Андрей Никонов

Управдом: Шофёр

Все персонажи и их имена, а также события, географические названия, детали быта, мест, технических устройств и методов работы правоохранительных органов в произведении вымышлены, любые совпадения, в том числе с реальными людьми, случайны. Мнения, суждения и политические взгляды автора и героев книги никак не связаны.

Пролог

6 августа 1918 года, Казань

По всему городу взметались клубы дыма, пыли и кирпичной крошки – войска народной армии под командованием подполковника Каппеля и капитана Степанова обстреливали Казань. Трёхдюймовые снаряды доставали до окраин города, по центру и северо-западу били 105-миллиметровые пушки Шнейдера. Две батареи, отбитые у красных, стояли в Верхнем Услоне, на господствующей над городом высоте, и с лёгкостью доставали до любого участка, занятого отрядами красноармейцев, – в Казани оставались части первой латышской дивизии, рабоче-крестьянские дружины и татарско-башкирское ополчение.

Здание Казанского отделения Народного банка ощутимо потряхивало. Вместе со стенами тряслись решетчатые двери, сваренные по системе берлинской фирмы «Понцер», и охраняемая ими кладовая, в которой лежали золотые монеты и слитки общим весом в двадцать тысяч пудов, отдельно от них в мешках и сундуках были свалены конфискованные у эксплуататоров драгоценности, пачки бумажных ассигнаций, ценные бумаги, мешки с медной монетой и слитки серебра. Ценностей набралось почти на миллиард царских рублей. Из Москвы пришло распоряжение – вывезти ценности по Волге, но оно запоздало, к этому времени флотилия мичмана Генриха Майера частью потопила, частью захватила теплоходы Красной армии, а район порта простреливался. Вагонами ценности увезти тоже возможности не было – железнодорожные пути были взорваны белочехами. Помощник наркома финансов Сергей Измайлов получил указание от командующего фронтом Иоакима Вацетиса, дождавшись темноты, отослать всё, что получится, в Арск, что в пятидесяти километрах от Казани.

Отделение банка охранял латышский батальон имени Карла Маркса, его бойцы носились по городу в поисках автомобильного транспорта, к семи часам вечера удалось найти четыре грузовые машины и одну легковую. Потные стрелки в холщовых рубахах таскали тяжёлые ящики с золотыми слитками, вылетевшие из коробок ассигнации и облигации втаптывались в грязь. Удалось погрузить шестьсот пудов золота, легковой автомобиль набили кредитными билетами на сто семьдесят миллионов царских рублей, и колонна выдвинулась на северо-восток. Управляющий отделением Марьин обрывал телеграф, требуя ещё машин, но ему их никто не выделял. Наконец, в половину одиннадцатого вечера, подсвечивая себе дорогу фарами и разгоняя редких прохожих клаксоном, к банку подкатил открытый «форд-Т» без номеров, за рулём сидел невысокий человек с усиками и в кожанке, он спрыгнул на землю, закурил, подошёл к постовому.

– Товарищ Судрабс здесь?

Тот помотал головой. Никакого товарища Судрабса он не знал, и вообще, по-русски латышский стрелок и понимал, и говорил с трудом.

– Из ВЧК? – уточнил усатый.

– Вам кого, товарищ? – возле них остановился Измайлов.

– Савельев, штаб рабоче-крестьянских отрядов, – представился человек в кожанке, – ищу вот, значит, товарища Яна Судрабса. Велено отдать документы.

И он кивнул на машину, на заднем сиденье которой лежала коробка.

– Что за документы? – строго спросил Измайлов.

– Знать не знаю, сказали только мне, как хошь отыщи товарища Судрабса и отдай, значит, ему лично в руки эти очень важные бумаги, которые он здесь, то есть там, позабымши.

Помощник комиссара раздраженно пожал плечами. Он не спал уже, наверное, третьи сутки, только что чуть было не застрелил начальника охраны банка и соображал плохо.

– Товарищ Судрабс сейчас в штабе пятой армии в Поратском затоне, – сказал он. – Но вы туда не пробьётесь напрямую, дорога перекрыта белочехами.

– И что же мне делать? – Савельев огорчился. – Меня же, товарищ, доверием облекли, чтобы, так сказать, передать из рук в руки. Эх…

– Совсем они там с ума посходили, из-за одной коробки машину гонять, – Измайлов потёр и так красные глаза, – вот что, товарищ Савельев, поскольку задание вы выполнить не можете, машину я вашу конфискую, а документы сам передам.

– Как так? – оторопел усатый. – Что же это делается, а, товарищи господа хорошие? Нет, никак я не могу вам казённую машину отдать, непорядок это.

– Ладно, стой здесь, – распорядился помощник комиссара, спорить ему не хотелось.

Он ушёл, усатый вздохнул, выбросил окурок, достал пачку папирос, одну протянул латышскому стрелку, тот засунул наган за пояс и с удовольствием прикурил. У усатого были не какие-то там самокрутки из горлодёра, а настоящий бельгийский табачок. Постовой плохо понимал Савельева, тот – солдата, но они разговорились, мешая русский язык с латышским.

– Такие дела, браток, куда ни кинь, всюду клин, – подытожил усатый, – куда-то твой начальник задевался, чую, дадут мне по шапке. Начальству ведь плевать с колокольни, обстоятельства или нет.

Измайлов появился через несколько минут в сопровождении четырёх латышей, тащивших небольшие, но судя по их напряжённым лицам, очень тяжёлые ящики.

– Вот что, – сказал он, – раз не хочешь машину отдавать, поедешь в Арск, а оттуда уже по кругу в Паратск вместе с конвоем. Одного я тебя не отпущу, дам сопровождение. Грузите.

Стрелки сгрузили ящички на заднее сиденье автомобиля, ушли и вернулись с новой порцией. Рессоры ощутимо просели, Савельев с досадой пнул по колесу.

– Тут вам, товарищ, грузовик нужен.

– Сам знаю, – раздражённо отозвался Измайлов, – что вам, товарищ Ладыгин?

Старший кассир отделения, суетливый толстячок в жилетке и галстуке, выскочивший из-за двери, отмахнулся от помощника наркома, сунул Савельеву в руки химический карандаш и заставил расписаться на нескольких страницах.

– Беспорядок, – приговаривал он, переворачивая листы, – всё должно быть оформлено, товарищ Измайлов, заранее, а не на бегу. Я поставлю вопрос перед товарищем Гуковским. Ценности немаленькие, четыреста восемьдесят тысяч золотых рублей.

– Да хоть перед Троцким вопрос свой ставьте, – Измайлов сплюнул, – вы двое, в машину, и чтобы глаз не спускать. А я сейчас телеграфирую, вас в Арске встретят. Поторапливайтесь, полночь скоро, и вообще, неспокойно здесь.

Словно в подтверждение его слов, неподалёку снаряд попал в двухэтажный дом, отчего кирпичная кладка брызнула и по стене побежали трещины. Савельев чертыхнулся, уселся за руль, один из стрелков примостился рядом, а второй – прямо на ящиках, и машина тронулась, подсвечивая себе путь. Дороги во многих местах зияли рытвинами, шофёр крутил руль, стараясь их объехать, машину раскачивало так, что боец, сидящий сзади, чуть было не вылетел наружу. Наконец автомобиль выскочил на Арскую дорогу, прибавил ходу. Минут через пятнадцать «форд» проехал Малые Дербышки и за окраиной притормозил.

– Всё, приехали, – стукнул кулаком по рулевому колесу Савельев, – нагрузили, значит, черти, какой же рессор выдержит.

– Что произошло? – с сильным акцентом спросил стрелок, держа наган наготове.

– Рессора, етить. Ты что, не слышишь? – шофёр выскочил из машины, попинал колесо. – Вона скрипит, зараза, не доедем, лопнет вот-вот. Надо приподнять, подложить. Давай помогай.

И он схватился за низ кузова. Стрелок, что сидел на коробках, поколебался, но устройства автомобиля он не знал и о его ремонте представления не имел, поэтому поверил водителю. Он слез, засунул наган в карман, тоже схватился руками за кузов, поднатужился, присел. Савельев быстрыми короткими движениями несколько раз ударил его в шею ножом, латыш захрипел, схватился за раны рукой, открыл рот, чтобы позвать на помощь, но сил не хватило. Он бессильно повалился на бок, из-под пальцев струйками стекала кровь. Его товарищ, сидящий в машине, привстал, чтобы рассмотреть, что творится, из-за его спины появилась рука, чиркнула стрелка лезвием по горлу, ещё две руки выдернули красноармейца из кабины на землю.

– С уловом, чай? – произнёс голос из темноты. – Что-то вид у добычи скромный.

– Всё, что смог, – сказал Савельев, – точнее, сколько влезло, они, зараза такая, тяжеленные, грузовик надо было искать, а не этот тарантас. Остальной караван в Арск поехал, в банке много осталось, но отряды учредительного собрания будут там через час-полтора, и с нами не поделятся.

– Конвой мы видели, – в свете фонарей показалась бородатая физиономия, – уж больно охрана у них сурьёзная, маловато нас для такого веселья.

Шофёр меж тем достал из-под сиденья ломик, поддел крышку ящика, подсветил ручным фонарём. Внутри, завёрнутые в пергамент, лежали царские монеты. Он довольно крякнул, вернулся за руль. Место латышского стрелка занял бородатый, ещё двое встали на подножки, и машина тронулась. Весу немного прибавилось, Савельев вёл осторожно, километров через пять после деревни он свернул направо и по разъезженной телегами дороге через поле добрался до заброшенного хутора.

– Здесь нас никто не потревожит. Отдохнём до утра, – сказал один из стоящих на подножке, – а там тронемся. Выгружайте.

Тяжелые, по три с лишним пуда, ящики занесли в комнату, запалили лучины и свечи. Подручных у Савельева было трое, один, который с бородой – в унтер-офицерской форме, и двое в крестьянских армяках. Несмотря на одежду, держались они прямо и с достоинством и выглядели совсем не крестьянами.

– Пересчитать бы надо, – сказал бородатый.

– Мне банковский служащий бумагу дал, – Савельев достал расписку из кармана, поднёс к огню. – Четыреста восемьдесят тысяч золотых рублей в империалах. Это…

– Тридцать две тысячи монет по два золотника и почти семьдесят долей, – без запинки сказал один из налётчиков, с чёрной повязкой на левом глазу, – триста семьдесят два килограмма, как говорят французы, чистого золота. Или двадцать три с небольшим пуда.

– Благодарю, граф, вы как всегда точны. Отличная добыча, господа, каждому достанется по восемь тысяч монет. Завтра надо двинуться дальше, без транспорта нам до Харбина не добраться, машина груз вместе с людьми не потянет, и так на пределе ехал. Придётся часть зарыть здесь или найти второй экипаж, что в нынешних поганых условиях затруднительно.

– Ты хочешь рой, хочешь не рой, а я как-нибудь сам разберусь, с золотишком и в России неплохо можно прожить, особливо когда настоящая власть возвернётся, – сказал среднего роста мужчина с уродливым шрамом на левой щеке, тянущимся от уголка глаза до подбородка. – Как до Ново-Никольской слободы доберёмся, там разделимся, до этого вместе будем держаться. Сделаем две ходки, раз груз тяжёлый. Так?

Грабитель с повязкой и бородатый кивнули.

– Возражений не имею, Герман. Раз учредительное собрание проголосовало, так тому и быть, – рассмеялся Савельев, – а теперь, друзья мои, это дело надо вспрыснуть, я мимо лавки винной проезжал, так туда, представьте, бомба попала, дверь вышибла, приказчики разбежались как тараканы. И подумалось мне, чего бы это стесняться, представляете, зашёл на удачу, а там шлосс рислинг стоит с медалью. К нему ещё сыра взял головку и пакет орехов в меду, остальным побрезговал, уж больно пыльное.

Сказав это, он сходил к машине, достал из-под пассажирского сиденья котомку, а оттуда, вернувшись, вино и закуску. Бородатый довольно кивнул, отковырял сургуч, сделал несколько мощных глотков, протянул бутылку товарищу, тот, отпив – другому, и под конец вино, которого оставалось совсем немного, дошло до Савельева.

– Вы как знаете, а я без закуски не могу, – заявил тот, нарезая перочинным ножом круг пряно пахнущего сыра на толстые ломти, – да и вы, господа, ешьте. Тут по-простому, без политесов.

Бородатый потянулся за куском, пошатнулся и свалился на пол, в уголке рта появилась пена, лицо его исказила судорога, пальцы скребли по полу, обдираясь в кровь. Двое его товарищей недоумённо переглянулись, наконец один из них, который со шрамом, что-то сообразил, полез за пистолетом, но не дотянулся. Не успел, тоже упал, а за ним и третий.

Савельев некоторое время смотрел на валяющиеся тела, убедившись, что его приятели перестали дёргаться, поднял с пола револьвер, прицелился, вздохнул.

– Не буду грех на душу брать, может, очнутся или сами помрут, кто знает, что там аптекарь подложил, – сказал он и пнул ближайший ящик, – дьявольщина, мне же всё это обратно укладывать.

Ящики Савельев поднимал с трудом, на второй ходке на лбу выступила испарина, а когда нёс пятый – пот струился по лицу. Перед тем, как забрать последнюю упаковку золотых монет, он проверил пульс у подельников, те были живы.

– Я же не совсем сволочь, – произнёс грабитель с сомнением, – да и не найти им меня. А всё маман виновата, воспитала хорошего честного мальчика.

Он оставил последний ящик открытым рядом с телами, через пять минут машина отъехала от ворот и, раскачиваясь, направилась в сторону мощёной дороги.

Первым очнулся мужчина со шрамом, уже светало, через запылённые стёкла пытались проникнуть летние лучи солнца, разгоняя висящую в воздухе пыль. Мужчина закашлялся, встал на четвереньки, его вырвало. Мотая головой, он кое-как поднялся, окинул взглядом комнату. Некоторое время пытался понять, что же изменилось, потом отметил пропажу семи ящиков и одного подельника, выругался, дрожащими пальцами развернул пергамент, мимо ящика посыпались империалы. В этот момент заворочался ещё один грабитель, он натужно закашлялся, держась за горло.

Человек со шрамом не стал тратить время на переговоры со своей совестью, подобрался к очнувшемуся одноглазому товарищу, схватил его за волосы и перерезал горло ножом. То же самое он проделал с бородатым, стянул с одного из подельников штаны, завязал внизу узлом, перекидал туда упакованные столбики монет и пошаркал в сторону леса, волоча груз за собой.

Глава 1

Июль 1925 года. Москва

Автомобильный извоз в Москве к середине двадцатых годов оставался делом исключительно частным. По всему городу расплодились прокатные конторы, редко – крупные, гораздо чаще с тремя-четырьмя машинами, растущие потребности жителей в современном транспорте они удовлетворить не могли. Столица по-прежнему была городом извозчиков, которые стекались в город из окрестных губерний.

В 1924 году первые восемнадцать автомобилей австрийской марки «штайр» закупил для проката государственный трест Автопромторг, а в следующем, 1925-м, Московский совет приобрёл во Франции сто двадцать машин «рено». Пятнадцать французских кабриолетов прибыли в столицу в мае 1925 года, следующая партия ожидалась в октябре – декабре. Под их обслуживание выделили гараж номер четыре, который находился в Дьяковских переулках, напротив Домниковских бань, рядом с Каланчёвской площадью, соединявшей три вокзала – Октябрьский, Рязанский и Ярославский.

Гараж занимал целый комплекс зданий, с собственным складом, ремонтной зоной и прокатной конторой в Орликовом переулке. Помещения давали с запасом, молодое советское правительство рассчитывало довести численность государственных таксомоторов в Москве до тысячи, а то и больше.

– Сажаю я у Малого театра женщину, в шляпке и с сумочкой, так эта фифа нате вам пожалуйста, в шарф закуталась и в окно смотрит, слова не говорит. Только адрес назвала, на Воздвиженке, в прокурорском доме, где всяческие артисты живут. Доехали мы, я ей и говорю, значит, барышня, доставил вас без шума и пыли… – невысокий молодой парень в кожаной куртке с комсомольским значком, тощий, с прилизанными назад чёрными волосами, сделал не к месту эффектную паузу. – Выхожу и небрежно так открываю дверцу, мол, пора бы уже и покинуть салон, она мне деньги в руку тычет, а там рупь двадцать всего, точно по счётчику. Я так и эдак, не изволите ли добавить на чай, и она говорит, вы, то есть я, не желаете ли подняться ко мне в квартерку и там уже чаю отведать.

– Ну а ты? – один из слушателей, пожилой мужчина, стряхнул с плеча рассказчика невидимую пылинку.

– А чего раздумывать, ать-два, и уже у неё. Женщина, доложу вам, исключительных достоинств, фигура такая, что дух захватывает, красавица – не описать, ну вы же понимаете, артистка. Только вошли, толкнула меня на диван, прыг на колени, руками за шею обвила и говорит, мол, оставайтесь, брошу этот театр и буду вам борщи варить, только поманите, потому как я от вас без ума, вы, Семён, мой идеал…

– Враль ты, а не идеал, – пожилой кладовщик усмехнулся, – как же, пойдёт кто с тобой.

– Вот те крест, Пахом Кузьмич, – молодой поднял руку, но вовремя себя одёрнул, зажёг спичку, раскуривая папиросу, – не хочешь, не верь.

– И вправду, Кузьмич, пусть балакает, авось не помрём от этого, – поддержали рассказчика остальные.

Кузьмич махнул рукой, потянулся за пачкой папирос и тут же затолкал её обратно в карман.

– Шухер, кажись, начгар идёт.

Окурки тут же полетели в ведро с песком, круг слушателей распался, каждый заспешил к своему рабочему месту. Почти сразу же застучали молотки, отбивая болты, заскрипело прикипевшее колесо, заскрежетал металл, у окошка кладовщика выстроилась небольшая очередь с нарядами и актами. Семён Пыжиков остался в одиночестве.

Начальник гаража Алексей Семёнович Коробейников на должность был назначен недавно, перейдя из отдела благоустройства Москомхоза, и первые пятнадцать городских таксомоторов, прибывших весной этого года из Франции, были для него той ещё головной болью. Отдельной головной болью были шоферы; людей, способных освоить новую технику, было предостаточно, а вот желающих работать на ней и в стужу, и в палящий зной за твёрдый оклад и днём, и ночью – раз-два и обчёлся.

Каждую машину обслуживали три водителя, сменами по одиннадцать часов, с обеденным перерывом и часом на регламентные работы – замену масла, долив бензина, подкачку баллонов и прочее. Первая смена начиналась в девять утра и заканчивалась в восемь вечера, а через час за руль садился другой водитель. Вечерняя смена считалась самой выгодной, там клиент был жирный и щедрый, одно дело из кабака в половине третьего на рысаке, и другое – на модном таксомоторе с жёлтой полосой.

– Где твой сменщик? – Коробейников в это утро был зол и неприветлив, но руку Пыжикову пожал.

– А мне откуда знать, – Семён аккуратно затушил недокуренную папиросу. – Мне он не отчитывается. Моя смена через сорок минут начинается, по правилам час обслуживания предусмотрен. Так что, Алексей Семёныч, я в девять нуль-нуль у диспетчерской буду как штык, а дальше уже не моя забота.

– Как появится, ко мне, – начальник посмотрел на окурки, вздохнул и поспешил к себе в кабинет.

Пыжиков злорадно осклабился, своего сменщика Сергея Травина он не любил, было за что.

Держался этот Травин с начгаром вась-вась, потому и отписывали ему бензин, шины и прочее без очереди. Поговаривали, что у Коробейникова кто-то из родни в Гражданскую вместе с ним воевал, сам Пыжиков в это время в силу юного возраста мирными делами занят был, но считал, что бывшие заслуги никаких преимуществ давать не должны. А ещё Травин на самокате блестящем ездил производства итальянской фирмы «Леньяно», дорогом, не иначе как с нэпманов три шкуры за проезд драл и контроля не боялся.

Пыжиков встал так, чтобы не пропустить появление сменщика, что было делом нетрудным – ростом Сергей был под два метра, телосложением походил на борца цирка, такую громадину даже в тусклом свете, падающем через грязные стёкла и закопчённые колбы ламп, разглядеть не составляло труда. Поэтому, когда тяжёлая рука опустилась на его плечо, шофёра чуть кондратий не хватил.

– Чтоб тебя, Серёга, – он едва поймал руками окурок, чудом не испортив куртку, и обжёг пальцы. – Где ты так подбираться навострился, шпиён хренов. Опять опоздал, когда машина готова будет?

– Какой-то ты нервный сегодня, Пыжиков, – Травин развернул Семёна, продолжая держать его за плечо, – машину вон, Лаптев готовит, глаза разуй.

И действительно, «рено» стоял в ремзоне, техник маслёнкой загонял в колесо смазку. И тут Травин обходил Пыжикова, давал техникам каждую неделю пятёрку сверху, те и рады были стараться. Семён сплюнул, что со сволочи взять.

– Тебя Коробейников искал, злой как чёрт, – мстительно сказал он. – За опоздание вставит тебе по первое число.

– Да я уж вижу, вон Сима бежит, – равнодушно сказал Сергей.

Действительно, машинистка из гаражного управления, Серафима Олейник, симпатичная кареглазая брюнетка лет тридцати, искала именно его. И это было ещё одной вопиющей несправедливостью, на молодого и здорового комсомольца Пыжикова Сима не обращала никакого внимания, а на контуженного на всю голову беспартийного Травина чуть ли не вешалась.

– Алексей Семёнович вызывают, что ты опять натворил? – Серафима говорила быстро, чуть картавя, и двигалась так же стремительно.

– Раз вызывают, идём, – Сергей не торопясь пошёл за Симой.

– Опять с Пыжиковым поцапался?

– Есть такое дело. И за что он меня не любит, я ведь со всей душой…

Машинистка была девушкой миниатюрной, и Травин быстро её обогнал.

– Ты зря с Семёном связался, он тот ещё кляузник, хоть и комсомолец, напишет жалобу прямо заведующему подотдела Гантшеру. Да постой ты, дылда, дай дух перевести.

– Что, Коробейников рвёт и мечет? – Травин не остановился, но шаг замедлил.

– Красный весь, наверное, опять с женой поцапался.

– Ну вот скажи, почему я из-за его жены должен страдать, – они остановились перед дверью с бронзовой табличкой. – Красный, говоришь?

Сима кивнула, пытаясь отдышаться, Травин толкнул створку и зашёл в кабинет начальника. Коробейников сидел за столом и с тоской смотрел на почти пустую пачку папирос, врачи велели бросить это пагубное для здоровья увлечение, но работа не позволяла. Наваленные по всей поверхности бумаги были припорошены пеплом.

– Садись, Серёжа. Что же мне с тобой делать, а? Месяц как шоферишь, и уже четыре жалобы, – начальник гаража легонько стукнул ладонью по столешнице. – Ты мне скажи, где твоя пролетарская сознательность?

– От пассажиров кто приходил? Или контролёры?

– Нет, этого не было. Свои обижаются, вон Пыжиков того и гляди донос сочинит. А Сидоркин? Сколько ты его будешь доставать?

– Это который инвалид империалистической и водку на рабочем месте глушит?

– Ты мне ваньку не валяй! Знаешь, об ком речь.

– Так ты, Семёныч, сам рассуди, мне колесо было нужно срочно, а этот гад сидит, чавкает, из стакана рыковку отхлёбывает, смотрит свысока, ну я его слегка и приструнил. Он кладовщик или где?

– Приструнил? – Коробейников аж привстал со стула, краснота мигом вернулась на щёки. – Да он потом по стенке ходил неделю, а в твою сторону даже взглянуть боится до сих пор. В профсоюзную ячейку на трёх листах роман бульварный настрочил почище Жорж Санд.

– Но с тех пор ведь не жалуется?

– Так, значит, считаешь, если Сидоркина доконал, то и других можно? А работать у меня кто будет? Я тут начальник, – начальник долбанул кулаком по столу, – и я решаю, кого и как воспитывать.

– Уволюсь к чёртовой матери, – пообещал Травин. – Уйду обратно в мастерские, на прежнее место завскладом. Там мне сейчас зарплату больше обещают, и уважение, и комнату в новом доме со всеми коммунальными удобствами. Свирского, который на меня хотел недостачи списывать, посадили, сволочь такую, за растрату, так что не жизнь меня там ждёт, а малина.

– Кривонос, гад, никак не уймётся, – начальник гаража скрипнул зубами, – Мулькина переманил, теперь за тебя взялся. Что, так бросишь всё и уйдёшь?

– Алексей Семёныч, ну а что делать-то? Я тут по ночам из-за баранки не вылезаю, план даю, а днём на склад за запчастями в своё личное время езжу и не жалуюсь, а на меня кляузы сочиняют. Причём ладно бы техники там, или прокатчики, так Сидоркин с дружками-собутыльниками и теперь этот Пыжиков. Вот второй сменщик, Пасечник, мы с ним отлично ладим. Если опаздываю, или он позже приезжает, просто сидим и ждём, всё лучше, чем по жаре рассекать.

– Ладно, – Коробейников примирительно поднял ладони, – но ты и меня пойми, хороший шофер к нэпману бежит в частный гараж, там ему вдвое, а то и втрое против нашего дадут заработать, или напрокат машину берёт и сам себе хозяин. А Пыжиков, как ни крути, водитель неплохой, за машиной кое-как следит, а что характер паскудный, так ведь тебе с ним не жить и детей не крестить.

– Это верно. Ну что, я скажу, что ты мне всё высказал, я осознал и исправлюсь. Ты меня на другую машину передвинь, глядишь, и успокоится Пыжиков. А я перед ним извинюсь, поговорю по душам, по-пролетарски.

– Только попробуй! Чтобы не смел его пальцем тронуть, а то не посмотрю, какой ты замечательный, выгоню. Как из отпуска выйдешь, сделаем, как ты сказал – Попашенко на твоё место передвину, а тебя в четвёртую линию. Но про Автопромторг забудь, у меня и так вас тютелька в тютельку, заболеет кто, и простой у машины образуется. Уговор?

– Уговор, – Травин пожал протянутую руку и вышел из начальственного кабинета.

– Ну как? – Сима оторвалась от «ремингтона». – Уволил?

– Почти. Сказал, что я на волосок, и если бы не ты, то точно выгнал взашей, – Травин вытащил из кармана коробку монпансье фабрики имени Петра Бабаева. – Вот, держи, от моего сердца твоему.

Сима зарделась, убрала конфеты в ящик стола, а потом мечтательно смотрела на дверь, за которой скрылся шофёр.

Опоздал Сергей не просто так, клиент попался аж под самый конец смены, и где – совсем рядом с гаражом.

Каланчёвская площадь затихала только под утро, и то ненадолго. Стоило последнему трамваю исчезнуть, как к грузовым путям станции Октябрьской дороги выстраивались вереницы гужевых повозок, забиравших прибывшие в Москву товары. Пассажирские поезда прибывали к вокзалам круглосуточно, выплёвывая толпы людей с котомками, чемоданами и коробками. Образцовые столовые и привокзальные рестораны работали до рассвета, сытые и пьяные посетители только часа в три-четыре разъезжались по домам.

Вереница автомобилей стояла на стороне Рязанского вокзала, водители выглядывали публику позажиточнее. Частных такси было совсем немного, пять или шесть, москомхозовских – два, остальные водители справедливо решили, что гоняться за редким клиентом куда накладнее, чем хорошенько выспаться. Утренний пассажир считался прижимистым, и, как правило, был с багажом. С этим у таксомоторов были проблемы – багажного отделения как такового не предусматривалось, и вещи ставили прямо в салон или подвешивали снаружи. Хорошо если один человек прибыл, а как семья, то в машину такие не полезут, выберут извозчиков, у них и ломовые повозки имеются, и в обычных места побольше.

Травин подъехал к вокзалам утром в начале восьмого, когда уже начали ходить трамваи. До этого поколесил по центру города, подхватывая пассажиров по дороге у мест отдыха или ожидая на стоянках на площади Свердлова или на Столешниковом, среди рестораций и дорогих магазинов, там нэпман на нэпмане сидел. Но к утру клиентов почти не оставалось, на Каланчёвку он заехал на всякий случай, от трёх вокзалов рукой было подать до таксопарка. Неожиданно для середины июля похолодало, ночью при дыхании пар валил изо рта, а под утро выпала роса.

– Эй, бегом сюда, – позвал Сергей мальчишку, торговавшего сдобой и горячим сбитнем.

Тот подкатил тележку, передал в открытое окно три больших пирога с требухой и грибами, забрал кружку.

– Рупь и пятак, – маленький торговец налил исходящий паром и пахнущий мёдом и травами напиток.

– Ты не оборзел ли, шкет? Ещё на прошлой неделе дешевле на гривенник было.

– Такие цены, дядя, место людное, опять же ночи студёные пошли, – мальчишка забрал деньги и поспешил к другим покупателям.

Сергей только вздохнул. На рубль можно было неплохо не только позавтракать, а ещё пообедать и поужинать, вокзальные цены сбивали с ног. Но торговля у разносчиков шла бойко, малой прямо на глазах Травина распродал всё извозчикам и со всех ног побежал за новым товаром, волоча тележку за собой.

Пока Сергей ел, со стороны Октябрьского вокзала повалила толпа приезжих. Здесь народ был более-менее приличный, в основном из бывшей столицы или приграничных областей, извозчики отъезжали один за другим, таксомоторы придирчиво осматривались и тоже кое-как разбирались. Молодой человек стоял в самом конце очереди и надеялся, что до него пассажиры не доберутся.

Третий пирог доесть Травину не дали, в окошко набалдашником тросточки постучал неожиданный клиент.

– Браток, до «Европейской» сколько будет стоить проезд?

Мужчина лет сорока, с усиками и модной бородкой клинышком, в шляпе и с тросточкой, не дожидаясь ответа, залез в машину и устроился на переднем сиденье. С собой у пассажира был небольшой кожаный саквояж с серебряной пряжкой. Сергей прикинул, развернуться на площади, потом проехать сотню метров по Домниковской, выходило меньше километра.

– Восемьдесят копеек, – сказал он, – да вы, гражданин, не бойтесь, у нас контора государственная, вон, счётчик уже четыре гривенника за посадку отсчитал, так что обмануть никак не получится.

– Совсем задаром, – удивился пассажир, – извозчики в центр города трёшку просят.

– Какой центр? «Европейская» здесь, на Домниковке, пешком быстрее дойти, – Травин усмехнулся. – Или вам в ту, что на Волхонке, надо? В самый центр?

– В неё, – мужчина нетерпеливо кивнул. – В самую что ни на есть лучшую.

– «Европейская» на Волхонке по высшему классу, только там за валюту и для иностранцев, – предупредил Сергей, нажимая рычаг газа, – но раз вы решили, поехали.

– Эй, погоди, – пассажир всполошился, – какие иностранцы? Ты мне баки не забивай, поясни.

– Их две, гостиницы, и обе «Европейские», – Травин пропустил извозчика, потом шестой трамвай и развернулся к площадке возле Октябрьского вокзала. – Одна здесь, второй категории, на Дубниковке в двадцать седьмом доме, а вторая на Волхонке, она к Бюро по иностранцам относится. Там посольские живут и коммерсанты заграничные.

– Тьфу, – усатый сплюнул, – вот и слушай других. Скажи, браток, а какие есть, чтобы первого разряда, я, понимаешь сам, человек серьёзный и не могу селиться в клоповнике.

– Первого? – Сергей задумался. Пассажир был одет с шиком, да и набалдашник у трости выглядел недёшево. – «Балчуг» есть, он же «Новомосковская», это на набережной, там ещё меблированные комнаты сдаются, потом «Астория» в Долгоруковском переулке, она же улица Белинского, и «Дом Востока» на Старой площади, здание ОГПУ неподалёку.

– В «Дом Востока» не хочу, куда ближе?

– Да и так, и эдак километров пять выйдет.

– Тогда давай в «Асторию», – клиент снял шляпу, обнаружив полное отсутствие волос, над правым ухом белел шрам. – Название нравится. В Петрограде тоже такая есть.

Травин кивнул, двинул рычаг переключения газа, нажал на педаль сцепления, «рено» чихнул сизым дымом и медленно тронулся, пропуская тридцать пятый трамвай, потом, набирая скорость, выехал на Каланчёвскую улицу, с неё – на Мясницкую, следом в Театральный проезд и сразу после поворота на Тверскую повернул на Белинского. Там, в бывшем доходном доме Л. А. Постниковой, располагалась бывшая же гостиница «Астория», которая теперь называлась «Пассаж».

– Два сорок, – сказал Сергей, заехав во двор.

– Ну уж дудки, – пассажир достал пачку денег, вытащил оттуда червонец, – бери, бери, без сдачи. Другой бы обманул, покрутил по городу, а ты молодец, не подвёл. Ну и я человек не бедный, чтобы жмотничать. Лицо мне твоё знакомо, скажи, мы с тобой раньше не встречались? В Петрограде, например?

– Не припомню, по стране меня помотало, но в Петрограде ни разу не был, – Сергей покачал головой.

– Значит, показалось. Бывай, браток.

Травин подождал, когда за клиентом закроется тяжёлая дубовая дверь с медными заклёпками и кованой ручкой, выжал педаль заднего хода. Пассажира звали Николай Леопольдович Гизингер, и он приходился Сергею двоюродным дядей. Молодой человек поморщился, любое воспоминание о жизни до контузии вызывало острейший приступ головной боли.

Глава 2

Декабрь 1922 года. Москва, Психиатрическая больница № 1

– Нуте-с, товарищ, – председатель подкомиссии Вильгельм Громбах переглянулся с директором клиники Зайцевым, – для начала расскажите, кто вы и на что жалуетесь.

Сергей сидел на стуле посреди большой комнаты, а перед ним, за длинным столом, расположились четверо врачей в белых халатах и женщина в мужском военном френче. Все они смотрели на него с интересом.

– А что тут рассказывать, зовут меня Сергей Олегович Травин, родился в Сальмисском уезде в тысяча восемьсот девяносто девятом году, закончил реальное училище в Выборге, из крестьян. До революции работал на железной дороге обходчиком, а как финны захватили город, уехал в Петрозаводск. Воевал на Карельском фронте, после контузии лечился в четвёртом военном госпитале, который раньше нервной клиникой Соловьёва был, потом ещё долечивался в Бахрушинской больнице, ну а после сюда попал. Лечит меня доктор Зайцев Александр Минович от головных болей и диссоциативного расстройства личности. От расстройства он меня излечил, а приступы головной боли остались, резкие, никакими лекарствами не снимаются, даже морфием, проходят сами через непродолжительное время.

Члены врачебной комиссии переглянулись. Обычно такие мероприятия проходили в здании кинотеатра «Орион», что на Преображенской площади, но для душевнобольных делали исключение, собираясь по месту излечения от болезни. Этот больной ну никак сумасшедшим не выглядел, вёл себя скромно, но не зажато, на вопросы отвечал чётко и по делу, сложные слова и медицинские термины без ошибок произносил. К тому же его лечащий врач, Зайцев, признанный авторитет в психиатрии, уверял, что у Травина наступила стойкая ремиссия.

– Значит, вы именно тот, как сейчас сказали, а не некий Евгений Должанский, одна тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года рождения, воспитанник детского дома в выдуманной капиталистической России, и не перенеслись сюда чудом из двадцать первого века?

– Нет, – Травин покрутил головой, поморщился. – То есть да, я Сергей Травин, а не тот, другой. И ни в каком двадцать первом веке я не был, что за чушь.

– Ну что тут сказать, – Громбах повертел карандаш, – отрадно, что вы, молодой человек, это осознаёте и признаёте. Доктор Зайцев утверждает, что лечение прошло успешно, и все эти фантазии из вас ушли. Ушли ведь?

– Да.

– Но фантомные, как мы их называем, боли – они никуда не делись, так? Из-за травматического раздвоения личности вы, молодой человек, таким образом подавляли свою, так сказать, вторую ложную сущность, она хоть и исчезла, но эту гадость за собой оставила в виде приступов мигрени, которая, к сожалению, лечению не поддаётся. Однако мысли свои излагаете связно, вон даже слова умные сказали без запинки, поведение адекватное, на прохожих не бросаетесь и в припадках не бьётесь, я тоже не вижу причин продолжать процедуры. Кем работаете?

– Здесь, в больнице, подсобным рабочим. В основном таскаю, что попросят.

– Это, конечно, хорошо, физический труд на пользу идёт, – Громбах привстал, опершись руками на стол, – вот только вас, товарищ, наши советские врачи буквально с того света вытащили. Сосуды у вас были ни к чёрту, лёгкие газом сожжены, сердце с перебоями работало, если сейчас всё в относительном порядке, нет никаких резонов, что в дальнейшем это не скажется.

– Советская наука существование другого света отрицает, равно как и чертей, – женщина в военном френче постучала карандашом по столу. – Вильгельм Арнольдович, прошу ближе к теме.

– Конечно, Евгения Соломоновна, – председатель поморщился, опустился обратно в кресло, – уж извините, никаких серьёзных тяжестей, молодой человек. Придерживайтесь режима дня и питания, со временем всё пройдёт. Лекарства доктор Зайцев вам выписал, принимайте по необходимости, они хоть и не спасут, но состояние облегчат.

– Как насчёт моей просьбы? – Сергей насупился.

– Вынуждены вам отказать, – развёл руками Громбах, – ментальное здоровье у вас, может, и поправилось, а вот физическое – вызывает сомнения. Так что к службе в армии вы непригодны, уж извините, и значит, обучаться в военной академии Красной армии тоже не можете. Что скажете, товарищ Коган?

– Полностью согласна, – кивнула женщина. – Дадим рекомендацию в профсоюз городского коммунального хозяйства, пусть вам подыщут работу. Вы, товарищ Травин, человек образованный, реальное училище окончили, нашему молодому советскому государству специалисты ох как нужны не только на фронте.

Июль 1925 года. Москва

В гостинице постоялец записался как Николай Ковров и снял номер на третьем этаже. Большую комнату разгородили на две, в одной разместили спальню, а в другой – небольшую гостиную из двух кресел, козетки и стеклянного столика. Гость столицы сразу прошёл в помещение с кроватью и принялся разбирать вещи, вытаскивая их из саквояжа. С собой у него было несколько накрахмаленных рубашек с воротничками, атласный жилет, запасной галстук, три пары носков и пачка носовых платков, все они отправились в комод красного дерева. Следом появился длинный кожаный пенал, в каких обычно хранят браслетки или колье, только в этом лежали монеты, десять штук, от самой маленькой – полкопейки, до рубля серебром. Ковров прокатал каждую из них между пальцами сначала правой, потом левой руки, закрыл пенал и убрал в ящик комода. Рядом кинул запечатанную колоду карт. Последними из саквояжа были извлечены карманный браунинг модели 1906 года и почти полная коробка патронов. Николай выщелкнул обойму, оставил в ней три патрона, остальные убрал в коробку. В ванной открутил два болта, держащих вентиляционную решётку, завернул оружие и патроны в полотенце, спрятал. Достал из кармана пиджака пачку червонцев, бросил на кровать, из-под фальшивого дна саквояжа достал ещё одну пачку, здесь были банкноты по три червонца, двести сорок штук. Их он убрал к пистолету, прикрутил болты обратно.

Ночной поезд изрядно выматывал, так что первым делом Ковров принял ванну и лёг спать. Проснувшись в начале первого, он спустился вниз, к стойке, продиктовал телефонистке пять цифр.

– Раечка, солнце моё, я в Москве, – сказал он, дождавшись, когда поднимут трубку на том конце провода. – Заселился в «Пассаже», что на Белинского. Жду нашей встречи с нетерпением.

– В четыре дня в шляпном магазине на Никольской, угол Богоявленского, – ответили ему.

– Непременно, – Николай повесил трубку, подмигнул служащему гостиницы. – Скажи-ка, браток, где здесь можно побриться и освежиться? А заодно и пообедать?

– Да вот, в трёх шагах заведение братьев Грушевских, – тот получил полтинник, услужливо распахнул дверь, – пожалуйте сразу налево, через дом, там же и чайная имеется.

До четырёх Коврову делать было совершенно нечего, он подровнял усики и бородку, освежился одеколоном «Шипр», на лёгкую пообедал расстегаем с рыбой и куриным бульоном, посмотрел за полтинник серебром новую немецкую картину «Ню» в кинотеатре «Модерн», который расположился во Втором доме Советов, и без пяти минут четыре стоял на углу Никольской и Богоявленского, рядом с торговыми палатами. На то, чтобы выкурить папиросу, как раз пять минут и ушло, золотые стрелки на карманном брегете выставились ровно на двенадцать и четыре. Николай толкнул дверь магазина шляпной артели, зашёл внутрь. Несмотря на рабочий день, здесь было многолюдно, дамы выбирали шляпки, мужчины – шапки из пыжика и бобра; и те, и другие к процессу относились серьёзно, выстраивая на прилавке целые ряды из подобранных, но ещё не одобренных изделий. Ковров примерил одно из изделий Мехтреста, но взять не решился, вышел наружу. Следом появилась женщина лет тридцати в шерстяном пальто и шапочке, среднего роста, с узкими губами и носом с горбинкой.

– За мной, – тихо сказала она, прижавшись к Николаю; ломовая повозка, ехавшая по переулку, теснила людей к стенам.

Женщина не торопясь пошла по направлению к старому Гостиному двору, обронив перчатку, не успел Ковров её подхватить, она уже свернула в арку, и Николай догнал её у самого подъезда.

Квартира на третьем этаже выходила окнами на переулок, две комнаты были закрыты, в третьей за столом сидел мужчина средних лет, с усиками и в пенсне. Рядом с ним стояла пепельница, полная окурков.

– Наконец-то, – сказал он недовольно. – Как добрались?

– Замечательно, – Ковров достал пачку червонцев, из середины – оторванную половину банкноты и протянул мужчине.

Тот достал из ящика стола вторую половину, приложил, тщательно проверил каждую точку линии разрыва и номера. Результат его удовлетворил, женщина, стоящая позади Николая, убрала пистолет в сумочку.

– Чисто, – сказала она, – никто не следил.

– Неужто были сомнения? – Ковров усмехнулся. – А мы ведь с вами, товарищ Райнис, виделись как-то в Сестрорецке в лечебном санатории, и память у вас тогда была ой как хороша, особенно на деньги.

– Таковы правила, – Райнис недовольно поморщился. – Значит, вы в «Пассаже» заселились? Хорошее место, из дорогих, да-с. В Ленинграде вас в курс дела ввели?

– И не подумали, Станислав Адамович сказал только, что дело архиважное и по моему, так сказать, предпочтению.

– Это он поторопился, но дело и правда непростое, нужен хороший специалист, вроде вас, и со стороны – местные все на виду. Смотрите, – мужчина выложил на стол фотографию, на которой запечатлели пожилого мужчину с большим носом и тонкими усиками над полными губами, глаза навыкате казались большими через очки в тонкой оправе. – Борух Менделевич Гершин, правда, откликается на имя Борис Михайлович, а кличка у него Шпуля.

– Сурьёзный товарищ, глазом прямо сверлит, – Ковров небрежно взял карточку, вскользь рассмотрел. – Вижу в первый раз.

– Шпуля – человек интеллигентный, предпочитает спекуляцию, лично мокрыми делами не занимается и долги не выбивает. Для этого у него есть напарник, Герман Осипович Радкевич, по прозвищу Лихой. – Райнис достал второе фото, размытое, с него смотрел человек средних лет, с рельефным лицом и шрамом на левой щеке.

– И с этим не знаком. Но в Ленинграде про мокрые дела речи не шло, и с товарищем Мессингом мы об этом не договаривались, так что я на них не пойду, моя профессия чистая.

– От вас этого никто не требует, – успокоил его Райнис, – тут другие обстоятельства в наличии. Шпуля ещё до революции занимался мелкими аферами и у охранки на карандаше был, а как разруха да голод пошли, на этом наживаться начал. Теперь он приличный коммерсант, держит торговую артель, закупает текстильный товар в Закавказье и здесь продает, а обратно везёт продукцию московских трестов. По сути, занимается контрабандой, граница там дырявая, вот и тащат сюда из Персии всё, что пользуется спросом. Размах операций небольшой, как был мелким воришкой, так и остался, да и прижать мы его в любой момент можем, вот только на мелочи смысла нет.

– Теперь, как я понимаю, повод появился?

Райнис тяжело вздохнул, протёр пенсне, достал папиросу, прикурил от зажигалки. Делал он это не торопясь, словно собираясь с мыслями.

– Да, – наконец сказал он, расстелил карту, ткнул карандашом северо-восточнее трёх вокзалов. – Начну, так сказать, издалека. Преображенское, район старый, но окраинный. Вот здесь, в ресторане Звездиных, Гершин арендовал флигель. На первом этаже в одном крыле конторы всякие, которые перебрасывают бумаги от одной к другой, чтобы фининспекторов запутать, а в другом – квартиры якобы внаём сдаются, а на самом деле для всяких тёмных дел используются. Вход у флигеля свой, а рядом с ним проход в подвал, владельцы ресторана игорный дом там открыли, Шпуля иногда крупные суммы просиживает.

– Неплохо, – Ковров довольно улыбнулся, – на этом мы и сойдёмся. Загляну к ним на днях, в картишки перекинусь с вашим другом.

– Даже и не думайте, – хозяин разволновался, – товарищ Мессинг предупреждал, что вы игрок, но туда не лезьте, дело провалите. Шпуля – человек хоть и азартный, но осторожный, лишнее внимание ни к чему.

– Неужели такое дело крупное?

Райнис переглянулся с женщиной, кивнул.

– Был у Шпули кореш, Самуил Бронштейн по прозвищу Корявый, вор серьёзный и авторитетный, золотишком приторговывал и камушками. Так он Шпуле клиента привёл за долю, когда жареное почуял, а в камере, как его повязали, проговорился, что клиент этот из Гохрана, и ценности оттуда сворованы.

– Только это и сказал? Что за клиент, молчит?

– Прикончили Корявого, удавили в камере в первую же ночь, и допросить мы его не можем. Ладно бы камушки были из припрятанных всякими недобитками, а тут вопрос политический, народное добро утекает. Гершин об этом знает и боится, но уж очень кусок жирный, заглотил он его.

– Камушки – товар рисковый, как бы не прогореть, подсунуть что угодно могут, – заметил Ковров.

– Верно. Здесь он ювелира не возьмёт, в Москве оценщики наперечёт, уголовный розыск их всех срисовал, поэтому связываться с ворованным государственным имуществом побоятся, ну а если не побоятся, то шепнут кому надо, и Шпулю на ноль помножат, а товар заберут.

– Как есть, – гость кивнул, – значит, ему свой человечек знающий нужен.

– Такой человечек у него есть, и Шпуля его из Одессы вызвал, но мы его взяли, точнее не мы, а уголовный розыск, и он сейчас в камере им песни поёт про свою тяжкую судьбу, так что ситуация у Шпули безвыходная, денег-то хочется, а время утекает. Тут мы вас и подсунем. Репутация у вас есть соответствующая, если справки наведёт, в Петрограде ему подскажут, что вы надёжный человек.

– Ещё какой, – Ковров рассмеялся, – хорошо, выйдет на меня этот Шпуля или человек его, оценку сделать, а я вам списочек и наводку на схрон, так?

– Так.

– Только на этот раз оплата будет повыше, риск большой, как-никак, высшая мера им светит, наверняка бандиты это понимают и со стукачами церемониться не будут. Двадцатую долю возьму.

– Да я тебя, – Райнис сжал кулаки, грохнул ими по столу, – в порошок! Долю он захотел, барыга поганый. Скажи спасибо, что глаза на твои делишки закрываем.

– Как скажешь, гражданин начальник, – Ковров поднялся, – на нет и суда нет, но за идею работать не желаю. В партии сроду не вступал, меня громкими словами не возьмешь, лозунги свои прибереги для рабочих и крестьян.

– А ну сядь, – чекист вперил в гостя тяжёлый взгляд. – Не сговоримся, и пойдёшь ты, гражданин барон Гизингер, по верхней черте, пятнадцать лет лагерей, как контрреволюционный элемент, а то и высшую меру социальной справедливости получишь. Или, думаешь, мы все твои грешки забыли?

