. Выражение «по образу» указывает на способность ума и свободы. А выражение «по подобию» означает уподобление Богу в добродетели, насколько оно возможно для человека. То есть, человек подобен Творцу свободой воли.

– Знаю. Слыхал.

– Человек может по собственному желанию творить добро или не творить его, тем самым творя зло. И вот эту Божественную свободу первый человек Адам употребил на преступление заповеди Создателя. Господь повелел Адаму легчайшее – не вкушать плода от дерева познания добра и зла. Но человек, соблазненный сатаной, нарушил эту заповедь. И таким образом променял равенство Богу на своеволие. Так на земле появилось зло.

– А как сатана соблазнил человека?

– Через змия, который был мудрее всех зверей, сотворенных Господом. Змий был привязан к человеку и чаще других животных приближался к нему. Поэтому дьявол и внушил через него нашим прародителям злейший совет. Но Адам мог не слушаться этого совета. Увы, он преклонил свою волю на непослушание.

Иван стал загибать пальцы:

– Так. Сначала Бог создал ангела Денницу. Тот восстал против Создателя, отступил от добра и стал дьяволом. От этого появилось зло. Потом сатана через змия подучил Адама и Еву съесть запретный плод. Наши прародители, обладая свободной волей, нарушили Божью заповедь и съели плод. Так человек познакомился со злом и согрешил. Правильно?

– Правильно.

– Выходит, добро – следование воле и заповедям Господа. А зло – отклонение от добра, своеволие, нарушение Божьих заповедей?

– Истинно так.

– А откуда взялась смерть, величайшее зло? Откуда болезни?

Патриарх усмехнулся.

– Не сказал бы, что смерть – это зло.

– Нет, смерть – злейшее из зол.

– К смерти можно относиться по-разному. Ты молод. Тебе этого не понять.

– Ладно, пусть каждый по-своему думает о смерти, но откуда она взялась?

– Слушай. Наш праотец Адам и праматерь Ева были сотворены бессмертными и совершенными. Весь мир вокруг них – земля и вода, звери и птицы, деревья и травы – был совершенен. Это был рай на земле. Адам мог вечно пребывать с Богом в раю, соблюдая заповедь – не вкушая запретного плода. И Господь предупредил человека: если тот съест этот плод, смертью умрет. Но Адам и Ева предпочли жить своевольно, без Бога и вне рая. Они сами сделали свой выбор.

– Значит, до Адама смерти не было. Смерть – наказание за своеволие Адама. И мы все расплачиваемся за этот грех.

– Именно. Так и в писании сказано: «Как одним человеком грех в мир вошел, и грехом смерть, и так смерть во всех человеков вошла, ибо в нем все согрешили». И еще сказано: «Последствие греха – смерть». Так и болезнь – предвестница смерти – пришла в мир после грехопадения Адама. В каком-то смысле смерть и болезнь подобны вселенскому потопу, человек сам накликал их на свою голову.

– А скажи, старче…

– На сегодня довольно, сын мой.

Глава 84

Во вторник на вечерней службе Иван увидел в храме незнакомцев – двух стариков и старушку. В иноческих одеяниях, согбенные и седые, они стояли в углу и все время взволнованно и внимательно глядели на царевича. У старушки от волнения так тряслись руки и голова, что она едва могла совершать крестное знамение.

Когда молитва окончилась, патриарх подвел юношу к незнакомцам.

– Сын мой, это епископы Петр и Павел и их сестра Мария. Они хотят побеседовать с тобой.

Иван не успел и рта открыть, как епископ Петр, на вид самый старый и немощный, неожиданно крепко обнял юношу.

– Будь многолетен и радостен, царевич. Благодарю всемогущего Бога, что Он сподобил нас перед смертью еще раз повидаться.

– Разве мы прежде виделись, старче?

– Ежели позволишь поговорить с тобой, то все узнаешь.

– Извольте. Пойдемте в мою келью.

Тут и епископ Павел обнял Ивана. Мария не сдержалась и заплакала:

– Сподобил Господь! Наклонись ко мне, деточка, я поцелую тебя.

В келье царевич услышал нечто удивительное. Говорил все больше Петр, а Павел и Мария только дополняли его рассказ.

– Мы, два брата и сестра, дети князя Алексия Подымалова с Куличек. Мне, Петру, сейчас восемьдесят лет. Павлу – семьдесят пять. Марии – семьдесят. Наш отец служил воеводой в городе Дебрянске. Нам были открыты все пути к славе и богатству. Мы могли выгодно жениться, а сестра – удачно выйти замуж. Могли служить при царском дворе и получать высокие должности. Но этому широкому пути погибели мы предпочли узкий путь спасения. После смерти отца мы раздали свое имение бедным и приняли иночество. Я с братом пошел в Малахову пустынь. Тогда она называлась обителью святого пророка Малахии. А сестра пошла в Амбурскую пустынь.