– За что под монастырь ведёшь, начальник? – Николай уселся обратно, положил ногу на ногу, он ничуть не испугался.

– Это ты у прокурора спросишь, как мы все твои делишки подымем и ему отдадим. Выбирать раньше надо было, когда секретным агентом быть соглашался, а теперь что особый отдел прикажет, то и будешь делать. А то строит он тут из себя курсистку, это ему не по нраву, подавай другое.

– Ладно, сороковую, но меньше никак, – Ковров пригладил лысину. – Погорячился, с кем не бывает. У нас с товарищем Мессингом уговор, не вижу причин, почему бы и здесь его не соблюдать. Вы посудите, товарищ Райнис, я ведь по лезвию ножа хожу, одно слово или косой взгляд, и поднимут меня на пику, вон, хотя бы Лихой. А работаю я честно, ничего не утаиваю, да и что там могли утащить, тысяч на двести от силы? Да даже если на четыреста, тысячу червонцев заработаю, остальное государству вернётся. Опять же, крысу в Гохране поймаете, а это какая экономия.

– Ладно, – Райнис кивнул, – сговорились.

– Почти. Расскажите мне, господин хороший, как я к этому Шпуле попаду, коли мне с ним в картишки перекинуться нельзя?

Чекист усмехнулся.

– Знакомься, – кивнул он на женщину, которая всё это время стояла возле окна и смотрела на улицу, словно её разговор не касался, – твоя троюродная сестра Светлана Ильинична Мальцева, модистка, хозяйка швейного салона, обшивает нэпманских жён, а по совместительству – фармазонщица и спекулянтка. Со Шпулей у неё дела есть торговые, и не только. Ты к ней вроде как погостить приехал, присмотреться, лавку модную открыть ну и делишки свои проворачивать, а уж она кому надо обмолвится. Как вещички в руках подержишь, сразу нам сообщи, дальше мы уж сами.

– Понял. Вещички увижу, сразу стукну. А как вы меня вместе со всеми повяжете, сбегу.

– За границу, к дружкам своим, которым ты миллионы должен? Скатертью дорога. Мы им об этом сообщим обязательно, чтобы ждали и встретили.

– Не доверяете мне, – обиделся Ковров.

– Не доверяю, – согласился Райнис, – работа у меня такая. Ты, товарищ Ковров, сделай что просят, а дальше уже посмотрим. Особо хочу тебя о секретности предупредить, об этом деле никто знать не должен, а вдруг что изменится, Светлана Ильинична тебе скажет, связь только через неё.

– Шпуля – человек трусливый, но умный, на откровенный обвес не поведётся, – Светлана отвлеклась от московского пейзажа, уселась на угол стола, обнажив ногу до колена, – и он не из блатных, а вот подельник его, Радкевич, из жиганов. Правда, за советскую власть воевал, и даже наградные часы имеет, и происхождение своё заявляет из рабочих, но белогвардейской сволочью от него за версту несёт. А про остальное я тебе на днях расскажу, чтобы расклад знал.

– С нетерпением жду, – Николай улыбнулся, встал.

Райнис махнул рукой, выпроваживая посетителя. Ковров вышел первым, Мальцева – спустя двадцать минут, когда гостя столицы и след простыл. Хозяин комнат посидел ещё немного, докурил пачку папирос, поднялся, неловко опрокинув пепельницу на стол. Дело велось секретно-оперативным управлением ОГПУ, и в Москве знали о нём, кроме Райниса и Мальцевой, только начальник этого управления Артузов и глава московской милиции Цыруль. Если насчёт этих ответственных товарищей у Райниса сомнений не было, то белогвардейский недобиток Ковров-Гизингер вызывал определённые опасения.

* * *

– Лекарь приходил, – Анна Пахомова, квартирная хозяйка Травина, поджала губы. – Говорит, ещё сиделка нужна, а я, видишь, не могу, сама вон по чужим домам бегаю, копейку зарабатываю. Лекарства прописал на восемь целковых, прям даже не знаю, как быть.

– Сам сколько взял, трёшку?

– Пятёрку. Говорит, надо хотя бы раз в неделю осматривать. Золотой человек Семён Петрович, другой бы драл в три шкуры, а этот совесть имеет, ещё и лекарства с собой приносит, в аптеках-то всё дорого. С соседской дочкой я договорилась, она за полтину будет по вечерам у нас сидеть, девка крепкая, и помоет, если надо, и ведро вынесет. Ну а уколы – это уж мы сами. Сходи, проведай его, а то тоскует.

Сергей кивнул, достал портмоне, отдал Пахомовой пять бумажек с лежебоками.

Он поселился здесь совершенно случайно полтора года назад, когда искал жильё. Москва постепенно уплотнялась, места для понаехавших становилось всё меньше, старые дома разрушались и становились непригодными для проживания, а новые имелись пока что только в фантазиях городского начальства. Большие квартиры превращали в коммуналки, подселяя к хозяевам совершенно посторонних людей, но комнат на всех всё равно не хватало. Для тех, кто хотел относительного комфорта, оставался частный сектор, где с коммунальными удобствами было нехорошо, а с пространством для жизни – получше.

И Травину, считай, повезло: в только что открывшихся торговых рядах возле Кремля он встретил Дмитрия Пахомова, бывшего денщика штабс-капитана Травина, который, увидев бывшего воспитанника, тут же зазвал его к себе. Пахомовы жили в большом пятистенке в московском районе Сокольники, неподалёку от тюрьмы, Дмитрий занимался поденщиной, а Нюра, его сестра, подрабатывала прислугой. В жилой части дома были три комнаты, дядя Митяй, как его звал Сергей, готов был потесниться, лишь бы сынок штабс-капитана жил под боком. Нынешний Травин тёплых чувств к воспитателю юного Сергея особо не испытывал, лишь по прорывавшимся изредка воспоминаниям знал, что человеком Дмитрий был порядочным, к Серёже Травину относился хорошо. К тому же армейское братство – не пустой звук для тех, кто служил, и молодой человек не стал Пахомова разочаровывать. Переехал, как только смог.

Уплотнять Пахомовых Травин не хотел, правда, был просторный чердак, но жить там можно было только летом. Решение, тем не менее, нашлось. В смежном помещении, сложенном из таких же брёвен, хозяева держали всякую рухлядь. В итоге старые вещи отправились в сарай, холодную часть Сергей с дядей Митяем за два месяца подправили, утеплили, настелили полы и потолок, вставили окна, засыпали стены опилками и разделили перегородками, благо подотдел благоустройства, где Травин тогда работал, выделял материалы от пришедшего в негодность старого жилфонда. В доме появились просторная кухня и ещё две комнаты, в одну из которых, ту, что побольше, Сергей и заселился. Денег с него хозяева брать не хотели, хоть Травин и готов был платить.

– Даже и не сумлевайся, – сказал Пахомов на возражения молодого человека, – от нас не убудет. О деньгах не думай, чтобы я с тебя хоть копейку взял, да лучше сразу придуши, ты ж мне как родной сын. Будешь жить как у Христа за пазухой, мы, чай, не обеднеем и за тобой приглядим.

Сергей старался в долг не жить, ремонтировал дом, перестилал крышу, даже водопровод сделал из железного бака, занесённого на чердак, с работы притащил допотопный электрический насос, который с гудением качал воду из колодца, просаживая напряжение во всей округе.

Вторую комнату, поменьше, Пахомовы сдали, в ней поселился пожилой мужчина, нелюдимый и тихий, по имени Василий Федякин. Федякин работал слесарем на заводе электроприборов и мог открыть любой замок. Возможно, он как раз этим занимался в свободное время, но милиция к нему не наведывалась, барыги – тоже, платил за комнату он всегда вовремя, исправно и по договорённости, а не по расценкам жилконторы. Правда, иногда сильно поддавал, но даже в таком состоянии не шумел и компаний не приводил.

В зиму двадцать пятого Пахомов простудился, заболел и быстро превратился из румяного жизнерадостного человека в высохшую развалину. Работать он больше не мог, Травин хозяйке отдавал каждый месяц двадцать рублей, та брала, настрого запретив говорить об этом своему брату. К двум червонцам прибавлялись расходы на врача из исправдома и на лекарства, а теперь и на сиделку.

– Ты представь, дядя Митяй, кого я встретил сегодня, – сказал Сергей, зайдя к больному в комнату. – Ни за что не угадаешь.

Пахомов сидел в кресле, глядя в окно и сжимая подлокотники. Боли в животе и груди то стихали, то возвращались с новой силой. При виде бывшего воспитанника он оживился.

– А ну-ка, кого?

– Дядю Николя.

Сергей постарался говорить о родственнике как о незнакомом человеке, так, как советовал доктор Зайцев. Резкая боль, стреляющая в голове при любом воспоминании о событиях до контузии, нахлынула и прошла мимо.

– Это барона Гизингера, что ли? – мужчина нахмурился. – Вот уж батюшка твой не любил его, и за дело. Никудышный человек Николай Леопольдович, сам увязнет и других за собой утянет. Узнал тебя?

– Думаю, да. Но виду не подал.

– Значит, опять свои делишки проворачивает, – Пахомов сплюнул, – ох и паскудный тип, уж как он у тётушки твоей, Варвары Львовны, выманил бумаги ценные да закладную на имение. Ты-то тогда совсем мальцом был, не помнишь, ведь проиграл, подлец, всё подчистую. А казну полковую растратил аккурат перед восстанием, да. Повезло ему, что большевики к власти пришли, грешки старые спустили. Денег попросит – не давай. Опять колоть?

Травин набрал в шприц смесь морфия с лекарством, кивнул.

– Поспишь немного.

Он взял руку больного, постучал по выступающей вене пальцем и ловко воткнул иглу.

– Спасибо, Серёжа, что не бросаешь, – мужчина дёрнул глазом, стараясь спрятать выступившую слезу, – Нюрка-то тянет с тебя? Если что, скажи сразу, я ей покажу, паскуде. Со своих тянуть – последнее дело, вот батюшка твой, царствие ему небесное, никогда…

Пахомов говорил всё тише и на последних словах засопел, уронив голову на грудь. Сергей вышел из комнаты.

– Спит? – спросила Нюра. – Ну и хорошо. Побежала я, музыкант небось заждался.

Глава 3

Дом номер семь по 10-й Сокольнической улице стоял в глубине старорежимной застройки, загораживающей его от извозчиков, трамваев и редких автомобилей. Местное жилтоварищество давно уже грозилось избу снести и выдать жильцу отличную комнату в одном из новых современных зданий, возводимых на Стромынке, с водоснабжением, просторной общей кухней и даже канализацией, но всё никак не могло изыскать фонды. Жильца нерасторопность жилтоварищества вполне устраивала, в коммунальную квартиру он переезжать не хотел.

В доме, помимо двух комнат, была небольшая кухня и просторные сени, удобства находились во дворе, там же стояла бочка, которую водовоз наполнял за серебряную полтину, а дождь – бесплатно. Наниматель, Лев Иосифович Пилявский, представительный мужчина лет пятидесяти, невысокого роста, с торчащими в стороны от обширной лысины седыми волосами и внушительным носом, вооружённым толстыми роговыми очками, принимал учеников у себя в кабинете – большой комнате с окном, толстым ковром на полу и керосиновым освещением. Он сидел в кресле, сложив руки на объемном животе, напротив него девочка старательно водила смычком по струнам. Нюра Пахомова только что вернулась из лавки и выкладывала продукты на кухонный стол.

– Наденька, золотце моё, отдохни минутку, – Пилявский погладил ученицу по голове, забрал у домработницы сдачу и тщательно пересчитал, сверяясь с тетрадкой. – Что, приказчик опять не отпустил по нормальной цене топлёное масло?

– Господь с вами, Лев Иосифыч, – Нюра к скаредности хозяина успела привыкнуть, – и так хорошая цена, шесть гривенников за фунт, куда уж дешевле. Вы вона сколько с детишек берёте, да ещё в консистории жалованье плотют, а всё жмётесь, как будто на паперти стоите.

– На паперти, милочка, поболее моего получают, – Лев Иосифович тщательно проверил вес и количество продуктов, отрезал кружочек кровяной колбасы, понюхал с подозрительным видом, пожевал, для виду скривился. – Ладно, идите уже до пятницы. И чтобы не опаздывать.

– Да уж пойду.

Нюра уткнулась взглядом в переносицу Пилявского, тот попыхтел, но три рубля отсчитал, добавил ещё два рубля за стирку, отдал женщине свёрток с грязным бельём, выпроводил её из сеней и закрыл дверь. Золотце Наденька поиграла ещё с четверть часа, оставила полтора рубля и убежала. Пилявский не торопясь поужинал пирогами с капустой и наваристыми щами на мозговой кости, сложил посуду в таз и прикрыл полотенцем. Потом, скорее по привычке, пересчитал серебряные ложечки и фарфоровые чашки.

Больше двух учеников в день он не брал, мерзкие дети выматывали всю душу, насилуя беззащитный инструмент и издеваясь над учителем. Самым противным был мальчик лет двенадцати, которого он взял на позапрошлой неделе, этот приходил уже третий раз, в девять вечера, вместе с матерью. Она садилась на стул в углу комнаты и с благоговением смотрела на своего бездарного отпрыска. Перед первым занятием Пилявский заломил три рубля и подумывал увеличить плату до пяти – мелкий гадёныш не мог ни одной ноты сыграть правильно, способностей к музыке у него не было никаких совершенно. К тому же он ещё и косил левым глазом, и когда играл, глядя на струны скрипки, казалось, прямо на Пилявского таращился.

– Эмма Арнольдовна, счастлив видеть, – он распахнул входную дверь в четверть десятого, эта семейка всегда опаздывала. – А вы, юноша, мигом в мой кабинет, инструмент вас заждался.

Эмма, невзрачная женщина средних лет, благодарно кивнула, уселась на стул в углу, её сынок схватил скрипку, словно биту для лапты, и противно заскрипел смычком. Пилявскому очень хотелось оглохнуть, у мальчика явно проглядывали садистские наклонности. К счастью, через десять минут в дверь постучали, на время прервав пытку.

– Ой, – мама юного таланта подняла голову, – Лев Иосифович, это мой муж. Он так хотел посмотреть на Жоржика. Жоржик, это папа пришёл тобой восхищаться.

Пилявский поморщился. Муж Эммы Арнольдовны, по её словам, был ответственным работником наркомата просвещения и мечтал видеть сына великим композитором. Лев Иосифович совершенно не желал этого знакомства.

– Уже иду, – он изобразил слащавую улыбку, отпирая замок и отодвигая задвижку.

В сени, толкнув Пилявского в грудь, молча зашёл худой мужчина среднего роста с офицерскими усиками и в пальто, на щеке его виднелся уродливый шрам. Следом за ним в дом прошли ещё двое, в кожаных куртках, оба крепко сбитые и невысокие, похожие друг на друга словно братья. У одного из них ухо было изломано.

– Позвольте, вы кто? – Пилявский посмотрел на Эмму, та как ни в чём не бывало сидела на стуле, ссутулив спину и уткнувшись взглядом в окно. – Что себе ваш муж позволяет? Почему вы безобразничаете, товарищ?

– Ты смотри, артист, прям шапито представляет, – усатый встал посреди кабинета, заложив руки за спину, один из его подручных занял место у окна, второй – у двери. – Обождите-ка нас на кухне.

Эмма послушно встала, Жоржик швырнул скрипку на пол так, что та треснула, ткнул Пилявского смычком в живот.

– Нажрал пузо, лишенец, ничего, сейчас сдристнешь чутка, – малец мерзко хихикнул и вышел вслед за матерью.

– Что всё это значит? – Пилявский вздёрнул подбородок вверх. – Как вы смеете, я профессор филармонии. Сейчас же вызываю милицию.

Один из незваных гостей, караулящий у двери, подошёл сзади и пнул хозяина дома под коленки, а когда тот шлёпнулся на пол, приставил к горлу нож. Усатый с кривой улыбочкой осматривал кабинет, даже зачем-то пощупал ковёр.

– Бедно живёшь, скрипач, я уж думал, давно хоромы выстроили. Где Станислав? – наконец спросил он.

– Так вам брат мой нужен? Он умер четыре года назад.

– Вот значит, как, откинулся, гнида, а я поначалу думал, всё, сбежал пан Пилявский за границу с концами, плакали мои денежки, но потом кой-какой след нашёл, и по всей России его ищу уже несколько лет. Точно помер? А то ведь проверю.

– Да кто вы такие? На Немецком кладбище лежит, на четвёртом участке, хоть сейчас езжайте смотреть.

– И ничего не передавал для друзей своих? Деньги, к примеру?

– Какие ещё деньги? Если это ограбление, то возьмите в столе, и уходите, – Пилявский был напуган, но хорохорился и старался своего страха не показать.

Усатый кивнул, гость в кожанке споро обшарил ящики стола, нашёл в прикрытом фанеркой потайном отделении тощую пачку денег, пересчитал.

– Тридцать два червонца с мелочью, – доложил он.

– Большая сумма, не один день копил, – усатый подошёл поближе к Пилявскому и резко ударил того ногой в живот. – Куда твой брат золотишко девал, падла?

Хозяин дома открыл рот, хватая воздух, и тут же получил удар в ухо, потом его вздёрнули наверх и начали избивать, заткнув рот старым вонючим носком. Подручные усатого били умело, заставляя учителя музыки выть и извиваться, но до потери сознания не доводили.

– Оставьте его пока, – распорядился главарь через несколько минут, подошёл почти вплотную, схватил Пилявского за волосы, запрокинул голову, остриём ножа вытащил носок изо рта. – Ты уж припомни, скрипач, куда что он положил. Времени у нас много, а у тебя совсем мало. Что молчишь, рожа интеллигентская?

– Обделался он, – доложил один из подручных, – эй, гляди, глаза закатил, не ровён час помрёт.

– Так вы с ним поаккуратнее, – усатый засунул носок обратно, надрезал Пилявскому кожу возле глаза, подцепил кончиком лезвия. – Бережно.

* * *

Тридцатое отделение милиции располагалось рядом с пожарной частью в бывшем Сокольническом полицейском доме, построенном архитектором Геппнером, и охраняло население дачного московского района от бандитов, воров и прочих несознательных элементов. По сравнению с соседними, двадцать девятым, обслуживающим вокзалы на Каланчёвской площади, и тридцать шестым, охраняющим покой жителей Преображенки и села Черкизово, у тридцатого была своя специфика – на его территории располагался Сокольнический парк с его тропинками, аллеями, дачными домами, местами отдыха, воровскими малинами и бандитскими притонами, переходящий дальше – в Погонный Лосиный остров. Здесь преступный элемент чувствовал себя привольно, милиционеры при всём желании не могли охватить все тропки своим вниманием, сил оставалось только на основные просеки и центральный круг. Зато в остальном район был спокойный – тут хватало и больниц, и заводов, частный сектор был небольшой, не то что в Черкизово, а рабочий люд селился по каменным домам. В жилой застройке громких преступлений было немного, если и проявлял себя криминальный контингент, то скорее по мелочи. Барыги, проститутки, несколько злачных мест с азартными играми и кокаинистами, всех их наперечёт в отделении знали.

Преступления совершались в основном на бытовой почве, то сожитель даму своего сердца до смерти побьёт, то бельё своруют или лавку обнесут на Остроумовских, до смертоубийства доходило редко. Но уж если доходило, для этого в отделении работал подотдел уголовного розыска во главе с субинспектором Наумом Мироновичем Пановым.

– Заходи, – Панов затушил очередную папиросу, поманил агента второго разряда Трофима Шмалько, заглянувшего в кабинет, – новость слышал курьёзную?

– Смотря какую, – Шмалько аккуратно положил папку на стол, устроился напротив, поёрзал на жёстком стуле.

– Да вот сегодня аккурат с утра милиционер Зильберман из первого отделения козу у задержанного реквизировал и решил продать. Так этот умник не придумал ничего лучше, как на Драгомиловский рынок на трамвае поехать, а когда вагоновожатый пускать его отказался, начал буянить, достал служебное оружие и пригрозил кондуктора застрелить. Тут его, голубчика, и повязали, отвели под конвоем в отделение, а теперь решают, что с ним дальше делать. Коза сначала трамвай загадила, потом всё отделение, так что, наверное, погонят из милиции их обоих. Ладно, что нового в деле Пилявского?

– Ничего, ходил к следователю, – сказал агент, отсмеявшись и вытерев выступившие слёзы, – ругается, говорит, плохо работаем, раз никого найти не можем.

– Пусть он сам свою задницу поднимет и поищет, – разозлился Панов, – а то не вылезает из кабинета. Что я ему, за три дня на поводке мокрушников приведу, чтоб его?

Лев Иосифович Пилявский помер в своей квартире, предположительно вечером среды, 16 июля. Его домработница, Анна Степановна Пахомова, прибежала в отделение только в пятницу с утра. Кто-то рылся в доме, да так, что половицы вскрыл, стены, где обои неплотно прилегали, порушил и мебель изломал. На место выехал, а точнее – вышел, наряд милиции, который нашёл хозяина дома на кухне со следами побоев, порезами, вытекшим правым глазом и уже остывшего.

На первый взгляд произошло убийство, все обстоятельства на это указывали, но врач из больницы имени доктора Остроумова определил, помимо примерного времени смерти, и причину – обширный инфаркт миокарда, что, учитывая возраст покойного и его телосложение, могло и от естественных обстоятельств произойти. Что именно произошло в доме на 10-й Сокольнической, предстояло выяснить следователю Введенскому. У следователя таких дел по Третьему московскому району были десятки, в каждое приходилось вникать и докладывать в губернский суд и губпрокурору. Поэтому Введенский ограничился коротким осмотром места происшествия и допросом домработницы, а остальную работу скинул на отдел милиции, точнее, на уголовный розыск.

Агенты МУУРа осмотрели дом, на земле под полом обнаружили две золотые монеты времён самодержавия достоинством 15 рублей каждая, чеканки 1897 года, но монеты эти могли быть спрятаны прежними владельцами, которые в революцию сгинули. Дактилоскопист Федорчук отыскал чужие отпечатки, они могли быть чьи угодно, в картотеке схожих не обнаружилось.

Домработница рассказала следователю, что в день смерти Пилявский давал два урока, первая ученица ещё оставалась в комнате, когда сама домработница отправилась домой, к вечеру должен был появиться ещё один ученик, у которого якобы отец работал в Наркомпросе. Оперативно проверяли дела работников комиссариата, но, по мнению следователя, след был ложным.

Дело так бы и отложили в долгий ящик, ожидая, что что-то всплывёт, а потом бы закрыли за отсутствием подозреваемых, но сестра Пилявского, Ядвига Иосифовна Лацис, ответственный работник Главлита и член партии с 1912 года, сама приехала в тридцать третье отделение и грозила Введенскому всеми революционными карами и личным револьвером. Яков Григорьевич от такого напора стушевался, револьвер у гражданки Лацис отобрал и отправил её к инспектору уголовного розыска Хлебникову, который пообещал, что смертью гражданина Пилявского займётся самый опытный сыщик. Этим опытным сыщиком был назначен субинспектор Панов.

– Ты хоть что-нибудь найди, – сказал ему Хлебников по телефону, когда гражданка Лацис уехала, – нет, надо ведь было этому Пилявскому в нашем районе помереть, как будто других мест в Москве не осталось.

Панов был с ним полностью согласен, потому как вместо подозреваемых имел короткий список тех, кто мог хоть что-то знать.

Первое, Анна Пахомова – по опыту субинспектора, домработницы часто расправлялись со своими хозяевами, чтобы прибрать к рукам их имущество, но имущества у умершего не было. Панов на первый раз с ней разговаривать не стал, поручил это Шмалько.

Второе, гражданка Лацис. Следователь Ядвигу Иосифовну опросил, но под дулом револьвера сделал это очень быстро и без деталей. Панов тоже не очень-то хотел с ней общаться и из списка свидетелей пока вычеркнул.

И третье, у покойного была племянница, дочь его брата Станислава, Елена Кольцова.

– Точно не врёт прислуга? – субинспектор натужно закашлялся, прижал кулак к груди, сильно надавил другой рукой, заставляя боль на время отступить. – Может, она или кто из её знакомых причастен? А то всё это распутывать, сам понимаешь, ни времени, ни средств нет.

– Да уж я с ней говорил, толку никакого, – Трофим поднялся. – Живёт в частном доме на улице Матросской Тишины, вместе с братом, инвалидом империалистической войны, тот совсем плох и никуда не выходит. Ещё жильцы у неё есть. Один, Василий Федякин, в возрасте, слесарь на ламповом заводе, я к ним в заводоуправление заходил, хвалят его. А другой, Травин Сергей, тот здоровяк, силач, я бы сказал, работает в гараже горкоммунхоза, что рядом с Каланчёвкой, и с Пахомовой дружит, по хозяйству ей помогает. Пахомова говорит, что интереса Травин к Пилявскому не проявлял, и знакомы они не были.

– Жильцы, значит? – Панов оживился. – С хозяйкой, говоришь, и силач? Вот что, братец, а давай-ка ты этого Травина и племянницу покойника, Кольцову, ко мне, но не сегодня, а скажем, послезавтра, в среду. Я с ними сам побеседую по душам, а там уж решим, стоит их к следователю отправлять или нет. Где, ты говоришь, они работают?

– Травин в гараже, а Кольцова учится, в университете.

– Вот и хорошо, позвони и вызови их. Только вежливо, они не бандиты какие, а советские граждане с полезной для нас информацией.

– Ух вы и завернули, Наум Мироныч. Как есть сделаю, а сейчас, позвольте, пойду? На Егерской, где налёт был на артельщиков, у пацана соседского милиционеры портсигар ворованный отобрали и отрез шерстяной, говорит, в мусоре копался и там вытащил. Прижать его надо хорошенько, наверняка знает что.

– Вези его сюда вместе с вещдоками, – Панов расписался на папке, – а это отдай Маше, пусть запечатает сургучом и отошлёт Введенскому. Может, и вправду Пилявский сам помер, всякое в жизни случается.

Глава 4

Ковров стоял посреди небольшого, в десять квадратных саженей, помещения, покачиваясь с носка на пятку. На его взгляд, для торговой лавки вариант был – хуже не придумаешь, а значит, вполне для дела подходящий. Стоящий на Ольховской улице двухэтажный каменный особняк постройки прошлого века, с лепниной и колоннами, занимал какой-то государственный трест, с машинистками, делопроизводителями, бегающими по лестнице совслужащими и неподвижными счетоводами. К особняку со стороны двора примыкал небольшой одноэтажный флигель с отдельным входом и маленькими окнами, в нём при самодержавии находились хозяйственные помещения, а теперь пристройка пустовала. На полу валялись черепки и куски ткани, кругом лежала пыль, но двери и окна стояли на своих местах, обои обтрепались совсем немного, из крана на крохотной кухоньке текла вода, и даже электрическое освещение работало. Рабочие поставили мебель в комнаты прислуги, в большой зал, где раньше складывали ненужные вещи, заносили витрины и столы, уборщицу пригласили на завтра, и тогда же над фасадом собирались повесить уже изготовленную вывеску с аляповатой надписью: «Галантерейные товары. Н. Ковров».

Обошёлся флигель всего в девяносто пять рублей за месяц, но и этих денег советский трест рисковал не увидеть – галантерейщик выдал бухгалтерии вексель на целую тысячу с купонным погашением к октябрю. Ни банка, название которого красовалось на векселе, ни тем более счёта в нём не существовало, но директор треста, увидев сумму, на радостях вексель принял и велел подшить, а купон оторвал и припрятал.

Родственница из ОГПУ запаздывала. Мальцева обещала привести сюда самого Шпулю, тот «родственником» заинтересовался. Ковров заезжал к Светлане два раза, на обед. Всё это время Мальцева втолковывала Коврову подробности о коммерческом предприятии Гершина. Дела у того шли не очень, сам Гершин был личностью мелкой и жадной, такой за копейку удавится.

Светлана опоздала на полчаса, женщина быстрым шагом вошла в дверь в сопровождении двух мужчин. Гершин, невысокий пожилой мужчина, носил очки с толстыми стёклами в золотой оправе, под внушительным носом тонкой полоской чернели усики. Одевался он в тройку, с толстой золотой цепью карманных часов. В руках Гершин держал тросточку, в которой скрывался клинок. Носил он её для форса, потому что оружие не любил и пользоваться им не умел.

Второй человек с фотографии, Герман Радкевич, одевался в военную форму без знаков различий, и тоже был среднего роста, с привлекательной внешностью, которую портил уродливый шрам, шедший через всю щёку от уголка глаза до подбородка. Чем занимался Радкевич до революции, известно не было, в девятнадцатом он воевал в двадцать второй дивизии на Туркестанском фронте, и товарищ Фрунзе лично наградил его именными часами. После осады Уральска Радкевич пропал, появился в Казани три года назад, там же сел в тюрьму на четырнадцать месяцев за ограбление сберегательной кассы профсоюза, потом перебрался в Москву и прибился к Шпуле. При виде Коврова Радкевич едва заметно вздрогнул, но тотчас изобразил полное спокойствие.

– Какой тут беспорядок, Николя! – Мальцева приподнялась на цыпочки, чмокнула Коврова в щёку. – Когда же ты наконец откроешься? Позволь представить тебе товарищей Радкевича и Гершина.

– Вот-вот, дорогая, на днях, – Николай широко улыбнулся, протянул руку сначала военному, а потом нэпману. – Рад встрече. Чем обязан?

– Приглядываемся, – Гершин прошёлся по комнате, вороша тросточкой мусор, – у нас, знаете ли, есть кое-какой товар, а вы, товарищ Ковров, пользуетесь определённой репутацией. Светлана Ильинична вас рекомендовала, сказала, мол, Николай Павлович – человек здесь новый, а значит, среди московских коммерсантов затеряться может. И неплохо бы помочь.

– Всегда рад, – Ковров слегка поклонился, – но здесь о делах говорить неудобно, сами видите, беспорядок, и людишки шастают. Позвольте угостить вас, только заведений здешних почти не знаю, живу пока что в «Пассаже». Подскажете?

Радкевич как стоял столбом, надменно глядя вокруг, так и слова не сказал. Шпуля понимающе кивнул.

– В девять вечера в театре Тиволи, – слащаво улыбнулся он. – Светлану Ильиничну беспокоить не будем, а вы приходите, отсюда недалеко, на Оленьем валу. Хороший выбор, товарищ Ковров, место спокойное и непримечательное. Думаю, мы с вами поладим.

Ковров выпроводил гостей, стёр улыбку со своего лица. По фотографии сразу не вспомнил, слишком размытая была, а как живьём увидел – понял, что Радкевича он встречал раньше, при штабе то ли Преображенского, то ли Литовского полка в Петербурге во время войны, и звали этого господина совсем по-другому. То ли Азарин, то ли Розанов. Так бывало, вертится на языке, стараешься, вспоминаешь, и всё без толку, а потом само на ум приходит. И Радкевич его, Коврова, тоже узнал. О своих наблюдениях барон докладывать ОГПУ не собирался, каждый, по его мнению, должен был делать свою работу и не лезть в чужую.

* * *

В утро среды гараж встретил Травина привычным гулом, стуком и скрежетом. Молодой человек загнал машину в ремонтную зону, вылез с водительского сиденья и потянулся – во французском авто спина сильно затекала, штееровские экипажи Автопромторга в этом отношении были гораздо удобнее.

– Давно ждёшь, Семён? – Сергей похлопал по плечу сменщика.

Пыжиков поглядел на карманные часы, пробормотал, мол, горбатого могила исправит, взял предложенную папиросу и закурил.

– Вот что ты за человек? – сказал он, затянувшись. – Неужели трудно ко времени приехать?

– Клиент жирный попался, вечером отвёз его со службы домой, а утром забрал ко времени, – выдал чистую правду Травин, – на чай дал два целковых, не пожмотничал.

Семён досадливо скривился. Впрочем, почти сразу лицо его разгладилось, и даже улыбка наползла. Потому что рядом появилась Серафима Олейник. Но не появление девушки его обрадовало, а то, что она сказала. Что вызывают Травина в милицию, в тридцатое отделение, к субинспектору Панову. Пыжиков подумал, что не важно, замешан Травин в каком-то преступлении или нет, подозрения будет достаточно, чтобы шофёра с позором уволили из гаража. Вот тут-то уголки губ поползли вверх.

– Ты что натворил? – Сима строго смотрела на молодого человека.

Травин развёл руками.

– Знать не знаю, первый раз о таком слышу. Прям сейчас пойду и выясню, может, подвиг совершил случайно, медаль дадут или грамоту.

– Эх, Серёжа, – машинистка укоризненно покачала головой, – вон какой вымахал, а всё как мальчишка. Когда уже за ум возьмёшься.

– Без твоей помощи, Симочка, – Сергей шутливо приобнял её за талию, легонько прижал к себе, – никогда. Ну и без твоей помощи, Пыжиков, хочешь обниму тебя по-братски и поцелую?

Пыжиков сплюнул, выбросил окурок и пошёл к кладовщикам. Настроение снова рухнуло вниз. Травин проводил его взглядом.

– Если завтра не вернусь, – с серьёзным видом сказал он, – значит, в острог замели, демоны. Но ты не беспокойся, я оттуда выберусь к воскресенью, и мы обязательно сходим на ваш пляж.

Сима покраснела. Пляж, о котором говорил Сергей, находился возле Кремля рядом с Большим Каменным мостом, прямо за Москворецкими шлюзами. Его облюбовали представители общества «Долой стыд», они загорали и купались голышом, одновременно устраивая лекции о пользе обнажённого тела. Женщина отдыхала там несколько раз, особого смущения от собственной и чужой наготы она не испытывала, но вот Травина немного стеснялась.

– Лучше в Сокольники на Олений, или просто погуляем по парку.

Сергей кивнул, он сам не горел желанием купаться в Москва-реке – в воду сливались стоки прачечных, фабрик и красилен, отчего она была мутной и неприятно пахла. В противоположность ей, Оленьи пруды ещё не загадили, и отдохнуть там можно было не только валяясь на траве.

– Сговорились.

Он чмокнул Симу в щёку и отправился в милицию, благо на велосипеде от гаража до пожарной каланчи было минут пять езды, с учётом завтрака максимум полчаса. Сергей не торопился, рассудив, что отдаться в руки правосудия он всегда успеет, а вот поесть шанс может и не выпасть.

Племянница Пилявского пришла аккурат к началу рабочего дня, а у Панова он начинался в половине восьмого. Елена Кольцова была дочерью брата Льва Пилявского, Станислава, умершего в двадцать первом, училась в Московском университете на факультете советского права и дурацких вопросов не задавала. Наоборот, рассказала всё чётко и по делу.

Её дядя преподавал по классу скрипки в музыкальной школе сестёр Гнесиных, которое ныне называлось Третьим показательным государственным музыкальным техникумом, а в свободное время давал частные уроки. В январе двадцать второго года дом, где квартировал Пилявский, уплотнили, а его самого переселили в комнаты старого жилфонда в Сокольниках. По словам Елены, Лев Иосифович был человеком прижимистым, деньгами не разбрасывался и имел кое-какие сбережения. Большую их часть он хранил в страховой кассе, а остальное, на неотложные расходы, дома в бумажных червонцах, приблизительно рублей триста. Кольцова знала сумму, потому что он выдавал ей каждую неделю по десять рублей, доставая из ящика стола несколько десятков бумажек и тщательно их пересчитывая.

Кроме денег, пропала серебряная шкатулка с золотой инкрустацией, принадлежавшая раньше её деду, серебряная солонка с позолотой и серебряные же ложки, все вещи – с фамильным гербом. Елена заранее нарисовала на листе бумаги ложку и солонку в виде слона, герб был похож на ключ, вертикальную линию пересекали две горизонтальные, и ещё одна линия отходила вправо внизу.

– На синем фоне, там эмаль, она в некоторых местах облупилась, – добавила девушка. – А шкатулка вот такая.

И положила фотографию, на которой рядом с изразцовым камином, над которым висел щит с гербом, стояли два человека – покойный Пилявский, такой же узнаваемо грузный, и худощавый моложавый мужчина среднего роста с усиками и в пенсне. Между ними стояла коробочка, на карточке видимая плохо, но Кольцова и тут постаралась – достала из сумочки ещё один лист бумаги, где эта шкатулка изображена была крупно, в натуральную величину и в цвете. Витые ножки поддерживали прямоугольное основание, в боковые грани были вделаны монеты, а на крышке, увенчанной крохотной фигуркой ангела, девушка изобразила золотые чешуйки размером с ноготь, складывающиеся в цветочный орнамент. По мнению Панова, у Елены Станиславовны определённо был талант.

Но вот в главном Кольцова помочь не могла, об учениках Пилявского она имела смутное представление и ни о каком сыне работника Наркомпроса не слыхала. И вообще, последний раз видела дядю в конце июня, и то, считай, на бегу.

Панов карточку и рисунки забрал, получил от машинистки три экземпляра протокола допроса, отпечатанные через копирку, дал девушке на них расписаться и отпустил. Если Кольцова что-то и скрывала, то делала это умело, так, что не подкопаешься.

Лена вышла из кабинета субинспектора, уселась на скамью и прижала платок к глазам. В комнате она крепилась, чтобы не расплакаться, даже уняла дрожь в руках усилием воли, когда ей показали фотографии убитого дяди Лёвы, но теперь её словно прорвало, слёзы текли ручьями, плечи тряслись, она шмыгала носом и почти ничего не замечала из происходящего вокруг. Когда на плечо ей опустилась рука, Кольцова вздрогнула.

– Вас кто-то обидел? – послышался мужской голос.

Лена отняла платок от покрасневших глаз, из-за слёз видела она нечётко, но говорившего кое-как разглядела. Высокий, с широкими плечами, открытым простым лицом и русыми волосами. Молодой человек ей понравился, и от этого Кольцова разозлилась. Мало того, что сейчас она выглядела не лучшим образом, так ещё и на мужиков засматривалась в отделении милиции.

– Уберите руки, – твёрдым голосом сказала она, – мне ваше участие не нужно.

– Как скажете, – молодой человек пожал плечами, встал, отошёл к стене.

Кольцова где-то в глубине души понадеялась, что он передумает, и будет более настойчивым, но незнакомец стоял, даже не глядя на неё. От этого она ещё больше разозлилась, поднялась, сжала губы и, стараясь держать спину прямо, пошла к выходу. Стоило выйти на улицу, ситуация показалась ей смешной. Все чувства, и вспыхнувшая злость, и симпатия к незнакомому человеку, и собственные слёзы по дяде, которого она и не любила особо, были лишними. Лена хотела было вернуться и извиниться, но времени было в обрез, профессор Вышинский очень не любил, когда опаздывали на его лекции. Девушка перебежала Русаковскую улицу и запрыгнула в удачно подошедший трамвай.

* * *

Сергей, выйдя из гаража коммунхоза, не торопился. Он заехал в чайную на углу Русаковской и Грязной, приставил велосипед к столбу, поддерживающему навес, уселся за столик, сделал заказ и раскрыл газету «Красный спорт». До лета прошлого года так назывался журнал на тридцать шесть страниц, и стоил он полтинник, теперь объём сократили в четыре раза, журнал превратили в газету, соответственно и цена уменьшилась до пятиалтынного. Травин прочитал короткую статью о футбольном матче «Ленинград – Москва», где отличился новичок Пчеликов из Коломны, посмеялся над заметкой о хороводном спорте и долистал до велоновостей. Год назад три советских студента, Фрейберг, Князев и Жорж Плещ, отправились в кругосветку на велосипедах с планами преодолеть пятьдесят пять тысяч километров за два с половиной года. Студенты собирались жить чтением лекций и докладов, а также публикацией фотоснимков, с тех пор вести о них печатались нерегулярно. Но, что удивительно, до сих пор они были живы и бодро продвигались по миру, в настоящее время пересекая Европу с севера на юг.

Наконец завтрак был съеден, а газета изучена от корки до корки. Тридцатое отделение милиции встретило Сергея дежурным милиционером на входе.

– К субинспектору угро Панину, – сказал он.

– К Панову, наверное, – милиционер добродушно усмехнулся, видимо, фамилию часто путали. – Наум Миронович дальше по коридору сидят, кабинет пятнадцать. А вам назначено, товарищ?

Товарищу было назначено, милиционер сверился с потрёпанным гроссбухом, отыскал фамилию Травина и поставил возле неё крестик. Рядом с указанным кабинетом на скамье сидела девушка и плакала. Сергей присел на корточки, попытался её успокоить, но, похоже, незнакомка и сама отлично справилась со своими эмоциями. Черноволосая, с яркими синими глазами, высокими скулами и решительным подбородком, она гневно посмотрела на Травина. Девушка чуть косила, а когда говорила, поджимала верхнюю губу, и шрамик над ней забавно двигался. Молодой человек отошёл и отвернулся, скрывая улыбку, он и вправду полез не в своё дело, и за это получил.

– Заходите, – послышался голос из кабинета, стоило ему постучать.

За столом сидел одутловатый пожилой мужчина с усами щёточкой и двойным подбородком. Он хлебал чай из стакана в подстаканнике, с чайной ложкой, рядом стояло блюдце с печеньем и полная окурков пепельница.

– Субинспектор Панов, – представился он. – А вы, видимо, Травин Сергей Олегович? Не волнуйтесь, гражданин, ничего общественно опасного вы пока не совершили, мы вас только опросим в отношении гражданина Пилявского. Так, Майя Михайловна? Мы с Сергеем Олеговичем побеседуем, а как перейдём к сути дела, я вам скажу.

Машинистка кивнула, чуть прокрутила лист бумаги и резко дёрнула кареткой пишущей машинки. «Ремингтон» решительно звякнул, означая начало допроса. Панов вскользь поинтересовался дореволюционным прошлым Травина и его учёбой, потом расспрашивал о Карельском фронте, контузии и психиатрической лечебнице. Сергею скрывать было нечего, свою вымышленную частично биографию он много раз повторял и врачам, и другим заинтересованным лицам, наградной значок висел на рубахе, подтверждая его слова – Травин носил его в кармане на всякий случай и всегда надевал, когда приходилось общаться с представителями власти, настрой разговора сразу становился легче и позитивнее. Но в этот раз знак отличия не сработал, субинспектор недоверчиво поджимал губы, хлебал чай из безмерного стакана, что-то помечал карандашом на листе бумаги, кроша туда же печенье, и наконец перешёл к делу.

– Так значит, не знаете гражданина Пилявского Льва Иосифовича? – он сделал знак машинистке, та стукнула по клавишам.

– Нет, – Сергей спокойно сидел на неудобном стуле. – Хозяйка комнаты, которую я снимаю, служила у него прислугой, но лично этого товарища я не встречал. Да и надобности не было, я музыкой не увлекаюсь, в чужие дела не лезу.

– И где были в среду, шестнадцатого июля, начиная с полудня, расскажете?

– Конечно. Часов до трёх я отсыпался, потому что в ночную смену до этого работал, вот как сегодня, потом пообедал, могу адрес заведения назвать, погулял и к восьми вечера был на товарной станции Николаевской дороги.

– Уезжали куда-то? – участливо спросил Панов.

– Нет, я там подрабатываю грузчиком, в свободное время. Если надо, и свидетелей перечислю.

Субинспектор кивнул. Травин продиктовал машинистке адрес столовой Нарпита, имена бригадира, конторщика, который с ними рассчитывался, и даже номер поезда сказал.

– И много платят? – поинтересовался собеседник.

– Это как попадёт. Если мелкий предмет, что даже дама поднимет, то по рублю на рыло за полночи, желающих много сейчас. Ну а если мешки тяжёлые, зерно там или бакалейный товар, что не каждый поднимет, то и по три целковых выходит, а то и пять, и покормят бесплатно.

– Хорошо, – субинспектор выложил на стол два листа бумаги, пододвинул молодому человеку. – Вот из этого узнаёте что-то?

Сергей взял листочки – на первом была нарисована шкатулка с ангелочком и монетами, хорошо нарисована, словно настоящая. А на второй солонка в виде слона, стоящего на панцире черепахи, и ложечка серая с синей эмалью на ручке, с выдавленным гербом. От Панова не ускользнуло, что Травин задержался на ней взглядом, он было занёс над своими записями карандаш, чтобы сделать пометку, но Сергей его опередил.

– Вот эту ложку узнаю, – сказал он.

– А ну-ка, – оживился работник органов, – где видели?

– Так у хозяйки моей, Пахомовой Анны Степановны. Ложки Пилявскому принадлежат, она их домой чистить брала два раза. Первый раз начала, так эмаль испортила, серебро – металл нежный, просто так не поправишь, а уже во второй раз я сам почистил, потому и помню хорошо. Двенадцать штук их было.

– У Пахомовой, значит? А шкатулку?

– Нет, не приходилось.

– Хорошо, гражданин Травин, вы в коридоре подождите, Майя Михайловна вам протокол вынесет, распишетесь, и свободны. Если вопросы ещё и будут, то уже у следователя Введенского.

Глава 5

Выйдя на улицу, Сергей кинул гривенник беспризорному с обувным ящиком, который присматривал за велосипедом в отсутствие хозяина, забрался на седло и закрутил педали. Итальянский велосипед шёл мягко, без рывков, не чета дуксовским или харьковским, но и обслуживания требовал регулярного. Травин купил его год назад в кредит в Автопромторге за сто тридцать рублей и до сих пор жалел, что не взял два. До дома от пожарной каланчи было рукой подать, по 2-й Сокольничьей, а там мимо казарм и Владимирской больницы. Прохладный ветер норовил залезть под рубаху, лужи взрывались радужными каплями, яблони во дворах были усыпаны наливающимися плодами, красноармейцы на плацу маршировали, подбадривая себя революционным маршем. Пахомова хлопотала на кухне, при виде Травина сделала страдальческое лицо.

– Митрий совсем плох, – сказала она, – доктор приходил, уж и не знает, сколько осталось, попа бы позвать, да он денег запросит. Ты его не беспокой сейчас, Семён Петрович укол сделал, спит.

Сергей вздохнул, достал кошелёк, выложил на стол пять рублей. Потом добавил ещё столько же.

– Вот спасибо, Серёженька, – Нюра быстрым движением смахнула бумажки себе в передник, – что бы мы без тебя делали.

– Я сейчас в милиции был, – сказал Травин как бы между делом.

– И что ты там забыл, соколик?

– О Пилявском расспрашивали, ну который помер. Ты вот скажи, куда ложки делись? – молодой человек подошёл к Пахомовой поближе.

Та аж перекрестилась.

– Какие ложки?

– Те, что ты у покойника вынесла.

– Бог с тобой, Серёжа, ничего я не брала, – Пахомова бочком отошла к окну, к трём огромным тазам, в которых было замочено бельё.

– Может, и не брала, только в милиции мне их показывали, сказали, что пропал набор, а вещи приметные, с рисунком. Моё дело – сторона, но, если кто прознает, повесят на этого человека не кражу, а убийство. Небось растрепала уже кому-нибудь? Скупщику носила?

– Издали показала, так хорошую цену не дал, жид проклятый, по весу хотел забрать, а там всего по целковому за штуку выходит. Что же делать? – Нюра горестно вздохнула, подставила табуретку, открыла дверцу верхнего ящика и достала свёрток. – Может, сказать, что Лев Иосифович сам мне их отдал?

Травин смотрел на неё, но ничего не говорил.

– Почистить велел, – Пахомова поправилась.

– Уже лучше, так и говори, если спросят. Ты, тётя Нюра, жадность поумерь, сама посуди, серебро сейчас дешёвое, цена им в лучшем случае два червонца, а проблем наживёшь гораздо больше, чем они стоят. Тут два варианта есть, или ты их в милицию сдаёшь, или родственникам этого Пилявского. Остался кто у него?

– Ох и правда, Серёжа, бес попутал, – женщина развернула свёрток, ложки тускло блеснули, – племянница у него была, ей подкинуть можно.

– А шкатулка и солонка? Мне ещё шкатулку показали с монетами и солонку с перламутром.

– Вот этого не было, вот те крест, только ложки взяла, он-то там мёртвый валялся, я и прибралась на кухне чуток. А потом ночь после заснуть не могла, приснился мне он, манил рукой, пришлось поутру в церковь бежать. Так сам он виноват, помер, а кто мне платить будет? Пока новых хозяев найдёшь, время-то идёт, вот я и подумала, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Ты уж устрой, Серёженька, чтобы никакие следователи сюда не шастали. Я баба тёмная, а ты вон какой смышлёный, забери их с глаз долой, а адресок я тебе напишу. Или, может, в дом к Льву Иосифовичу подкинуть?

– Нет, в дом не получится, там уже обыски были.

При слове «обыск» Пахомова слегка побледнела и со вздохом подвинула свёрток Травину.

– Хорошо, побудут пока у меня, – сказал тот, – на днях занесу, скажи только, куда и кому.

* * *

В 1885 году на Оленьем валу по заказу купца Овчинникова архитектор Ушаков построил одноэтажный кирпичный корпус ювелирной фабрики. Через шесть лет фабрика переехала по другому адресу, а пустующее помещение вскоре переоборудовали под ресторан. Дела в заведении шли так себе, но перед войной помещение расширили за счёт пристроек, левую часть надстроили вторым этажом, а со стороны главного фасада сделали три входа, два из которых выделили козырьками и пилястрами. Появилась новая вывеска – «Ресторан-варьете „Тиволи“».

«Тиволи» имел бешеный успех, внизу, за столиками, сидели ведущие артисты московских театров, ложи облюбовала городская знать, присматривавшая себе содержанок из танцовщиц, а Иосиф Ермольев, один из первых российских режиссёров, снимал в ресторане свои фильмы.

Революция на время разогнала публику, превратив ресторацию в площадку для коммунистических собраний, в двадцатом здесь даже выступал Ленин, но, когда новая экономическая политика набрала обороты, «Тиволи» передали в аренду коммерсантам, и всё вернулось – и полуголые танцовщицы, и шампанское рекой, и новая знать. На кругу стояли рысаки с повозками, поджидая богатых клиентов, и те не скупились, брали самое лучшее.

Ковров подъехал к зданию варьете на извозчике и торопливо забежал в подъезд. Моросил мелкий дождь, в лужах отражались электрические фонари и яркая вывеска, швейцар в ливрее и с красным бантом на груди распахнул дверь, кланяясь клиенту. Николай кинул ему серебряный рубль, отдал гардеробщику плащ и прошёл в залу.

– Нижние столики все заняты, товарищ, – подскочил к нему метрдотель, – прошу, в бельэтаже есть несколько свободных мест.

– Меня тут, братец, ждёт господин Гершин. Я – Ковров.

На лицо метрдотеля наползла слащавая улыбка.

– Как же, Борис Михайлович предупреждали-с, только они наверху, вниз не спускаются. Эй, ты, проводи уважаемого товарища в пятую ложу.

Проходивший мимо официант кивнул и направился к лестнице, краем глаза следя, чтобы гость не отстал. Они поднялись на второй этаж, от лестничной площадки начинался коридор, шедший полукругом, с дверьми, ведущими в ложи. Рядом с дверью, на которой висела бронзовая цифра «5», официант остановился, поклонился, получил рубль и отправился обратно.

– Это ж сколько мелочи с собой таскать приходится, – вздохнул Ковров и распахнул дверь.

В небольшом помещении открытый проём выходил в сторону сцены, на которой под аккомпанемент скрипки и фортепьяно какой-то человек с лицом, измазанным белой краской, пел высоким неестественным голосом. Перед проёмом стоял столик на шесть персон, уставленный бутылками и закусками, за ним сидели Шпуля и Радкевич.

– Прошу, милостивый государь, – Гершин показал Коврову на свободный стул, – не стесняйтесь, всё оплачено, так сказать. У нас здесь по-простому, угощайтесь.

Николай не заставил себя ждать, уселся, налил вина. Повисло молчание, Шпуля смотрел на сцену через пенсне, Радкевич ожесточённо расправлялся с куском окорока, отрезая большие куски. Ковров есть не хотел, тем не менее он положил на тарелку тарталетку с икрой, подметил, что у бывшего офицера бокал наполнен сельтерской, хотя выглядел Радкевич так, словно выпил. Белолицый на сцене наконец прекратил завывать, раскланялся, сорвав овации, и ушёл. Заиграл канкан, из-за кулис выпорхнули женщины в чулках с подвязками и голой грудью, затрясли ногами, Радкевич оживился, отвлёкся от еды.

– Хороши, – сказал он. – Не желаете, господин Ковров?

– Такого добра рядом с «Пассажем» пруд пруди, – Николай наконец положил тарталетку в рот, прожевал, белужья икра была свежей и в меру солёной, тесто песочным и пресным, – и куда здоровее прежних. При большевиках гигиена поднялась на новую высоту, хоть в чём-то они преуспели.

– И не говорите, – поддержал Гершин, – тут не отнимешь, больницы открыты для трудящихся масс. Кстати о них, точнее, о вас. Надолго в Москве решили осесть?

– На год, – не раздумывая ответил Ковров. – Помещение оплатил, на обустройство потратился, у здешней милиции пока что претензий ко мне нет, а в Петрограде примелькался, интерес ненужный возник. Я с тонким товаром работаю, он доверия между покупателем и продавцом требует, а его, кроме посредника, никто обеспечить не может. Главное – репутация.

– Отлично сказано, – Гершин налил себе ещё вина, выпил залпом. – Ещё год назад здешние оценщики нарасхват были, но сейчас к ним доверие упало. Кого-то замели по пустяку, а есть которые стучат, к ним только если случайный человек придёт.

– Мои расценки простые. Если товар обычный, ходовой, то два процента беру за осмотр и удостоверение, с картинами и гобеленами сам не работаю – слишком много фальшивок, специалистов со стороны привлекаю, из галереи Третьякова, к примеру. Ну а если вещички действительно ценные, которые в аукцион не понесёшь, то тут уж зависит от того, с кем сговорюсь. Лучше с покупателем, у кого деньги, тот и музыку заказывает. Если у вас сомнения есть, могу нескольких в Харькове и Петрограде назвать, они подтвердят, что работаю я честно, интерес клиента выше своего ставлю.

– Спросили уже, – сказал Радкевич, – иначе не встречались бы.

– Тогда, господа, за чем дело встало? Пустые разговоры – дело хорошее, на баб голых поглазеть, вина выпить завсегда готов, но денег на этом не заработаешь. Сегодня отдохнём, а потом и к делу перейти надобно.

– Пойду освежусь, – Гершин поднялся, чуть покачнулся, – а как вернусь, обо всём сговоримся.

Он вышел, тяжёлая дверь на секунду впустила из коридора женский визг и хохот. Радкевич отпил воды, побарабанил пальцами по столу.

– Значит, Ковров? – спросил он.

– Как есть, – Николай слегка поклонился.

– Ты мне арапа не гони, – Радкевич опёрся ладонями на стол, – помню по шестнадцатому году, в штабе Литовского полка в Гатчине банчик метали. Был там один фраер фартовый, вроде лопух лопухом, а всё себе сгребал, как звали только, позабыл, но портрет твой прямо один в один.

– Везение – штука переменчивая, господин Азалов, если не ошибаюсь? Шрама тогда у вас не было, но на лица у меня тоже отличная память. Имя своё я напомню, Гизингер Николай Леопольдович, – Ковров чуть приподнялся, – только оно в прошлом осталось, полагаю, шантажировать этим меня не будете? А то ведь это процесс обоюдный, у всех у нас грешки перед новой властью имеются. И если захотите спросить, чего это я из Советской России не сбежал, так наперёд отвечу – мне и здесь неплохо живётся.

– Ладно, – Азалов-Радкевич слегка расслабился, – ты уж извини, я привык за эти годы по-простому, без расшаркиваний, предупредить сразу хочу, если в какой организации из бывших состоишь, меня агитировать не надо.

– И не подумаю, сам эти компании стороной обхожу. Нас, Герман, большевики пока что терпят, волю дали деньги заработать, но тех, кто в политику полез, уничтожат, и глазом не моргнут. Новая власть всегда на костях старой строится. Поэтому лучше займёмся, как говорят в Североамериканских Штатах, бизнесом, а о прошлом вспоминать не станем. Скажи, из нашего разговора толк какой будет? А то кузина мне наобещала, что вы люди серьёзные и с возможностями, но она женщина возвышенная, мало чего в голове придумает.

– Торговыми делами у нас Шпуля ведает, ты ему вроде приглянулся, почует гешефт – будет у вас бизнес, моё дело маленькое, проследить и предупредить. Но сегодня только приглядываемся. Будешь?

Он достал из кармана крохотную металлическую фляжку, насыпал на серебряную тарелку белый порошок, протянул Коврову блестящую трубочку. Тот отделил небольшую часть, втянул в нос, вернул трубочку Радкевичу.

– Завтра сам подойду к обеду, – сказал тот, делая себе порцию раза в три больше, – есть у меня одна вещица, посмотришь, скажешь, что она собой представляет.

* * *

Радкевич не обманул, появился в почти обустроенном магазине на следующий день в два часа. Старенький «студебеккер» подкатил ко входу, бывший офицер вылез с заднего дивана, вместе с ним из салона авто бодро выскочили два крепыша в кожаных куртках, они, в отличие от Радкевича, далеко проходить не стали, заняли позиции у входа. Ковров как раз показывал новенькой продавщице пришедший товар – перчатки и шляпки. Продавщицу прислала Мальцева, ей Николай доложился с утра о встрече, но про то, что он и бывший офицер друг друга узнали, рассказывать не стал. Мальцева была недовольна, посчитала, что Ковров уж больно сильно на Шпулю и его компаньона давит, и приказала дальше на рожон не лезть.

– Разложи перчатки по витринам, и как уборщица придёт, пусть хорошенько всё почистит, чтобы блестело, – распорядился Николай, – а мы с товарищем пока побеседуем. Прошу, товарищ Радкевич, ко мне.

За стенкой из комнаты прислуги Ковров оборудовал себе гостиную, двери из небольшого общего зала вели в подсобку и ванную, по центру стены стоял массивный шкаф с вензелями, купленный за двадцать пять рублей у треста, дубовый круглый стол расположился под зелёным абажуром с электрической лампочкой. Стол был застелен бильярдным сукном, на нём даже следы мела сохранились, вокруг расставили стулья с гнутыми ножками, сиденьями из гобелена и резьбой. Радкевич одобрительно хмыкнул, уселся за стол, положил на сукно свёрток, развернул.

– Занимательная вещица, – Ковров повертел тяжёлую шкатулку в руках, достал из кармана окуляр, вставил в глаз, – ага, вот. Видишь клеймо, корабельный якорь? Ювелирная фирма Мальцей из Варшавы, по датировкам монет – где-то восемьсот тридцать пятый год. Фамильная реликвия?

– Друга моего покойного, – собеседник качнул головой, – всё, что осталось от него. Как думаешь, цена какая ей?

Ковров откинул крышку, внутренности шкатулки блеснули золотом.

– Снаружи, – сказал он, – монеты вставлены нарочито мелкие, подчёркивается, что настоящая ценность сокрыта внутри. Ангел, если не ошибусь, наверху из золочёной бронзы, орнамент и ножки – тоже. Герб Пилава, с подобным польских родов множество, знавал я графа Потоцкого, так у него такой же был, только с подковой понизу, ну да тебе лучше известно, какая у друга фамилия. Больше сорока червонцев за неё не выручить, и то если на ценителя попадёшь – мастер хороший, но из средних, к весу металла столько же прибавляется. Это, увы, не Фаберже.

– Мне Станислав говорил, с потайным отделением она, – Радкевич наклонился поближе, – вот только как открыть, не знаю, ножки вертятся в разные стороны, а ничего не происходит. Выламывать жалко.

– Раз вертятся, значит, хитрость есть, – Николай закрыл крышку, подвигал ножки, прислушиваясь, – Карл Филипп Мальц родился в 1797-м, все его шкатулки с секретом открываются одинаково. Первая цифра – левая передняя ножка, один щелчок по часовой стрелке, потом дальняя левая, семь щелчков против, и так доходим до последней, поворачиваем ангела так, чтобы от тебя смотрел. Главный секрет, крышку, пока набираешь код, трогать нельзя. Вуаля!

Он снова открыл шкатулку и потянул золотую коробочку на себя. Та легко пошла вверх, открывая потайное отделение, в котором лежал исчерканный карандашом лист писчей бумаги. Антиквар продемонстрировал закладку собеседнику, Радкевич стремительно схватил лист, развернул, быстро проглядел, потом спрятал в карман.

– А ещё секреты у этой вещицы есть?

– Как не быть.

Ковров тяжёлую золотую вкладку вернул на место, поставил ножки в исходное положение, а потом завертел их в обратную сторону, с последним щелчком монета на боковой стенке отвалилась, в углублении лежала матово блестевшая игральная кость, которая вывалилась на стол, но упасть на сукно не успела, Радкевич её ловко поймал и в карман спрятал.

– На этом всё, – Николай аккуратно вставил монету обратно, вдавив большими пальцами.

– Значит, сорок червонцев? – сказал гость. – Нет, пожалуй, себе оставлю, как память. Слишком дёшево за дружбу, так ведь?

– Как скажешь, – согласился Ковров, – а что по нашему делу?

– Первый товар через неделю привезут, надо будет посмотреть, что ценность имеет, – Радкевич поднялся, – а что и даром не нужно. За день-два предупрежу, чтобы окончательно всё обговорить, до тех пор беспокоить не буду.

Ковров проводил бывшего офицера, проследил, чтобы товар на витринах лежал ровно и со смыслом, кожаные изделия там, где темнее, те, что со стекляшками – рядом с окнами, вернулся в комнату. Достал из рукава лист бумаги, развернул и погрузился в чтение. Потом взял блокнот, аккуратно переписал то, что было написано на листке, достал ступку, остывший уголёк из печи, тщательно его размял в порошок, посыпал на бумагу с обратной, неисписанной стороны и аккуратно сдул. На почти гладкой поверхности проступили контуры рисунка, его он тоже перенёс в блокнот, лист бумаги убрал в комод, а блокнот засунул в карман.

– Не знаешь, где клад отыщешь, – сказал он сам себе и отправился обедать.

Глава 6

Племянница Пилявского жила в бывшем доходном доме Анны Егоровны Альберт. Травин сверился с адресом – Варсонофьевский переулок, дом номер 4, поискал глазами нужную дверь. Прохожие сновали туда-сюда, погружённые в собственные проблемы и мысли, в конце улицы собрались беспризорники, они играли в биток, и особой надежды на то, что оставленный внизу велосипед дождётся хозяина, не было. Сергей вздохнул, взвалил железного коня на плечо, зашёл во второй подъезд. В просторном вестибюле нижнего этажа, возле лестницы, на табурете сидел милиционер, мужчина лет сорока с шикарными фельдфебельскими усами.

– Вам кого, гражданин? – спросил он.

– Кольцова Елена Станиславовна, – прочитал по бумажке Сергей. – Сказали, здесь живёт.

– Кольцовы, – милиционер задумался, – нет, не слыхал. Может, ошиблись вы?

– Тринадцатая квартира.

– Так это ж Лацисов, третий этаж, а Кольцова верно племянница ихняя, девчушка молодая, шастает здесь, – обрадовался страж порядка. – Так вы ей кем приходитесь?

– Я работник таксомоторного гаража, – Травин встал так, чтобы значок честного воина Карельского фронта был хорошо виден, – забыла, понимаешь, в машине вещи свои, растеряха, вот и поручили мне отдать. Еле нашёл, хорошо, открытка там с обратным адресом. Так я оставлю свой самокат здесь?

Милиционер важно кивнул, Сергей прислонил велосипед к стене и поднялся на третий этаж по широкой гранитной лестнице. Дверь с бронзовыми цифрами 1 и 3 находилась справа, на стене тускло блестела кнопка электрического звонка. Ждать пришлось недолго, тяжёлая створка приоткрылась, и в образовавшуюся щель высунулась растрёпанная женская голова.

– Я к Кольцовой, – не дожидаясь вопроса, сказал Травин.

– К Леночке? Вытирайте ноги и проходите, – распорядилась женщина, – только они ужинают.

– Ничего, я подожду.

Молодой человек зашёл в большую прихожую, где стояли высокий красного дерева комод и вешалка, на которой висела шинель. На полу лежал восточный ковёр, с картины на стене на Травина грустно смотрела пухлая полуголая дама.

– Глаша, кто пришёл? – раздался густой мужской голос откуда-то из глубины квартиры.

– К Лене, Генрих Янович, – закричала женщина, – молодой человек.

Там же, откуда исходил голос Генриха Яновича, раздалась перебранка, два женских голоса спорили, стоит ли Лене выходить, или она должна сначала доесть десерт и продемонстрировать женскую гордость, но любопытство и молодость победили, в коридоре показалась Кольцова.

Сергей сразу узнал девушку, которую недавно видел в тридцатом отделении, и девушка тоже его узнала, судя по тому, как широко распахнула глаза.

– Вы, – сказала она.

– Я, – Травин кивнул.

– Вы меня преследуете? – Кольцова хотела было вспылить, но съеденный ужин давил на диафрагму, не давая ярости хорошенько разгореться, она упёрлась в Травина руками, выталкивая за дверь. – Кто вы такой? Тётя Яна, сидите, я разберусь сама. А ну-ка, товарищ, стойте здесь. И имейте в виду, внизу дежурит милиционер, одно моё слово, и он вас арестует.

– Не сможет, – Сергей прислонился к перилам.

– Почему это? – слегка оторопела Лена.

– Он за моим велосипедом приглядывает, и вообще хороший человек.

Снизу послышалось покашливание, Кольцова невольно улыбнулась.

– Ладно, – сказала она, – вы меня выследили, что дальше?

– Вот, – Травин протянул ей свёрток.

Лена развернула ткань, уставилась на ложечки.

– Анна Пахомова, бывшая прислуга вашего дяди, брала чистить, а как его убили, милиции сказать побоялась, подумала, что в краже обвинят. Адрес она ваш знает, попросила меня найти и отдать, это ведь вам теперь принадлежит?

– Ну да, – растерялась девушка, – так вы меня не преследовали?

– Совсем немного, вы так быстро сбежали, что у меня и шансов не было. Меня зовут Сергей, я у Пахомовой комнату снимаю.

– Так вы потому в отделение приходили, что могли что-то знать? – догадалась Кольцова. – А я уж себе придумала. Вид у вас такой, товарищ Сергей, что вечером в темноте встретишь, заикаться начнёшь, да и днём тоже, вылитый преступный элемент.

– Уж какой есть, – нахмурился Травин, – извините, что побеспокоил, гражданочка.

– А вы обидчивый, – Лена хитро прищурилась, – знаете что, а пойдёмте-ка со мной. Фамилия какая ваша?

– Травин.

Кольцова потянула его за рукав обратно в квартиру и дальше по коридору. В большой комнате за круглым столом сидели двое, низенький толстый мужчина с лысиной, покрытой редкой прядью, в военной гимнастёрке, и полная высокая женщина с мощными плечами и такими же мощными стёклами очков в роговой оправе. Они ели и о чём-то разговаривали, при виде Сергея прервались.

– Познакомьтесь, – сказала Лена, положив ложечки на буфет, – это Серёжа Травин, мы с ним встречаемся. А это моя тётя, Ядвига Иосифовна, и дядя Генрих Янович. Нет, тётя, Серёжа с нами не останется, мы срочно должны идти.

– Куда это вы на ночь глядя собрались? – обладатель густого баса смотрел на гостя, как на помеху между ним и пирогом с вареньем.

– В кинотеатр, – ответил Травин за Кольцову, – на «Крест и маузер».

Афиша фильма украшала фасад Главкино, когда он проезжал на велосипеде по Тверской.

– Это хорошая картина, – неожиданно одобрила Ядвига Иосифовна, – Геня, я тебе о ней говорила давеча, её товарищ Благонравов снял по актуальнейшим проблемам низости и ханжества религии, проблематика архисовременная. Наркомпрос Луначарский очень хвалил, сказал, мол, нужный стране фильм, не то что мелкобуржуазные поделки. Юноша, вы комсомолец?

– Нет, но готовлюсь им стать, – деликатно ответил Сергей.

Кольцова, чтобы прервать расспросы, утащила его за рукав обратно в прихожую, точнее, пыталась тащить – при такой разнице габаритов это смотрелось самонадеянно, но Травин дал себя увлечь, вновь вытолкать обратно к лестнице, и через минуту они стояли у подъезда. Племянница покойника Пилявского Сергею понравилась – стройная, с пропорционально небольшой грудью и изящной шеей, пронзительными голубыми глазами и приятным высоким голосом. Даже шрамик над пухлой верхней губой не портил вид, а наоборот, притягивал взгляд. Молодой человек прикидывал, что делать дальше, отделаться от неожиданной знакомой или всё-таки знакомство продолжить.

Но всё уже решили за него.

– На «Крест и маузер» я не пойду, – сказала Лена, – скука смертная, а вот «Багдадский вор» с Фэрбенксом для первого свидания сгодится. Ваш Боливар, товарищ Травин, двоих выдержит?

– Кто? – не понял молодой человек.

– Ну велосипед же. Ты что, О’Генри не читал?

Проснулся утром Сергей от звона будильника, хотя вставать ему так рано было незачем – весь этот день до обеда он был свободен. Кольцова откинула одеяло, потянулась и начала быстро одеваться. Спала она совершенно голой и пристального мужского взгляда не смущалась.

– На лекцию опоздаю, мне Кольцов устроит весёлую жизнь, – сказала она, натягивая блузку.

– Какой Кольцов? – не понял молодой человек.

– Пашка Кольцов, доцент, читает нам сегодня государственное право.

– Родственник твой?

– Какой там родственник, – Лена подтянула брюки, поставила ногу на стул, шнуруя ботинок, – муж.

К такому повороту событий Травин был не готов. Вечером они и вправду доехали на велосипеде до кинотеатра «Колизей», что на Чистых Прудах, но билетов на вечерний сеанс не осталось, и Лена предложила просто прогуляться по темнеющему городу. А потом, слово за слово, попросила, а точнее, потребовала показать, где Сергей живёт, и уже в комнате они быстро оказались в одной постели. Отношения развивались стремительно, муж Пашка в них никак не вписывался.

– Бывший практически, – сжалилась девушка над Сергеем. – Мы с ним два года прожили и разбежались, уж больно ревнивец был, только и бубнил, с кем пошла, на кого поглядела. Одна от него польза была, родство со Станиславским, я за эти два года все спектакли в Москве пересмотрела. Если хочешь, он и нам билеты достанет, в Малый или Художественный.

– Да я больше по кино.

– Это я поняла, – Кольцова наклонилась, чмокнула Сергея в нос, – всё, побежала. Позвоню.

– Куда позвонишь?

– В гараж, плакаты-то ваши по всей Москве висят. «Такси не роскошь, а культурная необходимость, телефон два пять один пять шесть», – процитировала она. – Ты тоже не пропадай, номер наш домашний я черканула.

Она помахала бумажкой, положила на стол и выбежала из комнаты. Сергей вздохнул, накрыл голову подушкой, спасаясь от утренних солнечных лучей, и почти сразу снова уснул.

На работу он отправился в два часа, его смена начиналась только в девять вечера, но Коробейников попросил съездить за запчастями в «Дукс». Новые французские «рено» ремонта практически не требовали, а вот прокатные машины, которых в гараже было три десятка, ломались часто и с фантазией. Детали для них собирали где могли, а что не удавалось найти, заказывали через Автопромторг за золотые червонцы, так что машины эти, как мрачно шутил Коробейников, сами уже на вес золота были.

Сергей забрал в гараже грузовик «фиат», уселся за руль, на пассажирское кресло забрался кладовщик Забелин.

– Ну что, в путь, Пахом Кузьмич? – Травин выехал на Каланчёвскую улицу.

– Богом прошу, не гони, – Забелин вцепился в кресло, – вот как с Пасечником или Семаго соберусь, они аккуратно едут, чинно и благородно, а ты словно бес несёшься.

– Так не кобыла это, – на повороте на Горохольский им дорогу преградила повозка, Сергей аккуратно выжал клаксон, лошадь повела в сторону, отодвигая телегу, извозчик погрозил им кулаком, – она ж не сено жрёт, а натуральный бензин. Да и ты в гараже работаешь, не на конюшне, так ведь?

– Я с деталями дело имею, – кладовщик перекрестился на крест часовни Серафима Саровского, – а не с этими адскими машинами. Сколько, говоришь, лошадей в этом драндулете?

– Тридцать. А куда деваться, товарищ кладовщик, повозка столько железа не увезёт, – Травин снизил скорость до разрешённых семнадцати километров в час, теперь машина тащилась, словно черепаха.

– Это да, – вздохнул Кузьмич и до самого авиационного поля молчал.

Завод Авиахим № 1 раньше назывался «Дукс» и до революции принадлежал Юлиусу Александровичу Брежневу. В девятнадцатом «Дукс» национализировали, переименовали, и на месте ангаров возвели фабричные корпуса, в которых инженер Поликарпов строил первые советские самолёты. Травину, а тем более Кузьмичу, воздухоплавательные агрегаты нужны не были, их интересовали запасные части к автомобилям, которые Автопромторг хранил на складах. Сергей высадил кладовщика возле ангара, а сам прошёл в конструкторский цех.

– Успенский где? – спросил он у рабочего, перекладывавшего стружку в ящик.

– Вон, – рабочий махнул рукой куда-то вдаль, – там они все.

Молодой человек пошёл вдоль токарных и фрезерных станков, на которых точили и шлифовали составные части для новых моделей, упёрся в стену, огляделся, выбирая, в какую дверь сначала заглянуть, выбрал левую и не прогадал. За створкой, в хорошо освещённом зале, небольшая группа людей собралась вокруг полуразобранного мотоцикла. Они шумно спорили, размахивая руками и тыча друг в друга пальцами.

– Ваня, – Сергей помахал рукой.

От спорщиков отделился мужчина в синем халате со следами машинного масла и ржавчины, махнул в ответ.

– Сергей, иди сюда. Товарищи, кто не знаком – Серёжа Травин, это он немецкое магнето приспособил на «Союз».

Травин пожал руки знакомым и незнакомым, точнее говоря, из всей компании он знал только Ваню Успенского и техника Беляева, а молодого парня и двух девушек видел впервые. Парень оказался инженером Лившицем, а девушки, Надя и Наташа, чертёжницами.

– Никак «Союз» наконец в серию запускаете? – спросил Сергей.

– Если бы, – Успенский помрачнел, – слишком дорого обходится, говорят. Вот ты мне скажи, разве может страна без мотоциклетов развиваться? Для автомашины дорога хорошая нужна, широкая, а если пассажир всего один и груза почти нет, то катается она порожняком, только зря бензин жрёт. А мотоцикл – он где хочешь проедет, хоть по лесу.

– Да ладно лес, а армия? – вскинулся Лившиц, видно было, что эта тема задела его за живое. – Ей ведь в первую очередь нужно. Машина не проедет, а наш «Союз» проскочит где угодно, хоть через поля, хоть через овраги.

– Так чего его разобрали?

– К пробегу международному готовимся, смотрим, почему двигатель так вибрирует. Уж что только ни делали, рвёт маслопровод.

– Может, рама не уравновешена, вот и даёт вибрацию? – предположил Травин. – Помнится, у вас были сомнения.

– А вы что, инженер? – насмешливо спросила одна из девушек-чертёжниц. – Или так, самоучка? С одного взгляда определили проблему, над которой сам товарищ Львов бьётся.

– Ну если товарищ Львов бьётся, то тогда не прав, признаю, – легко согласился Сергей. Ему этот «Союз» с самого начала не очень нравился, слишком замороченная конструкция получилась.

– Вот пробежит наш мотоцикл от Москвы до Харькова и обратно впереди всех, может, после него у начальства в голове что-нибудь поправится, – молодой инженер излучал уверенность.

– И кто поведёт?

– Силкин, – ответил Успенский, – новенький, из Мосавтоклуба, только недавно из армии пришёл, но агрегат чувствует. Мы собираем, он катается, потом опять разбираем. Но думаю, к двадцать второму августа успеем. Ты к нам надолго?

– Нет, запчасти заберу и уеду. Ухожу уже. До свидания, товарищи.

– Я тебя провожу, – Успенский взял Травина под руку, – тут такой бедлам, ты не представляешь, каждый день что-то меняем. Месяц до пробега, а ещё не готово ничего.

– А это что за птица? – Травин кивнул в сторону стоящего на треноге мотоцикла с золотой надписью «Индиана» на бензобаке.

– Это, брат, штука знатная, оставались у нас рама и двигатель на четыре лошадки от американского мотоциклета, мы его пересобрали, считай, из нескольких один сделали. Магнето и прочие электрические части у него от Боша, выхлоп итальянский, резина английская, мощность увеличили до пяти лошадей, сиденье второе приделали, и коляску к нему прицепить можно. Не машина, скажу я тебе, а зверь, только успевай масло лить да бензин. Шестьдесят вёрст в час даёт легко, словно на месте стоит. На заказ собирали, деталь к детали, да заказчик сдулся.

– И почём?

– Шестьсот пятьдесят. Это с запасной резиной и деталями, заметь.

– Однако, – Сергей почесал затылок, – только облизнуться. И налог на него получается четыре червонца в год.

– Вот то-то и оно, вещь дорогая, простой рабочий не потянет, да и не нужно ему, а у кого деньги есть, у нэпманов всяких, тем автомобиль подавай, потому что модно, или извозчика, потому что привычно. Всё, пойду дальше спорить, а ты заезжай, может, что интересное ещё будет.

Сергей нашёл Кузьмича, помог загрузить железки в кузов, и они той же дорогой отправились обратно. В гараже стоял привычный кавардак, Травин загнал грузовик поближе к складу, ремонтники тут же выстроились с нарядами, шумно обсуждая, чья поломка важнее, молодой человек вытер руки чистой ветошью, отряхнул рубаху от пыли и ржавчины.

В ремзоне стояли несколько машин, по самой крайней техник Смолкин ожесточённо стучал кувалдой по разводному ключу.

– Вот зараза, – он плюнул, – Серёга, помоги, прикипело так, что ничем не взять.

– Трубу на рукоятку надень.

– Не удержусь, резьбу сорву, потом высверливать. Давай ты, только аккуратно, с чувством.

Травин кивнул, надел рукавицу, подождал, пока Смолкин поднесёт пламя горелки к болту и прогреет его, обхватил рукоятку, аккуратно повёл вниз, стараясь уловить момент, когда ключ начнёт срываться. Металл заскрежетал, казалось, или головка сточится, или сам ключ сломается, или стержень закрутится как штопор, но нет, головка болта сдвинулась и начала поворачиваться.

– Ну ты и мастер, – Смолкин хлопнул Сергея по плечу. – Говорят, к нам переходишь?

– Кто говорит?

– Сима бегала тут с бумажками, тебя искала. Злая, вы с ней не поделили чего?

– Даже и не знаю, – Травин отдал Смолкину ключ и пошёл в управление.

Машинистка Сима что-то печатала, при виде молодого человека она скорчила тревожную гримаску, стрельнула глазами в сторону двери начальника гаража и приложила палец к губам. За дверью слышались два голоса, один принадлежал Коробейникову, а другой – секретарю партячейки Ливадской. Секретарь что-то бубнила неразборчиво, а вот Алексей Семёнович в выражениях не стеснялся, матом крыл так, что аж дверь тряслась. Внезапно дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель выглянул счетовод Малкин, один из активистов профсоюза. Он протирал краем рубахи толстые очки.

– Товарищ Олейник, вы товарища Травина позвали?

– Так вот же он, – Сима показала на Сергея.

Малкин нацепил очки на нос и уставился на Травина, словно видел его первый раз в жизни.

– Мы вас ждём, товарищ, – сказал он. – Что же вы никак не идёте?

Сергей зашёл в кабинет, сизый дым плавал под потолком, никак не выходя через открытое окно, за столом сидел Коробейников, а на стульях рядом примостились Ливадская, Малкин и кладовщик Сидоркин. Кладовщик вздрогнул, увидев Травина, и хотел было из кабинета выскочить, но не решился.

– Детали привёз? – первым делом спросил Коробейников.

Молодой человек кивнул.

– Вот видите, товарищи, в свободное время ездит за деталями для самоходных машин, а между прочим, это ему никто не оплачивает. Из трудового энтузиазма. Сергей, тут писулька…

– Жалоба, – поправила его Ливадская, симпатичная женщина лет тридцати с короткой стрижкой и в солдатской рубахе; она работала в гараже начальником склада, секретарём партячейки стала совсем недавно.

Коробейников скривился.

– Жалоба, – сказал он, – которую завподотдела Гантшер получил. Ей дали, значит, ход, прислали обратно с визой «разобраться», и теперь мы тут разбираемся. Есть что сказать?

– А чего тут говорить, – Сергей насупился, – у меня времени нет жалобы писать, я работаю, а у кого свободного времени вагон, те и строчат. Да, Сидоркин?

Кладовщик вжал голову в плечи.

– Товарищ прав, – сказал Малкин, – труд – вот что главное. А не умение писать.

– Значит, вы против грамотности? – Ливадская потёрла виски, голова у неё раскалывалась и от папиросного дыма, и от криков Коробейникова, и от того, что спала она едва ли пять часов, разбирая накопившиеся документы. – Впрочем, неважно. Трудовая дисциплина для того и введена, чтобы её соблюдать.

– Золотые слова, Зоя Герасимовна, – тут же поддержал её Малкин, – без дисциплины никуда. И без грамотности. Последний съезд ВЦСПС придает дисциплине большое значение.

– Алексей Семёнович, вы ведь здесь всё обсудили? – Травин подошел поближе. – Увольняете? Так я хоть сейчас.

– Разбежался, а работать кто будет? – Коробейников стукнул кулаком по столу. – У меня нет свободных шоферов, чтобы за руль сажать, у меня пятнадцать машин по две смены в день, сорок пять человек, и днем, и ночью.

– А вот это плохо, – твёрдо произнёс Малкин, – ночью зачем? Ночью надо спать. Трудящийся человек приходит после работы, откушает яичницу с колбасой, выпьет сладкого чая и ложится в кровать, ему такси в полночь не нужно, а если вдруг приспичит, то и ножками может прогуляться или на извозчике.

Воцарилась тишина. И Коробейников, и секретарь партячейки смотрели на Малкина так, словно видели его в первый раз. Сергей даже к стенке отошёл, чтобы все могли на активиста налюбоваться.

– Собрание заканчиваем, – наконец выдохнул Коробейников, – а то мы тут неизвестно до чего договоримся. Предлагаю вот что, Травина переводим в ремзону до сентября, а Чурикова из проката ставим в такси, он давно хотел. К сентябрю придёт пополнение на новые машины, которые вот-вот поступят, кто-то им должен помочь освоиться, вот Сергей и займётся. Он на войне взводом командовал, значит, сдюжит. Возражения есть? Товарищ Ливадская? Остальные?

Возражений не было, Коробейников черканул карандашом на листе и вызвал Симу – превратить корявые записи в отпечатанный протокол собрания. Ливадская вышла первой, за ней выскочил Сидоркин, Малкин не торопился, он порывался продолжить разговор, но начальник гаража его оборвал.

– Завтра, – сказал он, – мы всё обсудим.

Активист хотел было возразить, что завтра – воскресенье, и обсудить ничего не получится, но не решился, махнул горестно рукой и ушёл. Через минуту Коробейников и Травин остались одни.

– Кури, – начгар кивнул на пачку папирос, – у меня работы по горло, а они собрания устраивают. Расстроился?

– А чего расстраиваться, – Сергей зажёг спичку, затянулся, – работа, она и есть работа. В деньгах потеряю, зато по городу не надо мотаться, клиента искать, воскресенье – законный выходной. Пыжикова жалоба была?

– Его. Но не тронь.

– Надо больно. Только ты меня на утреннюю смену поставь, которая с семи, хорошо? И если по прокату будет что взять, я готов, шоферов-то больше не стало.

– Вот что ты за человек такой, тебе внушение сделали по партийной и профсоюзной линии, а торгуешься, – Коробейников вздохнул. – Будет тебе первая смена, и подзаработать дам, но смотри, чтобы без глупостей. Всё, ты тоже иди, сил моих нет тебя видеть.

Сергей вышел, аккуратно прикрыв дверь, Сима строчила на машинке протокол.

– Я уж боялась, тебя уволят, – сказала она, – собрание устроили, как будто аутодафе инквизиторское. Значит, теперь ты по воскресеньям свободен?

– Полностью, – молодой человек присел на край стола. – В половине второго на кругу?

– Хорошо, – машинистка чуть покраснела, смутилась от этого и покраснела ещё больше. – Жарко здесь, вот бы завтра погода не подвела.

Глава 7

До революции Сокольники были дачной окраиной Москвы, но не простой, а зажиточной – селились на дачах состоятельные столичные граждане, поэтому сначала сюда ходила конка, а потом провели электрический трамвай. Владельцы дач гуляли по аллеям, которые назывались просеками, слушали музыку на Большом Оленьем пруду, где на островке, в китайском домике, играл оркестр, или до пяти утра гуляли в ресторане «Золотой якорь» под пение цыган и танцы кордебалета. В восемнадцатом году большую часть строений национализировали и приспособили для нужд молодого советского государства. Дача Лямина, стоявшая между 5-м и 6-м Лучевым просеками, превратилась в санаторий для ослабленных детей, в доме бывшего водочного короля Смирнова на Поперечном просеке организовали госпиталь для красноармейцев, а в «Золотом якоре» обосновался Сокольнический совет депутатов.

За парком больше не ухаживали, он зарастал, терял лоск, публика тоже поменялась, стала проще, в будние дни совсем пропадала, а в воскресенье, напротив, было многолюдно. Вместо вальсов и мазурок звучали частушки, революционные марши и модный фокстрот «Фараон». Рабочие из коммуналок семьями выбирались на Путяевские пруды, молодёжь собиралась на стадионе Опытно-показательной площадки Военведа, где проходили футбольные матчи первенства Москвы. Центральный Круг оккупировали торговцы снедью, пивные киоскёры и продавщицы Моссельпрома, по просекам ездили повозки и маршировали пионеры, а по тенистым тропам и полянкам уединялись влюблённые парочки.

Травин ждал Симу возле Императорского павильона, похрустывая сушками с маком. На часах было без четверти два, женщина опаздывала.

– Серёжа, – раздался голос из-за спины.

Молодой человек обернулся. В метре от него стояла Кольцова в рубахе и холщовых брюках, в руке она держала бутылку сельтерской воды.

– Ты чего не звонишь? – Лена подошла ещё ближе, почти вплотную, лукаво улыбнулась. – Совратил девушку, а сам в кусты?

– Ничего я не в кусты, – спокойно ответил Травин, прикидывая, что сушек осталось ещё на пять минут ожидания, а потом придётся идти за новой порцией. – Как поживает муж?

– Не ревнуй, это мещанство, – Кольцова расцвела, – я же сказала – бывший. Мы просто друзья. А ты что здесь делаешь?

– Даму жду.

– Вот как. И где же она? Опаздывает? Может быть, совсем не придёт?

Сергей хотел было ответить, что это, собственно, не её, Кольцовой, дело, но тут из-за павильона появилась Сима. Женщина принарядилась, синее платье было схвачено белым пояском, подчёркивая талию, на ногах блестели модные туфельки, волосы она завила в кудряшки по последней моде, на золотой цепочке висел кулон с синим камушком. Сима подошла к Травину и уставилась на Кольцову, та в ответ уставилась на неё. У обеих женщин возник один вопрос: «Кто она?» Травин интригу разводить не стал.

– Сима, познакомься, это Лена Кольцова, она учится в университете. Лена, это Серафима Олейник, мы вместе работаем.

Сима едва заметно поджала губы и так же едва заметно прищурила глаза. Подружка Травина ей сразу не понравилась: во-первых, со своей мальчишеской фигурой и короткой стрижкой «гарсон» она словно сошла со страниц модного французского романа «Холостячка», во-вторых, получала высшее университетское образование, и в-третьих, была как минимум лет на семь моложе, а то и на восемь. И главное, между ней и Сергеем явно что-то было, это Сима чувствовала. Машинистка взяла молодого человека под руку, Травин улыбнулся, подмигнул Кольцовой и дал себя увлечь в сторону Майского просека.

Лена смотрела им вслед, ей Сима тоже не понравилась. Она хорошо и со вкусом оделась и причесалась, была старше, а значит опытнее, так что наверняка знала, как крутить мужчинами. В этом конкретном случае – Травиным, который сейчас шёл за ней, как телок. До этого момента Кольцова предпочитала думать о Сергее как о случайном знакомом, с которым можно приятно провести время, и не более того, но теперь всё поменялось – в жизни Травина, оказывается, была женщина, или, точнее сказать, соперница. Девушка взглянула на золотые часики, до футбольного матча между командами «Красная Пресня» – МСПО оставалось ещё минут сорок. Первым желанием Кольцовой было проследить за парочкой, выяснить, какие между ними отношения, но она сама себя одёрнула.

«Не будь мещанкой, – подумала Лена. – И вообще-то, стадион в той стороне, так что я ни за кем не слежу».

На самом деле стадион располагался левее, между 4-м и 5-м Лучевыми просеками, но девушка себя убедила, что тот путь, который она выбрала – самый короткий.

Сима поначалу шла быстрым шагом, пытаясь увеличить расстояние между собой и молоденькой вертихвосткой, но потом сбавила темп, на бегу прижиматься к Травину было неудобно. Быстрая ходьба требовала энергии, она отобрала у Сергея сушки и кидала их в рот одну за другой, почти не чувствуя вкуса. Разговор поначалу не клеился – и из-за того, что она запыхалась, и потому что общей темой для них была работа, а говорить о ней в выходной не хотелось. То, что погода отличная, было повторено раза три, не меньше.

– Я здесь на велосипеде катаюсь иногда, – Сергею погода как повод поговорить вообще была безразлична, – заезжаю на Круг, потом по Майскому до Ширяевки, и на Поперечный. Красота, в полночь тут нет никого почти, прохладно и тихо.

– У меня тоже велосипед был в детстве, трёхколёсный, – Сима старалась идти с Травиным в ногу, два её шага на один его, – а потом как-то не получилось, началась война, я закончила курсы медсестёр, в госпитале работала, а после, когда революция, и не до катаний стало, то голод, то холод. Зато теперь всё хорошо, можно начать. Научишь?

– Обязательно, – пообещал молодой человек, – но сначала давай место найдём, а то, похоже, здесь вся Москва собралась.

Действительно, всё пространство вокруг Майских прудов было занято, люди сидели, лежали и даже стояли на траве, многие пришли с корзинами, полными едой, эти занимали площадь побольше. Отдыхающие играли в карты, шахматы и домино, на берегу Лебяжьего пруда пинали мячик волейболисты, а гладь Большого Оленьего рассекали лодки. Уличные веранды тоже были полны, между столиками сновали официанты, разнося бутылки с пивом и холодным лимонадом.

– Не представляю, где мы разместимся, – Сима беспомощно огляделась, – тут ступить негде.

– Было бы желание, – Травин потянул женщину в сторону лодочной станции, свистнул: – Эй, ты.

Перед ними словно по мановению волшебной палочки возник разносчик, выслушал заказ, получил две бумажки по рублю, исчез и объявился снова, когда Сергей расплачивался за двухместную лодку. В руках пацан держал перевязанный бечёвкой газетный свёрток с расплывающимся жирным пятном и две бутылки воды. Травин забрал свёрток, положил на сиденье на корме и, пока Сима примеривалась, как бы половчее перейти в лодку, подхватил её на руки и перенёс на борт.

– Ну вот, – сказал он, мощными гребками уводя лодку к центру пруда, – наш персональный пляж.

Пока женщина хлопала глазами, Сергей скинул рубаху и штаны, оставшись в полотняных трусах, и прямо с бортика сиганул в воду, обдав её брызгами.

– Отличная водичка, – крикнул он, выныривая, – прыгай.

Сима вздохнула, мысленно распрощалась с причёской, сняла платье, под которым оказалось синее трико с белым резиновым пояском и глубокими клинообразными вырезами на боках, наклонилась над водой и тут же полетела в воду – Травин не стал ждать, пока она решится, и выдернул её из лодки.

Кольцова наблюдала за этим безобразием с берега. Мало того что её недавний знакомый купался почти голышом, смущая семейные выводки, так ещё и подружку свою лапал, а та если сопротивлялась, то только для вида, а так хихикала и словно нарочно подставляла Сергею то грудь, то ногу, а то и вовсе задницу. В раздетом виде соперница оказалась ещё опаснее, все округлости у неё были на месте, а купальный костюм своими глубокими вырезами их только подчёркивал. Лена раздражённо хмыкнула и пошла в сторону стадиона. Желание смотреть футбол пропало напрочь.

Лодка покачивалась на мелких волнах, Сергей и Сима накупались, назагорались и только часам к шести отдали плавсредство обратно на станцию. Они поначалу говорили обо всяких пустяках, постепенно перешли на подробности из жизни, Травин сам ничего о себе не рассказывал, только слушал и переспрашивал, женщина, которая считала свою жизнь пустой и совершенно не интересной, вдруг обнаружила, что ей есть что вспомнить и что её слушают с пониманием. Беседа плавно перетекла с водной глади на веранду ресторана «Олень», а оттуда – на тенистые тропки парка. Солнце не торопясь клонилось к закату, молодые люди целовались, кудряшки Симы, и так растрёпанные после купания, совсем запутались, но её это не волновало.

– Глянь, Рябой, кто тут у нас. Фраер фифу тискает.

На полянку, где расположились Травин и Сима, вышли четверо. Самому старшему, бритому наголо, с выщерблинами на лице, было лет тридцать, младшему, мелкому тощему парню с придурковатым лицом – не больше двенадцати. Женщина ойкнула, пытаясь натянуть платье на голую грудь, покраснела, Сергей прыжком вскочил, поддевая штаны.

– Не волнуйтесь, господа-граждане, ведите себя спокойно и скидывайте лишнее на нужды бездомных, – произнёс заученную фразу один из грабителей, правда, сказал он её на автомате и к концу с бодрого тона перешёл на неуверенный.

Когда Травин поднялся, его уверенный вид, мощная фигура и спокойствие Рябому очень не понравились; он хотел было сдать назад, но возможная потеря авторитета и то, что фраер был без оружия, перевесили осторожность. В руке блеснул нож.

– Слышь, Рябой, чур, я первый на бабу залезу, – высокий рыжий парень сжал и разжал пальцы, показывая, что на них надет кастет. – Забились?

– Заткнись, Зуля, – Рябой перекинул нож из руки в руку и обратно. – Ты не дури, паря, доставай лавэ, рыжу со своей марухи стяни и мне брось.

Сима замерла от страха, Сергей стоял, чуть покачиваясь, и молчал.

– Язык проглотил, – мелкий пацан мерзко засмеялся, – щас мы его тебе поправим, да, Рябой? Давай, распиши его.

Рябой не ответил, осторожно шагнул вперёд, держа нож перед собой. Четвёртый подельник, белобрысый и плотный, вытащил из кармана ржавый револьвер. Рыжий Зуля ухмылялся, потихоньку уходя вправо.

Травин переместил вес тела на правую ногу, чуть расслабил предплечья. Рябой сжал нож уверенно, но неправильно. И это, вкупе с его осторожностью, играло Сергею на руку – если бы все трое навалились разом, обороняться было бы сложнее. Рыжий держал кастет в левой руке, делал это привычно, расслабив пальцы и запястье, значит, уверен в себе. Третий, с наганом, наоборот дёргался и ствол не наставлял, но из всей троицы был самым опасным – по дурости мог пальнуть. Поэтому, когда Рябому оставалось лишь сделать шаг и ткнуть Сергея ножиком – он уже и руку отвёл чуть назад, Травин отпрыгнул в сторону, перекатился и ребром ладони рубанул по бедру белобрысого. Тот засмотрелся на бритого подельника и движение в свою сторону проморгал. Белобрысый взвыл, нога сразу потеряла чувствительность, подогнулась, и он рухнул на траву. Сергей наступил ступнёй на колено бандита, так что там что-то хрустнуло, вырвал из его руки револьвер и перехватил за ствол – патронов в пистолете не было.