– Какое благолепие у нас было! – всхлипнула Мария. – Помню, на службе наши-то старухи три часа поют да поют…

– В те поры благолепие у нас было повсюду. До патриарха Никеля, семиголового дракона, – наставительно сказал Петр. – Так вот, от маловременной славы сего мира нам с братом не удалось укрыться за монастырскими стенами. Нас поставили в епископы. Сперва меня – в епископы города Бряхимова. Затем Павла – в епископы города Мангазеи. Когда патриархом сделался нечестивый Никель и стал вводить новые книги и новые обряды, мы выступили против него. Сначала пытались противостоять патриарху в богословских спорах. Но это оказалось бесполезно. На стороне Никеля был царь. Тогда мы поняли: отныне нам нет житья на Куличках.

– Слыхали мы, что где-то за широкими морями есть страна Беловодье, – добавил Павел. – Живут там истинные христиане со своим царем и патриархом, хранят отеческое благочестие и молятся по старым книгам. Но попасть в эту страну очень сложно. С наших Куличек – только на летучем корабле.

– А мастера, чтобы построить такой корабль, на Куличках не было, – вздохнул Петр. – Но знали мы, что такой умелец есть в вашем сказочном царстве.

– Слыхал я об этом мастере, – Иван решил блеснуть образованностью. – Его Киршой Даниловым звали. Только он помер уже давно, лет с пятнадцать.

– Тогда он был жив, – сказал Петр. – И мы отправились к нему. С нами пошла сестра. В Амбурской пустыни она обучилась всякой целительной премудрости и травному врачеванию. Под видом калик перехожих пошли мы в ваше царство и дошли до стольного города Осташкова.

– Было это восемнадцать лет назад, в начале мая, – подала голос Мария.

– Да, было это вечером шестого мая. Пришло время тебе на свет появиться, – усмехнулся старший брат.

– Мне? – удивился юноша.

– Тебе. Но слушай дальше. Как пришли мы в Осташков, так сразу отправились к царскому дворцу, постучались в ворота и попросились переночевать. Твой отец Додон Гвидонович вышел к нам и сказал: «Я с радостью пустил бы вас. Вижу, вы устали, да не будет у нас в доме нынешней ночью покоя». Но мы просили и просили, пока царь нас не оставил. Приготовили нам мягкое ложе. Мы с братом улеглись спать, а сестру Марию отправили к твоей матери. Перед полуночью царица начала стонать. Проснулись мы. И говорю я Павлу: «Выйди во двор да погляди, какое на небе знамение». Он вышел, взглянул и, вернувшись, объяснил: «Не нравится мне небо, одни виселицы мелькают».

– Как сейчас помню, – сказал младший брат. – Тогда Петр говорит: «Ну, пусть дитя погодит на свет появляться, не то несчастным человеком будет». Улеглись мы на свое ложе и уснули. После полуночи еще сильнее царица застонала. Мы снова проснулись. Петр сказал мне: «Сходи, взгляни, какое теперь на небе знамение». Вышел я, взглянул на небо и, вернувшись, объяснил: «Сейчас бы ему на свет появиться, все хорошо складывается».

– И говорю я: «Вот и ладно», – подхватил Петр. – И утром седьмого мая родила царица сына красоты неописуемой, а во лбу золотая звезда горит. Тебя родила.

Иван покраснел.

– Я при твоем рождении была, – улыбнулась Мария. – Твоей матери помогала. Потом много богатых господ собралось у твоей колыбели, каждый дарил золото и серебро, а у нас ничего не было. Брат Петр сказал: «Хоть нет у нас ни золота, ни серебра, мы тебе иные дары принесем. Нарекаем тебе в жены мирскую красу, красивей которой на всем белом свете не сыщешь». А брат Павел посоветовал назвать тебя Иваном, ведь восьмого мая праздник святого апостола Иоанна Богослова. И вот ныне Господь сподобил нас еще раз повидаться.

– Ныне зрим свершение прежде реченного, – Петр важно поднял перст. – Хоть твои родители и не ведали истины, но назвали тебя Иваном. И мирская краса – царевна Вера теперь станет твоей женой.

Юноша смутился и не знал, что ответить. Поэтому постарался отвести разговор от себя.

– Что летучий корабль? Нашли вы мастера Киршу Данилова?

– Нашли, – ответил Петр. – Он безденежно построил нам чудесное судно. На нем мы сами добрались до Беловодья, а затем доставили сюда многие сотни христиан с Куличек. Ведь там начали казнить за правую веру – резать языки, рубить руки, жечь на кострах. Невозможно счесть, сколько раз мы летали туда и обратно, скольких людей спасли от гибели.