– Ах ты падла, – Рябой наконец решился и попытался пырнуть Травина ножом.

Будь они одного роста, бритый обязательно бы достал, но Сергей был на голову выше, и руки у него были длиннее. Он не стал дожидаться, пока лезвие пропорет ему бок, влепил рукояткой нагана Рябому в лоб. Тот закатил глаза и осел. Зуля, подобравшийся сбоку, ударил пальцами правой руки в лицо, по глазам, промахнулся и ткнул в висок, локтем левой руки заехал Травину в живот, тут же носком ноги попал по голени – такой приём у уличной шпаны назывался «датский поцелуй». Видя, что жертва ещё не валяется на земле и не просит пощады, рыжий попробовал врезать по лицу – теперь уже левой рукой, в которой был зажат кастет.

Травин откинулся назад, роняя пистолет и открывая корпус, рыжий торжествующе улыбнулся и провёл хук справа в селезёнку, для этого ему пришлось немного повернуть плечи. Сергей не стал закрываться, откинулся ещё больше, ослабляя удар, перехватил руку, удерживая Зулю, и двинул ему ногой в пах, так, словно изо всей силы бил по футбольному мячу. Бандит замер, открыл рот, чтобы заорать, Сергей прямым ударом пробил по зубам. Челюсть хрустнула, вдавливаясь в череп, рыжий упал на бок, поджал ноги и схватился за подбородок, хрипло подвывая. Пацан, который всё это время простоял на одном месте, ковыряя в носу, бросился бежать.

– Пойдём, – Сергей протянул Симе руку.

Та ошарашенно посмотрела на три тела, валяющиеся в разных позах, не отрывая от них глаз, как сомнамбула, натянула платье, просунула ноги в туфельки и пошла вслед за Травиным, постоянно оглядываясь. Сумку она забыла на траве, Сергею пришлось за ней вернуться. По пути он двинул ногой по голове Рябому, который вроде как слегка оклемался и даже встал на колени, забрал кастет у рыжего, а у ржавого нагана, поднатужившись, погнул ствол. Револьвер он по пути выбросил.

* * *

Окраина Москвы Радкевича вполне устраивала, Преображенская площадь, если не соваться дальше, в Черкизовские Ямы, Хапиловку и прочие места, где всякая шушера обитала, местом была приличным. Ну а если душа развлечений требовала, рядом, через мост, находились Сокольники, где этих развлечений предлагалось на любой вкус, а если и их не хватало, то до центра города рукой подать. Правда, там всё напоминало ему прошлые времена, не слишком роскошную, но всё же светскую жизнь. Где-то в Кривоколенном переулке всё ещё стоял дом под номером четыре, где осенью 1826 года Пушкин впервые читал пьесу «Борис Годунов». В конце прошлого столетия здание принадлежало московской тётушке Радкевича, он провёл детство, играя в просторных комнатах с лепниной и роскошными люстрами, а теперь большевики разделили дом на квартиры, квартиры – на комнаты, и заселили туда рабочих.

Ютиться в коммуналках бывший офицер категорически не соглашался. Радкевич занимал просторную квартиру на первом этаже дома, стоящего на Бужениновской улице, с отдельным входом и небольшим участком земли. До ресторана братьев Звездиных, где они со Шпулей вели дела, было две минуты пешком или столько же на автомашине. Там же, в этом ресторане, Радкевич столовался.

Пётр и Павел, которых он называл апостолами, сидели напротив него. Парни налегали на водку, а он выпивку с некоторых пор не переносил, спасибо бывшему другу, Станиславу Пилявскому. Воспоминания о той ночи немного стёрлись, но никуда не делись, сейчас он только об этом и думал. А точнее, о том ребусе, что оставил Станислав.

Лев Иосифович Пилявский многое рассказать не успел, чуть за него взялись по-серьёзному, схватился за сердце и через минуту уже не дышал, но кое-что узнать удалось. Его брат в начале октября двадцать первого года должен был уехать за границу, в Берлин, в советское торговое представительство, но умер в конце августа, когда возвращался со службы в наркомате почт и телеграфов. Грабили какую-то супружескую пару, Станислав не вмешивался, попытался пройти мимо, но в него попала шальная пуля. Станислав не бедствовал даже в голодный двадцатый, он поддерживал родных, покупал на чёрном рынке продукты и вещи, и Льву оставил тысячу царских империалов. Почти двенадцать килограммов золота Лев Иосифович эти годы хранил под половицами, всё ожидая, когда же свергнут большевиков, но так и не дождался. Остальные богатства Станислав где-то запрятал, брат его только про шкатулку успел сказать, когда ему глаз выковыривали. И надо же, петроградский гость секрет разгадал.

На рисунке, который нашёлся в шкатулке, кружками указывалось местонахождение пяти схронов, каждый с разным количеством монет. В сумме получалось шестнадцать тысяч империалов, та же сумма стояла внизу, в углу листа, и там к слову «имп» прибавлялось «зол». Что, совершенно очевидно, значило – золотые империалы. Рядом с отметками стояли какие-то даты, частью из начала этого века, а частью – из прошлого, что они означали, Радкевич пока понять не мог. Лист бумаги охватывал столичный город и ближние земли, местонахождение можно было легко определить – например, один кружок захватывал Преображенское и Лефортово, рядом с ним сделали надпись – 3600 имп, и дата, 12/II-1901. Золото лежало рядом, только руку протяни. И он бы протянул, только для этого пришлось бы половину Москвы перерыть.

Радкевич прекрасно помнил, что всего было восемь ящиков с монетами, в каждом – по четыре тысячи штук, значит, половина добычи дожидалась своего хозяина. Свои золотые империалы, которые Станислав им оставил, как кость собакам бросил, Герман пустил в оборот, пытаясь нажиться спекуляцией. Неудачно, коммерсант из Радкевича не получился, золото он терял быстрее, чем зарабатывал, и через три года, аккурат, когда в Москве убили Пилявского, остался ни с чем. И вот теперь справедливость, как он её понимал, должна была восторжествовать.

Каким боком игральная кость касается карты, бывший офицер пока не знал, и даже догадок не было. Сколько он её ни бросал, всегда выпадала двойка, кость была из серебра, где-то внутри свинцовая вставка заставляла её показывать одно и то же число.

– Простите, товарищ, – швейцар почтительно склонил голову, подойдя к столу, – вас какой-то малец спрашивает. Говорит, вы его знаете.

– Что за малец?

– Сказал, Фёдором кличут. Косит ещё глазом одним.

– Федька Косой? Давай сюда, – Радкевич бросил швейцару целковый.

Тот поклонился и через минуту вернулся обратно с мелким пацаном. Лицо у мальчишки было глуповатое, а глаза – умные, особенно левый, который смотрел чуть в сторону.

– Ну чего тебе?

– Дядь Герман, там Рябого побили, и Зулю тоже. Мы гуляли, а они там лежат, барахтаются на траве, значит, фраер и баба его, сочная такая, размалёванная, чисто лахудра. Ну Блоха и говорит, мол, давай их пощупаем, добыча-то лёгкая, а что мужик здоровый, не разглядел. А револьверт у Блохи разряжен был, он все конфекты по деревьям распулял. Так мы вышли, этот мужик револьверт у Блохи отобрал, самому Блохе ногу сломал. А Рябому в лоб зарядил так, что тот как мёртвый упал. А Зуле он всё лицо разломал, прям лютый зверь.

– Зверь, говоришь? Какого хрена вы попёрлись в лес?

– Так воскресный день, отдыхали культурно, вот если бы не Блоха, мимо прошли. Я за ним проследил, дядя Герман.

– За кем, за Блохой?

– За фраером этим. Только он ушёл, на транвае уехал, гад.

– А с Зулей что?

– Как что, валяется небось на поляне, фраер ему крепко врезал.

– Мы пойдём, – апостолы дружно поднялись из-за стола.

Зуля, или по святцам – Илья, приходился им родным братом.

– Бегом, – приказал Радкевич, – пролётку возьмите. Отвезите их к Бахрушину, если живы ещё. За Зулю я лекарю заплачу, пусть подлатает как следует, а остальные сами как хотят.

– Сделаем, – серьёзно кивнули братья и бросились к выходу вслед за пацаном.

Травин мальца, который крался за ними, срисовал и поэтому впихнул Симу в трамвай, сам залез следом, но стоило гремящему вагону свернуть, спрыгнул, отскочил в сторону. Пацан некоторое время тупо глазел на ушедший трамвай, а потом бросился бежать. Сергею пришлось потрудиться, чтобы его не заметили, он почти потерял парня из виду на Ермаковской улице, но нагнал возле Яузы.

Малец перебежал через Матросский мост на Преображенскую площадь, миновал извозчицкую чайную «Тройка», возле которой улица была заставлена колясками, пролётками и телегами, и, чуть было не попав под копыта запряжённого в экипаж жеребца, прошмыгнул в ресторан братьев Звездиных, что напротив кинотеатра «Орион». Сергей дошёл до угла двухэтажного дома, свернул на Генеральную улицу и приготовился ждать. Там он простоял недолго, пацан выбежал в сопровождении двух крепышей в кожанках; один из мужчин свистнул, подзывая извозчика, и троица, забравшись на рессорную бричку, умчалась в сторону Сокольников.

Травин несколько раз закрыл глаза, чтобы убедиться, что образ будущих преследователей отпечатается в сознании, и двинулся к парадному крыльцу ресторана. Швейцар, пожилой мужчина лет пятидесяти с шикарной бородой, смотрел на Сергея подозрительно, тот пришёл пешком, был одет по-простому и явно не собирался шиковать. Молодой человек его разочаровывать не стал.

– Товарищ, тут ведь ресторация? – спросил он.

– Как есть, – бородатый важно кивнул, – что интересуешься?

– Да вот, ищу подработку. Может, вышибалы нужны? – Сергей протянул мужчине двугривенный.

Тот отработанным за долгие годы движением смахнул монету в карман.

– Бывает иногда, – сказал он, – так-то у нас есть один, поскольку клиент здесь солидный, скандалов не любит, но случаются ситуации, когда помощь нужна. Ты загляни на следующей неделе, только в субботу вечерком, там посмотрим.

– А зал большой? Выход есть другой, чтобы было куда выкинуть?

– Эх, курья голова, выкинуть… Здесь люди деньги плотют, с ними с уважением требуется. Отряхнуть, аккуратно вынести и усадить в пролётку. Пойдём, покажу.

Они зашли в фойе, где рядом с гардеробом стоял одетый в ливрею мужчина с мощным выступающим вперёд животом.

– Вот он наш вышибала, Стёпка, – швейцар небрежно кивнул, – справляется, но сам понимаешь, дело по-всякому оборачивается. Люди-то всякие, вон, смотри.

Травин заглянул в зал, прикинул, к кому мог прибежать пацан. Ресторан изысканную публику не привлекал. Большую часть отдыхающих составляли местные торговцы, этих было легко отличить по косовороткам, пиджакам и белым фуражкам. Одного из них Сергей узнал – Герц из ломбардной лавки. Ювелир пил водку из графина и лапал продавщицу, которая у него работала, та хихикала, для виду отбивалась и от хозяина по части выпивки не отставала. Ещё ужинали совспецы, наверное, из командированных, эти на бандитов никак не тянули, и просто зажиточные граждане, кому финансы позволяли заказывать блины с паюсной икрой, расстегаи с сёмужкой и рябчиков с ананасами или просто пожарские котлеты в качестве закуски. Возле сцены, на которой полуголая девица пела «Кирпичики», завсегдатаи ресторана танцевали шимми, не обращая внимания на то, что движения музыке не подходят. Дамы и кавалеры разной степени опьянения то и дело натыкались на ближайшие к сцене столики, хохотали и шли веселиться дальше.

Несколько компаний явно бандитской наружности рассредоточились по углам. Среди них было немало колоритных личностей, к примеру, за одним из столиков двое мужчин и одна женщина средних лет, с выбеленными волосами и в тёмно-красном платье, пили шампанское, женщина курила папиросу в длинном серебряном мундштуке и вела себя независимо, пиджаки на мужчинах слегка топорщились с левой стороны. Все они на собутыльников пары в кожанках не подходили.

Одинокого человека, сидящего у окна, компанией назвать было сложно, но напротив него стояли два хрустальных фужера и две тарелки с остатками еды, значит, только недавно он ужинал не один, а в чьём-то обществе. Наверняка тех двоих, что выбежали вслед за пацаном. Военного Травин срисовал со всеми приметами, тем более что тот вертел головой – и шрам разглядел, и прочие детали.

– А дам тоже надо вытаскивать, не протестуют? – Сергей кивнул на женщину в красном платье.

– Нет, – швейцар украдкой перекрестился, – тут, брат, шутки плохи. Пойдём, нечего глаза приличным людям мозолить. Относиться с пониманием надо, кого можно трогать, кого нельзя. Нэпман человек привычный, его фининспектор за все места щиплет и прокурор, а вот деловые, они сами кого хочешь за любое место. Степан тебе, если понадобишься, объяснит.

Травин распрощался со швейцаром, пошёл обратно, к дому, стараясь не наступить на конские яблоки. По пути троицу, умчавшуюся на повозке, не встретил, у Пахомовых тоже никто не появлялся, значит, скорее всего, пацан повёз старших товарищей за своими приятелями, в Сокольники. Сергей поругал себя за чистоплюйство, во время драки он мальца пожалел, а тот вон каким прытким оказался, в будущем жди беды. Собственно, ждать Сергей не любил и при первом случае намеревался с этой проблемой покончить.

Глава 8

Понедельник начался для Травина на час раньше обычного. Он поднялся в начале шестого, зашёл на хозяйскую половину, посмотреть, как там Пахомов. Старик спал, тяжело дыша. Его сестра давно проснулась, покормила птицу и двух поросей и развешивала на верёвках стираное бельё.

– Ложечки-то отнёс, Серёжа? – спросила она. – Не ругались?

– Все в ажуре, Анна Степановна, – доложился Сергей, – претензий от новых хозяев не поступало. Если милиция возьмётся, вали всё на меня. А племянница Пилявского – она с тётей живёт?

– Знать не знаю, – Пахомова поджала губы, – адресок-то мне Лев Иосифович давал, чтобы я им отнесла гостинцы, да меня домработница встретила, свёрток взяла, а дальше порога не пустила. Прямо как баре живут. А Лена – девочка хорошая, только на язык остра. Видела я, что она у тебя оставалась, ну да дело молодое. Ты чего это в такую рань?

– Понизили меня, тётя Нюра, из шоферов в техники перевели, зато времени будет свободного – вагон. Ты не беспокойся, я как на лекарства и врачей тратился, так и буду, и никуда от вас не уеду.

– Да я и не боюсь, – женщина махнула рукой, хотя в действительности опасалась, что Травин исчезнет, а вместе с ним и тонкий денежный ручеёк. – Завтрака нет ещё.

– Ничего, по дороге перехвачу. И вот ещё что, если кто спрашивать меня будет, мол, живёт тут такой человек или нет, ты говори, что квартирант, про знакомство моё с дядей Митей не упоминай.

– Ой, – Пахомова встревожилась, – кто же это заинтересуется?

– Есть, тётя Нюра, люди, которые думают, что я их обидел. Так они, если меня вдруг отыщут, мне отомстить захотят. Может, денег тебе предложат, чтобы ты сказала, где меня искать, ты возьми и скажи. А я с ними разберусь.

На шум во двор выглянул Федякин, спросил, который час, и отправился спать дальше. Сергей размялся, подтянулся во дворе на перекладине, роль которой выполнял стальной лом, облился водой и отправился на работу. По пути он зарулил в моссельпромовскую булочную на 3-й Сокольнической, взял бутылку молока, фунт ветчины и батон ситного хлеба. Хлеб был только что из печи, горячий, с хрустящей толстой корочкой, и Травин не удержался, остановился напротив Третьего театра Совкино и отлично позавтракал, поделившись последним ломтём окорока и краюхой хлеба с беспризорником. В гараже он появился без четверти семь, как раз к началу смены, натянул рабочую одежду и перекинулся парой слов с напарниками.

Над ямой стояла машина из проката, надо было наладить работу двигателя и отогнать в соседнее здание, в восемь приезжали машины такси, на каждого техника приходилось три автомобиля, за час их осматривали и при необходимости ремонтировали. На самом деле, новенькие французские автомобили практически никакого обслуживания не требовали, максимум – баллоны подкачать и проверить уровень масла, но к ним относились бережно и с пиететом.

С прокатной машиной Травин разобрался за сорок минут – забилась топливная трубка, и бензин подавался неровными порциями. Отогнав автомобиль, он встал на крыльце и закурил, как раз в это время служащие гаража спешили занять свои рабочие места. Мимо Сергея попыталась проскользнуть Сима, он её окликнул, но женщина шарахнулась от Травина, как от чёрта.

– Слишком впечатлительная, – решил Сергей, затушил папиросу и отправился в цех.

Без пяти минут восемь появился «рено», за рулём сидел бывший уже сменщик Сергея, Леонид Пасечник. Пасечник шоферил уже без малого пятнадцать лет и сам мог отремонтировать машину с закрытыми глазами.

– Правое переднее колесо шумит, надо впрыснуть смазки в подшипник, – сказал он, широко зевнул и отправился переодеваться.

Травин так и сделал, заодно проверил остальные колёса, отогнал машину на мойку, проделал то же самое с ещё одним таксомотором. К этому времени приехал Пыжиков. Увидев Сергея в спецовке, Семён покраснел от радости и, чтобы скрыть чувства, отошёл подальше, за угол, закурил.

– Зря ты это, – Травин, как всегда, подобрался незаметно.

Пыжиков чуть было папиросу не проглотил. Кровь отлила от головы куда-то в пятки.

– Это не я, – сказал он первое, что пришло в голову.

Идея написать на Травина кляузу поначалу казалась отличной, но со временем мысли об ответной мести со стороны напарника приходили всё чаще. Семён старался не думать о возможных последствиях, точнее говоря, надеялся, что Сергей не станет при всех его бить. Но когда тот оказался на расстоянии согнутой руки, все опасения вернулись десятикратно.

– Я про табак, – Сергей осторожно, двумя пальцами, отобрал у Пыжикова окурок и выбросил в ведро. – Смотри какой бледный, хоть в гроб клади. От дыма голова может закружиться, упадёшь ненароком и разобьёшься насмерть.

От слов «гроб» и «насмерть» Пыжиков побледнел ещё сильнее, и стоило Травину отойти, закурил следующую папиросу, чтобы успокоить нервы. Но тут же судьба, словно сжалившись, сделала ему шикарный подарок. Появилась Сима Олейник с какими-то бумажками, передала их кладовщику Кузьмичу, а на Травина даже не посмотрела. Машинистка прошла мимо бывшего шофёра, гордо вскинув голову и отведя глаза. Хорошее настроение практически вернулось к Пыжикову, он так же гордо прошагал мимо Сергея, залез в машину, дал сигнал и выехал за ворота.

– Чего это с ним? – Кузьмич кивнул вслед таксомотору.

– С Семёном? Кто ж его разберёт, – Травин вытер руки ветошью, – зазнался, наверное. Или съел чего-нибудь. Сейчас закончу с такси и примусь за прокатную. На «студебеккер» где у нас рычаги лежат?

– Ох ты и хитёр-бобёр, значит, месяц вынюхивал, где и что у нас заныкано, а теперь в техники пробрался и будешь изгаляться, – кладовщик усмехнулся в усы, – раз такой прыткий, иди сам и бери, где положил.

Сергей так и сделал. До полудня он провозился со «студебеккером», а потом пришёл черёд другой прокатной машины. Многие из них больше стояли в цеху, чем ездили, сказывалась и нехватка деталей, и общая потрёпанность, и преклонный возраст большинства автомобилей. Ровно в три Травин передал гаечный ключ сменщику, переоделся и зашёл в прокатную контору. Там шофёрам платили почти как в такси, по пять рублей за обычную смену.

– Мамой клянусь, – Давид Геловани, заместитель Коробейникова, перекрестился, – на сегодня нет ничего, мы заявки до часу дня получаем. Как только что-то появится, клиент твой, многие именно на вечер машину с водителем заказывают. Но! Если свободных шоферов не будет.

И он важно поднял указательный палец вверх.

Травин пожал Давиду руку, сдавив чуть сильнее, чем обычно, и отправился обедать. Не получилось заработать извозом, всегда оставалась товарная станция или, как вариант, ресторан. Мысли на короткое время вернулись к военному со шрамом, но зацикливаться на этом Сергей не стал – если неприятности случатся, то он найдёт, как с ними справиться. А если нет, то и волноваться нечего.

Возможность поработать на прокатной машине появилась в среду, Геловани сам спустился в цех и торжественно вручил Травину мятый листочек бумаги.

– Держи, дорогой, – торжественно сказал он, подменяя гласные и смягчая шипящие, в особых случаях у Давида усиливался кавказский акцент. – Хороший заказ, как для себя берёг. Завтра в четырнадцать нуль-нуль, на шесть часов, ровно шесть целковых получается.

– Как в два? У меня смена.

– Смена-шмена, берёшь? Человек тебя просил.

– Что ты мне тут заливаешь? – Сергей отобрал листочек. – Говоришь, у тебя заказали машину с водителем, и именно со мной? А ну давай подробнее.

На лице Геловани проступила растерянность, он уже понял, что зря сболтнул про желание клиента, заказ после этих слов одолжением Травину уже не выглядел.

– Позвонил мужчина один, – сказал он, пытаясь подгадать, как повернуть всё в свою пользу, – в заказ такси, говорил, мол, шоффер меня возил от вокзала в гостиницу, такой хороший, как фамилия, скажи. Дату назвал, время и номер машины. А как узнал, что ты таксомотор больше не водишь, хотел уже отказаться, но я ему про прокат сказал. Возьми, дорогой, говорю, Травина с машиной, три рубля в час всего, шесть часов – два червонца, и авиационный бензин по оптовой цене. Нет, берёшь или да?

– Или да, – Сергей кивнул, – спасибо тебе, Давид, сочтёмся.

И пошёл к старшему мастеру, договариваться насчёт дополнительных часов перед сменой, работы в цеху всегда хватало.

* * *

Ковров в который раз пересматривал бумаги, вытащенные из шкатулки. Навыки, отработанные за много лет, пригодились и на этот раз, сложенный листок бумаги незаметно для чужих глаз спрятался в манжете, и Радкевич ничего не заподозрил.

На листочке, доставшемся Радкевичу, была нарисована карта Москвы, художник старательно вывел Москва-реку и основные дороги, и следы его работы отпечатались на втором листе. Но нажимал он на грифель не слишком усердно, многие детали оказались неразборчивы. Три чётких кружка и следы ещё двух, рядом с ними цифры через чёрточки и знак дроби, явно – даты, различить, что конкретно написано, не удавалось. Под датами автор схемы написал круглые числа, здесь он нажимал карандашом сильнее. Пять чисел от двух тысяч восьмисот до трёх тысяч шестисот в сумме давали шестнадцать тысяч, рядом с каждым числом стояла приписка «имп», что значило, по нехитрым подсчётам, тринадцать пудов золота в пятнадцатирублёвых монетах царской чеканки.

Второй лист всё ставил на свои места, на нём аккуратным круглым почерком с ятями и фитами было написано:

«Дорогой брат, надеюсь, что увижу тебя по возвращении. Если со мной что-то случится из несчастий, ты уж проведай наших родственников и Лене накажи. Люди они одинокие при жизни были, кроме нас, позаботиться о могилках некому.

Лялин Модест Петрович, статский советник, захоронен на Немецком кладбище рядом с нашими покойными родителями, помер 12/II-1901. Оставил наследство в 3600 зол. империалов.

Бессонов Аркадий Ионович, земский врач, захоронен на Алексеевском кладбище, помер 18/IX-1877, оставил наследство в 3200 зол. империалов.

Пяткин Фёдор Кузьмич, из мещан, захоронен на Медведковском кладбище, помер 22/IX-1905, оставил наследство в 3200 зол. империалов.

Суворов Владимир Степанович, из дворян, захоронен на Борисовском кладбище, помер 14/X-1899, оставил наследство в 3200 зол. империалов.

Меняйло Лука Нилович, из купцов, захоронен на Сетуньском кладбище, помер 5/IV-1912, оставил наследство в 2800 зол. империалов.

Будь осторожен, времена нынче лихие, и охотников на чужое добро много приходится. А уж если чего из наследства не найдёшь, значит, и не было его, профукали, как наш дядюшка-игрок».

Почерк на записке отличался от того, что на карте, и сам лист был захватан пальцами, даже жирные отпечатки остались. Видимо, его много раз доставали и перечитывали, а потом тот, кто это сделал, уже нарисовал схему, положив её на первоначальный текст.

Элементарная осторожность заставляла не торопиться. Оригинал рисунка был у Радкевича, тот мог начать свои поиски, а обнаружив конкурента, догадался бы, что это – Ковров. А Азалов-Радкевич Коврову был необходим, задание, полученное от ОГПУ, никуда не делось.

И всё же Николай не утерпел, воскресным утром съездил на Немецкое кладбище, прогулялся до могилы статского советника Лялина, заодно осмотрел близлежащие захоронения. Прямо через заборчик находился погост семьи Пилявских, герба Пилава. Сам герб совпадал с тем, что был изображён на шкатулке, а младший по возрасту покойник, Станислав, захороненный три года назад, идеально подходил на роль приятеля Радкевича. Ковров договорился сам с собой, что если через неделю царский офицер никак себя не проявит и насчёт кладов не почешется, то он сам съездит и проверит одну из могил. Не утерпел и решил, что до четверга и так слишком долго ждал.

Молодой человек, который вёз его от вокзала до гостиницы, показался Коврову знакомым, но произошедшие события отодвинули эту встречу на второй план, а тут как раз понадобилась машина, не повезёшь же на трамвае два-три пуда золотых монет. Николай позвонил в таксопарк, чтобы выяснить, как звали того шофера, и предположение одно проверить.

– Сергей Травин, – ответили ему на том конце провода, – только сейчас он в таксомоторе не работает, переведён в техники. Временно. Но вы, товарищ, можете выбрать любого другого шоффера.

Ковров уточнил, может ли он в качестве исключения взять машину именно с Травиным, получил положительный ответ от подключившегося к разговору мужчины с кавказским акцентом и заказал прокатный экипаж на четверг, на два часа дня.

* * *

К двум часам четверга Травин предпринял две попытки помириться с Симой. С утра он принёс в приемную Коробейникова коробку шоколадных конфет, протянул их машинистке, сел на угол стола и сделал грустные глаза. Сима, ни слова не говоря, швырнула конфеты в ящик стола – с Сергеем она общаться не желала, но и от сладостей отказываться не собиралась. И указала пальцем на дверь.

Вторую попытку Сергей сделал, кое-как подремонтировав «форд», на котором ему предстояло ехать к клиенту. Он купил цветы у уличной торговки, выбрав букет посимпатичнее, и подловил машинистку, когда та возвращалась с обеда. Сима цветы взяла, повертела в руках.

– Нет, – сказала она, – я как воскресенье вспомню, меня всю трясёт. Ты ведь их убил. Убил?

– Не знаю, но, когда мы уходили, они ещё дышали, – честно ответил молодой человек.

Женщина швырнула в него букет, зарыдала, закрыв глаза ладонями, и убежала.

– Вот и поговорили, – мрачно сказал Травин.

У него оставалось ещё с четверть часа, цветы выбрасывать не хотелось, и Сергей зашёл к Ливадской. Секретарь партячейки, она же заведующая складом, сидела вся в папиросном дыму. Пепел лежал везде, на её гимнастёрке, на столе, на полу и даже на подоконнике, заваленном протоколами, выписками, актами и разнарядками – казалось, комнату усыпали серым снегом. Увидев Травина, Ливадская вздохнула, потёрла красные глаза кулаками.

– Что нужно?

– Привет, Зоя, – сказал Сергей, кладя букет на стол. – Это тебе. Хоть мне ваше решение и не понравилось, излучаю оптимизм и смотрю в революционное будущее с восторгом.

– Не паясничай, – Ливадская взяла цветы, понюхала, – от этого горлодёра запахов не чувствую, но красивые. Олейник брать отказалась?

– Да.

– Мелкобуржуазная позиция. Ну не нравится человек, так и скажи, чего цветы в рожу швырять. Ты обиделся, поди?

– На неё?

– На нас. Понизили, понимаешь, лучшего шоффера гаража, перевели в техники, на грязную работу.

– Ну, если честно, лучшие шоферы у нас Пасечник и Колбин, а я так, в средних рядах. И работа грязной не бывает. Ты бы из кабинета почаще вылезала, может, посмотрела, как техники трудятся, деталькам вашим применение находят. Смолкин, между прочим, член партии с дореволюционных времён и не гнушается в масле извозиться. Но это так, к слову. Ты скажи, Зоя, что вам, женщинам, надо?

– За цветы спасибо, и вниз, в ваш цех, я спущусь непременно, – Ливадская поднялась из-за стола, сжала кулаки, – а если нюни пришёл сюда распускать, то я не женщина, а член Коммунистической партии большевиков. У тебя всё?

– Вопросов больше не имею, – Травин послал женщине воздушный поцелуй и исчез за дверью за мгновение до того, как в неё врезалось тяжелое пресс-папье. И это он ещё легко отделался, могла и из нагана пальнуть.

Заказчик находился неподалёку, на Ольховской улице, которая шла от Рязанского вокзала до Гавриковой площади. Дом номер 25 был построен архитектором Вивьеном для судьи Московского сиротского суда Гучкова в 1873 году, но теперь его занимал трест с труднопроизносимым названием. Травин заехал во двор, там обнаружил пристроенный к дому флигель с крыльцом, на крыльце стоял Ковров с кожаным портфелем в руке. Увидев автомобиль, он залез на переднее сиденье.

– Здорово, браток, – сказал он, протягивая Травину руку. – Поехали?

– Скажете, куда, так непременно поедем.

– Ах да. Ехать нам нужно в село Спасское-Манухино, знаешь такое? – Ковров достал из портфеля карту, разложил, ткнул пальцем. – Вот здесь, как твой тарантас, довезёт?

– Довезёт, – кивнул Травин и потянул за рычаг.

«Форд» тронулся, набирая скорость, машина затряслась по булыжникам, устилавшим Басманные улицы и переулки, по направлению к Садовому кольцу. Ковров молчал, Сергей тоже разговор начинать не стремился.

Несмотря на ограничение скорости, введённое декретом 1920 года, в городе каждый носился как хотел. У милиционеров не было приборов, определяющих, как быстро едет тот или иной самоходный экипаж, на памяти Травина его останавливали шесть или семь раз и только единожды выписали штраф. Сильно превышать не стоило, он держался скорости тридцать пять километров в час вплоть до Драгомиловской заставы, там, где она переходила в Можайское шоссе, а Москва заканчивалась. Тут уже можно было разогнаться и до шестидесяти, но дорожное покрытие этому не способствовало. Стоило автомобилю покинуть границы столичного города, Ковров молчание прервал.

– А ведь я тебя сразу признал, ещё тогда, у вокзалов, – сказал он, – сколько мы не виделись, с весны семнадцатого? Это восемь лет получается, ты, братец, ещё сильнее подрос, возмужал, вон какая мускулатура проявилась, и на лицо не узнать, мальчиком был, а стал мужчиной.

– А вот ты, Николай Леопольдович, почти не изменился, разве что шевелюру сбрил, – Травин притормозил перед лежащей на дороге курицей, нажал клаксон, птица, закудахтав, бросилась прочь. – Что узнал, так врёшь. Иначе в гараже бы фамилию не спрашивал.

– Ты гляди какой шельмец, раскусил, – Ковров рассмеялся. – Выходит, сразу меня признал?

Сергей равнодушно кивнул.

– И не обнял дядюшку? Нехорошо.

– Мы с тобой, дядя Николя, восемь лет не виделись и не вспоминали, значит, прекрасно можем друг без друга обойтись. Ты, я смотрю, при советской власти не бедствуешь, да и я живу нормально, чего прошлое ворошить, – Травин поморщился, прошлое долбануло его железным кулаком по затылку, в голове заныло, резко прострелило в виске.

– Это в тебе обида говорит, Серж, – Ковров сделался серьёзным. – Я тебя не бросил, просто обстоятельства так сложились, что мне нужно было исчезнуть. Да и ты должен был в Прагу приехать, только, как мне шепнули, в Харбине наделал дел и исчез без следа. Я уж думал, всё, сгинул Серёжа Травин, мой дорогой племянник, но нет, жив ты и здоров.

Травин схватился крепко за руль, каждое воспоминание било точно в цель, перед глазами пошли цветные пятна, очень хотелось остановиться, лечь и умереть, но он кое-как держался.

– С тобой всё в порядке? – Ковров обеспокоенно посмотрел на племянника.

– Последствия контузии. Как начинаю прошлое вспоминать, голова болит.

– Тогда перестанем об этом, поговорим о настоящем, но чуть позже. Остановись возле храма, покемарь чуток, а я пойду, поговорю кое с кем.

Сергей так и сделал: стоило Коврову закрыть дверь авто, он закрыл глаза и провалился в беспамятство. Спал Травин чутко и за то, что его врасплох застанут, не опасался.

Ковров обошёл храм Спаса Нерукотворного образа слева, вышел к погосту. Ровные ряды могил перемежались хаотичными нагромождениями участков, некоторые захоронения насчитывали не одну сотню лет, но Николаю нужно было только одно, конкретное. Он зашёл в часовню, где сидел конторщик, и как бы невзначай положил на стол бумажку в три рубля.

– Дело у меня, любезный, – сказал он, в то время как бумажка словно по волшебству исчезла, – родственник здесь похоронен, только найти не могу. Звать Меняйло Лука Нилович, когда в землю опустили, не знаю, но помер пятого апреля двенадцатого года. Одинокий, без семьи.

– Двенадцатого, – повторил конторщик, наморщил лоб, – третий день это седьмое. Если до того дня никого не хоронили из родных, выходит шестая линия, пятый участок. Сейчас гляну, вдруг повезёт.

Он быстро, несмотря на солидную комплекцию, поднялся, провёл пальцем по переплётам, стоящим в шкафу, прищурился и вытащил толстую тетрадь.

– Ага, вот оно. Меняйло, захоронен седьмого апреля в двенадцатом годе, недавняя могилка-то, на новых участках. Но не один он там, не один.

– Да что вы, – искренне удивился Ковров.

– Да-с, ребёночка к нему положили, вот, младенец в осьмнадцатом, тоже Меняйло, стало быть. Я же работал тогда, припоминаю, ещё приезжал его брат двоюродный хоронить, гробик-то небольшой был, его быстро и закопали, на памятнике ничего выбивать не стали, крестик рядом воткнули, и всё.

– И что, так и лежит младенец этот, без надгробия?

– Это вам, господин хороший, с Мефодием поговорить надо, церковным старостой, он всё знает.

После разговора с Мефодием Ковров вернулся в автомобиль задумчивый и сосредоточенный. По словам старосты, в могилу Меняйло действительно приложили младенца, но в двадцать первом году, в июле, захоронение кто-то осквернил, повалил надгробие, а маленький гробик вытащил наружу и разломал. Останки младенца так и не нашли, поговаривали, что это или иудеи собирали кости для чёрной мессы, или диаволопоклонники для нарядов своих богомерзких. Как бы то ни было, могилу привели в порядок, её аккуратно закопали, памятник поставили на место, а крестик маленького Меняйло убрали – от греха подальше.

– Поехали-ка, братец, скатаемся ещё по одному адресу, – сказал он. – Остаповское шоссе знаешь где?

Сергей только кивнул, заводя двигатель. До нового места добирались почти полтора часа, Ковров болтал по пустякам, рассказывал о своих похождениях в СССР, большей частью анекдотических, под это дело пытался у Травина выспросить подробности о его жизни, но Сергей особо не распространялся. Рассказал о госпитале, о том, что его комиссовали с военной службы и теперь он шоферит, но это Коврову и так было понятно. С какого перепуга молодой человек, а тогда совсем юноша, на сторону красных переметнулся, он уточнять не стал.

На Борисовском кладбище история повторилась. К Владимиру Суворову, захороненному в 1899 году, человеку без жены и детей, неожиданно в восемнадцатом подложили младенца с той же фамилией. А потом, через три года, могилу вот так же вскрыли, и останки утащили. Будь на месте Коврова кто-нибудь другой, уже проникся бы мыслью о секте, ворующей детские косточки, но Николай смекнул, что золото, если оно в этих могилах и лежало, давно уже кем-то вытащено. Не исключено, что именно тем человеком, который нарисовал карту и оставил на письме жирные отпечатки пальцев.

– Пустое, – сказал он Травину, вернувшись от кладбищенского сторожа, – но хоть повидался с тобой. Поехали обратно, оставишь машину в гараже, а то денежки капают, а потом я тебя ужином угощу. И отказа не приму, разговор к тебе есть. Да и вместе посидеть не мешает, вдруг больше не свидимся.

Глава 9

Немецкое кладбище на востоке Москвы, в Лефортово, после революции переименовали в Введенское, а в кладбищенский лютеранский собор заселились служащие коммунхоза. Многие хозяева захоронений сбежали за границу, приходилось присматривать за могилами – то в каком склепе беспризорники обоснуются, а то комсомольцы ограды порушат и крест отобьют или надпись неприличную изобразят.

Ночь со среды на четверг выдалась прохладной, чувствовалось приближение Ильи Пророка, сторож, закутавшись в тулуп, улёгся на лавку и проспал так до самого восхода, а когда вышел наружу, вокруг всё было влажным от росы. Он прошёлся по Главной аллее, свернул на Еловую и, уже подходя обратно к церкви, свернул к усыпальнице баронов Кнопп, что на четвёртом участке. Там, на ступенях, стояла статуя Христа, на бронзовых пальцах изваяния висели капельки воды, сторож собрал их аккуратно в ладонь, перекрестился, протёр лицо, пытаясь прогнать сонливость. Уткнулся взглядом в участок под номером тридцать два. Земля там была разрыта, фигура ангела, стоявшая в изголовье, покосилась, надгробные плиты валялись в беспорядке, в кучу земли была воткнута лопата, наверху, на этой куче, лежал вскрытый гроб, а в нём – высохший покойник. Сторож вздохнул, ещё раз перекрестился, не торопясь вернулся в контору, раскрыл книгу со списком захоронений. В разорённой могиле были похоронены четверо: надворный советник Иосиф Пилявский, его жена Янина и их сыновья Станислав и Лев. Последнее захоронение было совсем свежим, давностью всего несколько дней, но богохульники отчего-то новый гроб тревожить не стали, залезли в старый.

Соседнюю могилу, где был похоронен Модест Петрович Лялин, статский советник и попечитель Общества энтомологов, тоже разрыли, раскидали рыхлую землю. Но с ней, с могилкой этой, и так невесть что творилось, то ребёночка туда засунули в восемнадцатом, когда, почитай, покойников просто выбрасывали на улицу, а то в двадцать первом раскопали и останки бедного паренька похитили, никак сатанисты баловались. И вот снова могилы разоряют. В голодные годы – понятно, одёжу искали в свежих гробах, что ещё не истлела, и обувку, а сейчас-то в любую лавку зайди, всё как при царе-батюшке, а то и лучше.

Сторож вздохнул и пошёл обратно, в часовню. Заведующий кладбищем приходил на работу к девяти утра, а рабочие – ещё позже, старик справедливо рассудил, что до этого времени покойник сам себя не закопает обратно, а красть там, кроме полусгнившего гроба, нечего, завернулся снова в тулуп, лёг и через несколько минут захрапел.

* * *

Дом Нирнзее в Большом Гнездниковском переулке был самым высоким жилым зданием в Москве, и столичные жители прозвали его «тучерезом». После революции дом получил ещё одно название – Четвёртое общежитие Моссовета; его заселили деятели партии большевиков, одно время управдомом здесь был председатель Совнаркома Лев Каменев. В подвале партийного дома работало кабаре «Кривой Джимми», а выше девятого этажа располагалась оборудованная плоская крыша, на которой помещались кинотеатр, висячий сад и кафе-столовая. Подъем на крышу на лифте стоил двугривенный с человека, Ковров сунул лифтёру за двоих серебряный полтинник и сдачу брать не стал. Он выбрал столик возле барьера из железных прутьев, сделал заказ подскочившему официанту. С места, куда они с Травиным уселись, была видна, казалось, вся Москва, от застроенного центра до одноэтажных окраин. То там, то здесь загорались огни фонарей – фонарщики заранее, не дожидаясь наступления темноты, зажигали газовые и керосиновые светильники.

– Что из вина будешь? – спросил Ковров Сергея.

– Не пью.

– А я лафит возьму подогретый. И побыстрее горячее неси, любезный, мы проголодались.

– Сей момент, – кивнул официант и убежал.

– Люблю это место, – сказал Николай, – я тут до революции бывал часто, как в Москву приезжал, изменилась она, помрачнела, но всё равно та же, с куполами церквушек и узкими улочками. Где сейчас сцена, там раньше фильмы снимали, стоял зимний павильон, артистки приезжали в мехах и в каретах, богатеи их бриллиантами усыпали. А зимний сад сохранился, как был. Теперь, брат, совсем другой коленкор, днём жители дома по квитанциям столуются, а к вечеру совбуры с кокотками приезжают, артисты модные выступают, но это после девяти, захочешь остаться – я оплачу.

– Нет, – Травин насмешливо посмотрел на дядюшку, – у меня смена в семь утра, выспаться нужно.

– Понимаю, ты независимый и самостоятельный человек, – Ковров поднял ладони, словно сдаваясь, – это не подачка, Серж, мы ведь люди друг другу не чужие.

Несмотря на слова Коврова о том, что они с Сергеем больше не увидятся, выходило совсем по-другому. По дороге в гараж Травин завёз родственника на Ольховскую, где Николай оставил портфель, а потом они отправились в прокатную контору, чтобы сдать автомобиль, только этим дело не ограничилось. Ковров заглянул к прокатчикам и уже через несколько минут выписывал процентный вексель на четыреста рублей за месяц проката. Рядом на столе лежало удостоверение экзаменационной комиссии Петрограда на имя Коврова Николая Павловича, завизированное в транспортном отделе Моссовета.

– Автомобиль мне нужен будет к восьми вечера завтра – сказал он Давиду Геловани, – и ровно через месяц я готов вернуть его обратно, ну и конечно же за бензин рассчитаюсь сполна. И вот ещё что, сам я за рулём ездить не люблю, хочу шофера нанять, вы уж постарайтесь, чтобы водитель тот же остался. Уж очень я им доволен, да и сами знаете, случайного человека возьмёшь, а он какой жулик окажется.

И протянул Геловани две червонные бумажки.

– Не положено, – Давид накрыл банкноты картонной папкой, – но в виде исключения сделаем.

Он воровато оглянулся и напоролся на тяжелый взгляд Травина.

– Только, товарищ Ковров, – тут же поправился Геловани, когда дело касалось денег, акцент у него практически пропадал, а речь становилась правильной, – водитель у нас не частная собственность, и товарищ Травин здесь техником работает, а что делает во внерабочее время, тут уж, извините, его согласие нужно.

И снова посмотрел на Сергея.

– Конечно, – Ковров вздохнул, – но мы с Сергеем договоримся. Ну а если нет, то другого водителя возьму, ничего не поделаешь, или сам за руль сяду. Значит, завтра первый день проката, я вам через телефонистку наберу.

Геловани посмотрел на клиента с возросшим уважением – телефонный аппарат стоял далеко не у всех коммерсантов, и начал заполнять документы.

– Так с чего ты взял, что мы с тобой договоримся? – Сергей отрезал кусок телячьего филе, обжаренного в трюфельном масле, обмакнул в клюквенный соус. Мясо передержали, но молодой человек возмущаться не стал, ему и не такое есть приходилось.

– Под простого косишь, а вилку с ножом держать не разучился, – Ковров мягко улыбнулся, отхлебнул тёплое вино, – в анкете что пишешь, из дворян?

– Из крестьян, Сальмисский уезд Выборгской губернии.

– Умно, и не подкопаешься, к финнам проверять не поедешь. Подсказал кто?

– Ты ведь тоже бароном не представляешься? – проигнорировал Травин вопрос.

– Нет, конечно. Из мещан, происхождение по нынешним временам невыгодное, но зато и пролетарской сознательности от меня никто не требует. Так вот, дела такие, Серж, что мне человек нужен для поддержки. Я, понимаешь, с контрабандистами связался, дело там тёмное и опасное. Ворует кто-то из Гохрана ценности и продаёт за границу, золото и камни утекают из страны, вот и хочу разузнать, кто это делает, да поймать за руку шельмеца.

Травин аж поперхнулся, закашлялся, вытер рот салфеткой.

– Знаешь, – сказал он, – всё что угодно готов был услышать, но такое… С чего ты вдруг начал о народном добре беспокоиться?

Ковров, увидев продавщицу папирос, махнул рукой, купил у подошедшей девушки в шляпке с синей ленточкой пачку «Гризетты».

– Я, братец, в большевистскую Россию окончательно вернулся в двадцать втором не просто так, пришлось. Задолжал деньги серьёзным людям в Берлине, большие там суммы на кону были, думал, миллионы заработаю, не на то поставил и проиграл. Они бы меня где угодно достали, только я сюда успел убежать. Ну а как приехал, занялся мелкой коммерцией, камушки да золотишко покупал и продавал, я ведь, ты помнишь, ювелиром стать собирался когда-то. Вот и попался охранке, теперь она ГПУ называется, с тех пор на них и работаю, не за идею, кое-что могу себе оставить. Не веришь?

– Насчёт долгов и приработка верю, а в остальное – не очень.

– И правильно делаешь, мало ли кто что скажет. Доказательств у меня не припасено, с теми, кто меня сюда вызвал, сам понимаешь, сводить тебя не буду. И сами они не захотят постороннего человека в деле иметь, и тебе незачем потом так же, как я, у них на поводке бегать. Но ты увидишь, когда мы с этими бандитами и предателями разберёмся, их арестуют, а я на свободе останусь, да ещё и с прибытком. И случится это совсем скоро, самое большее на месяц затянется, а то и на пару недель всего.

– Ты, дядя Николя, одного не учёл, если я увижу, что вор – это ты, скручу и в ГПУ лично приволоку, – пообещал Травин.

– Вот видишь, – Ковров расцвёл, – а ты говорил, что к согласию не придём.

– Ни к чему мы ещё не пришли.

– Я тебе, дорогой мой племянник, не предлагаю людей убивать или в иные преступления влезать, поможешь мне немного, а я в долгу не останусь, заплачу за месяц шестьсот целковых. Сегодня ведь ты уже, считай, на меня поработал, привёз куда надо, отвёз обратно, вот и дальше так. Сомневаешься? – коммерсант достал пять бумажек с сеятелем образца 1924 года, положил на стол и пододвинул Травину. – Тут ровно сто пятьдесят золотых рублей. Увидишь, что я тебя в чём-то обманываю, уйдешь, я удерживать не стану, деньги в любом случае твои. Ну а как убедишься, что я не вру, ещё пятнадцать таких же ассигнаций дам через две недели, а если какая другая помощь понадобится – доплачу, не обижу. По рукам?

Сергей родственнику не доверял ни на грош, в то, что тот спелся с нынешней властью, ещё мог поверить, а в благородные порывы баронской души – никогда, в старых воспоминаниях юного Сергея Травина, вспышками мигрени возникавших в его голове, Николай Гизингер был эгоистичной и продажной сволочью.

– Значит, и сейчас могу встать и уйти? – уточнил он.

– Можешь, – вздохнул Ковров, – только завтра со мной съезди, а то даже не поймёшь, от чего отказался.

– Хорошо, – Травин забрал деньги, встал и ушёл.

* * *

Радкевич, сидя за столом в гостиной, разглядывал карту сокровищ. Разглядывал с некоторым отвращением, потому что с ней он ближе к потерянному богатству не стал, хотя и попытался. А ведь мог, озарение пришло, когда он читал газету и наткнулся на заметку про похороны какого-то артиста, возникла мысль, что даты вполне могли указывать на захоронения. Ближайший к Преображенскому кружок накрывал несколько московских погостов, в частности, Немецкое или Введенское, где, как сказал старик Пилявский, похоронен Станислав.

На Немецком кладбище бок о бок с семейным захоронением Пилявских действительно отыскалась могилка некоего Лялина, который помер в день, обозначенный на карте, даже искать почти не пришлось. Казалось бы, всё складывается как нельзя лучше, в ту же ночь вооружённые лопатами Пётр и Павел раскопали найденную могилу, вот только Лялин никакого богатства Радкевичу не принёс, в гробу лежал истлевший мертвец. Злая судьба поманила золотым блеском и снова обманула.

– Ах ты подлец, – в сердцах сказал Герман и велел соседнюю могилу раскопать.

Рыхлая земля отлично поддавалась лопатам, свежий гроб с музыкантом они оттащили, подняли старый, который лежал рядом, переворошили останки Станислава Пилявского. Вот только ковырялись впустую, никакого золота там тоже не оказалось.

Главное, хоть с Немецким он угадал, но с остальными кладбищами просто не выходило. Радкевич уж и так, и эдак карту Москвы накладывал, но не получалось точно определить, что за погосты обозначены, а главное – поди найди на кладбище могилку по дате смерти, каждый надгробный камень разглядывай, книги-то в революцию могли вполне сгореть, а участков там столько, что будешь целыми днями бродить, не сыщешь. Вот если бы фамилия была или другая подсказка, то другое дело. Успокаивал он себя тем, что мертвецы – они существа спокойные, с богатством никуда не убегут, и рано или поздно он золото обнаружит, пусть для этого все московские погосты придётся объехать.

– Что там Зуля? – спросил он Павла, который чистил револьвер.

– Лекарь говорит, жить будет, но пока слова сказать не может, ест и пьёт через трубочку, рожа замотана, паскудник ему все кости на лице переломал. Ох и доберусь я до него, посчитаемся. А остальные вроде оклемались.

– Они меня не интересуют, пусть хоть сдохнут. Скажи-ка мне, что с Ковровым? Следите за ним?

– Федька бегает. Говорит, ничего особенного, только вот вчера нанял машину и катался где-то целый день, приехал на извозчике только в десять вечера. Кто за рулём был, этот олух не разглядел, но номер машины записал. Не иначе как прокатная, надо бы по конторам проехать, узнать. Герман Осипыч, распорядись, мы с Петькой больно на этого фраера злы, Илюху-то он, почитай, калекой оставил. Мы уж его разыщем, так дай разрешение на пику поднять, или с бабой его душу отведём, из-за неё началось-то.

– Тебе бы только с бабой душу отвести, всё под это подводишь. Делайте, что хотите, но чтобы в свободное время, – Радкевич снова достал из кармана игральную кость, катнул по столу. – Двойка, чтоб её, всё время двойка. Пашка, что может это означать?

– Кто ж его знает, – Павел подул в ствол, а потом принялся начинять барабан патронами, – вам к гадалке надо, она всё по полочкам разложит. А если подумать, может, два шага от могилы сделать надобно, или в два часа ночи копать, чтобы, значит, клад появился.

– Хорошая мысль, правильная. Вот вы вдвоём этим и займётесь, – Герман развеселился, – будете по погостам ездить, в два часа ночи два шага делать и копать. Вас же двое, всё сходится. Ладно, после вернёмся к этому, а сейчас, братец, у нас важное дело.

Павел кивнул, принялся за следующий револьвер. На столе, возле которого он стоял, на расстеленном полотнище, кроме двух пистолетов, лежали несколько ножей, кастет и небольшой молоток. Дочистив наган и зарядив его, он откинул полу пиджака, засунул пистолет в наплечную кобуру, прикрепил два ножа в ремешки на предплечьях, сунул кастет в карман.

В комнату зашёл Пётр, коротко кивнул Радкевичу и тоже начал собираться. Револьвер и ножи он рассовал точно так же, как брат, за пояс брюк засунул молоток. На ткани остались один наган и небольшой нож, их взял Радкевич, револьвер он сунул в карман, а нож закрепил на ноге, на щиколотке.

– Ну что, – офицер подошёл к буфету, сыпанул на зеркало немного белого порошка, втянул носом через серебряную трубочку, – архаровцы, вперёд!

Компания вышла из дома, Пётр завёл «студебеккер», закрыл кожаный верх, уселся за руль. Павел сел рядом с ним, Радкевич позади, машина выехала со двора на улицу, вырулила на Преображенскую площадь, разгоняя сигналами гужевые подводы и экипажи, а оттуда – на Стромынку и дальше, в центр города. Там, в одном из многочисленных переулков, неподалёку от синагоги, стоял трёхэтажный квадратный дом с внутренним двором, торговыми лавками на первом этаже и квартирами на верхних. Радкевич поднялся по лестнице и попал в седьмую квартиру, которая занимала половину этажа. Общая дверь не запиралась, длинный коридор уходил в сторону большой кухни и туалетных комнат. Жилые комнаты шли длинными рядами, Герман сверился с бумажкой.

– Вы к кому, товарищ? – молодая женщина с маленьким ребёнком зашла следом за ним. Чумазый мальчик тащил на верёвочке деревянную машинку.

– К Разумовскому.

– А, к Геннадию Сергеевичу, так его нет, он в экспедиции.

– Какой милый малыш, – Радкевич изобразил улыбку, показал ребёнку козу, – а я знаю, я его товарищ по службе, зашёл кое-какие вещи взять. У меня и ключ есть.

– Ходют тут всякие, – старушка с тазом, полным белья, просто так мимо пройти не могла, – то из Петрограда к нему родня приезжает, то с работы шастают, не комната, а разврат. Я вот наволочку найти не могу, не иначе кто из его знакомых спёр.

Радкевич с ней спорить не стал, пошёл в направлении, которое указала женщина с ребёнком, и отсчитав восемь дверей с левой стороны, вставил ключ в замок девятой, на которой и табличка висела: «Геннадий Сергеевич Разумовский». Кто такой Разумовский, он не знал, ключ и адрес ему передал Шпуля, а тому – таинственный незнакомец из Гохрана.

В комнате было темно, хоть глаз выколи. Герман отодвинул шторы, снаружи брызнул солнечный свет, освещая помещение. Большой тяжёлый шкаф загораживал проход между этой комнатой и соседней, кровать с никелированными шишечками была заправлена, рядом стоял комод, на котором лежала несвежая газета «Правда». Ещё один знак, оставленный незнакомцем, тот в своей записке предупреждал, что если на месте «Правды» гость увидит что-то другое или ничего не увидит, то следует сразу уйти. Радкевич проверил, заперта ли дверь изнутри, и для верности задвинул щеколду. Потом приподнял кровать и переставил её правее. На месте, где стояла правая передняя ножка, обнаружилось отверстие, похожее на выпавший сучок. Отвинтив шишечку, мужчина достал из спинки кровати длинный стальной прут с прорезью на конце, вставил в отверстие и надавил, а потом нажал на короткую половицу. Та приподнялась, под ней в углублении лежал свёрток.

Герман забрал его и проделал обратные манипуляции – закрыл тайник, спрятал прут в кровати, передвинул её точно на то место, где она раньше стояла, посмотрел на часы. Незнакомец рекомендовал подождать минут десять и только потом выйти. Радкевич так и сделал, зашторив портьеру и закрыв за собой дверь. Свёрток он спрятал в карман.

– Как всё прошло, Герман Осипыч? – Пётр отшвырнул недокуренную папиросу, завёл двигатель.

– Неплохо. Поехали к Федяеву на Самотёчную, если сегодня долг не отдаст, придётся ему отрезать что-нибудь важное для организма.

– Это мы завсегда, – полуобернулся с переднего сиденья Павел, – только кивните, откромсаем только так.

Радкевич кивнул, вызвав раскат смеха, сам улыбнулся и уставился в окно. Там проплывала Москва – нэпманская, с лавками, полными товара, и карманами, полными денег, и в то же время нищая и убогая. В ресторанах кидали ассигнации певичкам и половым, по булыжным мостовым проносились повозки с дамами в шубах и бриллиантах, беспризорники, одетые в лохмотья, босые и чумазые, смотрели на них голодными глазами, рабочие возвращались с заводов после трудового дня, в копоти и масле, а как только стемнеет, на улицы и переулки выйдут лихие люди, и тогда уже держись, кто бы ты ни был, буржуй с пачкой червонцев или простой труженик с последним рублём в кошельке. Милиция и уголовный розыск не могли поспеть везде, в столице царил закон силы. И этот закон Радкевичу очень нравился.

Глава 10

Сергей постарался – перебрал «форд» ещё раз, залил полный бак авиационного бензина, поставил новые камеры и заменил фонари. Давид морщился, но документы для склада подписал, только за бензином пришлось к Ливадской идти.

– Значит, на нэпмана будешь теперь горбатиться? – секретарь партячейки совсем не по-летнему завязалась шарфом, пила горячий чай и надрывно кашляла. – И не стыдно тебе, боец Красной армии, значок почётный имеешь, а в холопы подался.

– Сами виноваты, нечего было меня в техники разжаловать, – Сергей подождал, пока она поставит автограф на всех трёх листах, промокнул чернила. – Эх, зашибу деньгу, куплю себе пиджак чарльстон и штиблеты шимми. Может, тогда, Зоя, твоё сердце растопится, и ты упадёшь в мои жаркие объятия.

– Дурак, – Ливадская не рассердилась, – ты вон лучше с Олейник помирись, ходит Сима как в воду опущенная, а сидит – в потолок смотрит. Я уж с ней говорила, да без толку, мещанка, что взять, но работа страдает. Коробейников обещал тебя из техников в дворники перевести, если не помиришься, и будешь ты в своих штиблетах и пиджаке окурки да конские яблоки сметать.

Травин мириться не пошёл, печатной машинкой по лицу получать не хотелось, и вообще, он считал, что всё само образуется. Сима, по его мнению, была женщиной взрослой и неглупой, а значит, вполне могла сама разобраться со своими чувствами и отношением к нему, Сергею. Ей надо было дать время, чтобы остыла и пришла в себя, стычка на поляне получилась жёсткой, а возвышенные женские натуры такого не любят.

Сима Олейник рассеянно била пальцами по клавишам печатной машины. За несколько дней, прошедших с не слишком удачного свидания с молодым шофёром, её мнение об этом злосчастном воскресенье менялось уже несколько раз. Травин то казался безжалостным демоном, то героем без страха и упрёка, таким, как Дуглас Фэрбенкс в фильме «Знак Зорро». В тот момент, когда Сергей всучил ей цветы, она вообще плохо соображала, всю ночь не спала, решая, кто он – благородный кабальеро или серийный убийца Генри Холмс. Сима своего поступка сначала стыдилась, а потом разозлилась, узнав, что цветы эти Травин отнёс Ливадской, которой, по мнению машинистки, они были совсем ни к чему.

«И всё же он смелый, – думала она, переводя каретку, – как он ударил этого рыжего кулаком, раз, и на землю. Зайдёт ещё раз, и я подумаю, может быть, соглашусь встретиться снова, но не сразу».

Но Травин не заходил, наоборот, после смены переоделся и уехал куда-то на прокатном автомобиле. А автомобиль, по мнению женщины, отлично подходил для того, чтобы возить на нём вертихвосток навроде той Лены, которую они встретили в Сокольниках. При мысли о том, что Сергей сейчас может ехать к ней, Сима разозлилась, сделала несколько ошибок и, пока стирала буквы резинкой и подчищала лезвием, решила, что будет гордой и неприступной. И пусть этот дурак помучается, когда поймёт, что потерял, променяв настоящую женщину на безмозглую малолетку.

– Серафима Ивановна, – в приёмную заглянул Семён Пыжиков, протянул коробочку конфет. – Вот, проходил по случаю, решил преподнести. И воскресенье скоро, не желаете ли в кино сходить, на новую фильму в кинотеатре «Русь»?

Женщина смерила Пыжикова оценивающим взглядом, по сравнению с Травиным тот проигрывал по всем фронтам, но тем не менее Семён был молод, не урод, и с Сергеем не ладил, значит, когда Травин узнает, что они встречаются, ревновать будет во много раз сильнее. Но всё равно что-то в Пыжикове её отталкивало.

– Я подумаю, – тем не менее сказала она.

Молодой человек о страстях, кипящих в приёмной Коробейникова, понятия не имел. А если бы даже имел, то скорее всего, от них отмахнулся – сегодня он хотел раз и навсегда покончить отношения с Ковровым-Гизингером. Родственник впутывал его во что-то нехорошее, а значит, опасное. Сергею вполне хватало своих проблем, чтобы ещё и чужие решать.

– Доктор заходил, говорит, Митрию Степанычу получше стало, – встретила его Пахомова, – лекарства, значит, помогли. Ты проведай его, он спрашивал.

В комнате Пахомова пахло лекарствами и болезнью, старик лежал на боку, прикрыв глаза, на появление Травина никак не отреагировал. Сергей взял его за руку, она была прохладной и сухой. Прислушался – дышал Дмитрий ровно, вроде и вправду получше, чем раньше.

– Я по делам ближе к вечеру уеду, – сказал он Нюре, – когда вернусь, не знаю. Сиделка где?

– А зачем она, я ведь здесь.

– Позови, пусть приглядывает, мало ли что, – Травин протянул Пахомовой пять рублей.

Та убрала бумажку за фартук, кивнула, вытерла слезу.

– Сейчас позову. Ты не беспокойся, Серёженька, справимся как-нибудь.

До назначенного Ковровым времени было ещё несколько часов, Травин сперва хорошенько выспался, а потом сходил в чайную неподалёку и плотно пообедал, здраво рассудив, что каждый день его ужином кормить не будут. Там же, в чайной, он взял четверть пирога с курятиной и яйцами, на всякий случай. Вернувшись и переодевшись в кожанку, он прицепил к предплечью нож в ножнах – в столице и в светлое время суток могли напасть почём зря, а уж что о ночи говорить. Браунинг, лежащий в шкафу, под фальшивым днищем, доставать не стал.

К автомобилям возле дома Пахомовых соседи за месяц привыкли и уже не выглядывали из-за ставен в поисках буржуев; соседские мальчишки, стоило выехать со двора, привычно облепили машину, один, самый бойкий, даже на крышу залез. Травин довёз ребятню до перекрёстка, отжал клаксон, и их как ветром сдуло. В магазине на Ольховской Коврова не было, на двери висел амбарный замок, а окна закрыли ставнями. Сергей поставил машину во дворе, вылез и огляделся. Советское учреждение тоже закончило работу, только дворник, сгорбленный мужчина лет шестидесяти, сметал папиросные гильзы и прочий мусор. Молодой человек достал папиросы, закурил. Дворник подошёл поближе.

– Сынок, табачку не найдётся?

Травин заглянул в пачку, там оставалось меньше трети. Протянул её старику.

– Забирай всё, – сказал он. – А где ваш жилец?

– Кто? – дворник дымить не стал, спрятал пачку в карман фартука.

– Ну который галантерейную лавку держит.

– Ксплотатор, што ли? Да кто его знает, шастает туда-сюда. А ты кто такой будешь?

– Да шофёр я, он машину нанял и меня вместе с ней.

– Ох ты ж, – старик покачал головой, – я уж думал, бандит какой. Ты, милок, уж очень на бандита похож, прям как те, которые к нему приезжали давеча.

Травин посмотрел на дворника, потом на вход в лавку, оценил обзор.

– Так уж и на бандита?

– Как есть. Я тут сторожем работаю, мостовую мету и при прежних хозяевах, и при нонешних, почитай, уж двадцать годков, каждая муха навозная тут знакома. У меня глаз намётанный, чуть что, сразу к околоточному бегу. То есть милиционеру.

Дворник опёрся на метлу, выжидающе посмотрел на Сергея. Тот усмехнулся, достал из машины ещё одну пачку, одну папиросу вытащил себе, другую протянул собеседнику.

– Расскажи-ка, отец, что за эксплуататор меня нанял.

– Хозяин твой человек приличный, – дворник-сторож с наслаждением втянул дым, – женщин продажных не водит, не безобразничает и уважение имеет, кажный день мне полтину даёт, чтобы я, значит, и за его лавкой приглядывал и мусор мёл.

– Так и не водит никого?

– Ну как, по утрам приходит барышня, за прилавком стоит, но с ней он ни-ни, а ещё иногда одна ходит уже к нему, тоже молодая, носатая, с узкими губами и взглядом таким неприятным, что аж мурашки. Что там у них происходит, не знаю, но остаётся она на час или два. Покупатели шастают, этих сразу можно отличить, тоже барышни в основном, ну и приезжали сюда пару раз эти.

– Которые бандиты? – уточнил Сергей.

– Они, их я сразу чую, после того как царя не стало, их много развелось. Один по выправке – ну прямо офицер, а с ним двое, видно, что подручных, этот-то как барин себя ведёт, а они всё больше у входа трутся. А, вот ещё, пацан тут появился недавно, за лавкой наблюдал, сядет где-нибудь неподалёку и семки лузгает, всё больше по вечерам тут ошивался, как твоего буржуя увидит, так прячется. А тут второй день нет, может, захворал.

– А приметы-то у пацана есть?

– Да какие там приметы, – собеседник задумался, – лет десяти аль двенадцати, рожа придурковатая, волосья светлые и короткие, и одет не как беспризорник, ботинки справные. Ещё косит он глазом левым.

– Глаз у тебя, отец, как у разведчика, – польстил сторожу Травин. – Про мальца-то этого рассказал хозяину магазина?

– С чего? Он мне за что платит, чтобы мусор сметал и приглядывал иногда, – сторож важно поднял палец вверх, – покуда внутрь никто не лезет, нечего воду мутить. А как полезет кто с дружками своими, я сразу околоточного, то есть милиционера, и вызову, чтобы взяли тёпленьких. За это мне и премия будет, и почёт, и уважение, а может и медаль. Вон он едет, твой буржуй.

Старик сплюнул и начал старательно сметать пыль с крыльца лавки.

Ковров спрыгнул с пролётки, пожал Сергею руку и залез в автомобиль. Травин уселся за руль.

– Со сторожем познакомился, – сказал он Коврову, заводя двигатель, – наблюдательный.

– Хрыч старый, – Николай хлопнул перчаткой по колену, – плачу ему серебряную полтину в день, берёт, словно я ему должен, клещами слова не вытянешь. Ладно, поехали, братец, нас уже ждут. Тут рядом совсем, ресторан братьев Звездиных знаешь?

– На Преображенке напротив «Ориона», – Сергей вырулил со двора влево.

– Вот туда. Машина мне для форсу нужна, потому как дела предстоят серьёзные, ну да я тебе уже это говорил. Как подъедем, со мной пройдёшь, мне одному соваться туда неохота, а ты выглядишь внушительно. Оружие есть?

Травин продемонстрировал нож.

– А пистолет?

– Нет.

– Это хорошо, всё равно там сдать требуют. Но в следующий раз возьми с собой какой-нибудь маузер или наган.

Молодой человек еле заметно улыбнулся. Он и без пистолета чувствовал себя уверенно, и к тому же был уверен, что следующего раза не будет.

Усмешка от Коврова не укрылась, он истолковал её по-своему и раздражённо поморщился. Николай помнил Сергея безбашенным юношей, готовым на любые авантюры, потому и предложил работу, только, похоже, не учёл, что юноши, хоть и не все, имеют свойство взрослеть и умнеть.

– Люди лихие, – сказал он, – кровь пустят и не задумаются, ты на рожон не лезь.

– И не собираюсь, – Сергей поискал глазами, где можно встать, вся площадь была уставлена подводами и редкими самоходными экипажами, – мне платят за то, чтобы я колесо рулевое крутил. Так ведь?

– За рестораном флигель, встань туда.

Травин так и сделал, завернул на Генеральную улицу, заехал во двор и приткнул автомобиль возле потрёпанного «студебеккера». У пристройки было два входа, рядом с одним, ведущим вниз, в подвал, стоял ресторанный вышибала Степан в подобии ливреи, а рядом – невысокий сутулый человек в очках. Пальцы у очкастого были длинные и ловкие, судя по тому, как он вертел в них монетку. Второй вход никем не охранялся и начинался с высокого крыльца под навесом. Начал накрапывать дождь, Ковров выскочил из машины и забежал под укрытие. Сергей вытащил ключ, блокирующий двигатель, и последовал за ним.

Длинный коридор шёл от входа направо. На стенах висели таблички с названиями разных организаций, молодые люди в пиджаках и сандалиях шныряли из комнаты в комнату с пачками бумаг, из открытых дверей доносились стук печатных машинок и негромкие голоса. Налево коридор перекрывала тяжёлая дверь, на стене рядом с ней в ряд расположились пять кнопок электрических звонков. Ковров нажал на кнопку с номером два, через четверть минуты дверь распахнулась, из неё выглянул невысокий человек в кожаной куртке, крепкого телосложения и с изломанным, как у борца, ухом.

– Герман Осипыч ждёт, – сказал он, с подозрением глядя на Сергея.

Травин его сразу узнал, этот человек выбежал из ресторана вместе с пацаном. А вот крепыш Сергея явно никогда не видел или очень хорошо это скрывал. Стоило двери за ними захлопнуться, гостям протянули деревянный ящик. Ковров не колебался, вытащил из наплечной кобуры браунинг образца 1906 года, Сергей отстегнул ножны.

– Это всё? – недоверчиво спросил крепыш.

– Всё, любезный, – успокоил его Ковров. – Мы сюда не стрелять пришли, а с господином Радкевичем встретиться по делу.

Радкевич сам к ним вышел на шум голосов.

– Что, Петька обыскать хотел? – спросил он. – Прошу, товарищ Ковров, проходите. А это кто с вами?

– Водитель мой, – кивнул Николай, – и доверенное, так сказать, лицо, у меня от него секретов нет. Почти. Пусть здесь постоит.

Травину очень хотелось врезать доверчивому дядюшке по лицу, потому как одной фразой Ковров его в самую трясину криминальных делишек засунул. Видимо, что-то такое Николай в его глазах увидел, потому как бочком отошёл подальше и скрылся вместе с Радкевичем за дверью. А крепыш Пётр остался стоять рядом с Травиным.

– Такие дела, – подручному Радкевича молчать надоело. – События. Ты, товарищ, на Жестяной Лиззи ездишь?

– На чём придётся, – охотно ответил Сергей, – и на «форде», и на «рено» приходилось, и на других авто.

– Говорят, там управление сложное, – Пётр явно сел на любимого конька, – с первого раза и не освоишь.

– Это да, – молодой человек согласился, – но если уж раз научился, то потом автоматически дёргаешь.

И они углубились в обсуждение достоинств и недостатков автомобилей.

Ковров меж тем зашёл в полутёмную комнату, там за столом сидел Гершин, протирая платком очки. При виде Николая он поднялся, приглашающе указал рукой на стул. Мужчина сел, вытер лысину, посмотрел на Шпулю.

– Первая партия поступила, – Шпуля пододвинул Коврову свёрток. – Что скажете?

Николай развернул ткань, на шёлковой поверхности сверкали драгоценные камни в оправе. Изделий было немного – два перстня с изумрудами, бриллиантовое колье и брошь в виде бабочки очень тонкой работы, с россыпью разноцветных драгоценных камней. Ковров достал из портфеля увеличительное стекло, коробочку с химическими реактивами и блокнот с карандашом, пододвинул лампу поближе. Радкевич стоял у него за спиной, шумно дыша, это было неприятно.

– Откуда они? – Ковров внимательно осмотрел камни, делая пометки в блокноте, потом набрал в пипетку синей жидкости и капнул на золото, вытер каплю салфеткой.

– Это имеет значение? – неприятным голосом спросил Шпуля.

– Надеюсь, князья Барятинские своих драгоценностей назад не потребуют, – Николай улыбнулся, – колечки хорошие, работа ювелира выше всяких похвал, и камни подлинные, почти без изъянов, их можно вытащить, а золото переплавить, и в цене они почти не потеряют. Колье изящное, смотрите, как бриллианты играют, просто чудо, оно одно шесть тысяч стоит, не меньше. Перстни пойдут по восемьсот.

– А брошь?

– Если на камушки разберёте, то больше двух тысяч не выручить, а вот так – работа тонкая, но приметная, я определённо её где-то видел. Смотрите, вот клеймо мастера Овчинникова, бывшего крепостного князя Петра Михайловича Волконского, и тут же вензель его, то есть князя, праправнучки светлейшей княгини Софьи. Ценитель и пять даст, и шесть, если вензеля аккуратно зачистить. А может, с ним и дороже стоить будет.

– Значит, на круг выходит максимум тринадцать тысяч? Вот если здесь покупать, то сколько бы вы продавцу заплатили?

– Четыре тысячи, не больше, – твёрдо сказал Ковров, – и ещё бы поторговался, потому что вещи эти конфискованные.

– С чего ты взял? – Радкевич наклонился над столом.

– Насчёт перстней не знаю, и у броши тоже история тёмная, а вот колье императорскому дому принадлежало, знаки императрицы Марии Фёдоровны отлично видны. Так что таскает вам кто-то цацки из хранилищ большевицких, вещички-то вместе шли.

Офицер потянулся за револьвером, но Шпуля знаком его остановил.

– Вы, господин Ковров, в драгоценностях получше любого ювелира разбираетесь.

Ковров рассмеялся, лица Гершина и Радкевича непонимающе вытянулись.

– Тут вот какая штука вышла, всё очень просто, господа, смотрите.

И он полез в портфель, только не дотянулся – дуло револьвера смотрело ему в лицо.

– Господин Радкевич, можете сами достать из сумки книгу.

Радкевич, не выпуская пистолета, вытащил из портфеля и положил на стол толстый альбом.

– Мне прислали это из Берлина на днях, – Николай положил ладони на стол, показывая, что не собирается доставать откуда-нибудь оружие, – большевики выпустили каталог и раздали его в свои торговые представительства, там небольшая часть драгоценностей царской семьи, которые они хотят отправить в Европу и Североамериканские Штаты, чтобы продать, а на валюту купить разные товары, навроде станков и автомобилей. Вот это колье в каталоге точно есть, его сфотографировали и подготовили к продаже, кстати, и цены там примерные написаны, но на мой взгляд, слишком высокие. Так что, господа, наша сделка отменяется, у меня нет никакого желания связываться с хищениями у государства, которые, как вы знаете, караются высшей мерой пролетарской справедливости, то есть расстрелом. Оставляю вам книгу в подарок, и честь имею откланяться.

Он поднялся медленно, словно сомневаясь. Шпуля правильно всё понял, схватил Радкевича за руку, прижимая пистолет к столу.

– Три процента, – сказал он.

– Семь, – Ковров хищно улыбнулся.

– От разницы и только после продажи, – Гершин кивнул. – Но, если ваши цены будут слишком высоки, мы пересчитаем.

– Господа, я ведь не могу отвечать за вашего человека там, за границей, и не знаю, за сколько вы тут купили. Пять процентов от оценочной цены, если вам её подтвердят после пересылки, моё последнее слово. Только я должен буду навести справки об этом персонаже, вдруг это просто мелкий жулик. И сразу хочу предупредить, с мелочью мне работать недосуг, слишком большой риск.

– Не беспокойся, товара будет много, – Радкевич убрал револьвер, – только успевай карманы подставлять. Но и уверен будь, за ошибку спросим, так что смотри в свою лупу внимательнее.

– Цену покупки мы вам скажем и договоримся на четырёх процентах, – добавил Шпуля. – Но и вы доверие оправдайте. По рукам?

* * *

Субинспектор Панов отодвинул от себя папки с делами и тяжело поднялся. И годы давали о себе знать, и возросшая нагрузка, раньше-то он простым письмоводителем в полиции работал, а теперь до настоящего следователя вырос, пусть и при другой власти. Старых знакомых, которые за преступниками при царе бегали, потихоньку отовсюду вычищали, прежних специалистов немного осталось, да и их грозились сократить. Спасало то, что он напрямую к делам жандармов отношения не имел, а что в канцелярии протоколы правил, так не он их сочинял. Субинспектор совсем уже собрался уйти и приятно провести время в кооперативной столовой за тарелкой суточных щей, пирогами с грибами и кружкой пива с раками, как в дверь постучали.

– Кого там несёт?

– Это я, Наум Миронович, – в щель просунулся агент второго разряда Шмалько, – новость есть.

– До завтра не подождёт?

– По убийству Пилявского это. Солонку я нашел, – Трофим уже привык к тому, что субинспектор иногда брюзжит, – энту, которую дочка Пилявского нарисовала.

– Племянница. Я так и знал, – Панов устало вздохнул, опустился обратно на стул. – Ты, Шмалько, словно демон какой, дело Введенский почти закрыл, а теперь опять всё по новой начинать. Где нашёл?

– Вчерась милиция малину одну накрыла на Огородной, что около желдорпутей, нас с Писарчуком вызвала, вещичек там немного совсем, рухлядь в основном.

– Ага, знаю, ты докладывал. Ну?..

– Опись изъятого имущества принесли, я посмотрел, и прям глаз зацепился, сходил и проверил – она, точно как на картинке. Солонка-то у барыги была, он сначала твердил, что его собственная, а как узнал, что через неё убийство совершено, так сказал, мол, малец ему приносил, Федька Косой, за четыре рубля сторговались. Когда приносил, не помнит, но недавно совсем.

– Что за Федька?

– Да пацан обычный, каких много, по фамилии Ермолкин. Четверо детей в семье, Федька из них самый старший, мамаша стирает, отец на ламповом заводе работает, а живут они в частном доме где-то в Черкизове. Так что, изловить его?

– А ты как думаешь сам? – субинспектор зевнул. – Конечно же ловить, только это не наше дело, а тридцать шестого отделения. Пусть дома проверят и описание раздадут дворникам, ты давай-ка метнись к Пахомовой, которая свидетельница, опиши ей этого мальца, вдруг узнает. Ну а я, пожалуй, домой поеду, аппетит пропал напрочь.

Глава 11

Травин завёз Коврова на улицу Белинского, в гостиницу «Пассаж», протянул ключ от машины.

– Нет уж, братец, пойдём поговорим, – Николай толкнул дверь, – дело серьёзное, тут всё обдумать надо.

Сергей хотел было отказаться, но передумал. Они прошли мимо распахнувшего двери швейцара и сидевшего на стуле за конторкой служащего, который боролся со сном, поднялись по лестнице на третий этаж. Зайдя в номер, Николай бросил на стол портфель, снял пиджак, вытащил из кобуры карманный браунинг, из портфеля – толстую книгу, аккуратно положил её рядом с собой, хлопнул по ней ладонью.

– Такие дела, Серж, – сказал он, – цацки-то вправду царские, вляпались мы с тобой по самые уши. Я-то надеялся, что какой-нибудь благородный выродок навроде нас добро фамильное распродает, ан нет, воруют прямо из Гохрана то, что большевики экспроприировали. Вот это мне принесли.

Он раскрыл книгу на странице восемьдесят два и ткнул пальцем в фотографию колье, рядом с которым стояла цена – 9000 золотых рублей.

– И что? – Сергей продолжал стоять.

– И всё. Либо мы с тобой, дорогой племянник, ловим этого воришку и сдаём государству, либо пеняй на себя…

Дальше Ковров не договорил, захрипел. Травин выдернул его из кресла, прижал к стене и одной рукой держал за горло, а другой вытащил нож из ножен, чуть надавил плоскостью лезвия на щёку, подвинув острие к глазу.

– Слышь, дядюшка, я такие шутки не люблю, – сказал молодой человек. – Ты мне угрожать вздумал очень зря, и выход я пока только один вижу, прикончить тебя здесь и сейчас. И если ты думаешь, что кто-то узнает, ошибаешься, я тебя в ванной на части разделаю и по этим частям вынесу. Погружу в машину, выброшу в Хапиловку, там такого добра много плавает.

Николай пытался что-то сказать, но Сергей его не слушал, он провёл несколько раз лезвием по рубашке и горлу, без нажима.

– Что, откупиться хочешь? Так я что надо сам найду.

Ковров уже ничего не говорил, лицо его слегка посинело, а глаза покрылись мелкой сеточкой лопнувших сосудов. Казалось, жить ему осталось совсем чуть-чуть, но тут в дверь постучали. Николай оживился, даже руку протянул, но Сергей отрицательно покачал головой.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась Мальцева, увидев прижатого к стене Коврова, она выхватила из сумочки пистолет и навела на молодого человека.

– Что здесь происходит? – спросила она сиплым голосом, одной рукой целясь, а другой запирая дверь на ключ.

Травин разжал пальцы, Ковров рухнул на пол, закашлялся, прижимая руки к горлу, а ноги к животу. Модистка стояла, чуть расставив ноги и держа оружие теперь уже в обеих руках. Губы её, и без того тонкие, вытянулись в ниточку, глаза прищурились, левое веко чуть заметно дёргалось. Сергей аккуратно положил нож на столик, поднял ладони вверх, сделал шаг к Мальцевой.

– Стоять, – в голосе её появились истеричные нотки, – ещё шаг, и я выстрелю.

Модистка целилась ему прямо в грудь.

– Приходилось? – Травин сделал ещё шаг.

– Что?

– Стрелять. У вас, дамочка, рука левая слишком напряжена, когда будете на собачку жать, ствол вправо уведёт, попадёте мне в плечо или вообще в окно. Это умеючи надо делать, чтобы с одного выстрела убить. Сейчас покажу.

Между молодым человеком и Мальцевой оставалось метра два, Травин больше подойти не пытался, встал на месте, полез левой рукой в карман, женщина невольно проследила за движением глазами, дёрнула зрачки обратно, но Сергей уже был на расстоянии вытянутой руки и выхватывал пистолет. Женщина успела нажать на собачку, но пистолет не выстрелил, только щёлкнул.

– На предохранителе, – сказал Травин, разглядывая оружие. – Вам, гражданка, надо что-то другое подобрать, полегче. Люгер – хорошая штука, но не дамская, тяжелый и заедает иногда, к нему подход нужен. И чаще тренируйтесь.

Он разрядил парабеллум, то же самое проделал с браунингом Коврова, патроны ссыпал на ковёр, отступил к двери.

– Автомобиль оставлю внизу, ключ отдам конторщику, – сказал Сергей и вышел из номера.

После его ухода некоторое время царило молчание. Мальцева собрала патроны, кое-как набила обратно в магазин. Ковров уселся в кресло, массируя горло.

– Вот чертяка, – наконец сказал он с детским восторгом, – я почти поверил, что он бы меня и вправду прирезал.

– Что за цирк? – модистка села напротив, закурила, её пальцы дрожали.

– Это отдельная история, Светлана Ильинична. Но сначала к делу, драгоценности у наших друзей и вправду из Гохрана, и продавать они их собираются за границу, так товарищу Райнису и доложите. Вещи пока что недорогие, но, думаю, самый улов будет позже, тот, кто их похищает, явно не на десять копеек нацелился. С Шпулей я теперь в доле, обманут они меня обязательно, но уже под конец. И как обманывать начнут или убить решат, значит, всё – товар закончился, вот тогда и надо брать эту кодлу.

– Уверены насчёт побрякушек?

– Абсолютно. Книга, которую мне Райнис передал, на столе, страница восемьдесят два, вторая фотография сверху, колье императрицы Марии Фёдоровны.

Мальцева взяла каталог, пролистала, хмыкнула.

– Я доложу, – сказала она, – проверят, кто доступ имел.

– Думаю, никого не найдут, – Николай прошёл к буфету, достал бутылку коньяка и два стакана, один, наполнив на треть, протянул модистке, во второй налил столько же и выпил залпом. – Я вон сколько времени ждал, пока они разродятся, значит, источник их осторожный очень. Хорошо, что товар мелкими долями идёт, где-нибудь он да проколется, но наверняка всё, что продать хотел, из хранилища уже унёс и теперь думает, как бы не прогадать.

Женщина в несколько коротких глотков выпила коньяк, поставила пустой стакан на столик. Щёки её порозовели, в глазах появилась искорка.

– Так что с этим молодым человеком произошло? – с некоторой томностью в голосе сказала она.

– Парень работает шофёром в прокатной конторе, и сами видели, как ловок и силён. Хотел его в помощники взять, денег предложил и на совесть надавить пытался, но пока что не получается. А один я не справлюсь, нужен кто-то, кто будет мне ассистировать, и на эту роль, моя дорогая кузина, вы не подходите.

– Не паясничайте, – с ленцой сказала модистка, – привлекать посторонних категорически запрещено. Вы ведь ему не разболтали про ОГПУ?

– Сказал, но как видите, он не поверил. Парень из крестьян, я его биографию в прокате вызнал – воевал за ваших на Карельском фронте, даже какую-то медаль имеет, потом контузия и больница. Идеальный вариант, такой не будет раздумывать, прикончить бандита или нет, надо нам с вами его на свою сторону привлечь.

– Райнис будет против, – Мальцева вздохнула, обмахнулась ладонью, протянула стакан, – а плесните-ка мне ещё коньячку, а то что-то меня то в жар бросает, то в холод.

* * *

Сергей хотел только припугнуть Коврова, который своей угрозой подставился под ответный шаг, а когда холодный расчёт вдруг сменился желанием убить, вовремя себя одёрнул. Накатившее чувство ярости было коротким и сильным, казалось, дай он ему волю, и нож бы не скользил по гладкой ткани, а вошёл под рёбра. Но желание это пропало так же быстро, как и появилось, а контроль над собой он не потерял и поэтому не слишком обеспокоился.

Важнее было то, что нашёлся повод из этой истории уйти. Каждый день маячить перед бандитами, у которых на него, Травина, был зуб и которые могли его узнать, Сергею совершенно не хотелось. Пока обошлось, но появится этот пацан, сбежавший в Сокольниках и следивший за ним до трамвая, и пальцем ткнёт. Свои возможности молодой человек оценивал трезво, с двумя-тремя бандитами он разберётся, но неизвестно, сколько их там вообще, и, если вся шайка начнёт охотиться, тут уж о спокойной жизни можно забыть. А пацан его обязательно узнает, раз он и за Ковровым следил, то увидев шофёра, тут же к своим дружкам побежит.

Из-за закрытой двери он разговор подслушал как раз до того момента, когда гостья предложила Николаю потрогать, как стучит её пламенное коммунистическое сердце. Возможно, родственник не врал, и он, и женщина упоминали какого-то чекиста Райниса; фамилия эта молодому человеку ничего не говорила, и вообще, латышей в ВЧК было много, чуть ли не каждый третий. Но помогать Коврову он не собирался, если предположить, что ОГПУ знает про хищения, то они и без него разберутся, более того, посторонний, как сказала гостья, человек только мешать будет. Так что он без сожаления оставил ключ от персонального авто конторщику, предупредив, что наниматель спустится позже и просил не беспокоить, и вышел на улицу Белинского, а оттуда – на площадь Свердлова, бывшую Театральную, где останавливался четвёртый трамвай. Очередь на остановке была такой, что Сергей огляделся в поисках извозчика, увидел знакомый радиатор такси, прикинул, сколько будет стоить поездка, пошёл до дома быстрым шагом, переходящим в бег, и уже через сорок минут был в Сокольниках.

– Нашли, – встретила его Пахомова, – окаянных этих.

– Кого, тётя Нюра?

– Кто музыканта убил. Споймали и солонку нашли, а я ведь тебе говорила, что не брала, а ты не верил.

– Да верил я, успокойся. С чего взяла?

– Милиционер приходил, – Пахомова пребывала в радостном возбуждении, выходит, теперь с неё все подозрения снимались, и одновременно жалела, что слишком рано ложечки отдала, – говорит, мальчонка солонку барыге отнёс, а милиция его арестовала и нашла. А мальчонка этот точь-в-точь такой же, что к Льву Иосифовичу приходил на скрипке играть со своей мамашей, рожа дебильная и косоглазый.

– Кого арестовали-то?

– Да барыгу.

– А пацан?

– Да кто ж его знает, небось бегает где-то, но Тимофей Лукич сказали, что обязательно его разыщут и узнают, кто Льва Иосифовича, царствие ему небесное, прикончил.

– Значит, убийц-то не поймали?

– Выходит, так, – Анна перекрестилась, – ой, а я всё милиционеру рассказала, а если он скажет, что это я, а они на свободе гуляют, что же делать-то?

– Ты – не знаю, а я спать, у меня смена в семь утра, – сказал Сергей и пошёл на свою половину.

Дверь в комнату Федякина была приоткрыта, слесарь что-то мастерил за столом. Увидев Травина, он приветливо улыбнулся, но к себе звать не стал, а молодой человек и не напрашивался. Со слесарем у Сергея царило полное взаимопонимание, он не лез в дела Федякина, а тот – в дела молодого человека. Но когда однажды у Травина сломался замок, сосед не только починил его, но ещё и рассказал, а главное – показал, как открыть заклинивший механизм подручными средствами, не ломая дверь и стену. Сергей заинтересовался, и за три червонца получил целый курс по взлому замков и набор отмычек в придачу. Целый месяц по вечерам Федякин его гонял, заставляя закрывать и открывать замки, которые он откуда-то приносил чуть ли не вёдрами, матерясь и перемежая междометия блатной музыкой, пока не понял, что образовательный процесс дошёл до логического конца и больше уже ничего от ученика он не добьётся. Но Травин и этому был благодарен, как говорится, опыт – дело наживное.

– Вот же не спится людям, – зевнул молодой человек и тихо, без щелчка, отгородился дверью от милиционеров, бандитов и слесарей.

* * *

Федька Косой попался по глупости. С утра он забежал в торговые ряды возле кинотеатра «Орион», там, в лавке зеленщика, пацан иногда подрабатывал, если было свободное время и в нём, Федьке, нужда.

– Сегодня сами справимся, – сказал зеленщик, держа в руках ведро и пытаясь ногой отодвинуть мешок картошки.

Возле лавки чумазый пацан из беспризорных чистил капусту от гнилых листьев, появление конкурента он воспринял равнодушно. А Федька не стерпел, когда зеленщик отвернулся, схватил с прилавка пучок моркови и только собрался убежать, как почувствовал, что кто-то держит его за воротник.

– А ну пусти, – попытался вывернуться он и упёрся взглядом в дворника.

В рядах работали три работника метлы, с двумя Федька ладил, и ему даже спускали мелкие шалости, а вот именно с этим, щербатым мужиком с седой бородой, он постоянно ругался. В глазах дворника, увидевшего, кого он поймал, зажглось торжество. Федька попытался пнуть щербатого по колену, но тот был начеку.

– Что, попался, косоглазый, – с негой в голосе сказал он. – Не торопись.

Дальше дворник достал из нагрудного кармана свисток и выдал трель. Не прошло и минуты, как рядом объявился милиционер.

– Чего свистишь?

– Да вот, нарушителя споймал.

– И что?

– Да ты внимательнее посмотри, – дворник прямо-таки лучился от счастья, – это же который под описание подходит, я его давно наблюдаю, прохиндей. Как здесь, так пакость норовит учинить, теперь за всё ответишь, ирод.

Милиционер ухватил Федьку за руку, больно сжимая кисть, и поволок за собой. Тащил он пацана, почти не напрягаясь, сказывалась разница в весе. Федька пытался вырваться, но служитель закона вцепился в него мёртвой хваткой. Тогда парень упал на землю, подумав, что тащить его до отделения митлюк не будет, но тот и не стал, подождал, когда подойдут ещё двое милиционеров, и уже втроём они, схватив мальца за руки и за ноги, понесли его в тридцать шестое, а оттуда на извозчике в кандалах – в тридцатое, в пожарную каланчу. За повозкой бежали беспризорники, свистели и кидались огрызками, а Федька был страшно горд, мало того, что повязали, так ещё и в железо как взрослого заковали.

– Малого привезли, – в комнату Панова заглянул дежурный милиционер.

– Кого?

– Ну этого, Фёдора Косого, то есть Ермолкина.

– А, давай.

Субинспектор потёр ладонями глаза, возраст давал о себе знать – раньше и пяти часов для сна хватало, а теперь за восемь не высыпался. Да ещё квартира, которую он когда-то снимал, за революционные годы уменьшилась до комнаты, в ванную теперь очередь стояла, а кухня пропахла подгоревшим маслом.

Милиционер завёл мальчишку, сам встал у двери.

– Ты иди, – сказал ему Панов, – и дверь-то прикрой, а мы тут побеседуем.

Он дождался, когда створка лязгнет защёлкой, и улыбнулся подследственному. Улыбка у субинспектора была доброй и совсем не грозной. Пацан ему улыбнулся в ответ. Панов сразу отметил, что хоть лицо у этого Федьки и было с признаками слабоумия, но взгляд выдавал сообразительность.

– Колония имени Троцкого, – сказал он.

Улыбка у Федьки пропала, не от названия колонии, а от того, что разговор пошёл совсем не так, как он себе представлял. Прежде всего, мальчишка выяснил, за что его замели – мильтоны при нём не стеснялись, обсуждали и задержанного, и причину задержания. Барыга проклятый сдал, а солонка была из дома скрипача, где апостолы и Герман Осипович покойника оставили. Федька приготовился идти в несознанку, мол, солонку нашёл на улице, ну а если прижмут, то просто молчать. Радкевич ему как-то объяснил, что он, Федька, даже убить кого-то может, и ему за это ничего не сделают, потому что молодое советское государство несовершеннолетних не преследует. В худшем случае на перевоспитание пошлют, а оттуда всегда можно сбежать. Но дядька с добрым лицом ничего выпытывать не стал.

– За что, гражданин начальник? – спросил Федька.

Панов улыбнулся ещё шире. Если допрашиваемый начинал сам задавать вопросы, значит, равновесие душевное у него расшатано, надо только ключик подобрать.

– Отличное место, – сказал он, – там и кормят иногда, и уроки читают, и воспитывают, и трудиться дают. Чтобы, значит, ты свою вину искупил. А главное, природа там какая, кедры растут прямо за колючей проволокой, кругом тайга на тысячи вёрст и людей никого. Три недели в поезде – и ты на месте.

– Где? – оторопел пацан.

– В Благовещенске, где же ещё, туда только один паровоз ходит раз в месяц. Завидую я тебе, другой конец страны, дисциплина, строем ходить научишься, а потом в Красную армию возьмут и с китайцами сражаться пошлют, там ведь Китай рядом, рукой подать. Станешь героем и вину свою искупишь. Товарищ Троцкий всё продумал, раз нельзя несовершеннолетних судить, значит, такие условия создать нужно, чтобы ты каждый вечер раскаивался, а ночью рассвета с ужасом ждал. Так я следователю напишу, что ты во всём сознался, и как гражданина Пилявского убил, и как солонку у него украл, и что тебя надо не просто перевоспитывать, а сделать это раз и навсегда. А следователь Введенский к моим словам прислушается, и все, мой дорогой Фёдор, будут в выигрыше. Кроме тебя, тут я погорячился.

– Не убивал я никого, – буркнул Фёдор. Идея с колонией Троцкого ему совершенно не понравилась, из-за колючей проволоки да из Китая не убежишь. Где находится Китай или Благовещенск, парень не знал, но у мильтона нашлась карта, и он сейчас тыкал в неё пальцем. Расстояние и вправду выходило огромное, считай, до другого конца света.

– Ну как не убивал, гражданин Абдуллаев тебя опознал, про солонку Пилявского всё поведал, а ещё домработница тебя узнала, сказала, что ты в тот вечер вместе с матерью у учителя музыки был. Мать-то, небось, подсадная, то есть ненастоящая, нанял её? Женщину мы искать не будем, ты ведь всё равно про неё не расскажешь, а виновного найти надо. И мы тебя, Фёдор, нашли.

Федька задумался. Он дураком не был и сдавать Радкевича не собирался – Герман Осипович был человеком опасным и мог и Фёдора, и всех его родственников порешить из мести. И апостолов Петра и Павла тоже впутывать не хотелось, по той же причине. Пацан было решил, что можно сдать Люську, а та уж пусть наговаривает на кого хочет, но тут же передумал, та всех обязательно сдаст, апостолы прознают, и из Федьки лоскутов нарежут. Внезапно его осенило, как надо поступить.

– Если скажу, кто это сделал, – спросил он, – какой мой выигрыш?

– Год колонии под Москвой, из которой ты наверняка сбежишь, – пожал Панов плечами. – Это если не обманешь. А пока посидишь в коммуне Дзержинского, что на Дорогомиловской заставе, там тебя подкормят и одёжу новую дадут.