– Нечем хвалиться, брат. Мы могли бы сделать больше, – заметил Павел. – Но царь Алмаз и патриарх Никель обозлились на нас. Много раз устраивали облавы, обстреливали из пушек и ружей. Но куда им против нашего корабля! Так мы и летали на Кулички, пока не произошло несчастье.

Епископы помолчали. Видимо, не хотели рассказывать. Вздохнув, Петр все-таки сказал:

– По нашей вине произошло несчастье. Мы должны были забрать из условного места, из Умбского скита, инока Филиппа и семьдесят верных. Но опоздали. Царевы стрельцы опередили нас и окружил обитель. Филипп не захотел сдаваться в плен и сгорел в часовне вместе с христианами. Мы прибыли уже на пепелище. И с тех пор больше не летали на Кулички.

– Ужасно думать, что люди до последнего надеялись на появление летучего корабля, – Мария концом черного платка утерла слезу. – Смотрели в небо, надеялись, молились, плакали. А корабль так и не прибыл. С тех пор, деточка, у меня эта дрожь – трясутся руки и голова. По-ученому называется дроже.

Разговор затянулся за полночь. Когда старики ушли, Иван долго не мог уснуть. Ворочался на постели и все думал о своем необыкновенном прошлом, о загадочном будущем и о предстоящем крещении.

Глава 85

Заря и не думала заниматься, когда царевича разбудил архимандрит Исихий:

– Поднимайся, сын мой. Приспело время нового рождения.

Иван тотчас встал, умылся и оделся в лучшую одежду, приготовленную с вечера: в плисовые штаны, шелковую рубаху и бархатный кафтан. Обулся в новые сапоги.

По темным колоннадам и переходам поспешили в монастырский храм. Он был пуст и гулок. На крещение пришли только избранные: царь с сыном, епископы Петр и Павел, их сестра Мария. Она вызвалась быть крестной матерью. Исихий согласился стать крестным отцом.

Патриарх приступил к совершению таинства. Ему прислуживал молодой диакон. Мужчины заменили певчих. Оказалось, у Мелхиседека и Евгения замечательно сильные голоса. Им не уступали старики: пели громко и воодушевленно.

Юношу охватило сильное волнение. И хотя Макарий вчера объяснил, что будет происходить, царевич переживал. Потом, размышляя о крещении, Иван не мог многого вспомнить. Действительно, как будто заново родился. Ведь человек не помнит своего рождения.

Сперва патриарх совершил оглашение. Он спрашивал, и его голос многократно повторялся в пустоте церкви:

– Раб Божий Иоанн, отрицаешься ли сатаны и всех дел его, и всей службы его, и всех ангелов его, и всего студа его?

Царевич, запинаясь, отвечал:

– Отрицаюсь сатаны и всех дел его, и всей службы его, и всех ангелов его, и всего студа его.

– Раб Божий Иоанн, отрекся ли сатаны?

– Отрекся сатаны.

– Плюнь на беса.

Рот пересох. Юноша едва смог набрать немного слюны и трижды плюнуть на запад.

– Раб Божий Иоанн, обещаешься ли Христу?

– Обещаюсь Христу.

– Раб Божий Иоанн, веруешь ли во Христа?

– Верую во Христа и так исповедую…

И царевич прочел символ веры. Правда, один раз запнулся, но инокиня шепотом подсказала нужные слова.

Крещение юноша помнил совсем смутно. Сначала Макарий помазал его освященным маслом и ввел в глубокую купель. Потом патриарх возложил правую руку на голову царевичу и торжественно возвысил голос:

– Крещается раб Божий Иоанн во имя Отца. Аминь. И Сына. Аминь. И Святого Духа. Аминь.

При каждом «амине», как было заранее условлено, Макарий слегка приклонял юноше голову и тот погружался в воду.

Когда царевич вышел из купели, Исихий и Мария накинули ему на плечи синдон – широкое белое полотенце. Патриарх приступил к помазанию миром, приговаривая при этом:

– Печать дара Святого Духа. Аминь.

Помазывая кисти рук, Макарий сказал:

– Да будут готовы на благотворение и на отгребание всякого зла.

Почему-то юноша обратил внимание на эти слова и запомнил их.

Затем патриарх надел на царевича серебряный крест. Подали длинную белую рубаху с поясом. Юноша с помощью крестных облачился в нее и подпоясался.

Макарий вручил Ивану, Исихию и Марии по зажженной свече. Диакон громогласно прочитал, а точнее, быком проревел отрывок из послания апостола Павла.

Патриарх негромко зачитал отрывок из Евангелия. Потом взял ножницы и крестообразно состриг с головы царевича немного волос, произнеся четыре раза:

– Постригает раб Божий Иоанн волосы головы своей. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Надел на юношу белую шапочку наподобие тафьи и сказал:

– Одевается раб Божий Иоанн в куколь незлобия. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Ныне, и присно, и вовеки. Аминь.