– Я имени этого человека не знаю, – Фёдор захныкал, потёр грязным кулаком глаз, – он меня заставил. Огромный такой, ручищи здоровые, волосы светлые, на руке котлы. Сейчас я вам его подробно опишу, гражданин начальник, и расскажу, как он над музыкантом зверствовал.

Панов кивнул и занёс карандаш над листом бумаги.

Глава 12

Рабочая суббота закончилась для Сергея в час дня. Сима, стараясь не смотреть на молодого человека, выпалила, что его ждёт Коробейников, и убежала так резво, что Травин за ней не поспел. А когда зашёл в приёмную, машинистка отгородилась от него бумагами и папками. В кабинете заведующего стоял милиционер, молодой парень в форме, покачиваясь с пятки на носок и заложив руки за спину. Коробейников сидел за столом, стуча папиросой, из которой от этого высыпался табак.

– Вот, пожалуйста, – сказал он, едва Травин показался в кабинете, – берите голубчика. Сергей, ты опять в неприятности впутался? Следователь тебя желает видеть.

– Субинспектор, – поправил завгара милиционер, – велено доставить немедленно.

– Что скажешь?

– А что, – Сергей пожал плечами, – «Паккард» я доделал, пока работы нет, могу и съездить.

– Может он, – Коробейников раздражённо хлопнул ладонью по столу, – одолжение делает. Узнаю, что ты впутался в тёмные делишки, выгоню к чёртовой матери.

Милиционер деликатно кашлянул.

– Так я гражданина увожу? – спросил он.

– Да, с глаз моих долой. Но через лестницу в переулке, не хватало ещё, чтобы работники пялились.

Работники пялились. Пахом Кузьмич, тот неодобрительно крякнул, а счетовод Сидоркин расцвёл, глядя, как Травина ведут под конвоем. Возле крыльца дежурил извозчик, прячась от мелкого летнего дождя под плащом, стоило милиционеру и задержанному занять места, он взмахнул вожжами, и повозка полетела по Домниковке к Краснопрудной улице. Милиционер ждал, когда гражданин начнёт вопросы задавать и возмущаться, что его задержали, но Травин молчал, подставляя лицо каплям, летящим с неба.

Возле каланчи повозка остановилась, и Сергей, не дожидаясь команды милиционера, спрыгнул на землю.

– К Панину? – уточнил он.

– К Панову.

– Пятнадцатая комната.

Милиционер кивнул. Он провёл Травина по коридору, постучал в дверь, доложил, что задержанный доставлен, впустил Сергея внутрь и ушёл. Панов сидел в кабинете один, он что-то рисовал на листе бумаги, при виде Травина кивнул на стул.

– Присаживайтесь, Сергей Олегович. Несколько минут придётся обождать.

Ждать пришлось недолго, в дверь постучали, и в образовавшуюся щель просунулась физиономия Тимофея Шмалько. Агент зачем-то подмигнул субинспектору, запустил в комнату двух милиционеров, которые встали за стулом, на котором сидел Травин, а потом втолкнул в комнату Федьку.

– Не бойся, Фёдор, – Панов достал из ящика газету, перочинный нож и карандаш, – проходи вот сюда, к моему столу, и отвечай внятно. Узнаёшь этого человека?

– Да, – Федька закивал, – узнаю, это он.

– Погоди, не торопись. Так значит, этот человек нанял тебя, чтобы ты отвлёк внимание Пилявского Льва Иосифовича, а потом, когда тот впустил его в дом, убил упомянутого гражданина Пилявского?

– Конечно!

Пацан не колебался ни секунды, за спиной этого здоровяка стояли два милиционера, на него мильтон глядел строго, а на Федьку – с участием, значит, он, Федька, всё правильно сделал.

– Ну и отлично, – почему-то обрадовался Панов, – а вы, гражданин Травин, убивали Пилявского Льва Иосифовича?

– Ничего подобного я не делал, – спокойно сказал Сергей.

– Превосходно, – субинспектор наконец начал чинить карандаш, разбрасывая по столу стружки и кусочки графита, – а скажите, Сергей Олегович, вы ведь на фронте задержанных конвоировали?

– Приходилось.

– Ну вот тогда и отвезёте несовершеннолетнего Фёдора Ермолкина в колонию имени Дзержинского, что рядом с Дорогомиловской заставой, а как вы это сделаете, на извозчике, на трамвае или пешком, это уж вам решать.

Федька стоял, словно его огрели пыльным мешком, радужное настроение исчезло в один момент. Этот проклятый старикашка отдавал его в руки смертельного врага. Глядя на Травина, пацан внутренне приготовился к тому, что живым до колонии он не доедет. Косой сорвался с места, кинулся к двери, но там его перехватил Шмалько. И еле удержал, мелкий преступник бился, кусался и царапался. А потом почувствовал, как ноги отрываются от земли, пол стремительно удаляется, а воротник врезается в шею.

– В колонию, значит? – Травин держал его за шкирку. – Отчего ж не отвезти. Ну что, малой, поехали. Гражданин субинспектор, когда он должен быть в колонии?

– Не знаю, – Панов закончил чинить карандаш и теперь пытался собрать весь мусор на газетный лист, – вы как доберётесь, сообщите. Или если он по пути сбежит – тоже. Но искать его никто не будет, мы-то уж точно.

– Не он это, – заорал пацан, быстро сориентировавшись, – оговорил я его. Неправду сказал.

– Ну вот так-то лучше. Гражданин Травин, отпустите несовершеннолетнего, вы ему шею оторвёте, а он мне ещё нужен. Ну что, Ермолкин, дальше врать будем? Или я тебя Сергею Олеговичу отдам, он человек заслуженный, инвалид гражданской войны, на всю голову контуженный, – субинспектор захихикал. – Ему ведь ничего не будет, мало ли что на ум взбредёт, любой суд оправдает. Так что ты иди, Фёдор, и подумай, стоит ли запираться. Трофим, давай его обратно в одиночку, пусть ещё посидит, может, чего вспомнит. Все свободны, а вы, гражданин Травин, задержитесь.

Милиционеры подхватили пацана под мышки и, улыбаясь, потащили в коридор, Шмалько вышел вслед за ними, аккуратно прикрыв дверь.

– Чем же вы ему так насолили? – Панов вылез из-за стола, подошёл к окну, в котором, кроме скучного двора, ничего интересного не наблюдалось. – Не просто так он ведь на вас показал, причина должна присутствовать.

Травин рассказал, как в Сокольниках в воскресенье на него напали грабители, как он отобрал у них револьвер, который потом выбросил, и одному из них челюсть сломал, а другому – ногу. И что вместе с грабителями и этот мальчонка появился, только в драке не участвовал, а сразу убежал. Про двух крепких мужиков в кожанках, к которым этот Фёдор первым делом направился, Сергей говорить ничего не стал, во-первых, это всего лишь предположения были, а во-вторых, не хотел пока Коврова под удар подставлять. Субинспектор вернулся за стол, неаккуратным почерком записал клички бандитов и описание их внешности.

– Не они это, – задумчиво сказал он, – такие бы не стали мальца заранее подсылать, окно бы разбили и залезли, да и пытать Пилявского? Зачем им? Как думаете?

– С малым-то чего сделаете?

– С Федькой Косым? Подержу его здесь с недельку, сейчас он молчать будет, позже посговорчивее станет. А после отпущу, из трудовой коммуны он всё равно сбежит, и по нашим советским законам наказать его никак нельзя. Или что предложить хотите?

– Нет. Я могу идти? – Сергей подошёл к двери.

– Не смею задерживать, – Панов небрежно махнул рукой.

Дождавшись, когда Травин выйдет, он снял телефонную трубку, продиктовал телефонистке номер и доложился уполномоченному по третьему району инспектору Хлебникову. Тот решение подержать мальчишку в изоляторе одобрил, а насчёт Травина обещал разузнать всю подноготную в Наркомвоенморе. Разговаривая, субинспектор взял лист бумаги, остро оточенный карандаш и начал быстро рисовать фигурки, соединяя их линиями. В центре он изобразил пузатого человека со скрипкой, от него линия пошла к молодой женщине с короткой стрижкой, рядом с ней Панов написал буквы Е и К. Силача с огромными бицепсами и широкой спиной он разместил в углу, а мальчишку в лохмотьях – внизу. Справа он нарисовал большой круг и поставил там знак вопроса. После этого художник медленно, словно сомневаясь, пунктиром соединил молодую женщину и силача, и нажал на рычаг телефонного аппарата, в слуховой трубке уже некоторое время кроме шипения ничего слышно не было.

– Заходи, – крикнул он.

В кабинет бочком зашёл Шмалько.

– Давно стоишь?

– Да минут пять, – агент хрустнул суставами пальцев. – За Травиным проследить?

– Ты вот что сделай, – Панов взял лист, лежащий на углу стола, протянул ему. – Пацан наш в Сокольниках Травина видел с какой-то бабой, попробуй выяснить, кто она. И он в парке, оказывается, небольшое побоище устроил, два перелома и одно сотрясение, переломы серьёзные, значит, наверняка кто-то из грабителей в больнице отлёживается, а рядом их три – святого Владимира, Бахрушиных и психиатрическая. Ещё в исправдоме, но им, надеюсь, ума хватило туда не лезть. Здесь, на листе, их приметы, ты пробегись, посмотри, а как найдёшь, порасспроси, скажи, мол, показал на них Федька Косой, как на налётчиков, авось что вспомнят. Милиционера Кулебякина с собой возьми для солидности, он хоть и недалёкий, но выглядит грозно. А как закончишь, выясни, чем Кольцова занимается, не появлялся ли у неё кто подозрительный, но аккуратно, чтобы не напугать.

Лена Кольцова пребывала в приподнятом настроении, летний семестр почти закончился, и студентам давали целый месяц отдыха. О случайном знакомом Травине она если и вспоминала, то изредка, а о сопернице – только когда хотела сама себя назвать дурой. Она ходила по комнате и напевала, щурясь от бившего в окно солнца, новый сарафан отлично смотрелся в зеркале, из кухни доносились запахи фруктового пирога, Глаша отлично его готовила, с яблоками, вишней и сахарной пудрой, которая превращалась в сладкую матовую плёнку. Хлопнула дверь, это пришла Ядвига Иосифовна, она по субботам возвращалась с работы в начале четвёртого. Её мужа шофёр привозил позднее. Хотя от Настасьинского переулка, где находился Гохран, до Варсонофьевского можно было пешком дойти за двадцать минут, Генрих Янович предпочитал персональный автомобиль.

– Леночка, – тётя заметила, что в комнату открыта дверь, – ты давно пришла?

Кольцова недовольно поморщилась, тётя Яна всё время пыталась влезть в её жизнь. Но деваться было некуда, дом, где они жили с отцом, разрушился, а мотаться по коммуналкам и стоять в очереди в туалет Лена не хотела. Периодически появлялась мысль о том, что можно вернуться к бывшему мужу в их роскошную профессорскую квартиру, но тут же исчезала.

– Полчаса назад, – крикнула она. – Глаша ушла за продуктами в лавку.

– Ну и хорошо, – лицо Ядвиги Иосифовны, украшенное толстыми очками, появилось в дверном проёме, – завтра гости, не забудь. И обязательно пригласи своего молодого человека, я уже рассказала о нём Александровым, они жаждут его увидеть.

Два раза в месяц по воскресеньям Пилявская-Лацис устраивала посиделки, на которые приходили соседи и обязательно какая-нибудь московская знаменитость. В доме номер четыре жили руководящие работники ОГПУ и других близких ей организаций. Михаил Степанович Александров, которого упомянула Ядвига Иосифовна, был руководителем Истпарта и вместе с женой Екатериной Долговой проживал в третьем подъезде на четвёртом этаже. Какое дело им, пожилым людям, было до её личной жизни, Лена понять не могла.

– Возможно, он будет занят.

– Ерунда, скажи, где он работает, я сама его найду, иначе ты никогда не выйдешь замуж.

– Тётя, хочу напомнить, что я уже была замужем.

– За кем, за Кольцовым? – Ядвига Иосифовна фыркнула. – За этим тюфяком, который и двух слов связать не может? Не смеши меня, деточка, тебе нужен настоящий мужчина, который сможет носить тебя на руках, а не тащиться за тобой на коленках.

– Это мещанство, – выдала свою любимую фразу Кольцова.

– Ну и что, – гордо сказала старая революционерка Лацис и ушла на кухню раздражённо греметь посудой.

Лена хотела было захлопнуть дверь, чтобы показать, что у неё тоже есть гордость и чувства, но передумала и вышла в коридор, к телефону. Номер, по которому предлагалось вызвать такси, она отлично запомнила, продиктовала цифры телефонистке и, услышав голос на другом конце провода, попросила найти Травина. Ей назвали другой телефонный номер – начальника гаража.

– Алло, алло, здравствуйте, как мне найти Сергея Травина? – спросила она.

В трубке поначалу слышались только шумы, а потом раздался женский голос:

– Он в милиции.

Несмотря на всё несовершенство переговорной связи, Лена голос узнала, это была та женщина, с которой Сергей купался в пруду в Сокольниках и о которой она почти забыла, или хотела думать, что забыла.

– Это ведь Серафима? – уточнила она. – Кольцова на проводе, мы с вами встречались у Императорского павильона, скажите, что случилось, Сергея задержали?

– Откуда мне знать, – ответила Сима и нажала на рычаг.

Лена не сдавалась. Она нашла в толстом справочнике «Вся Москва» телефон тридцатого отделения милиции, того самого, где они с Травиным первый раз встретились, и попросила субинспектора Наума Мироновича Панова.

– Сергей Олегович уже от нас ушёл, – сказал Панов, удовлетворённо кивнул, пододвинул к себе изрисованный лист бумаги и превратил пунктирную линию, идущую от молодой женщины к силачу, в жирную сплошную. – Вы почему интересуетесь, Елена Станиславовна?

– Беспокоюсь, – буркнула Кольцова.

– Похвально. А я вас собирался к себе вызвать, но знаете, это может обождать. Будет на следующей неделе свободная минутка, вы уж загляните с оказией, ну а если нет, так нет.

– Всенепременнейше.

– Всего доброго, – субинспектор, не дожидаясь ответа, отключился.

Где ещё найти Травина, кроме как у него дома, Лена не знала. Поэтому она взяла сумочку, набросила на плечи лёгкую холщовую куртку и отправилась к остановке трамвая. Моросящий дождь и нависшие над столицей тучи предсказывали приближение осени, хотя по старому календарю лето ещё только перешагнуло за половину. По всем приметам Москву должна была накрыть сильная гроза, как и полагалось в рябиновую ночь на Илью-пророка.

Трамвай никак не появлялся, зато показался автобус номер шесть, который шёл до Сокольнической заставы, огромный бочкообразный автомобиль английской фирмы «Лейланд» с деревянными сиденьями. Заднюю подножку пришлось брать с боем, Лена отдала кондуктору двугривенный за две полные станции и получила билет с карандашной пометкой. Автобус трясло на булыжных мостовых так, что пассажиры аж подпрыгивали, водитель крепко держался за руль, а кондуктор старался не выронить проездные деньги. К концу поездки Лена чувствовала, что каждая косточка её тела вибрирует.

До дома, в котором жил Травин, она дошла быстро, но дверь в комнату молодого человека была закрыта.

– Серёжи дома нет, – Пахомова ощипывала во дворе курицу, – ой, это ты, а я уж не признала, богатой будешь.

– А где он, тётя Нюра?

– Да забегал ненадолго, сказал, вернётся к вечеру. Ты к нему по делу али как?

– Так мы встречаемся, я его невеста, – сказала Кольцова, вспомнив слова Ядвиги Иосифовны.

Женщина аж птицу выронила из рук.

– Когда это он поженихаться успел?

– Он быстрый товарищ, раз – и готово, – Лена посмотрела на небо, мелкий дождь был прелюдией к мощному ливню. – Можно я его в доме подожду? А то пока сюда добиралась, устала, да и промокла.

– Да, конечно, Леночка, – Пахомова вытерла фартуком перепачканные кровью руки, – пойдём, у меня как раз пирожки готовы, так я тебя покормлю, а то вон какая худющая.

Травин домой не торопился, ему было над чем поразмыслить. Одно дело обычная гоп-компания, а другое – убийцы незнакомого и, вообще, по словам Пахомовой, жадного и вредного Пилявского, который, ко всему, был родным дядей Лены Кольцовой. Те трое, которые пытались его ограбить в Сокольниках, навряд ли могли это сделать, в этом с субинспектором Сергей был согласен. Правда, у пацана с косым глазом и другая компания была, два крепыша в кожанках, да и мало ли с кем ещё этот Федька дружбу водил, но до тех ещё добраться бы пришлось, а где найти своих недавних знакомых, Рябого, Зулю и безымянного третьего, он примерно представлял. С такой травмой, как у рыжего, дорога была одна – к хирургу, раздробленная челюсть сама не заживёт. В Сокольническом парке было несколько госпиталей, но все они лечили красноармейцев, а вот в Бахрушинской больнице, которая теперь носила имя доктора Остроумова, хулигану вполне могли бы помочь.

От пожарной каланчи до длинного двухэтажного здания больницы рукой было подать, по сути, только улицу Русакова перейти и чуть пройти в сторону Яузы. В приёмном покое Травин справился, где сейчас находится лаборант Ляпидевский, поднялся на второй этаж и там уже нашёл комнату, уставленную всякой медицинской техникой. Ляпидевский сидел за микроскопом, прикрыв один глаз, напротив него сидела девушка в белом халате и мечтательно смотрела на лаборанта. При виде Травина она чуть покраснела, но с места не сдвинулась.

– Надя, привет. Фима, ты так себе глаз выдавишь.

– Погоди, – лаборант махнул рукой, – тут такое происходит, ты бы, брат, видел.

– Чего там, бактерии шашни крутят? – пошутил Травин.

Лаборантка хихикнула, а Ляпидевский оторвался от микроскопа, по лицу было видно, что смутился.

– Пустое, – сказал он, – потом досмотрю. Ты чего хотел?

– Приятеля ищу, – Сергей пододвинул табурет, уселся, – рыжий такой, зовут Зуля, с переломом челюсти.

– Есть такой, только по-другому звать. Ты его, что ли, двинул? – тоже пошутил лаборант. А потом взглянул на собеседника и понял, что не пошутил. – Серёга, так значит, всё-таки ты? Ну чистый зверь, этому бедолаге доктор Корсаков нижнюю челюсть два часа по кусочкам собирал на каркас, а потом ещё час зашивал.

– Да я вроде аккуратно ударил, должно было всего в двух или трёх местах сломаться, – Травин равнодушно пожал плечами. – Значит, у вас он?

– В хирургии отлёживается, Надя вон через трубочку его кормит, – Ляпидевский кивнул на девушку. – Ты чего, добить своего дружка пришёл?

– Нет, просто поговорить.

Лаборант рассмеялся, Надя тоже захихикала.

– Ты не торопись, разговаривать он ещё недели две не сможет, – сказала она. – А вот приятель его, со сломанной ногой, тот болтун, так и лезет с речами, аж мочи нет. Но когда помочь надо, сразу отворачивается и ноет.

– Да мне и приятель сойдёт, – Сергей поднялся, – проводишь?

– Да, Надюш, покажи товарищу, где этот симулянт лежит, – лаборант снова приник глазом к микроскопу.

Травин и лаборантка вышли в коридор.

– Ефим совсем безнадёжен?

– Нет, он хороший, только кроме анализов и инфузорий своих ничего не замечает, – девушка вздохнула, – ты чего в волейбол больше не приходишь играть? Мы без тебя у ВХУТЕМАСа выиграли, а актёрам продули, у них там новенькие появилась, Боря Щукин и Катя Зелёная. Так нам контрамарки дали бесплатные в Сатиры и Корша.

– В такси теперь работаю, там режим дня такой, что не до волейбола и не до театра. Правда, сейчас меня разжаловали в техники за хорошее поведение, так что может и появлюсь.

– Ага, не пропадай, с задней линии подавать некому. Вон там твой приятель лежит, – Надя кивнула в сторону открытой двери и ушла обратно к Ляпидевскому, смотреть на него влюблёнными глазами.

В больничной палате лежали пятеро, рыжего Травин сразу узнал, точнее говоря, опознал по шевелюре и бинтам, которые щедро были намотаны на нижнюю часть лица. Ещё трое Сергею ничего плохого не сделали, с ними он ни разу не встречался, а вот четвёртый, с ногой, подвешенной на штангу, был тот самый, что с наганом на него полез. На появление молодого человека сначала никто внимания не обратил, все были заняты своими больничными делами. Травин подошёл к кровати Зули и уселся тому на руку, лицом к его приятелю. Зуля замычал, попытался выдернуть конечность, но из-под ста десяти килограммов освобождаться она отказывалась.

– Ты пока полежи спокойно, а я с другом твоим поговорю, – успокоил рыжего Сергей. – Дёргаться будешь, тебя целиком в гипс закатают, и хорошо, если живого. Уяснил?

Зуля уяснил, часто-часто закивал, а потом заныл от боли. Его друг в это время пытался сползти с кровати, но нога, прицепленная за верёвку, не пускала. Сосед по палате, кругленький мужчина с одутловатым лицом, попытался вмешаться.

– Вы что это, товарищ, себе позволяете? – сказал он. – Тут больничное учреждение!

– Заткнитесь, товарищ, – вежливо посоветовал ему Травин. И кругляш заткнулся, повернулся возмущённой спиной. – Тебя как зовут, болезный? Чего молчишь, я и вторую ногу сломать могу.

– Гришка я, – парень со сломанной конечностью оставил попытки сбежать.

– Гришка, значит. А погоняло какое? Ну, кличут как?

– Блоха.

– Слышь, Блоха, разговор есть. Федьку знаешь, который глазом косит? Он с вами ещё на той поляне был.

Блоха неуверенно кивнул.

– Так он, падла, на меня сболтнул, что я какого-то скрипача замочил здесь, на Сокольнических улицах. С чего это вдруг? Ты ведь знаешь что-то?

– Какого скрипача? – Блоха замотал головой, а вот Зуля напрягся. – Не знаю, вот те крест, ты, братишка, прости, что мы на тебя тогда сдуру полезли, всё Рябой виноват, он до сих пор еле с кровати встаёт, приложил ты его крепко. Но про скрипача и слыхом не слыхивал, чем хочешь поклянусь, вовек воли не видать. С Косым-то что?

– Замели его в выдел следячий, он там словно в хоре поёт, на меня вот показал, гнида мелкая, только я увильнул, потому как у легавых на меня ничего нет. Так хочешь что сказать?

Гриша быстро замотал головой, показывая всем своим видом, что сказать ему нечего.

– Жаль. Ладно, Блоха, бывай. И смотри, если повстречаю тебя ещё раз на узкой дорожке, одной ногой не отделаешься, вторую выдерну и вместо головы приставлю, – пообещал Травин и вышел из палаты.

Зуля, едва Сергей ушёл, сел на кровати и сунул ноги в ботинки. Он попытался встать, пошатнулся, едва не упал, но кое-как всё же удержался, хватаясь за что придётся, и направился к выходу.

– Вам нельзя ходить, товарищ больной, – и тут вмешался пухлый. – Сейчас же вернитесь на место, или я доктора позову.

– Слышь, ты, жирдяй, в подушку хлапай, – Блоха немного пришёл в себя, – а не то я тебе эту самую подушку в хаву замастырю. Илюха, ты куда?

Рыжий только рукой махнул, чудом сохранил равновесие и выбрался в коридор. Там он, держась за стенку, добрёл до чёрной лестницы, как есть, в халате с завязочками позади и голой задницей, спустился вниз, прихватив по пути чьё-то старое пальто, и уже в этом пальто очутился на улице. Шёл он сначала мелкими шажками, но потом, кое-как разогнав кровь, задвигал ногами пошустрее. Травин следил за ним с другой стороны улицы. Зуля не оборачивался, не пытался рассмотреть, нет ли слежки, он хотел было взять извозчика, но никто не решился везти замотанного бинтами человека в дырявом пальто и стоптанных ботинках.

До Преображенской площади рыжий добирался не меньше получаса, Сергей успел купить у уличного торговца крендель с маком, выпил кружку кваса на углу Стромынки и Ермаковской и догнал Зулю уже у ресторана братьев Звездиных. В «Звёздочку» рыжий заходить не стал, обошёл здание со стороны Генеральной улицы и вошёл во флигель, в ту же самую дверь, где Травин буквально вчера был вместе с Ковровым.

Преследователь повернул обратно, он выяснил всё, что хотел, даже особо не надеясь на это – вообще Травин спросил Блоху про скрипача, чтобы тот потом вопросы начал задавать и те, кто Пилявского порешил, зашевелились бы и себя обнаружили. Но тут он, что называется, в точку попал: Зуля себя сначала выдал, а потом, скорее всего, настоящих убийц сдал, оставалось только неясным, участвовали в этом только двое, Пётр и Павел, или ещё и их командир, офицер со шрамом на лице. Обдумывая это, Травин и не заметил, как дошёл до дома, а потом толкнул дверь в свою комнату. И сразу переключился на другую проблему – на кровати, поджав под себя ноги и листая июньский выпуск журнала «Мотор», сидела племянница убитого Пилявского, Лена Кольцова.

Глава 13

О том, что он теперь жених, Сергей узнал от Пахомовой, когда проведывал Дмитрия Степановича. Старик Травина не узнал, приняв молодого человека за своего бывшего командира, всё порывался встать и отгладить несуществующий штабс-капитанский мундир. Пришлось дать двойную дозу успокоительного, чтобы угомонился.

На ночь Кольцова осталась в комнате Травина, а утром вытащила из шкафа парадную рубаху, заставила надеть новые, едва разношенные штиблеты и потащила на Варсонофьевский. Молодой человек на короткое время почувствовал себя комнатной собачкой, на которую нацепили ошейник, но возражать пока не стал. Лена в постели вела себя раскрепощённо, насчёт женитьбы сразу успокоила, заявив, что ей и одного мужа вполне хватает, и обещала накормить превосходным обедом – пока что минусов в их отношениях Сергей не находил.

– Глаша такого поросёнка делает, ты свои пальцы не оближешь, а откусишь, – сказала девушка. – Но только в час дня, а до этого будь паинькой, изобрази из себя моего воздыхателя. Ну там ласковое слово скажи, взгляд страстный брось, тётя Яна тогда от меня на время отстанет. А ещё сегодня у нас Протазанов будет из Межрабпрома, обещал с собой привести актёров из нового фильма «Закройщик из Торжка». Я ещё не смотрела, говорят, очень смешной. Ты ведь любишь кино?

Сергей пожал плечами, немые чёрно-белые фильмы были наивными и наигранными, но за неимением других – вполне сносными. От актёров требовали определённой внешности, контрастной, чтобы она выделялась на плёнке из серых интерьеров, поэтому мужчины подводили тушью глаза, красили волосы в чёрный цвет и подчёркивали губы тёмной помадой – использовали чисто женские уловки, но в жизни в большинстве своём оставались нормальными людьми.

До дома Лацисов молодые люди добрались пешком – ночью прошли грозы, размыв грязь на булыжных мостовых, город очистился, заблестел, да и погода установилась солнечная и тёплая, по-настоящему летняя, как и должно быть в начале августа. Старательно обходя лужи, Сергей и Лена разговаривали обо всяких пустяках. Она рассказывала, как учится в университете и как им жилось после революции, когда её отец поначалу пропал, а потом появился, он – как придумал прицепить немецкое магнето к советскому мотоциклу и лежал в психушке. Тему гражданской войны и особенно то, что было до неё, Травин старательно обходил, к тому же история про лечение в психиатрической больнице вышла смешной и неожиданно интересной. Кольцова настолько заслушалась, что чуть было не попала под извозчика на Сретенке.

– Значит, в автопробеге ты участвовать не будешь? – уточнила девушка, отряхивая сарафан.

– Чем больше вес, тем медленнее мотоцикл разгоняется и хуже тормозит, – пояснил Сергей, – это как жокей на бегах, тощим должен быть и мелким. Меня разве что тяжеловоз потянет или грузовик.

Лена смерила молодого человека оценивающим взглядом и перевела разговор на предстоящий обед. Ядвига Иосифовна Лацис была ответственным работником центрального аппарата Главлита и близкой подругой бывшей жены наркома Луначарского, а ещё членом партии большевиков с дореволюционных времён и обладателем партийного нагана. В свои сорок пять, несмотря на внушительную комплекцию и плохое зрение, располагавшие к лени, она оставалась бодрой и активной, участвовала в каких-то обществах и движениях и опекала, а точнее допекала столичные театры и кинофабрики. А ещё тётя Кольцовой любила светскую жизнь и не пропускала приёмы в советских организациях и иностранных посольствах. У себя дома она устраивала нечто вроде смотрин, где её соседи, такие же ответственные работники ОГПУ, ЦК и Совнаркома, встречались с артистами и режиссёрами, вкусно ели, от души пили и старались разговаривать о чём угодно, кроме работы.

– Ну и я там зачем? – Сергей подхватил Лену на руки и перенёс через большую, во всю улицу, лужу. – Я не актёр и не чекист.

– Я же тебе объяснила, тётя Яна хочет, чтобы я вышла замуж за нормального мужчину, а не за хлюпика навроде Пашки. Вот я тебя и покажу, пусть порадуется, она ведь, в сущности, тётка неплохая и относится ко мне хорошо, особенно после того, как папы не стало.

Травин при упоминании одного из братьев Пилявских уже рот раскрыл, чтобы сказать, что милиция поймала одного из убийц, точнее – соучастника, но тут они подошли к подъезду.

– Веди себя свободно, – дала Кольцова последнее наставление, ничуть не смущаясь постового, сидящего в холле, – не стесняйся. Захочешь на пол высморкаться или ухо пальцем почистить, так даже лучше, а то разведут буржуазные порядки, словно мы не в Советской России, а где-нибудь в Париже или Берлине. Ну вот, проходи. Тётя Яна, я не одна, со мной Серёжа!

Ядвига Иосифовна в нарядном укороченном балахоне и туфлях на низком каблуке стояла в коридоре, сложив руки на животе и поблёскивая очками.

– Без цветов явились, юноша? И правильно, пусть на Западе профурсеткам веники дарят, а то взяли моду подражать. Что это?

– Эклеры, – Травин протянул Глаше, выскочившей из кухни, бумажную упаковку. – Лена сказала, ваши любимые.

В кондитерскую он заглянул, несмотря на возражения Кольцовой, тортик или сладости отлично подходили для первого знакомства. Лена обозвала это своим любимым словом «мещанство», а потом долго выбирала трубочки с заварным кремом и по дороге слопала две.

– Как мило и современно, – Пилявская картинно всплеснула руками, – герой революционной войны и в то же время галантный мужчина. Гости будут через час, а пока, Леночка, иди-ка на кухню к Глаше, ну а вы, молодой человек, помогите Генриху Яновичу передвинуть мебель.

И Сергей помог Генриху Яновичу. Лацис сидел в кресле-качалке, курил, читал «Красный спорт», протирал лысину платком и давал ценные указания. Травин переставил тяжёлый, красного дерева буфет, собрал и раздвинул большой овальный стол, принёс от соседей дополнительные стулья, а из кладовой – табуреты. Хозяин дома решил было ещё и люстру перевесить, но тут Глаша принесла накрахмаленную белую скатерть и начала расставлять приборы. Пилявская выставила мужа в кабинет, распахнула смежные двери в гостиную, где стоял большой рояль. Его тоже надо было подвинуть ближе к окну, чтобы свет падал на ноты, а рядом поставить столик с бутылками – гостям предлагались кавказское вино, армянский коньяк и ситро. Дальше столовой и гостиной Травина не пустили, но по его прикидкам, комнат в квартире Лацисов было не меньше пяти, и уплотнять их никто не собирался.

Первый гость появился без десяти минут час, молодая супружеская пара из мрачного брюнета во френче с Красным Знаменем и блондинки с мелкими кудряшками. Блондинка тут же побежала шептаться с Леной, брюнет молча пожал руку Лацису и Сергею и налил себе коньяка. Дальше новые лица появлялись одно за другим, и за полчаса собралось человек двадцать, они пили, курили и тихо разговаривали. Судя по обрывкам долетавших фраз – о работе.

– И этот здесь, – Лена, проходя мимо Травина с тарелкой, кивнула на юркого брюнета лет тридцати с крысиным носом и зализанной причёской. – Дядин помощник, Кальманис, опять будет лезть ко мне с предложениями руки и сердца, ты его, пожалуйста, припугни, а то надоел хуже горькой редьки. И что ты стоишь букой, иди, поговори с кем-нибудь, вон хоть с Александровыми, они очень тобой интересуются.

И показала на пожилую пару, чинно сидевшую в креслах возле рояля.

Сергей двинулся было к ним, но тут появился новый гость.

– Товарищ Артузов, – Лацис подскочил к молодому ещё на вид человеку лет тридцати пяти, зашедшему в гостиную, – прошу, заходите. Опаздываете, голубчик, почти все уже собрались, только режиссёр задерживается. А где Лидия Дмитриевна?

– Приболела, – Артузов чуть отодвинулся в сторону, пропуская мужчину с усами щёточкой и добродушными чертами лица, – вот, вместо неё товарища Емельянова привёл из московской милиции. Ну да вы знакомы.

– Как же, как же, Василий Васильевич, – Лацис чуть согнулся и затряс руку Емельянова, – очень рад. Яночка, смотри, какой подарок нам Артур Христофорович сделал.

Товарищ Емельянов обошёл гостей, пожимая руки мужчинам и даже некоторым женщинам, и наконец добрался до Травина, который попытался было улизнуть, но был перехвачен Пилявской.

– А вот это Леночкин друг, Сергей Травин, – представила его Ядвига Иосифовна. – Герой гражданской войны, между прочим. Василий Васильевич Емельянов, наш начальник уголовного розыска.

– Значит, герой? – Емельянов стиснул ладонь Сергея, кивнул на значок. – На каком фронте воевали, на Карельском?

– Там, – кивнул Травин, поморщился, стараясь справиться с резким приступом головной боли.

– С вами всё в порядке? – начальник МУУРа обеспокоенно посмотрел на собеседника.

– Последствия контузии.

Емельянов понимающе кивнул и отошёл к другим гостям, а Травин перевёл дух. С начальником уголовного розыска Москвы Сергей был знаком с четырнадцати лет. Здешних четырнадцати лет – штабс-капитан Олег Травин и унтер-офицер Василий Емельянов служили в одном авиаотряде и даже в одной роте. Молодой человек бывшего сослуживца отца узнал сразу, как имя назвали, хоть тот и постарел. Но сам Емельянов, похоже, его не узнал, лет сколько прошло, да и мало ли Травиных жило в СССР.

Творческие личности появились, когда все уже расселись за длинным овальным столом. Протазанов привёз с собой актёрский дуэт, Ильинского и Кторова, снявшихся в его новой комедии «Закройщик из Торжка». Актёры сразу влились в компанию, начали наперебой произносить тосты, бегали к роялю, развлекая гостей шуточными куплетами, сам Протазанов сидел рядом с хозяйкой дома и тихо с ней беседовал. Судя по надменному выражению лица Пилявской и недовольному – режиссёра, разговор был нелёгким.

– Хорошие артисты, хорошие, – сидящий рядом с Травиным военный с двумя ромбами в петлицах отсмеялся очередному куплету, вытер слёзы платком, одним махом выдул фужер водки, – особенно вот этот, постарше.

– Кторов? – Сергей наелся, Лена куда-то снова убежала, большая часть гостей переместилась в гостиную, и он решил, что пора бы отсюда слинять. – Да, отличный парень, я с ним немного знаком, в волейбол в команде артистов играет.

Собеседник икнул.

– Волейбол – это хорошо, это наш спорт, рабочих и крестьян, – изрёк он, положил голову на ладони и засопел.

Сергей вылез из-за стола, вышел в коридор. Там возле газетного столика стоял Кальманис, помощник Лациса, и курил.

– Так ты новый Ленкин ухажёр? – спросил он, затянувшись и насмешливо глядя на молодого человека снизу вверх.

Травин достал папиросу, тоже закурил. Он стоял близко, нависая над Кальманисом, и не отвечал.

– Я ведь почему спрашиваю, – тот занервничал, – появляются тут разные личности, она ведь не пойми кого в дом тащит, а Ядвиге Иосифовне беспокойство.

– Разная личность – это я? – уточнил Сергей.

– Нет, ну я не то чтобы сказать, просто всякие люди ходят, – брюнет пытался вернуть спокойный вид, но получалось у него это плохо. – Ложечки вон пропадают серебряные.

– Руку сломаю, – молодой человек воткнул папиросу в пепельницу, положил Кальманису ладонь на плечо, слегка сжал. – К Лене ещё раз подойдёшь, пеняй на себя.

Брюнет изогнулся, кое-как высвободился, бросился в столовую, наткнулся у дверей на Пилявскую и начал ей что-то втолковывать. Та закивала, успокаивая гостя, и незаметно для него одобрительно подмигнула Травину сквозь увеличительное стекло очков. Сергей отыскал-таки Кольцову и сказал, что уходит. Лена доставала Ильинского расспросами, на молодого ухажёра отвлеклась буквально на секунду.

– Конечно, иди, – рассеянно сказала она, – ещё увидимся как-нибудь.

В этом Сергей был совершенно не уверен. Похоже, свою миссию он выполнил и больше для Кольцовой интереса не представлял.

* * *

– Странный этот молодой человек, – Ядвига Иосифовна улеглась в кровать, взяла в руки книгу. – Ты что там делаешь, Геня? Посмотри на меня, совсем бледный и глаза красные, тебе надо лучше питаться и съездить в Крым, там открыли новый санаторий.

Лацис читал журнал и отвлекаться на всякую чушь не хотел.

– И что же странного в нём? – всё же спросил он.

– Ты видел, как он сидел за столом? Прямо, словно швабру проглотил. А ел как? Аккуратно, рабочие так не едят! Он не чавкал, не вытирал лоб салфеткой, держал вилку в левой руке, а нож в правой, и делал это так, словно его с детства учили. И в беседы чужие не лез, мнение своё не высказывал. Ты меня вообще слушаешь?

– Конечно, дорогая, – Генрих Янович перелистнул страницу.

– Геня, может, он шпиён? Не может простой деревенский мужик так себя вести культурно.

Лацис вздохнул, отложил журнал. Некоторые разговоры обходились без его участия и ограничивались монологом жены и короткими дежурными репликами с его стороны, но тут, похоже, ждали именно его мнения.

– Не городи чепухи, – твёрдо сказал он. – Шпиёны, наоборот, стараются вести себя так, словно он и есть рабочий мужик на самом деле, да и вообще, этот молодой человек в таксомоторном гараже работает, что он там может разведать? Спи спокойно.

Пилявская раздражённо повернулась на левый бок, сжала губы. Она твёрдо верила в собственную проницательность, и с этим Травиным явно было что-то не то. Слишком опрятный и уверенный для представителя крестьянского сословия или пролетария, такие молодые люди были в её жизни, но совсем из другого круга и совсем в другое время. Появился в их доме непонятно откуда, закрутил роман с Леночкой, правда, на званом обеде знакомства с руководящими работниками ОГПУ наладить не пытался, но лиха беда начало, освоится, станет здесь своим, а потом и секретные данные раздобудет. Вот тогда она его и прижучит, а до тех пор – глаз да глаз. То, что она сама настояла на присутствии Травина на сегодняшнем мероприятии, Ядвига Иосифовна вспоминать не собиралась и ни в чём себя не винила.

* * *

Несмотря на воскресный день, Панов сидел в своём кабинете. Жил он одиноко, без семьи, по кабакам ходить не любил, бесцельно гулять по паркам и скверам – тоже. Единственная страсть субинспектора – театры – до обеда были закрыты, а работы и в выходной день хватало, потому что преступники не отдыхали, а грабили, убивали и воровали не покладая рук двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. И статьи Трудового кодекса о нерабочих днях и ночных часах не соблюдали.

Шмалько, в отличие от субинспектора, был человеком семейным и выходной проводил с женой и ребёнком, но, зная о привычках начальства, заглянул не несколько минут в отделение.

– Выяснил? – Панов придирчиво рассматривал новую трубку. – Вижу, что что-то узнал, выкладывай.

С папиросами у него любовь то начиналась, то проходила, и тогда он снова возвращался к прежней привязанности – английскому трубочному табаку, которым торговали в кооперативной лавке на Каланчёвской площади. Прежняя трубка из бриара табачной фабрики «Габай» сломалась, а новая, американская, из кукурузного початка, была, на взгляд субинспектора, слишком лёгкой и несерьёзной. Но продавец утверждал, что такие теперь в ходу и по качеству это североамериканское изделие превосходит пенковую.

– Нашёл я их вчера, – Трофим примостился на табуретке, раскурил «Пожарские», – лежат двое субчиков в больнице Остроумова, прямо рядом с нами. Точнее, двое лежали, один остался.

– А куда первый делся?

– Вот в этом всё дело, Наум Миронович, прошляпил я его. Я ведь когда распоряжение ваше получил, начал со святого Владимира и там никого не нашёл, точнее, нашёл Фиму-лотошника, который от конвойных ещё в июне сбежал и, оказывается, в больнице отлёживался, болезнь симулировал. Ну я, как его увидел, вызвал милиционеров, они его и повязали. А я дальше пошёл.

– Слышал я про твои подвиги, молодец, Семагин доложил. Значит, в Бахрушинской?

– Да. Только пока я с этим Фимой возился, гражданин Травин их тоже искал и обнаружил. В палате лежит милиционер Денисенко, из тридцать шестого, у него с печенью нелады, а кровать аккурат рядом с гражданином Ильёй Лукашиным, к которому наш Травин и добрался. Денисенко их разговор подслушал и мне пересказал. Спрашивал Травин приятеля Лукашина, Григория Чуркина по кличке Блоха, о скрипаче, то есть гражданине Пилявском, и о тех, кто его убил, да ещё про Федьку рассказал, мол, пацан на него всё валил. И Травин этот на музыке блатной изъяснялся. А когда Травин ушёл, этот Лукашин тоже убежал, точнее, уковылял.

– Денисенко – это толстенький такой, пьёт сильно?

– Он самый, сказал мне, что с Чуркиным попытается скорешиться и что-нибудь разузнать. Вот, написал я всё, – Трофим протянул пачку бумажных листов, – полночи сидел. А теперь, товарищ Панов, отпустите с женой по прудам Лебяжьим погулять, а то видит меня, почитай, раз в неделю. Пожалуйста.

– Иди, – Панов лениво махнул рукой, – чего не пойму в твоих каракулях, завтра расскажешь, никуда от нас этот Травин не денется.

Он открыл свежий номер журнала «Прожектор» на загнутой уголком странице, положил перед собой и начал набивать трубку, тщательно утрамбовывая табак. Пряно-сладковатый запах разнёсся по комнате, так что милиционер, робко заглянувший внутрь чуть погодя, громко и с чувством чихнул.

– Тут это, – сказал он. – Ситуация.

– Какая? – субинспектор строго посмотрел на милиционера.

Тому было уже за сорок, густые пшеничного цвета усы и глубокие морщины подчёркивали простоту лица, заскорузлые пальцы с чёрными ногтями милиционер прятал за спиной. Он работал в отделении с середины лета, придя по пролетарской разнарядке со сталелитейного завода, и ещё не освоился.

– Мальчонка того, сбёг. Вы уж, товарищ начальник инспектор, прощения просим, извиняйте, только повёл я его в исправдом, как вы распорядились, значит, а он жалостливый такой, тоненьким голоском говорит: «Дядя, я кушать хочу, купи мне, пожалуйста, пирожок». Ну я и не смог против отказать, купил, значит, ему пирожок за гривенник, только протянул, а он блямс мне по коленке ногой и убёг, паразит, а пирожок тоже утащил.

– Значит, жалостливый? – уточнил Панов, на вид он совсем не был расстроен, но брови нахмурил грозно.

– Да пожалел я его, у самого четверо таких же выросли. Худой больно, не пойми где душа держится, разве мальцу можно без завтрака. Вы же сами распорядились, значит, чтобы с утра не кормили и без кандалов, а такого шустрого не удержать, юркий больно.

– Ну что же, – субинспектор поднёс спичку к трубке, разжёг табак, с наслаждением втянул сладковатый дым, – придется тебя, Евграф Лукич, наказать, преступника ты опасного упустил.

– Та какой там преступник, малец же несмышлёный.

– Это уж не тебе судить. Ты иди, а я с начальником отделения товарищем Конкиным сам переговорю, вина твоя есть, но и обстоятельства тоже в наличии. Смягчающие.

– Вот спасибо вам, товарищ Панов, а то пужаюсь доложить. Так я пойду?

– Иди, – субинспектор кивнул, дождался, когда дверь за милиционером закрылась, и отбил пальцами по столешнице фокстрот.

Глава 14

Федьке мильтон попался тупой и доверчивый, стоило рожу состроить пожалостливее да попросить тоненьким голоском, сразу купил пирог с потрохами, тут-то Косой и вырвался, кинулся под извозчика, проскочил под брюхом лошади, скинул моссельпромовский прилавок с папиросами на продавщицу и бросился бежать по Малой Остроумовской через чужие сады и огороды, дух перевёл только на Оленьем валу. А там уж беглеца ищи-свищи, Сокольники рядом, лето, считай, каждое дерево укрытие даёт. Мильтон в свисток посвистел, догнать попытался, но куда ему за Федькой угнаться.

Влившись в толпу отдыхающих, пацан почувствовал себя гораздо свободнее. Цыкнул знакомой шайке беспризорников, шныряющих в толпе, подозвал одну из девчонок лет шести в грязном платье и стоптанных босоножках, та подошла к немолодой паре и жалостливо попросила милостыню. И пока растаявшая от солнца и материнских чувств женщина копалась в кошельке, выуживая монету помельче, Косой пустил шмеля, то есть вытащил портмоне из кармана пиджака её спутника, и уже через несколько минут делился со старшим шайки добычей. Добыча была скромная, четыре рубля с мелочью, раздали её по-честному, два рубля старший беспризорник забрал себе, два отдал Косому, а мелочь ссыпали девочке на сладости.

– Может, ещё кого обнесём? – старший, пацан лет четырнадцати, важно сплюнул через отсутствующий клык.

– В другой раз, – отказался Федька.

Как ни был велик соблазн пошарить ещё по карманам у фраеров, но то там, то здесь в толпе мелькала милицейская фуражка, снова попадаться милиционерам Косой не хотел. На рубль в лавке он накупил сладостей, а вторую бумажку оставил.

Жила семья Ермолкиных на одной из Черкизовских улиц рядом с Хапиловским прудом, в одноэтажном бревенчатом доме. Прямо перед участком росло раскидистое дерево, там Федька спрятал сладости и только потом зашёл в избу. Отец по случаю выходного сидел за столом, хлебая щи, мать, замотанная бытом и трудом женщина с вечно красными руками, меняла пелёнки младшей сестре.

– Где шлялся? – отец даже в его сторону не посмотрел.

– Фараоны повязали, – похвастался Косой. – Но я от них убежал.

– Приходили они, – вмешалась мать, – про тебя спрашивали.

– Цыц, – мужчина стукнул кулаком по столу, – надо будет, ещё придут, работа у них такая. С наваром пришёл?

– Вот, – Федька положил на стол рубль, – ты не думай, я завтра ещё добуду.

– Смотри у меня, – мужчина подвинул бумажку в сторону, чтобы не запачкать, аккуратно налил в стакан водки из наполовину пустой четверти, выпил, крякнул, – дармоед, мы на тебя стараемся, вкалываем, взрослый уже, должен копейку в дом приносить, а не эти гроши. В школу когда пойдёшь?

– Так ведь лето.

– У бездельников один ответ. Сейчас доем, сымай штаны и ложись на лавку.

– Может, покормить его? – робко спросила женщина.

– Найдёт, где пожрать. Ложись, Фёдор, пока я добрый, – отец рыгнул, вытер тарелку куском хлеба, поднялся, стягивая ремень, – а то осерчаю, до полусмерти изобью.

Время Косой подобрал правильно, мужчина после еды бил несильно, и надолго воскресное воспитание не затянул, так, десять ударов кожей, это не тридцать пряжкой. Подтянув штаны, пацан вышел на улицу, отошёл за угол, свистнул. С чердака появилась голова Сеньки, младшего брата, а потом и весь брат слез по шесту.

– Принёс? – с надеждой спросил он.

– Ага, в дупле лежат. Только смотри, не показывай.

– Знаю, – важно ответил семилетний человек, – спасибо, Федя.

– С брательником поделись, не забудь.

– Как водится, – Сеня кивнул и полез на дерево за гостинцами.

А Фёдор, наоборот, полез на чердак. Там, среди ненужных летом вещей, стоял сундук, в нём лежали несколько книг, с ятями, и чистая одежда. Одежду он взял с собой, на берегу Хапиловки разделся, залез в воду, кое-как отмылся, а потом переоделся. И уже, считай, при параде направился к ресторану «Звёздочка».

На входе Косого ухватил за ухо Пётр, молча поволок в комнату. Сопротивляться было бесполезно, Федька заранее продумал, когда и что скажет про ментовку, но вот того, что он увидел внутри, Косой не ожидал. На стуле, перебинтованный, сидел Зуля и что-то рисовал на листе бумаги. Поначалу Федька ему обрадовался, Илья, в отличие от своих братьев, его никогда не бил и даже советы разные давал, но потом смекнул, что что-то здесь не то. Особенно после того, как третий брат, Павел, подошел к нему и врезал под дых. Косого отшвырнуло к стене, но упасть ему не дали, Паша ухватил пацана за ухо, достал нож.

– Будешь дёргаться, к стене пришпилю.

– За что? – просипел парень.

– За всё хорошее, гнида. Сам пришёл, даже искать не понадобилось. Сейчас Герман Осипович придёт, решит, что с тобой делать.

Радкевич появился через минуту, он напевал какую-то незамысловатую мелодию и вытирал руки полотенцем. При виде пацана офицер хищно улыбнулся.

– Сам явился?

– Как есть, – кивнул Пётр.

– Давай его поближе, – Герман уселся в кресло, закурил. – Ну что, Косой, рассказывай, как легавым в уши дул про дела наши скорбные.

– Приятель твой к Илюхе заходил, тот, который вам в лесу навалял, – осклабился Петя.

– Заткнись, – коротко сказал Радкевич. – Так что ты легавым наплёл?

– Ничего, – Федька перекрестился, попытался на колени встать, но Павел не дал, прижал к стулу ладонью.

– Грузи его, Пашка, в машину, утопишь в Яузе, – распорядился офицер.

Косой знал, что Герман Осипович шутить не будет, это не отец, который ремнём в воскресенье отходит, а потом целую неделю делай чего хочешь. Братья задушат, камнями живот набьют и в реку вышвырнут, такое Федька уже видел.

– Старуха это, – торопливо сказал он, – старуха меня сдала.

– Какая? – Радкевич сделал знак Паше, чтобы тот не торопился.

– Которая прибиралась у музыканта, она меня узнала в лавке и фараонам сдала. А те как клещи вцепились, говори, мол, кто жирного порешил, а то мы тебя в тюрьму. Ну я и сказал на того, кто Зулю побил, чтобы нашли.

– Старуха, значит. Она ведь нас не видела?

– Нет, – твёрдо сказал Павел. – Только Косого и Люську.

– А Люська где? – нахмурился Радкевич.

– Так в театре, где ж ещё. Но она в парике была и размалёванная, не узнать.

– Хорошо. Про женщину следователь спрашивал?

– Нет, сказал, не интересна ему она, – Федька понял, что пока что его не убьют, – нет у них ничего, дядя Герман, легавый меня пугал коммуной трудовой в Китае, а что под монастырь или на киче запереть не смогут, сам сказал, мол, несовершеннолетний.

– Вот выглядишь ты, Косой, дурак дураком, а слова умные говоришь. Нет чтобы молчать, теперь нам твоего приятеля искать надо, а где мы его разыщем? Зацепка бы какая была.

– Есть такая, – Косой торжествующе улыбнулся, – он ведь появился у них, отыскали.

– Брешешь?

– Вот вам крест, дядя Герман, видел его как вас. Роста он огромный, ну да Зуля знает, в плечах широкий, лицо русское, волосы светлые, а ещё назвал его легавый по имени и отчеству, Травин, значит, Сергей Олегович, на фронте воевал и контузию получил. Вот только где живёт, не упомянул.

Радкевич благодушно улыбнулся, а Паша забеспокоился.

– Как бы не мусорская шутка, – сказал он, – зачем легавый при мальце его назвал? Может, заманить хотят?

– Может быть, и хотят. Зуля, портрет готов?

Илья кивнул, охнул от боли и протянул бумажный лист, на котором изобразил нечто похожее на человека. Сходство с живым существом состояло только в количестве глаз и конечностей.

– Ты кого мне тут нарисовал, гамадрилу какую-то? – разозлился Радкевич. – Заставь дурака.

– Может, это который с хлыщом питерским приезжал? – внезапно сказал Пётр. Из всех братьев он был самый недалёкий и старался молчать, поэтому все сразу повернулись в его сторону.

– А что, по описанию подходит, рожа русская, волосы светлые, – офицер постучал карандашом по столу. – Вот Коврова и спросим завтра, а лучше Федьке покажем, да, Косой? Пашка, ты чего про старуху знаешь?

– Мы же особо не приглядывались, вон, Косой говорит, раз здесь закупается – местная она. Да и кто ж знал, что она Федьку признает, таких как он, почитай, пол-Москвы. Говорил я, Герман Осипыч, что без всех этих выкрутасов надо было музыканта трясти, а вы вон целый спектакль разыграли.

Радкевич поднялся из-за стола, не торопясь подошёл к Павлу. Тот побледнел.

– Ты борзый какой-то стал, – тихо и равнодушно сказал офицер, – перечить мне вздумал. А ведь я твоего мнения не спрашивал.

– Простите, Герман Осипыч, – Павел сжался, – чёрт за язык дёрнул.

– Ну-ну. Значит, так, дармоеды, старуху отыщем или нет, неизвестно. Если она здесь живёт, ты, Федька, побегай по округе, может наткнёшься. А нет, ну и ладно. С этим, как его…

– Травин.

– Вот-вот, с ним надо разобраться. В общем, Федька, ты беги пока, отдохни, а завтра чтобы как штык здесь был с самого утра. На глаза милиции не попадайся, ещё раз упекут, я тебя там же и удавлю, понял? А если вдруг увидишь этого Травина или старуху, проследи, где они живут, и сразу сюда. Но уже не сегодня. Держи.

Он кинул Федьке бумажку в три рубля.

– Премного благодарен, дядя Герман, – парень сунул деньги за пазуху и убежал.

Радкевич проводил его взглядом.

– Как не нужен будет, кончите. Только тихо, тюкнули по голове и в речку, без жестокостей.

– Так малец же, – попытался возразить Петя, но получил от брата подзатыльник.

Зуля что-то замычал.

– А ты, болезный, возвращайся домой и учись рисовать, – Герман вернулся за стол, хлопнул ладонью, – у нас тут не богадельня, пользу приносить надо. Вы двое, через полчаса выезжаем, приготовьтесь.

Федька вместо того, чтобы наматывать круги по узким сокольническим улочкам, купил в лавке еды, забрался на дерево, росшее на углу Ермаковской, и заработал челюстями. Дома кормили не то чтобы впроголодь, но столько, сколько после отца оставалось, так что троим братьям приходилось часто голодными спать ложиться. Хорошо хоть сейчас он при деле, может и своим кое-что подкинуть, и себе брюхо набить, а раньше совсем беда была. На дереве Косой просидел почти час, а потом слез, достал из кармана пионерский галстук и пошёл на дневной сеанс в кинотеатр «Русь», который на Русаковской улице. Попасться второй раз он не боялся, и в первый-то обошлось бы, да дворник, гнида, отомстил. И уж точно никто не будет искать пионера, они, как известно, не воруют и всем остальным детям – пример.

В кинотеатре крутили иностранный фильм «Три пройдохи», пианист за роялем играл, не попадая в ноты, но Федьку это не волновало, всего за тридцать копеек он мог увидеть другую жизнь, весёлую и беззаботную, пусть даже одевались люди в этой жизни по-чудному, как в тех книжках, которые он читал. После сеанса Косой спрятался под креслами и уже без билета посмотрел другой фильм, а потом ещё один, и только тогда решил, что вот теперь можно поужинать и переночевать, а уже с утра заняться старухой. На улице вечерело, зажигались фонари, нарядная публика спешила на новый сеанс. Федька смешался было с толпой, но вдруг остановился.

Мимо него шла та самая лахудра, которую Травин тискал, и не одна, а с каким-то фраером. Федька проследил за парочкой влюблённых только до контролёра, дальше его не пустили, а попытки проскользнуть мимо барьера провалились, Косого поймали и за ухо вывели из кинотеатра. Билетов на сеанс не осталось, и вообще, тратить полтину пацану было жалко. Хотелось пожрать и выспаться, но Федька пересилил себя и что есть мочи дунул обратно на Генеральную, доложить братьям-апостолам. Ну а если их там не будет, значит он, Федька, сделал что мог.

* * *

Сима к свиданию с Пыжиковым приготовилась кое-как, настроения куда-то идти не было совершенно. С утра поцапалась с соседкой по квартире из-за чайника, та вдруг решила, что женщина пользуется её посудой, оставленной в кладовке, приспособленной под общую кухню, и высказала всё, что думала и не думала. Машинистка в долгу не осталась, дело почти дошло до мордобития, но тут вмешался муж соседки и разнял двух беснующихся дам.

Ну а поскольку конфликт логического завершения не получил, осталось чувство недосказанности, платье Сима гладила с ожесточением, так, что чуть было не прожгла, и в конце концов уронила утюг вместе с примусом. После этого женщина села на кровать и зарыдала, жизнь казалась несправедливой и прожитой зря. Но к шести часам вечера она взяла себя в руки, догладила платье, завила кудряшки и поехала в Сокольники, только не в парк, а к кинотеатру – там они с Пыжиковым договорились встретиться.

От Божедомки, где она жила, до Русаковской улицы общественный транспорт напрямую не ходил, сначала надо было сесть в восьмой трамвай, доехать до Каланчёвской площади и уже там пересесть на другой, идущий по Краснопрудной, или идти пешком. В трамвае, как всегда, царила толчея, женщине отдавили ноги и испачкали почти новые туфли, купленные в кооперативном магазине, да ещё какой-то подросток попытался сумочку вырвать. На трамвайной остановке возле Каланчёвской площади стояла длинная очередь, штурмом бравшая каждый вагон, извозчики по случаю выходного дня ломили такие цены, что легче лошадь купить, поэтому к дому номер двадцать три на Русаковской улице Сима подошла уставшая, злая и замерзшая. Пыжиков стоял возле входа, держа в руке дохлый букетик.

– Идём, – скомандовала машинистка и первой прошла в фойе. – Грабли убери и веник свой.

Семён, только попытавшийся обнять её за талию, отдёрнул руки.

– Перекусим? – предложил он неуверенно, до сеанса оставалось двадцать пять минут, и публика вовсю развлекалась возле буфета. – Газированная вода, пирожные?

– Пирожное я возьму, – решила Сима, – а газировки не хочу. Водку здесь наливают?

Зачем она это сказала, женщина и сама не знала, водку Сима пила два раза в жизни, запах и вкус спирта ей совершенно не нравились. Крепче пива в кинотеатре ничем не торговали, женщина уже было повернулась, чтобы уйти, но Пыжиков её остановил.

– Сей момент, сейчас всё будет, – сказал он, исчез и через несколько минут появился, загадочно улыбаясь.

В стакан с содовой водой полилась прозрачная жидкость из бутылки, Сима выпила залпом, заела пирожным. Если не привередничать, напиток был похож на шампанское.

– Ещё, – распорядилась она.

Пыжикова упрашивать не пришлось, он налил женщине чистой водки до краёв, пододвинул тарелку с кремовыми трубочками. Машинистка хотела было возразить, но потом махнула рукой, решительно опустошила стакан одним махом, ойкнула, посмотрела на Семёна осоловевшими глазами. Хорошее настроение накатывало стремительными волнами, смывая неприятности.

– Так-то лучше, ну что, где этот фильм?

В начале сеанса она смеялась и комментировала то, что происходило на экране, так что её несколько раз гневно отчитали, а потом пришёл контролёр и провёл их на угловые места, в самом конце зала за колонной, чтобы другим зрителям не мешали наслаждаться забавными приключениями призрака из «Мулен-Руж». Их бы вообще вывели из зала, но Пыжиков кое-как договорился, а потом, воспользовавшись мнимым уединением, разошёлся и лапал женщину везде, где мог дотянуться. Сима вяло отбивалась, Семён был настойчив и, даже когда она засопела, уронив голову на грудь, своих попыток не оставил. Машинистка проснулась, когда народ почти вышел из зала. Действие спиртного постепенно проходило, она попыталась подняться, но мир покачнулся, усаживая Симу обратно в кресло, и только в этом положении успокоился.

– Ещё останемся или в столовку пойдём? – предложил Пыжиков.

– Нет, домой, – женщина мотнула головой, отчего мир снова закружился вокруг неё. – Что-то мне нехорошо. Не сегодня, Семён.

Пыжиков обескураженно потряс головой, потом сообразил, что с женщинами нельзя так прямолинейно обращаться.

– Серафима, я желаю вас, я так долго этого ждал, – возвышенным тоном сказал он, пытаясь её обнять, – будьте моей навсегда. Не отказывайте в чувствах.

Симе стало смешно, если бы не тошнота и вновь накатившее мрачное настроение, она бы расхохоталась.

– Ты мне, Пыжиков, противен. Руки не распускай, я домой пошла.

– Как же так? – Семён слегка оторопел. – Ты же сама соглашалась. И мы целовались.

– Мы с тобой? – Сима обернулась, её подташнивало. – Что ты мелешь, дурак, чтобы я с тобой целовалась, да никогда такого не было.

В Пыжикове поднималась злость, она бурлила, била в мозг и требовала решительных действий. Пока он боролся сам с собой, машинистка наконец поднялась и направилась к выходу. Молодой таксист решительно попытался обнять неудавшуюся пассию за талию, получил по рукам, а потом по щеке. И поплёлся следом, сжимая кулаки.

Глава 15

Травин в понедельник встал попозже, в половине девятого, и отправился на работу пешком. По пути он размышлял о прошедшем дне. Званый обед у Лацисов оставил двоякое впечатление, с одной стороны, кормили там действительно вкусно и обильно, а с другой – то, что им попользовались и как ненужную вещь выкинули, было неприятно. Хоть Кольцова его и предупреждала, что ничего серьёзного между ними нет.

Шёл Сергей не торопясь, потому что с этого понедельника находился в законном отпуске – Советская Россия предоставляла трудящимся гражданам две недели в год, против шести дней в капиталистических странах, и платила за эти дни деньги. Их Травин и собирался получить у Коробейникова, а точнее, в кассе. Когда он заглянул в приёмную, на месте Олейник сидела Ливадская и лихо барабанила по клавишам двумя пальцами.

– Ты чего здесь делаешь? – удивился Сергей.

– Да вот, Сима куда-то задевалась, на работу вовремя не вышла, а тут акты требуют. К Семёнычу?

– Я же с сегодняшнего дня в отпуске, надо у него бумажку для счетоводов подписать, чтобы денег выдали.

– Вся страна работает, – Ливадская пыхнула табачным дымом, звякнула кареткой, – а ты, значит, тунеядствовать решил? Правильно мы тебя в техники перевели, нет в тебе, Травин, пролетарской сознательности.

– Она обязательно появится, но ближе к осени, – пообещал Сергей и толкнул дверь начальственного кабинета.

Коробейников на листочке расписался с неохотой. Право на две недели оплачиваемого отдыха имели даже шоферы и техники, которых не хватало, и как закрывать эти дыры в коллективе, заведующий гаражом не представлял. Разве что машины на линию не выпускать.

– Выйду на несколько часов на Успение и Преображение, – Травин в положение завгара вошёл, – аккурат когда таксомоторы выезжают. Только, Семёныч, ты меня потом обратно в шоферы верни, как обещал, не забудь. Техник профессия, конечно, почётная, но уж очень невыгодная.

– Обещал – сделаю, – Коробейников поглядел в окно, потом на Сергея, – через три-четыре недели пополнение будем набирать, обучать будешь, так чтобы на работе был как штык. Ты сейчас делами занят какими?

– В отпуске я, какие там дела. Погода хорошая, нагуляю аппетит, поем, посплю, опять погуляю, и так четырнадцать дней.

– Тогда, раз делать нечего, сходи, Симу проведай, выясни, может, заболела или случилось что. Женщина она хоть и без царя в голове, но ответственная, могла бы и предупредить, телефонная будка у них неподалёку стоит, у церкви. Адресок сейчас тебе черкану.

Молодой человек спустился в кассу, получил свои пять червонцев рублёвыми бумажками и направился по адресу, который ему дал Коробейников. О том, что с Симой может что-то случиться, он не волновался, ситуаций, из-за которых взрослый человек мог не появиться на работе вовремя, было множество. Например, женщина банально могла проспать.

Машинистка жила на Старой Божедомке в длинном двухэтажном доме под номером пятнадцать. Здесь до революции находился приют для бездомных, Москоммунхоз разбил помещения на квартиры и заселил в них своих работников. В одной из таких квартир Сима занимала одна целую комнату. Два километра от гаража до Божедомки Сергей преодолел за двадцать минут.

Рядом с пятнадцатым домом стоял другой, торцом к улице, на первом этаже находилась кооперативная столовая, открытая с раннего утра, возле неё под навесом за уличным столиком сидела гоп-компания, они пили пиво и что-то шумно обсуждали, иногда задирая редких прохожих. Травин зашёл в подъезд, поднялся на второй этаж и нашёл шестую квартиру. Шесть дверей шли одна за другой по коридору, в конце которого находилась уборная и ещё какое-то помещение без дверей, где громыхали посудой. Туда Сергей и направился.

– Олейник здесь живёт? – спросил он у женщины, которая елозила ершиком в примусе.

– Мне откуда знать, – зло ответила та, – живёт здесь эта шалава или нет. Поглядите во второй комнате. Вы кем ей приходитесь?

– Сослуживец, – коротко ответил Травин.

Женщина попыталась протолкнуть ручку примуса, та выгнулась и заскрипела.

– Дайте сюда.

Сергей отобрал у неё прибор, отвернул пробку, держащую ручку, вытряхнул пружину, которая развалилась на две части, выпрямил стержень, нацепил пружину обратно, зажал её, чтобы не соскакивала, и собрал всё заново. Теперь поршень ходил гораздо легче.

– Пружину надо будет поменять, – сказал он, – на несколько раз хватит, а потом опять заклинит. Новая копейки стоит у лотошников, скажете, для примуса. Открутите, снимете старую вот как я сейчас, новую нацепите и будет как новый.

– Надо же, приличный человек, – женщина взглянула на Сергея повнимательнее, – и с такой прошмандовкой работаете. Вторая дверь, сейчас покажу.

Вторая дверь по коридору была заперта изнутри, сквозь замочную скважину был виден вставленный ключ.

– Ночью вчера припёрлась, – не отставала соседка, – чуть тазы не посшибала, слова матерные говорила, перед детями стыдно.

Сергей вернулся на кухню, снова вытащил из примуса стержень и попытался им протолкнуть ключ. Тот сопротивлялся несколько секунд и вывалился внутрь комнаты. Сергей только тогда сообразил, что надо было подложить газету.

– Второго ключа нет? – спросил он.

Соседка замотала головой. Ей, замотанной бытом женщине, происходящее было жутко интересно.

– Может, милиционера позвать? – предложила она, втайне надеясь, что гость откажется.

– Справимся.

Молодой человек стянул пружину, распрямил конец, согнул его, просунул в замочную скважину и несколько раз повернул. Замок щёлкнул, и дверь поддалась. Сима лежала на кровати на правом боку, портьера на окне была чуть отодвинута, в комнате царил полумрак. Травин распахнул штору, впуская дневной свет, соседка подошла поближе к кровати и ойкнула, закрывая ладонью рот. Лоб машинистки был покрыт коркой запёкшейся крови, натёкшей на ухо и покрывало, нижняя губа распухла, разорванное платье и пальто перепачканы грязью. Глаза Симы были открыты, но на свет почти не реагировали. Травин проверил пульс, он был слабый и прерывистый. От Олейник несло алкоголем и кислятиной, последний раз её вырвало в комнате прямо на кровать. Легла Сима как была, в плаще и в туфлях, рядом валялась сумочка.

– Повезло, что она не на спине лежала, – машинально отметил Сергей.

Сумочку он поднял и раскрыл, там лежали деньги – шесть рублей с мелочью. Травин подхватил Симу на руки, замотав в плащ, сумочку забрал с собой.

– Да, да, – забормотала женщина, – ну как же так, такая молодая, и померла, кому ж теперь комната достанется.

Сергей остановился.

– Гражданка Олейник жива. Вас, гражданочка, как зовут? – строго спросил он.

– Купанина я, – ответила соседка, – ох бедняжка, кто ж её так?

– Милиция выяснит. Гражданка Купанина, за комнатой присмотрите, я зайду позже, проверю вместе с милиционером, и постарайтесь, чтобы ничего не пропало, а пока закрою.

– А примус, – спохватилась Купанина, – как же я без примуса? Мой-то теперь худой.

Травин кивнул на стол, где стоял такой же прибор.

– Этот берите, и побыстрее.

Купанина подхватила чужой примус, прижала его к груди и вышла в коридор. Сергей свободной рукой поднял ключ, закрыл комнату, взвалил Симу на плечо и вышел на улицу. Там всё та же компания закончила с пивом и принялась играть в домино. Один из парней, увидев человека, несущего женщину на плече, встал, засеменил следом.

– Хорошая баба, – сказал он. – Тебе одному не много ли будет?

Его дружки загоготали. Травин не отвечал, и это разозлило гопника.

– Слышь ты, фраер, – сказал он, с трудом поспевая за молодым человеком, – я вопрос задал.

Сергей остановился резко, так, что парень чуть было на него не налетел. Ему было на вид лет семнадцать, модные ботинки шимми, холщовые штаны с оттянутыми коленями и синяя блузка, на голове русый вихор. Инстинкты подсказывали парню, что от больших людей следует держаться подальше, но взгляды приятелей заставляли действовать. Травин схватил его за ухо, молча потащил за собой.

– Эй, дядя, отпусти, больно же, – заныл парень.

Он попытался ударить Травина ногой, Сергей оставил ухо, перехватил шею в захват, снова поволок за собой, а через метров десять отпустил. Бузотёр грохнулся на мостовую, схватился за горло, пытаясь откашляться.

– Ну погоди, фраер, я тебя отыщу, – прохрипел он.

Дружки его не сдвинулись с места. Сергей, не снижая шага, добрался до начала Божедомки, а потом спустился к Сухаревской площади, туда, где стоял Шереметевский странноприимный дом, который теперь занимал Институт неотложной помощи имени Склифосовского. Он занёс Симу в подъезд приёмного покоя, сдал на руки санитарам, а потом ещё минут десять ждал, когда подойдёт врач, диктуя медицинской сестре адрес Симы и прочие сведения. Молодой доктор по фамилии Юдин в очках на солидном носу Травина из смотровой не выставил, наоборот, велел помочь, и с четверть часа Сергей перекладывал женщину с места на место, пока этот доктор её осматривал сначала в одиночку, а потом с помощью ещё одного коллеги, щеголеватого мужчины лет пятидесяти.

– Ну что же, товарищ, вы припозднились, но лучше поздно, чем, кхе, никогда, – сказал он наконец. – Надеюсь, жить будет, организм молодой и крепкий. Судя по травме, это произошло часов десять назад, водянки я не наблюдаю, и череп, на удивление, цел остался, но алкоголь, отсутствие помощи – факторы усугубляющие. Вы уж, пожалуйста, помогите сестре её оформить. Уже оформили? Ну и отлично. Сейчас для неё главное – покой, организм сам будет бороться, а через несколько дней, если сама не выпишется, можете её навестить. Вот и товарищ милиционер подошёл, вы ему всё расскажете.

С сотрудником двадцать четвёртого отделения милиции Травин провёл ещё с четверть часа, страж порядка, ровесник Сергея, аккуратно записал на листе бумаги, что женщина была в запертой комнате одна, вернулась, по словам соседки Купаниной, домой самостоятельно, и обещал дать знать, если что выяснит.

– Тут такое часто случается, хулиганы житья не дают. Чтобы до смерти, редко, но побить, деньги отобрать могут, опять же. Вот эта сумочка, говорите, лежала рядом, а в ней деньги? Тогда хулиганы ни при чём, они бы обчистили до копейки. Скорее всего, сама упала и лоб разбила. Мы разберёмся, товарищ, не волнуйтесь, и по месту работы сообщим.

Травин отдал ему ключ от комнаты, сумочку, записал телефон прокатной конторы на листе протокола и ушёл. С одной стороны, разгульное поведение машинистки не вписывалось в тот образ, который он представлял, а с другой – он знал женщину всего два месяца, мало ли какой она была на самом деле. По пути домой он зашёл в гараж, там уже были в курсе произошедшего – из больницы позвонили Коробейникову. Ливадская собиралась провести собрание, только пока не знала, обличать ли ей гражданку Олейник как падшую женщину, или наоборот, защищать как жертву преступления. Женская часть коллектива на Травина смотрела неодобрительно, по их мнению, Серафима попала в беду из-за него, точнее, из-за его равнодушного отношения.

– Ты иди, – сказал ему заведующий гаража, – а то они тебя сожрут, бабы, брат, это такое зло, что по отдельности ещё можно побороть, ну а как вместе соберутся – беда. Ведь пока здоровая была, собачились, а теперь вон лучшие подруги. Да и отпуск у тебя, не забыл? Через две недели всё образуется.

Сергей про отпуск помнил и заранее решил, чем займётся в свободное время.

* * *

Несмотря на то, что галантерейная лавка была расположена на отшибе, покупатели отчего-то в неё зачастили, а в выходной так вообще от клиентов проходу не было. Ковров старался соответствовать образу совбура средней руки – он появлялся в магазине под конец рабочего дня, раздавая указания теперь уже двум продавщицам и собирая кассу, а днём ездил по государственным трестам и на биржу, договариваясь о новом товаре, который Николай покупал исключительно в кредит. Векселя он раздавал с лёгкостью, которая внушала уважение счетоводам, кассирам и директорам, и не скупился. Если бы он всерьёз решил заняться галантерейным делом, то так ещё пять-шесть лавок открыл. Мальцева была им довольна – прикрытие сексота ОГПУ она находила безупречным.

Радкевич в воскресенье прислал своего подручного, чтобы сообщить, что следующая партия драгоценностей будет в понедельник, на этот раз – вдвое больше, и что он, Ковров, должен приехать к шести часам вечера туда же, на Преображенскую площадь. В ресторан «Тиволи» Николая больше не звали, Шпуля контакты поддерживать не хотел, свалив всё на своего подельника, и это значило, по мнению Коврова, что у компаньонов возникли некоторые затруднения.

В свободное от работы на ОГПУ время мужчина посетил два оставшихся кладбища, удостоверившись, что за ним никто не следит. Но и на Медведковском, и на Алексеевском погостах он обнаружил то же, что и на остальных – младенцев, зарытых, а потом вытащенных из могил. Похоже, клад уже давно достали и потратили или спрятали где-то в другом месте, оставив и Коврова, и Радкевича с носом. Что случилось со Станиславом Пилявским, подходившим на роль владельца сокровищ, он не знал и выяснить не смог. В телефонной книге обнаружился только один человек с такой фамилией, его тоже звали Станислав, только он не умер, а жил в Кремле и работал помощником прокурора республики. На роль гробокопателя этот товарищ ну никак не подходил.

Ковров проснулся в полдень, долго лежал в постели, глядя в потолок – Мальцева требовала внимания и ушла только в третьем часу ночи, порывать с ней сейчас было нельзя. Он принял ванну, побрился, надел пиджак и ботинки, пригладил лысину, дотронувшись пальцами до шрама, приладил пистолет в кобуру на щиколотке – маленькая машинка отлично пряталась под широкими брюками, достал из комода пачку денег, пересчитал. Выходило почти четыреста червонцев, и это за неполные две недели торговли. Коммерсант спустился по лестнице, кинув конторщику целковый, и, наказав прибраться в комнате, вышел на улицу, жмурясь от лучей полуденного солнца, и упёрся взглядом в молодого человека, стоящего около машины.

– Рад тебя видеть, Серж, – Ковров ничуть не смутился, протянул ключ зажигания, – сначала поедем на биржу, а потом в магазин заскочим и обедать.

Травин пожал плечами, мол, как хозяин скажет, уселся за руль, завёл двигатель. Автомобиль чихнул.

– Бензин где заливал? – спросил он.

– Тут неподалёку торгуют.

– Так мотор загубишь, авиационный в него лить надо, тогда будет работать ровно и без сбоев.

Тут пришёл черёд Коврову плечами пожать. «Форд» тронулся, до Ильинки, где в помещении ГУМа торговали валютой, они доехали за несколько минут. Ковров скрылся внутри торговых рядов, наказав быть на месте через полчаса, Травин дошёл до Красной площади, купив прямо на Лобном месте калач со сбитнем, поглазел на царских орлов, венчавших башни, зашёл в магазин. Там он удачно приобрел кожаную авиационную куртку на меху в отделе промышленных товаров всего за сорок рублей. Лётчики по телосложению народцем были щуплым, в аэроплане каждый килограмм веса на счету, так что изделия больших размеров продавали всем желающим.

В машине ждать пришлось недолго, Ковров появился раньше назначенного времени, он выглядел вполне довольным собой и насвистывал модное танго.

– В магазин на Ольховку, – скомандовал он. – И вот что, Серж, раз уж ты снова появился, с раннего утра мне автомобиль не нужен, я встаю поздно, не раньше полудня. Так что можешь забирать его себе, а примерно в час дня подавать к «Пассажу», ну или куда скажу.

– Ты, дядя Николя, лошадей-то не гони, я ведь не просто так появился, – Сергей аккуратно объехал женщину, переходящую улицу, и обогнал колонну пионеров, топающих сандалиями по мостовой. – Есть у меня кое-что про твоих новых приятелей, как бы между нами чего не вышло.

Рассказ Травина его родственник слушал с возрастающим интересом. Сергей опускал многие детали, но сначала прозвучала фамилия Пилявского, правда, в отношении другого человека, но именно этот Пилявский, с этим именем и отчеством, был совсем на днях захоронен вместе со Станиславом. А потом разговор перешёл на подручных Радкевича и на их малолетнего прихлебателя.

– Значит, думаешь, они его прикончили? – равнодушно спросил Ковров.

Он сохранял невозмутимый вид, хотя внутри был взволнован – история со спрятанными золотыми империалами получила новое продолжение.

– Судя по всему, да, и этот офицер, с которым ты в комнату ушёл, тоже.

– Радкевич его фамилия. Почему они этого Пилявского пытали, не знаешь?

– Старика-то? Наверное, искали что-то, мне шепнули, что там половицы подняты были и вещи кой-какие пропали. Ты ничего не слышал?

– Нет.

– Тогда слушай дальше.

Вторая часть рассказа Травина собеседнику не понравилась. Здоровье грабителей его совершенно не интересовало, а вот то, что они были с Радкевичем связаны – выглядело серьёзным. А главное, Сергей сам раскрылся, пошёл к ним в больницу, и теперь эти бандиты знали, как он выглядит.

– Ты их не боишься совсем? – уточнил Ковров. – Найдут ведь случаем.

Травин усмехнулся.

– Думаю, они теперь уже знают, кто я такой и что на тебя работаю. Если не появлюсь вместе с тобой, решат, что ты меня покрываешь, в курсе моих дел, а если появлюсь, значит, мы плевать хотели и на их угрозы, и на них самих. Так что, товарищ Ковров, ты в этой ситуации тоже увяз вместе со мной, надо её разрешать. На рожон они не полезут, если я троих за минуту раскидал, то и с ними справлюсь, они это понимают. Ну а если дураки, и нарвутся, это их выбор.

– А что, – коммерсант задумался, – из этого может выйти толк. Ты себя повёл как человек бывалый и без царя в голове, таких бандиты боятся и уважают. Приятель их вроде не помер, а что челюсть сломали, меньше болтать будет. Да и мальчонка этот тебя оговорил, ты им тоже можешь на это указать. Косит, говоришь, глазом и лицо придурковатое? По-моему, я его видел раз или два, у магазина ошивался. Мы, братец, под это дело себе лишний процент выгадаем, тут к гадалке не ходи. А что думаешь насчёт ОГПУ и нашего дела?

– Думаю, в это твоё дело я влезать не буду, но прищучить гадов помогу. За убийство им в лучшем случае пять лет дадут, а то и три, старик вроде сам помер, но если с ворованными камушками схватят – к стенке поставят.

– Откуда знаешь, что старик сам помер?

– Знакомые у меня в Бахрушинской больнице есть, они и рассказали, мол, инфаркт у него случился. Я там после контузии лежал, со всеми познакомился, даже в волейбол играл за их команду, отношения до сих пор поддерживаем.

– Ну ты пострел, везде поспел, – рассмеялся Ковров, – знакомства дело хорошее, за деньги можно информации купить столько, сколько заплатишь, а за дружбу всё отдадут даром. Ну всё, приехали, я загляну на десять минут, ну а потом обедом накормлю, ты меня на Белинского высадишь и до семи часов вечера можешь быть свободен.

Мужчина вылез из машины, направился к магазину. Травин тоже вышел, закурил, повертелся, глядя на небо, затягивающееся тучами, не торопясь начал прохаживаться туда-сюда, с каждым разом уходя всё дальше и дальше, пока не оказался под раскидистым тополем.

– Слезай, Косой, – негромко сказал он, – разговор есть серьёзный. Не слезешь, у меня машинка в кармане, шмальну насмерть. А так, может, и выживешь.

– Врёшь, – послышалось с дерева через некоторое время, – нету у тебя нагана.

– Нагана нет, только браунинг, – Сергей достал из кармана пистолет, отнятый когда-то у финского офицера, пощёлкал предохранителем, – он бьёт точнее.

– Не пристрелишь меня здесь.

– Я-то, может, и не пристрелю, а дружки твои, как узнают, что ты солонку увёл, а потом барыге сдал, сильно разозлятся. Ты ведь им наверняка не рассказал?

Сверху молчали.

– Вот я, как увижу их сегодня, обязательно расскажу, тогда-то они за тебя возьмутся, может, просто утопят, а может, на кусочки разрежут. Или не расскажу, если столкуемся, потому что ты, Фёдор, мне сейчас нужнее живой, вопросы к тебе есть, а с мертвецами я разговаривать не умею.

Глава 16

Федька примчался на Генеральную, но нашёл там только Зулю. Перемотанный бандит, которого оставили на хозяйстве, сидел за столом и учился рисовать. Каждый раз Травин выходил у него всё хуже и хуже, теперь он был похож на чудище из сказок.

– Нашёл я его, Зуля, – похвастался Косой, – вот как тебя видел.

Илья замычал, попытался встать, но голова сильно кружилась. И от художественного труда, и от сотрясения. Потом взял листок, написал 19 и 30.

– В половине восьмого приедут? – догадался Фёдор. – Придётся ждать. Тебе, может, поесть чего принести, сушек там или рыбки солёной? Или орешков полузгать?

Зуля зарычал, швырнул в Косого карандашом, тот, довольный собой, отскочил и спрятался за дверью.

– Ты им скажи, если раньше будут, что это тот, который шофёром у магазинщика работает, у него с собой шпалер. А сказать не сможешь, нарисуй.

Послышался грохот, это Илья всё-таки решил встать и вздуть Косого, но не рассчитал силы и свалился вместе со стулом. Фёдор выбежал на улицу, огляделся, нет ли где милицейской или дворницкой фуражки поблизости, прошёлся по площади, стащив у торговки пирожок, и спустился к Яузе. После Потешной набережной шли яблоневые сады вперемешку с вишнёвыми, вишня уже сошла, а яблоки только наливались, зато и сторожей там не было. Пацан растянулся на траве, закинул ногу на ногу и уставился в небо.

Здоровяк, который как-то его на дереве углядел и заставил слезть, всё больше Пилявским интересовался. Причём он точно знал, что Петя и Паша этого старика прикончили, а дядя Герман им приказал это сделать, словно сам там находился. От этого Федька растерялся и, как ни пытался уворачиваться и на вопросы врать, но кое-что важное ему выложил, например, что фамилия братьев – Лукашины, и живут они там же, на Генеральной, во флигеле, а ездят на автомобиле. И что Зуля, то есть Илья, которому здоровяк сломал челюсть, их родной брат, только рыжий, и что Зули в доме Пилявского не было. Что именно искал Герман Осипович, Федька и сам не знал, он как с Люськой на кухне заперся, так там и сидел до тех пор, пока мёртвого скрипача не приволокли, только вздрагивали они при страшных звуках – уж очень старик мучился, пока не подох. Про Люську тоже пришлось рассказать, и в каком театре служит, и где живёт. Здоровяк, которого звали Сергеем, внимательно выслушал и наказал Федьке про солонку молчать, а если что подслушает, ему говорить. Косой кивал и на всё соглашался – глаза у Сергея были холодные и жёсткие, один в один как у дяди Германа, такой прирежет и не поморщится. Поэтому Федька ему и про бабу его ничего не сказал, растерялся и забыл.

А ещё Сергей этот равнодушно так бросил, что живым Герман Осипович его не оставит, даже если про солонку не прознает. А если уж прознает, то точно прирежет, и поэтому Федька решил, что сбежит при первой же возможности. Где у братьев деньги лежат, он знал, и куда ехать – тоже. В Одессу, город у моря. Или в Кисловодск. Или в Ленинград, там затеряться легче. В общем, ещё он точно не решил. Вот пообедает и тогда, на сытый желудок, сообразит.

* * *

Обед они перехватили на бегу, Ковров куда-то торопился, но посвящать в свои дела Травина не спешил, так что уже в четыре часа дня Сергей оставил автомобиль возле «Пассажа» и отправился пешком в сторону Сухаревской площади. В том, что произошло с машинисткой, своей вины он не чувствовал, взрослые люди сами отвечают за свои поступки, но и просто так бросать это дело не собирался.

От улицы Белинского он дошёл за двадцать пять минут, обогнав двадцать восьмой трамвай, в справочной института Склифосовского узнал, что Серафима Олейник пока что в сознание не пришла и изменений в её состоянии нет.

– Медицина не любит суеты, товарищ Травин, – сказал ему знакомый по утренним процедурам доктор Юдин, – ничего с вашей сослуживицей не случится, идите и занимайтесь своими делами, а мы займёмся своими. Сегодня я здесь дежурю, завтра выйдет постоянный врач, доктор Охрименко, и тогда уже у него всё узнаете.

– Конечно, – Травин пока что никуда уходить не собирался, – только есть у меня вопросы, Сергей Сергеевич. Ничего странного в её состоянии вы не заметили? Могла она сама напиться и удариться?

Юдин задумался.

– Тут я вам не помощник, – сказал он наконец, – на первый взгляд, ничего особенного, таких больных часто привозят, кто с лестницы упал по пьяному делу, кто топором себя рубанул. Рана чистая, следов грязи в ней нет, кусочков посторонних тоже, словно гладким предметом ударили, могла в дверной косяк влететь. Вы сказали, что поздно ночью она домой пришла?

– Так соседка сказала.

– Точное время установить сложно, это могло быть и в десять вечера, и в полночь. К тому же она перед этим водку пила и пирожные ела, желудок мы ей промыли. А большое количество жира и алкоголя на кровь влияют.

– Много пила?

– Судя по состоянию, как минимум бутылку беленькой. Да, не знаю, стоит ли вам говорить, но, не поймите превратно, Серафима состояла в любовной связи до того, как вы её сюда принесли. Скорее всего, тем же вечером.

Сергей на эту новость отреагировал совершенно спокойно.

– Хотите сказать, её изнасиловали?

– Синяки разве что на запястьях есть, небольшие, если и удерживали её, то недолго и не сильно. Других следов насилия я не нашёл, или она уже была в бессознательном состоянии, или всё произошло по общему согласию, но это уж милиции разбираться. Не удивлены?

– Я, доктор, в чужую личную жизнь не лезу, пока не попросят. А что ещё?

– Пока всё. Вы простите, товарищ, у меня ещё пациенты.

Выйдя на улицу, Травин раскурил папиросу. Как ни пытался он убедить себя, что Сима хорошо провела вечер, напилась, ударилась где-то, а потом заперлась в комнате от стыда, мысли перескакивали на совсем другой вариант развития событий. В котором у Симы действительно было свидание, только не очень удачное. И ударилась не она сама, рана на лбу вполне могла быть от удара каким-нибудь гладким, как сказал доктор, предметом, который нанёс этот неизвестный ухажёр. Например, водочной бутылкой – стекло на них пускали толстое, достаточно прочное для человеческого черепа. Возможно, Сима сопротивлялась, её ударили по голове и разорвали одежду, потом в бессознательном состоянии изнасиловали, бросили возле дома, где она перепачкалась землёй. Через какое-то время она очнулась и сама добралась до подъезда, а потом и до комнаты. Сумочка с деньгами лежала в комнате рядом с машинисткой, когда он её нашёл, за несколько рублей в ночной Москве могли прирезать не задумываясь, выходит, шла она до дома недолго, и место, где до этого лежала, должно быть совсем рядом.

Когда Травин поднялся в квартиру, где жила Сима, сыщицкий запал почти угас, и он с каждым шагом всё отчётливее понимал, что влез не в своё дело. Криминальная версия казалась всё более надуманной, и даже если что и было, разыскивать преступников должна милиция, и наверняка стражи порядка сейчас этим занимаются.

– Нет, не приходил никто, – сказала ему Купанина, прикрывая мощной фигурой примус и отгоняя мальчишку лет семи от тарелки с печеньем, – я тут всё время, никого не пропущу. Да и Клавдия Петровна не даст соврать.

Ещё одна соседка охотно подтвердила, что тоже следит за другими день и ночь и что Сима и раньше частенько возвращалась поздно, но вот чтобы пьяной – никогда. А в этот раз аккурат в полночь пришла, не поздоровалась, молча открыла комнату ключом и заперлась.

– Вином несло от неё знатно, и платье порвано было, – Клавдия Петровна поджала губы, показывая, что осуждает. – И как только в советских учреждениях таких держат. Вам товарищ милиционер насчёт комнаты ничего не говорил? А то она одна шесть квадратных саженей занимает.

– В аккурат, – заявил Травин и ушёл, оставив обитателей квартиры в лёгком недоумении.

Августовское солнце жарило изо всех сил, рядом, возле церкви, торговали квасом, баранками и сладкими сухарями. Сергей взял кружку, сдул пену и огляделся. Прямо от квасной бочки отходила Самарская улица, на ней был небольшой сквер с раскидистыми деревьями. Кустарник, растущий по краям дороги, не давал рассмотреть, что же там под этими деревьями происходит – идеальное место для того, чтобы сбросить тело. Вот только идеальное место было слишком людным, с одной стороны церковь, а с другой – Самарские бани, закрывавшиеся во втором часу. И фонари стояли, а преступники должны любить тёмные места, без освещения.

На углу Старой Божедомки и Божедомского переулка тоже был сквер, со скамеечками и даже фонтаном, но если бы Сергею пришлось в темноте спрятать тело, он бы выбрал его продолжение, уходящее вдоль Самотёчной улицы, за театром зверей. Там фонарей не было, ближайшая скамейка стояла сломанной, за поросшими травой дорожками никто не ухаживал. Травин пересёк улицу, зашёл под сень деревьев, остановился.

– Предположим, я хочу кого-нибудь изнасиловать, – сказал он сам себе, – тогда я тут всю траву перемну и кусты переломаю.

Прогулка по небольшому скверу заняла минут десять, но следов борьбы Травин не нашёл, а веселья – насчитал десяток, с целыми и разбитыми бутылками и примятой травой. Он представил Симу, лихо пьющую из бутылки в компании с местными хулиганами, и поморщился. Нет, такой образ в характер машинистки не вписывался. Сергей уже решил, что зря всё это затеял, сделал последний круг, и тут ему повезло. Внимание привлекло высокое раскидистое дерево, у которого ветки спускались почти до самой земли. С одной стороны они были надломаны, Травин подошёл, пригляделся – внизу, на голой земле, отчётливо виднелся след, словно под деревом кто-то сидел и ворочался, а вот следов пикника не было. Сергей представил, как два человека катаются по земле, мужчина рвёт платье женщины, удерживает её за руки, бьёт кулаком по лицу.

Нет, такая парочка должна была оставить куда больше следов, здесь же кто-то упал задницей на землю и некоторое время сидел, уминая почву. Травин не мог сказать точно, была ли на плаще Симы такая же грязь, но для себя решил, что – она. И уже зная примерно, что ищет, он обнаружил в двадцати метрах от дерева едва заметные борозды, какие могли оставить каблуки туфель, если их владелицу тащили. Следы шли от Божедомского переулка, обрывались на полпути и дальше уже не продолжались. Вероятно, сначала Симу волокли, а потом понесли и прислонили к дереву. Через некоторое время Сима вполне могла очнуться, встать и дойти до дома. Точнее говоря, встала и пошла, выдавленные каблуками ямки почти затянулись, но вели в направлении дома. Оставалось только выяснить, кто её здесь оставил.

Дворник, который мёл дорожки в Екатерининском сквере, в обмен на папиросу поделился информацией.

– Пурищев там метёт, когда вздумается, – сказал он. – Вы, значит, из какой организации, товарищ?

– Из Москоммунхоза, – Травин полез в карман, словно за удостоверением, но достал только спички.

– Да, вот возьмите на заметку, пьёт, собака, так, что аж завидно, то есть я хотел сказать, крепко поддаёт. И по этой причине не выходит вовремя на работу уже вторую неделю, а что тут сделать, инвалид войны, право имеет, ну а я на чужую территорию не лезу, мне своей, так сказать, хватает.

Дворник покрепче перехватил метлу, склонив голову, посмотрел на Травина. Тот взгляд понял правильно, протянул ещё одну папиросу.

– Так вот, дурное это место, хулиганьё местное собирается, водку пьют и безобразничают, песни орут срамные, фонари-то тоже Пурищев зажигать должен, а он пьёт. Я это уже говорил? Поелику, товарищ, так сказать, порядка нет, вот и творятся здесь непотребства. Так и доложите начальству.

– А что за хулиганьё?

Дворник внезапно выпрямился, зашуршал метлой и на вопросы Травина отвечать отказался.

– Знать не знаю, – заявил он, – вам эти вопросы в милиции лучше задать, и вообще, не мешайте, товарищ, трудовой деятельностью заниматься, у вас своя работа, а у меня своя.

Молодой человек посмотрел на часы, стрелки показывали половину шестого, и решил последовать совету дворника, зайти в шестнадцатое отделение милиции, которое от сквера было в пяти минутах ходьбы, на бывшей Долгоруковской улице. Но там Травину никто в его поисках помогать не собирался. Дежурный агент уголовного розыска, когда узнал, что пострадавшая жива, хоть и не очень здорова, Сергею посочувствовал, да и только.

– Хулиганья здесь целый район, – мрачно сказал он, – вы, товарищ, вечерком пройдитесь и сразу их увидите. Если что, я шучу, не надо здесь поздно вечером ходить. За беспокойство благодарствуем, с двадцать четвёртым отделением, к которому больница приходится, я сейчас свяжусь, но вы же сами сказали, что гражданочка выпимши была, а с такими всякое случается.

Он записал фамилию милиционера, которому Травин отдал ключ и сумочку Серафимы, и выпроводил гражданина на улицу, чтобы тот не мешал работе.

* * *

Ковров закончил осматривать драгоценности, разложил их на бархатной материи. В этот раз неизвестный вор из Гохрана притащил несколько браслетов, серебряные серьги изумительной по тонкости работы с кошачьим глазом, колье с сапфирами и два крупных бриллианта без оправы, всего на сорок тысяч рублей, если по обычной цене считать.