Затем царевич с крестными трижды обошел вокруг купели под пение: «Во Христа крестились, во Христа облеклись. Аллилуйя».

Юноша подумал, что этим таинство и завершится. Но Макарий велел ему снять рубаху, взял намоченную губку и отер миро с тела Ивана, повторяя:

– Крестился, просветился, освятился, омылся. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Ныне, и присно, и вовеки. Аминь.

После этого царевичу было позволено одеться в свою одежду. Как только он сделал это, патриарх взял его за руку и повел в алтарь храма.

Заря уже заалела и осветила неярким светом алтарь, а посреди него высокий стол, покрытый дорогой златотканой парчой.

– Это священная трапеза, престол Божий, – объяснил Макарий. – Сейчас мы обойдем его со всех сторон. Ты четырежды поклонишься престолу и поцелуешь его.

Совершив этот обряд, юноша вышел из алтаря. Все обступили его, поздравляя с крещением. Надо было что-то отвечать, но Иван растерялся.

Ему на выручку пришел монастырский колокол. Своим звоном он возвестил начало утреннего богослужения. Храм наполнился иноками.

Всю долгую службу царевич простоял с зажженной большой свечой. Эллинская обедня близилась к концу, наступила пора причащения. Из алтаря вышел Исихий в блестящем атласном облачении. В руках он держал золотой кубок и золотую ложечку.

Мария подвела юношу к архимандриту. Иван знал, что надо делать, но от волнения у него потемнело в глазах. Скрестив на груди руки, он открыл рот и Исихий трижды причастил царевича, говоря:

– Тело и кровь Господа Бога и Спаса нашего Исуса Христа подаются рабу Божьему Иоанну от престола Господа Бога и Спаса нашего Исуса Христа.

После этого юноша был как в тумане. На глаза навернулись слезы. Стук сердца отдавался в уши. Царевича охватило чувство, ранее неведомое. Радость, но не детская и бессмысленная, а какая-то глубокая и проникновенная.

Когда обедня завершилась, все иноки подходили к Ивану, кланялись и поздравляли, желая доброго здоровья и душевного спасения.

Мелхиседек и Евгений снова подступили к царевичу, обняли и расцеловали.

– Еще раз поздравляем тебя, возлюбленный сын и брат, – сказал государь. – Теперь ты один из нас, один из сыновей света, сыновей святой матери-церкви. Мы приготовили тебе подарки. Но, уверен, лучшим подарком станет рука царевны Веры. Отныне ничто не препятствует твоей женитьбе на ней. Думаю, на праздник святого великомученика Димитрия мы обручим вас. А после Рождества повенчаем.

– После Рождества, это в конце декабря? – соображал Иван.

– Скорее, уже в январе.

– В январе! Да ведь только октябрь начался! – воскликнул царевич.

Мелхиседек рассмеялся:

– Ты куда-то торопишься? У тебя вся жизнь впереди.

– Так-то оно так, но не хочется откладывать женитьбу. И Вера, думаю, не согласна ждать до января.

– Какой ты, друже, прыткий. Я полагал, ты поедешь к себе на родину для проповеди нашей веры. А ты хочешь только одного: поскорее жениться на моей дочери. Впрочем, твое нетерпение можно понять. Ты молодой, горячий. Кровь играет. Я сам был огонь…

Евгений, с улыбкой слышавший этот разговор, сказал:

– Отче, дозволь слово молвить. Я думаю, с проповедью прекрасно справятся епископы Петр и Павел. Они же русские и говорят по-русски. Их и пошлем. А нашему богоданному брату, как и полагается в сказке, надо жениться на прекрасной царевне, которую он спас. Он заслужил эту награду. Не стоит откладывать столь радостное событие. Думаю, надо скорее готовиться к обручению и приглашать родителей Ивана.

Царь почесал бороду.

– Что же ты предлагаешь, сын мой?

– Предлагаю снарядить летучий корабль с подарками и отправить его в Осташков за царем Додоном и царицей Маланьей. И в следующую среду мы тихо, по-семейному, отпразднуем обручение. А на праздник святого Димитрия устроим пышную свадьбу. Ты до этого дня как-нибудь дотерпишь? – Евгений подмигнул Ивану.

– Дотерплю, – вздохнул юноша.

– Один ум хорошо, а два лучше, – согласился Мелхиседек. – Быть по сему. Снаряжаем корабль!

А все, что было дальше, это уже совсем другая сказка.

Content

Дмитрий Урушев
Звезда Альтаира. Старообрядческая сказка

Учитесь читать сказки

От автора

Звезда Альтаира

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85