– За это он запросил десять тысяч и четыре тысячи за прошлый товар взял, – Шпуля внимательно смотрел на оценщика. – Имеете что сказать?

– Имею спросить, – Ковров оторвался от блеска камней, выпрямился, – он так и будет носить понемногу каждые три дня?

– Или реже, – кивнул Шпуля. – Всего вещичек почти на миллион будет, а он хочет за них двести пятьдесят косых. Но этот поц боится отдавать всё и сразу.

– Даже если последний товар не оплатите, он не прогадает. Умно. Только, господа, это на три-четыре месяца растянется, за такое время кто-нибудь пронюхать может. Дайте угадаю, есть какой-то тайник, куда он кладёт стекляшки, а потом вы кладёте туда деньги и достаёте новые украшения. Тайников не может быть много, оборудовать надёжный то ещё занятие, всего их, наверное, два, или три, или вообще один. Ценности не маленькие, кому-то поручить опасно, должно быть, вы, господин Радкевич, их забираете, другому такое не поручишь, значит, со временем примелькаетесь, люди вопросы начнут задавать ненужные. Нет, господа, мы так не договаривались, вы сказали, дело быстрое и чистое, а получается долгое и с душком.

Радкевич и Шпуля переглянулись, Гершин едва заметно качнул головой.

– Хорошо, – сказал он, – предположим, так и есть, в общих чертах. Что вы предлагаете?

– Ценности эти он наверняка не носит каждый раз из учреждения, а где-то все спрятал и потихоньку оттуда достаёт. Надо выследить субчика и отобрать. Рыльце у него в пушку, в милицию не побежит, а поскольку с вами связался, серьёзных людей за ним нет и обратиться не к кому. Два-три раза, и мы его раскусим, подлеца, а там уже всё наше будет.

– Ну вот, я же говорил, – Радкевич рубанул ладонью воздух, не обращая внимания на предостерегающий жест Шпули, – вскрыть надо этого барыгу и обнести. Николай Павлович правильно говорит, посмотрим, где живёт, проследим, где золотишко прячет, и бах, накроем. И платить ничего не надо, и чужие взгляды прекратим, а то соседи в квартире этой уже спрашивать начали, чего я туда шастаю, словно к себе домой.

Судя по недовольной гримасе Гершина, он откровенничать не собирался, а Радкевич ему карты спутал. Но поправлять при Коврове товарища Шпуля не стал. Внезапно в коридоре раздались крик, шум, переходящий в глухие стуки, и звуки ломаемой мебели. Ковров попытался вылезти из-за стола, Радкевич навёл на него револьвер. Шпуля достал свой пистолет, подскочил к двери, распахнул её и влетел внутрь вместе с телом одного из братьев.

Сергей, как и в прошлый раз, довёз Коврова до подъезда флигеля на Генеральной улице. Рядом с соседним подъездом вышибала Степан пытался образумить какого-то немолодого мужчину, которому обязательно надо было пройти отыграться. Мужчина был пьян, на увещевания не реагировал, согласился только с аккуратным ударом по голове, покачнулся и был аккуратно усажен спиной к стене. Ковров неодобрительно покачал головой, открывая дверь, по его мнению, не стоило заниматься важными делами рядом с игорным заведением, да ещё и полулегальным.

Внутри их снова обыскали, Николая быстро и небрежно, а Травина – тщательно, отобрали у молодого человека нож, пистолет и кастет. Всё это сложили в коробку, которую Павел отнёс в боковую комнату. Ковров прошёл к Шпуле в кабинет, Сергея оставили в коридоре в компании двух братьев.

Если в прошлый раз те глазели недоверчиво, то в этот – откровенно враждебно и с каким-то злорадством. Значит, Федька Косой здесь уже был и рассказал, кто именно их рыжего братца подбил, вот они и ждали. Травин взял стул, стоявший с тремя такими же в ряд, поставил напротив двери в кабинет и уселся, положив ногу на ногу. Один из братьев, Павел, с изломанным ухом, вёл себя поспокойнее, а второй прохаживался мимо Сергея и так и норовил задеть.

– Угомонись, – посоветовал Травин, когда счёт на круги перевалил за третий десяток, – а то голова закружится.

Пётр остановился, в упор посмотрел на молодого человека. Роста братья были невысокого, и когда Сергей сидел, то был с ними почти вровень.

– Ты это, – сказал бандит, – мне не указ.

Травин пожал плечами, Пётр отошёл в сторону, достал из кармана нож и начал подкидывать.

– Порежешься, – молодой человек неодобрительно покрутил головой.

– Да я тебя… – мужчина дёрнулся в его сторону, но Павел его остановил, зашептал что-то на ухо.

Казалось, конфликт утихнет, так и не разгоревшись, но тут в коридор вышел Зуля, в руке он держал листок, на котором наконец нарисовал нечто похожее на человека. Илья сам понимал, что занимается дурацким делом, но раз Радкевич потребовал, спорить было бесполезно. Рыжий уткнулся взглядом в Травина, замычал, поднапрягся, издал вопль, ткнул в сторону молодого человека пальцем, посмотрел на рисунок, выхватил у брата нож и бросился на Сергея. Ярость затопила рыжего настолько, что он видел только противника и на собственное состояние внимания не обращал. Добежать до Травина Илья не смог, наткнулся грудью на кулак и повалился навзничь.

Увидев, что из рыжего вышибли дух, Пётр выхватил откуда-то молоток, закрутил в руке, ринулся вперёд. Молоток он держал уверенно и бил им тоже точно, первый удар пришёлся в то место, где только что была голова Травина. Сергей не стал ждать, пока его изобьют, подхватил стул и изо всей силы обрушил его на черепушку противника. Стул разлетелся на куски, Пётр стиснул зубы, держась за сознание из последних сил, ещё раз размахнулся молотком, но Сергей врезал ему коленом в живот, заставляя согнуться, чуть отступил назад, опираясь на левую ногу, и правой с разворота пробил в грудь. Бандита снесло словно пушечным ядром, он влетел в кабинет вместе с дверью, та вовремя приоткрылась, и появившийся в створке человек смягчил падение.

– Только дёрнись, – предупредил Сергей второго брата, который полез в карман за пистолетом.

В руке молодого человека оказался нож, который они, братья, при досмотре пропустили. Павел приподнял ладони, показывая, что ничего делать не собирается, и тут, переступив через барахтающегося Шпулю, в коридор вылез Радкевич. В одной руке у него был браунинг, им он целился в Коврова, в другой – наган, направленный на Сергея.

Рыжий лежал на спине и глухо стонал, в кабинете Гершин наконец вылез из-под Петра и отряхивал брюки, бандит потерял сознание и не двигался. Радкевич подошёл к Травину слишком близко, Шпуля его окликнул, Герман обернулся и тут же почувствовал, как у него из рук выдирают револьвер. Он отскочил, навёл на Сергея браунинг. Травин усмехнулся, опустил пистолет, протянул Радкевичу.

– Недоразумение вышло, – сказал он, – уж больно твои ребята активные, себе во вред. Кроме того, он вроде поумнее.

И кивнул на Павла.

Радкевич бросил быстрый взгляд на Коврова, тот сел обратно за стол и наблюдал за происходящим, положив подбородок на сомкнутые ладони. Лицо у оценщика было спокойное, взгляд – слегка удивлённый. Драгоценности он не трогал, только накрыл их тканью, водитель тоже завладеть ценностями не пытался, офицер подавил в себе обиду из-за отнятого оружия, растянул губы в улыбке.

– Зачем ты их так?

– Они первые начали, – Травин поднял Зулю за шкирку, отряхнул невидимую пыль. – Этот вот вообще меня не любит почему-то, второй раз пытается прибить, ну а другой непонятно на что разозлился.

Герман взглянул на Павла, тот кивнул, подтверждая, что всё так и было. Сергею этот кивок не понравился, третий был действительно куда умнее своих братьев, значит, гораздо опаснее.

– Вытащи его из кабинета и приберитесь здесь, – Шпуля наконец решил показать, кто здесь главный. – Как тебя зовут? Сергей?

– Угу, – Травин кивнул.

– Ты мне сначала одного работника на больничную койку отправил, теперь второго чуть не убил, коммерции от тебя одни помехи. Ну да ладно, решим, что с этим делать, а сейчас прикройте дверь. Герман, оставь их, займёмся делами.

Глава 17

Затевая драку, Сергей преследовал две цели. Во-первых, он хотел проверить, насколько легко братья Лукашины поведутся на конфликт, здесь его ждало не слишком приятное открытие, один из них, Павел, взял себя в руки и в драку не ввязался. Другой целью было продемонстрировать свои возможности. Бандиты, люди, привыкшие к диктату силы, ценят и боятся только такую же силу. Ну и напоследок, рыжего Травин вывел из игры надолго, а того, что молотком размахивал – минимум на несколько дней. Косой, который пытался юлить и врать, тем не менее рассказал много полезного, в частности, что именно тот брат, который с нормальными ушами, но обделённый умом, водит машину. И то, что у Шпули и его партнёра, кроме братьев Лукашиных, никого из серьёзных помощников тут нет, Рябой и Блоха, те не в счёт, их иногда только для несложных дел привлекали. Если бы Травин это раньше знал, сам разобрался и с Радкевичем, и с братьями, но теперь приходилось выжидать. Зато бывший офицер оставался с одним подручным и без водителя.

Ковров, пока они ехали обратно в «Пассаж», сказал, что бандиты решились выследить вора и ценности экспроприировать, а значит, всё закончится в ближайшие десять-двенадцать дней. Этот срок Сергея вполне устраивал, на время увольняться из гаража ради спецоперации ОГПУ он не хотел.

– Отличное представление получилось, – похвалил Травина Николай, когда они остановились на улице Белинского, – ты, братец, просто мастер подраться. Где так навострился?

– Было дело, – не стал уточнять Сергей. – Ну что думаешь, возьмёт меня Радкевич к себе?

– С одной стороны, вдруг подумают, что я тебя подослал, чтобы камушки к рукам прибрать. А с другой – нет у них выбора, разве только на два-три месяца всё растянуть. Но это до нашего сегодняшнего разговора было, а теперь Радкевич спит и видит, как миллион себе захапает. Шпуля, тот поосторожнее, но тоже обмануть хочет, эти двое между собой только с виду друзья. Попробуют тебя подкупить, на свою сторону переманить. Ты только по кривой дорожке не пойди, в бандиты всегда успеешь попасть.

– Может, мне понравится, – Травин высадил Коврова и уехал, освещая дорогу фарами.

Ночная Москва отличалась от дневной, людей становилось меньше, а извозчиков гораздо больше. Появлялись гужевые повозки, они спешили доставить товар со складов в магазины, в глубокой ночи их ещё прибавится, в лавки повезут свежие продукты, а на склады – груз с товарных станций. Заблестели вывески, зазывая людей с деньгами отведать блюда с красивыми названиями, посмотреть на артистов и фокусников. Возле Госцирка на Цветном бульваре выставили клетку с медведем, подсвеченным фонарями, он рычал и высовывал лапу, пытаясь схватить очередного неосторожного зеваку. Но чем дальше от центра, тем вывесок становилось меньше, равно как и зажжённых фонарей. Здесь прохожие чувствовали себя не так уверенно, они держались светлых мест, стараясь не заходить в тень, и уж точно не гуляли по скверам и паркам, там, в зарослях, можно было сгинуть почём зря.

Травин сделал круг по 4-й Мещанской, Старой Божедомке, Самотёчной и Сухаревской площади, только на Садовом кольце возле здания Московского губернского Совета стоял милиционер и горели фонари, да в здании бывшего Института благородных девиц велись строительные работы. Сергей остановился возле сквера, примерно там, откуда вели следы к дереву, обнаруженному днём, вылез из машины, закурил, прогулялся до дома Олейник и обратно, вдыхая полной грудью свежий воздух. Фонарь стоял в десяти метрах от машины и не горел, зато огонёк папиросы отлично был виден со всех сторон, но никто не торопился бить Сергея по голове и тащить в кусты. Дворник соврал, никаких хулиганов здесь не было, только птицы щебетали. Травин было взялся за ручку двери, чтобы залезть обратно в машину, как вдруг услышал шаркающие звуки. Кто-то елозил метлой по мостовой.

Дворник, подметающий ночную Москву, ростом и телосложением почти не отличался от Сергея, мощные плечи и здоровые ручищи майка оставляла открытыми. Кроме майки, на дворнике был фартук, трусы до колен и сапоги. Травин подождал, пока фигура с метлой приблизится к «форду», кашлянул, включил фонарик, освещая незнакомца.

Здоровенный, под два метра ростом, детина вздрогнул, остановился, опершись на древко и загораживая лицо ладонью размером с лопату. Ему на вид было лет пятьдесят, простоватое лицо с носом картошкой и пухлыми губами, на глазах – очки в проволочной оправе.

– Не балуй, – сказал он, – чего надо?

Сергей выключил фонарь. Луна то появлялась, то скрывалась за облаками, разглядеть человека удавалось, лишь подойдя к нему близко, что он и сделал.

– Ты Пурищев? – спросил он наугад.

– Ну я, – пробасил дворник, на инвалида войны он похож не был. – А ты что за крендель?

– Из Москоммунхоза, подотдел благоустройства. Жалуются на тебя, Пурищев, говорят, пьёшь и фонари не зажигаешь.

– Тьху, – Пурищев сплюнул, – да пусть. Хочешь, тебе метлу дам, мети на здоровье. Только в толк не возьму, неужели из-за этого на самоходном экипаже приехал второй раз?

– Как второй? – не понял Сергей.

– Да вчерась я тоже мёл, присел отдохнуть, и тут твоя машина-то и остановилась, а потом ты ещё за мной наблюдал. Разве не так?

– Точно моя? Посмотри.

Дворник подошёл поближе, пригляделся.

– Да они все одинаковые, то ли дело упряжью, или возок, или пролётка, ну там дрожки, сразу понятно. Значит, не ты?

– Нет, – Сергей покачал головой. – Может, номер помнишь?

– Не знаю я никаких номеров, – беседа начала дворника утомлять.

– А во сколько эта машина стояла?

– Да я не помню, может, часов в одиннадцать или пораньше. Пурищев мусор убирал, никого не трогал, а ты шмыг в неё и уехал. Чуть не задавил меня, гад.

Пурищев скосил глаза вверх, припоминая, как это было, потянулся к Травину рукой, пытаясь ухватить за грудки.

– Зачем меня задавить хотел, сволочь?

– Держи, – Травин протянул ему папиросу, – не я это был.

Рука, чуть не дотянувшаяся до пиджака, ухватила курево.

– Ну не ты так не ты, – дворник легко согласился, зажёг спичку, втянул дым и снова замахал метлой, полуобернулся, – да, ты тут долго не стой, детишки шалят, когда Пурищев здесь – побаиваются, а как уйду, могут и набезобразничать.

– Эй, погоди, а вчера ты до скольких тут подметал?

– Да вот как машина уехала, ещё с четверть часа.

– Так фонарь-то почему не горит?

– Сломан, – дворник отходил всё дальше и дальше, шваркая прутьями по мостовой, – а чинить кто будет? Пурищев не будет, у Пурищева своих дел по горло, Пурищев в чистоте место держать должен.

Сергей заехал в гараж, чтобы заправить машину бензином; вторая смена уже заканчивала работу, но ради товарища расстарались, и бак залили, и камеры подкачали, и смазки набили куда нужно. Всем было интересно, как там на нэпмана работается. Травин не подкачал, рассказал пару забавных случаев, правда, произошедших годом раньше, но публику это вполне устроило. Он расплатился с заспанным кассиром, получил квитанции и к полуночи добрался до дома. Тихо, чтобы не беспокоить хозяйку, которая вставала с первыми лучами солнца, затолкал машину во двор и прикрыл ворота. На хозяйской половине свет был выключен, заходить туда Сергей не стал, бывший денщик штабс-капитана Травина большую часть суток проводил в бессознательном состоянии. Врач из исправдома, приходивший последний раз в субботу, подбирал всё новые и новые лекарства, больному становилось то лучше, то хуже.

То, что с его комнатой тоже не всё в порядке, Сергей понял, когда открыл дверь и включил лампочку. Возле стола стоял раскрытый чемодан, а на стульях, спинке кровати и дверце шкафа были развешаны предметы женского гардероба. На кровати в одежде, прямо на одеяле спала Кольцова, она подложила ладони под щёку и тихо посапывала. Молодая женщина улеглась на середину матраца, так что Травину не оставалось места.

Пришлось взять подушку, покрывало и растянуться на полу. Молодой человек подложил руки под голову, уставился в потолок, погрузился в мысли о прошедшем дне и не заметил, как уснул. Проснулся он от того, что кто-то гладил его по щеке. Кольцова сидела на нём верхом, раскинув полы платья, и что-то напевала.

– Что на этот раз? – Сергей приподнялся на локтях.

– Милый, – Лена покачивала головой в такт неслышной музыки, – я выбрала тебя.

– Меня?

– Конечно. Зачем мне Кольцов и другие, если есть ты. И вообще, ты рад или не рад?

Травин сел, приподнял Лену за талию, снимая с себя, она тут же уселась рядом, обняла Сергея за плечи двумя руками, склонила голову ему на грудь.

– Я всё поняла, раньше я думала, что могу быть самостоятельной и независимой женщиной, но теперь решила, хватит. Так тёте вчера и сказала, что больше не собираюсь быть нахлебницей и синим чулком.

– Поругались? – догадался Травин.

– Это не важно, главное, что теперь мы всегда будем вместе. Смотри, здесь мы поставим перегородку, разделим комнату на две части, вот тут мы будем спать, а там готовить еду на керосинке. И надо обязательно купить вышитые салфетки, а ещё ложечки, я их захватила с собой, мы будем с ними пить чай из самовара. И слушать радиоприёмник, почему у тебя нет приёмника?

Молодой человек подумал было, что Кольцова издевается, но нет, она говорила серьёзно, в её глазах горел огонь домашнего очага.

– Я журналы читаю, на остальное времени не остаётся. Иди пока, завтрак готовь.

– Это мещанство, – тут же отозвалась Кольцова, – и к тому же керосинки у тебя нет, а готовить я не умею. Но научусь. А пока будем питаться в столовой, это вкусно, полезно и недорого.

– Ты на лекции не опоздаешь?

– У меня каникулы, – девушка вбила последний гвоздь в крышку гроба холостяцкой жизни, – до конца августа.

Пока Травин собирался, Лена рассказывала, как замечательно они будут жить вместе. Молодой паре предстояло вступить в жилищный кооператив, посетить все новые спектакли, питаться исключительно в столовых нарпита – это девушка выделила особо, видимо, про керосинку сгоряча сболтнула, записаться в секцию парусного спорта, вступить в общество помощи голодающим, взять шефство над беспризорными и обязательно выучить немецкий язык.

– Почему немецкий? – переспросил Сергей, обтираясь полотенцем.

– Английский, французский и польский я уже знаю, а немецкий – язык Карла Маркса, да и тебе не мешает кругозор расширить. Я готова.

Кольцова тоже времени не теряла, теперь на ней был одет лиловый сарафан в цветочек, ноги она просунула в модные туфельки. До столовой молодые люди не дошли, выйдя на улицу, девушка увидела автомобиль и замерла.

– Серёжа, ты машину купил? Ты что, совбур, а под пролетария только маскируешься?

– Это прокатная, – Травин потянул её за руку, но разве что чуть с места сдвинул, – я на нэпмана сейчас работаю, катаю его. Так что свободного времени у меня до двенадцати, а потом уеду.

Лена очнулась, подошла к машине, потянула на себя ручку водительской двери и уселась на сиденье.

– Поехали, – скомандовала она.

– Куда?

– В столовую, балбес. Я ещё ни разу не ездила завтракать на машине. Ты чего встал столбом, садись.

– А ты водить умеешь? – осторожно спросил Сергей.

– Угу. И права у меня есть, я их два года назад получила, между прочим, сам товарищ Каменев вручал.

Сергей посмотрел на часы, они показывали половину одиннадцатого.

– Хорошо, – сказал он, – раз ты такая настойчивая, поехали. Но после завтрака разбежимся кто куда.

– Ага, – кивнула Кольцова, пропустив мимо ушей двусмысленность.

Лена за рулём сидела уверенно, головой в разные стороны не крутила, правда, куда ехать, она не знала, но на подсказки реагировала быстро. На Домниковке, рядом с банями и гаражом, открыли новую кооперативную блинную, там блины подавали со сметаной, вареньем и икрой. Девушка тут же заказала полдюжины с разными начинками, но уже после третьей порции тяжело задышала и откинулась на спинку стула.

– Больше не могу, – сказала она.

– Ты где так водить научилась? – Травин пододвинул к себе тарелку с недоеденными блинами.

– Меня ещё отец заставлял, у него такая же машина была, с войны привёз, – Кольцова похлопала себя по животу, – я сейчас лопну. Так вот, на ней, на этой машине, сейчас дядя Генрих ездит, я сижу за рулём, когда водитель болеет или если выходной. Они ведь с папой вместе работали, в Гохране, очень дружили, Генрих Янович его туда и устроил. Так ты с Симой встречаешься?

Переход на другую тему был настолько резким, что Травин чуть блином не подавился.

– Нет, – сказал он, откашлявшись, – мы разошлись.

– Это хорошо, нет, я за свободные отношения, но лучше, когда вдвоём. А с кем она теперь?

Узнав, что Сима сама с собой в больнице, Кольцова вскочила и потянула Травина наружу, заявив, что они немедленно должны ехать, чтобы проведать больную. Где находится институт Склифосовского, Лена посмотрела по карте, правда, и ехать-то было совсем чуть-чуть, полтора километра.

Сима Олейник в сознание так и не пришла, зрачки на свет реагировали слабо. Николай Бурденко, тот самый врач, что осматривал Симу вместе с доктором Юдиным, собирался перевезти её к себе, в хирургическую клинику Московского университета, только вот машины попутной не было. Здесь Травин с его прокатным «фордом» подвернулся как нельзя кстати, Симу погрузили на заднее сиденье, и уже через двадцать пять минут сдавали в приёмный покой университетской больницы на Девичьем Поле. Лена всё это время посматривала на бывшую соперницу с жалостью и состраданием, выглядела машинистка неважно, синяк возле раны растёкся на пол-лица желто-фиолетовым пятном, губа распухла ещё больше, кожа была бледной и сухой.

– Какой гад это сделал? – Кольцова, убедившись, что Сима в надёжных руках медицинского персонала, уже по-хозяйски уселась за руль. – Надо немедленно идти в милицию. Я как будущий следователь знаю, насколько важно вовремя обратиться к сотрудникам уголовного розыска, они раскроют преступление по горячим следам. Не спорь.

– Даже и не думал, – Травину пришла в голову отличная, как он тогда считал, идея.

Он рассказал Лене, как осматривал комнату и сквер возле дома, что передал милиционеру ключ и сумочку, только про машину, которую видел дворник, ничего говорить не стал. Кольцова остановила автомобиль и слушала, раскрыв рот, потом достала карту и заставила Травина всё повторить, чиркая карандашом по улицам и переулкам. Планы на совместную жизнь отодвинулись куда-то далеко, теперь она была одержима другой идеей.

– Получится отличная практика, – сказала девушка, – ни о чём не беспокойся, вози своего нэпмана, а я всё разузнаю. Значит, Серафима Олейник? А начальника гаража как зовут?

До улицы Белинского они доехали быстро, Ковров ещё не показывался, и Лена выпытывала у Травина все подробности, аккуратно записывая их в тетрадку. Она даже язык высунула от усердия, на листочках появлялись фамилии, краткие пометки, схематические планы и карты. Когда Николай постучал тросточкой в стекло автомобиля, Кольцова только-только закончила с записями.

– Нэпман пришёл, нам пора.

Ковров, услышав это, улыбнулся.

– Не ожидал, что у меня новый водитель, – сказал он. – Впрочем, я не против совершенно. Сергей, представишь меня даме?

Дама представилась сама, протянув руку для рукопожатия, выпорхнула из машины, чмокнула Травина в щёку и убежала, оглянувшись всего один раз.

– Красивая, – Ковров уселся на пассажирское сиденье, – и уверенная в себе. Вот такая сейчас молодёжь. Вы с ней давно знакомы?

– Нет, – Сергей убедился, что извозчик, остановившийся посреди улицы, хоть и медленно, но двигается, – недели две, наверное. Она племянница того скрипача, о котором я говорил, Пилявского.

– Надо же, – Николай постарался, чтобы его лицо осталось равнодушным, – другая фамилия, потому что дочь сестры, наверное? Поедем на Дорогомиловскую заставу.

– Нет, брата этого музыканта по имени Станислав, он умер, а дочка осталась. Но живёт действительно с сестрой, то есть тёткой.

Всю дорогу до заставы Ковров, словно невзначай, выпытывал у молодого человека подробности о Лене, так что Сергею даже смешно стало. Но скрывать ничего не стал, рассказал и о том, как они с Кольцовой познакомились, и о Лацисах, и о том, что девушка учится в университете, а на Травина переключилась, потому что с родственниками что-то не поделила.

На складе возле заставы их ждали несколько коробок с лайковыми перчатками и шёлковыми платками, за них Ковров привычно расплатился векселем, добавив немного сверху наличных «за хлопоты и ожидание». Коробки Сергей перетаскал в машину, довёз вместе с Ковровым до магазина, Николай помог разгрузить товар и снова занял пассажирское место, но попросил двигатель не заводить пока.

– Следующий раз я осматривать товар буду в пятницу, а до этого с ними не увижусь, – сказал он, чуть склонившись в сторону Травина. – Радкевич рвёт и мечет, ты его бойца из строя вывел, уже второго, сотрясение мозга, пытались с меня под это деньги выманить, только они ведь первые начали, ты был в своём праве. Пётр, которого ты ударил, за руль садиться не может ещё несколько дней, остались они без водителя. Так я тебя предложил, мы с Радкевичем и Шпулей вроде как компаньоны, поэтому денег они платить тебе не станут, и ты об оплате тоже не заикайся, меньше разговаривай, больше слушай. Про драгоценности ничего не знаешь, и я тебя только в качестве шофёра нанял, с полудня до позднего вечера, на этом стой. И ещё, я слыхал, ехать куда-то они завтра должны были, поэтому приготовься на всякий случай, вдруг за камушками.

– Значит, с завтрашнего дня и до выходного я их вожу? – уточнил Сергей. – Хорошо, но, если начнут требовать, чтобы я круглые сутки им прислуживал, откажусь.

– Правильно, ты же не подстилка какая, чтобы куда кинули – валяться, – согласился Николай, – поступай, как считаешь нужным, иначе уважать не будут. Да, может случиться, что проверить тебя захотят, ты уж себя покажи. А я за рулём сам как-нибудь.

– В правом колесе что-то стучит, надо бы посмотреть.

– Если успеешь, сделай завтра утром, ключ зажигания я оставлю внизу, у служащего, и предупрежу. Машину потом оставь там же, а сам езжай завтра в ресторан «Звёздочка» к полудню, Радкевич ждать будет. Да, и как договаривались.

Он достал из кармана пачку денег, протянул.

– Сорок пять червонцев. На что потратишь? Могу подсказать, что выгодно.

– Сам справлюсь, – Травин спрятал деньги в карман.

Глава 18

Кольцова сперва отправилась к себе домой, на Варсонофьевский. В квартире была только Глаша, при виде молодой хозяйки она неодобрительно покачала головой, но ничего не сказала. Лена забрала фотоаппарат, новую, только что появившуюся модель – «Лейка-1», заглянула в ящик трюмо, где у неё всегда лежали деньги, но, как и вчера, ничего там не нашла. Последние четыре рубля мелочью она выгребла из копилки.

До Старой Божедомки было почти двадцать минут быстрым шагом, или четыре остановки на общественном транспорте. Девушка не стала запрыгивать в подошедший трамвай, сэкономив гривенник, и чуть было не попала под дождь. Пришлось постоять под навесом, переждать, пока сильный, но короткий ливень закончится, и дальше уже шлёпать по лужам. Всю дорогу Лена думала о том, что ей рассказал Травин, и по сторонам не глядела. На Цветном бульваре её обрызгал извозчик, а на Садовом кольце чуть не задавил новенький английский автобус.

В квартире, где жила машинистка гаража коммунхоза, она застала только пожилую соседку и мужчину неопределённого возраста, который ремонтировал шкаф. Мужчина при виде Лены расправил плечи, подтянул живот и уже собирался всё-всё рассказать, как тут пришла ещё одна женщина, судя по всему, его жена, загнала беднягу в комнату и сама закрылась там вместе с ним.

Пожилая соседка по имени Клавдия Петровна к гостье отнеслась хорошо, напоила её чаем с сухарями и всё жаловалась на жилищные проблемы. По её словам, Сима вела распутный образ жизни, меняла мужчин, как перчатки, а последний вообще был вылитый бандит, говорил, что комнату заберёт себе, а другим житья не даст. Из описания Кольцова узнала Травина.

– Так он раньше не заходил сюда? – уточнила она.

Соседка помотала головой, зато вспомнила, что в воскресенье днём, перед той ночью, когда Сима пришла домой пьяная и помятая, она упоминала какого-то Рыжикова, с которым видеться не хотела. Лена аккуратно всё записала, сфотографировала на всякий случай коридор и вышла на улицу. Там, возле соседнего дома, два старичка играли в домино. Никакой Симы Олейник они не знали, и вообще, по их словам, в ближайших домах появилось много новых жильцов из пришлых, которые мусорили, орали по ночам песни и пьянствовали. Единственным приличным человеком, по их мнению, был дворник Григорий Пурищев, и то потому, что они его почти не видели.

Лена сначала прошлась по скверу, щёлкнула камерой возле дерева, о котором говорил Сергей, нашла следы – они почти уже исчезли, и засняла их тоже. Сквер со стороны и сам просился на фотоплёнку, она сделала два кадра, а потом пошла искать дворника. Его девушка нашла в подвале, за незапертой дверью стоял крепкий спиртовой дух, а на обшарпанном столе, едва видимом в полумраке – бутыль на четверть, почти пустая, рядом с ней лежали два огурца и кусок хлеба. Сам Пурищев лежал на кровати на спине и храпел. Кольцова еле его растолкала, дворник было подумал, что наступила ночь и пора идти на улицу, мести первые жёлтые листья, но узнав, что рабочий вечер ещё не начался, загрустил.

Оживился он, только когда Лена при тусклом свете настольной лампы начала рисовать в тетради машины, все, которые знала.

– Красивые, – сказал он, – только темно было, разве разглядишь. Может, эта, а может, та, кто их разберёт. То ли дело лошадь, она или гнедая, или каурая, или ещё какая, ноги ставит по-разному, морда там и остальное, запряжена в дрожки или возок, а с этими новыми экипажами путаница.

– Номер на машине какой, не запомнили? – сделала последнюю попытку девушка.

– Номер? Вот чего не знаю, того не знаю, – дворник поднял бутыль, одним махом допил остатки мутноватой жидкости. – Дочка, есть чего выпить? Что-то сердце шалит.

Последними деньгами Лена делиться не захотела. Поняв, что гостья на угощение не расщедрится, Пурищев выставил её из дворницкой и пригрозил, что если ещё раз её здесь увидит, отхлещет метлой. Зато, когда он её выпроваживал, девушка заметила интересную особенность – солнечный свет дворник не переносил.

Сбежав от дворника, Лена заглянула в подотдел райкоммунхоза на Сухаревской площади, узнать, почему не работают по ночам фонари. Недовольный толстячок с заложенным носом, оторвавшийся от стопки бумаг и бутерброда с окороком, вспомнил, что керосиновые светильники возле сквера сломаны вот уже два года, их чинили, но не проходило и нескольких дней, как они снова ломались. У подотдела из-за этого страдала отчётность, фонари передали дворнику Пурищеву с условием, что он их отремонтирует и будет заправлять, и на этом успокоились. Керосин дворник получал регулярно, а уж куда он его девал, здесь никто разбираться не хотел.

В двадцать четвёртом отделении милиции Кольцова заявила, что проходит практику в подотделе уголовного розыска у субинспектора Панова, а здесь по поводу своей знакомой, с которой случилось несчастье. Лекции в университете читали работники республиканской прокуратуры, в частности – Вышинский, его фамилия была на слуху. Заместитель начальника отделения, замотанный текучкой, не стал выяснять, действительно ли перед ним практикантка, по какой причине она проходит практику не в суде, а в отделе милиции, и почему у неё, кроме исчёрканной тетрадки и университетской карточки, с собой из документов ничего нет. Он распорядился, чтобы ей оказали содействие, милиционер, которому Травин передал сумочку и ключи Симы, предложил вместе осмотреть комнату. Так что обратно в квартиру они пошли вдвоём.

Осмотр комнаты ничего не дал, грязные следы на полу, измятая кровать, следы крови на покрывале и другие следы, с неприятным запахом, всё это аккуратно записал. Лена одной рукой закрывала нос надушенным платком, другой – держала фотокамеру, пытаясь перемотать плёнку двумя пальцами, и убралась из комнаты как можно скорее, а милиционера окружили соседи на предмет свободной жилплощади, хулиганов на улице и протекающего водопровода, так что ждать пришлось ещё минут двадцать. Наконец, им удалось вырваться, милиционер проводил Кольцову до угла улицы, попозировал ей на фоне Театра зверей и попросил заходить ещё.

Всё это Лена рассказала Травину, который пришёл домой к шести вечера в хорошем настроении.

– Рыжиков? – Сергей задумался. – Есть у нас один, по фамилии Пыжиков, но он ей, то есть Симе, не нравился никогда. Может, на работе поругались, вот она его и вспоминала. Так что не так с этим Пурищевым?

– Сам подумай, – сказала Кольцова. – Он в темноте хорошо видит, а при свете плохо, может, глазная болезнь какая, наверняка и фонари ломает, чтобы не мешали ночью мести. Так что машину он рассмотрел наверняка. Надо такую же поставить на том же месте ночью, тогда он её узнает.

– А номер не вспомнил? – Травин покачал головой, идея ему не понравилась, каждый автомобиль к скверу не притащишь.

– Нет. Серёжа, ну найдёшь ты этого человека, а дальше что? Машинистка ваша жива-здорова, я звонила из телефонной будки в больницу, говорят, на поправку идёт, значит, остаётся только изнасилование, и то если оно было. Ты мстить собрался? Кому и за что?

– Пока не знаю. С одной стороны, ты права, мало ли что произошло, а с другой, её на улице выкинули, а не довезли до двери, значит, причины у этого человека были скрываться.

– Ну и ладно, сейчас ты всё равно ничего не узнаешь. Давай дождёмся, когда твоя Серафима придёт в себя и сама всё расскажет, тогда и решим, что делать. А сейчас вставай, мой милый друг, веди меня ужинать и в кино, потому что я устала и хочу посмотреть на чужую придуманную жизнь.

Сергей тоже был не прочь отвлечься, переоделся, и вывел Лену на улицу.

– Ты куда машину дел?

– Ковров забрал. Завтра и до конца недели у меня дела, не смогу его возить.

– Ага, – девушка задумалась, потом решительно мотнула головой, – значит, пешком пойдём, мы же не буржуи какие-нибудь. А знаешь, у меня появилась идея, твоему Коврову нужен ещё один шофёр.

– Обойдётся, – Травину эта идея не очень понравилась.

Лена на это ничего не сказала, только упрямо сжала губы.

* * *

Заместитель начальника двадцать четвёртого отделения Бернштейн всё-таки выкроил минуту и позвонил субинспектору Панову. Тот ничего отрицать не стал, только уточнил, как зовут знакомую Кольцовой, а когда положил трубку, достал изрисованный лист бумаги и изобразил там ещё одну женскую фигурку, провёл от неё линию к силачу, а возле фигурки поставил жирный знак вопроса.

– Интересно, – сказал он сам себе, – а она здесь при чём?

Он перезвонил в то же двадцать четвёртое отделение, благо милиционер, который сопровождал Кольцову, оказался на месте, и уже у него выведал подробности, которые никак расследованию дела о смерти гражданина Пилявского не помогли.

С утра с этим самым делом следователь торопил, но как-то неубедительно. Введенскому и самому не хотелось заниматься преступлением, в котором был только один подозреваемый, да и тот мало что несовершеннолетний, так ещё и сбежал. Панов его успокоил, сказал, что подержит бумаги у себя ещё пару недель, ну а если ничего не обнаружится, тогда отдаст. Но бюрократия тут была ни при чём, работник уголовного розыска надеялся убийство раскрыть и виновных найти самостоятельно.

Будь воля субинспектора, он бы сволочей, которые довели музыканта до смерти, к стенке поставил, но и царский режим, и новая власть к уголовным элементам относились снисходительно, мучителям Пилявского грозило лет пять, а то и меньше, с учётом дворянского происхождения жертвы. Решение дать Ермолкину сбежать было спонтанным – пацан легко провёл неопытного милиционера, и от агента, которого Панов за ним послал, тоже скрылся. Следствия Федька не боялся, дружков бы своих так и так не назвал, а как на свободе оказался, наверняка к ним побежал. Трогать мальчонку, как считал субинспектор, они не будут, не совсем ведь звери, дальше на побегушках подержат, а уж он, Панов, узнает, что это за люди. Да ещё Травин помог нечаянно, заявился к хулиганам в больницу, и Ермолкина обвинил. Считай, у Федьки этого теперь доказательство есть, что он бандитов не выдал, а молодой человек осиное гнездо разворошил.

Травин оказался на листочке не случайно, все события, связанные с делом Пилявского, так или иначе приводили к нему. Хулиганов на больничную койку отправил, так среди них Ермолкин затесался. С племянницей Пилявского шуры-муры после убийства закрутил. Жил у Пахомовой, которая домработницей у убитого, точнее – умершего, работала. И вот теперь появляется женщина по имени Серафима Олейник, которую, вполне вероятно, напоили, избили и изнасиловали, её судьбой интересуются сначала Травин, привезший женщину в больницу, а потом и Кольцова. Где у Олейник место в этом ребусе, Панов пока не знал, но внутренний голос убеждал – неспроста это. Травин ведь не один в парке был, а с женщиной, вполне возможно, что именно с Серафимой. Хулиганы её видели, могли отомстить. Не все, двое физически не способны были это сделать, а вот третий мог. Может, третий – это и есть один из бандитов? Тогда он и на остальных выведет.

Панов раскурил погасшую трубку, откинулся на спинку кресла. Было у субинспектора чувство, что что-то он не учёл, но он списывал его на излишнюю мнительность, за годы работы в канцелярии Панов каких только страстей на бумаге не начитался, криминальные романы и рядом не стояли. А в жизни оказалось всё гораздо проще, бандиту ведь что нужно – золотишко прибрать к рукам, бабу потискать, водки выпить, в ресторации погулять широко да перед такими же, как он, удалью воровской похвастаться, ради этого бандит ворует и убивает. Неинтересны ему гениальные планы и тонкий расчёт, нахрапом всё больше, силой, а не умом. Поэтому никуда они, эти субчики, не денутся, непременно себя обнаружат. Так или иначе.

* * *

Радкевич в полдень завтракал. В это время в ресторане народу почти не было, извозчики да простой люд всё больше по чайным на Преображенской площади сидели, совспецы появлялись ближе к обеду, а остальные – под вечер, когда на сцене рассядутся музыканты и выйдет певичка. Братья Лукашины сидели напротив, Павел с аппетитом ел, а Пётр на еду смотреть не мог, его подташнивало.

– Что-то ты бледный, – Радкевич подцепил ножом завиток масла, размазал по хлебу. – За руль точно сесть не сможешь?

– Боюсь я, – Петя старался на масло не смотреть, комок подкатывал к горлу и не уходил, – доктор сказал, лежать надо хотя бы дня два.

– Что же ты на этого здоровяка полез? Видел же, кулачище как твоя дурная голова, последний ум у тебя вышиб. Ладно, вы только снова на рожон не лезьте, а то не хватало мне без помощников остаться. Проверим субчика, вдруг кишка тонка, да, Пашка?

– Как есть, – Павел важно кивнул, втянул чай из блюдца. – Говорю вам, Герман Осипыч, не потянет он.

– Ну и ладно, Петька оклемается скоро, и нужда отпадёт, – Радкевич взглянул на часы, до назначенного Травину времени оставалось совсем немного. – Опаздывает, голубчик.

Сергей появился без двух минут двенадцать. Не то чтобы он специально подгадывал, привычка приходить вовремя его и тут не подвела. Пётр при виде обидчика приподнялся, но брат надавил ему на плечо, усаживая обратно на стул.

– Молодец, успел, – Радкевич бросил салфетку, – ну что, пойдём, покажешь свои умения.

Травину приходилось ремонтировать и перегонять с места на место и «фиаты», и «рено», и «паккарды», и «роллс-ройсы». «Студебеккер» образца 1916 года, кабриолет с кожаным верхом и двумя удобными мягкими кожаными диванами, ничем особенным от таких же автомобилей не отличался, не то что «форд», для которого в Америке требовалось отдельное водительское удостоверение. Четырёхспицевый руль с двумя рычажками – газа и момента зажигания, две педали, два рычага возле правой ноги. Сергей уверенно тронулся, отчего Павел недовольно скривился, а Радкевич, наоборот, похлопал молодого человека по плечу.

– Поехали. На Большую Ордынку вначале, а потом куда скажу.

Компаньон Шпули нигде долго не задерживался. Сначала они остановились возле двухэтажного дома на Большой Ордынке, рядом с галантерейным магазином, Радкевич и его подручный пробыли внутри минут двадцать и вышли довольные. Потом проехали в Китай-город, к пятиэтажному жилому дому, здесь пришлось остановиться на полчаса, пассажиры вернулись с кислыми лицами и ругались. По обрывкам фраз Сергей догадался, что эта парочка ездила выбивать долги, и в этот раз им не повезло.

Из-за засилья упряжных экипажей движение в Москве было хаотичным и дёрганым, приходилось и стоять какое-то время, и вырываться вперёд, на свободное пространство, разгоняя лошадей рыком двигателя, один извозчик, у которого повозка чуть не перевернулась, хлестнул кнутом по автомобилю и чуть не попал Павлу по руке, и они ещё какое-то время простояли, пока Лукашин выяснял с обидчиком отношения, и угомонился, только когда появился милиционер. От стража порядка сбежать не удалось, тот проверил документы Травина, выписал квитанцию и получил серебряный рубль штрафа.

К пяти вечера «студебеккер» побывал на пяти адресах, наконец встал на стоянку на углу Генеральной возле ресторана «Звёздочка», и Травин уже было подумал, что рабочий день закончился, но Радкевич так не считал.

– Давай-ка отдохни, – сказал он, не выходя из машины, – и подходи сюда к восьми вечера, ещё в одно место съездим. Рабочий день ведь по закону восемь часов?

– Мой рабочий день заканчивается в восемь, – Сергей качнул головой. – Такая у меня с Ковровым договорённость.

– Ты на рожон-то не лезь, моего человека почти до смерти избил, придётся отработать, – бывший офицер нахмурился, он не привык, чтобы с ним пререкались.

– Хлипкий твой человек. – Травин потянулся за папиросами и перехватил руку Павла, сжал кисть, тот глухо застонал, выронил кастет. – Видишь зеркальце? Мне твою рожу в неё отлично видно.

Пока Лукашин потирал руку, Радкевич размышлял, наконец кивнул.

– Без водителя мне не обойтись, так что за этот вечер я тебе заплачу. Но и ты не зарывайся.

– Ладно, – кивнул шофёр. – Только мне утром в гараже надо быть, договорился, что выйду на пару часов, хотя бы три-четыре часа поспать.

– Выспишься, – Радкевич нажал на ручку двери, – после полуночи отпущу.

Павел проводил взглядом широкую спину обидчика, сплюнул.

– Так и отпустите его, Герман Осипыч?

– Да что с тобой, зачем с кастетом полез? – Радкевич достал из кармана портсигар, раскрыл, втянул носом белый порошок. – На извозчика ещё накинулся, ты нервный сегодня какой-то.

– Сволочь он, я с ним всё равно разберусь, – упрямо сказал Паша. – Не дадите и мне чуток?

– Обойдёшься. Разберись, только не сейчас, он мне нужен пока. И вообще, я ему три часа дал на отдых, не стой на месте, проследи, куда пошёл, вдруг узнаем, где живёт, чем занимается. Федька Косой куда делся?

– Так ведь Борис Михайлович его забрали два дня уже как. За кем-то бегает.

– Разузнай. Глянь-ка, на трамвай не пошёл, идёт к мосту, может, местный.

Лукашин кивнул и, хоронясь за деревьями, направился вслед за Травиным.

* * *

Федька шпионил за модисткой по поручению Гершина.

Шпуля только с виду был грозный и самоуверенный, на самом деле в коммерсанте жил маленький боязливый человечек, неуверенный и обиженный на весь свет. Для грязных дел Борис Михайлович держал Германа, тот выбивал деньги из должников и выторговывал отсрочку, когда сам Гершин был кому-то должен, а ещё сохранность товара обеспечивал. Шпуля всё время опасался, что Радкевич почувствует свою силу и отберёт коммерцию. Спасало пока то, что у компаньона никаких деловых качеств не наблюдалось, скорее – наоборот.

Косой каким-то образом это чувствовал, и Гершина, в отличие от Радкевича и его прихлебателей Лукашиных, совершенно не боялся. Но виду не показывал, кланялся, делал испуганное выражение лица или наоборот, восторженное, когда Шпуля что-то умное говорил. И за это получал сейчас по три рубля в день.

Осложнялось задание тем, что Мальцева хорошо Косого знала, тот иногда приносил записки от её любовника в мастерскую в Уланском переулке, дом тринадцать, к тому же милиция наверняка его всё ещё искала. Федька остригся налысо, подвязал щёку грязной тряпкой, оделся в рванину, ноги засунул в стоптанные до дыр башмаки и стал похож на одного из десятков тысяч беспризорных детей, живущих в Москве.

Первый день ничего примечательного не принёс, женщина почти не выходила из мастерской, распекала работниц – через большое витражное стекло было отлично видно, как она кричала на одну из девушек, правящих одежду на швейной машинке. Ближе к вечеру приехал сам Шпуля, и они уединились в крохотной квартирке наверху, где Мальцева жила. Окна квартиры выходили в сад, Федька забрался на дерево, но шторы были задёрнуты наглухо, и рассмотреть ничего не удалось. Гершин долго не задержался, через полчаса вышел, крикнул извозчика и умчался прочь.

На следующий день Косой занял позицию возле мастерской с самого утра, и тут ему повезло.

Мальцева вышла из дома в начале одиннадцатого, на Мясницкой села в трамвай номер двадцать два. Когда вагон тронулся, Федька успел вскочить на зацеп, увернувшись от метлы дворника, и держался так до самой улицы Герцена. Там, на углу с улицей Белинского, модистка вышла из трамвая, огляделась. Выглядела она настороженной, Косой едва успел спрятаться за бывшей будкой городового. Убедившись, что никто за ней не следит, женщина пошла по направлению к Тверской и свернула во двор гостиницы «Астория». Ждать её пришлось почти два часа, Федьку уже и швейцар гонял, и дворник. А потом чуть не побили местные беспризорники, пришлось стащить им баранок и пообещать по калачу, с ровесниками Федька всегда находил общий язык.

Возле гостиницы стоял знакомый автомобиль, на котором ездил коммерсант с Ольховой улицы. К часу дня появилась девушка с короткой стрижкой под парня, в мужской рубашке и тёмных очках; она открыла машину, уселась на водительское сиденье и достала из сумки книжку. Читать ей пришлось недолго, модистка вышла из гостиницы через полчаса в сопровождении коммерсанта и направилась было к машине, но увидела незнакомку. На неё Мальцева отреагировала нервно, начала что-то мужчине выговаривать, но потом успокоилась, поцеловала его и пошла обратно на трамвайную остановку. А мужчина пожал девушке руку, уселся в автомобиль на пассажирское сиденье, и они уехали. Федька побежал за Мальцевой, но не успел, и, когда появился у мастерской, она уже была там. К пяти вечера к модистке снова приехал Гершин, и снова на полчаса. Вышел он недовольный, стуча тросточкой по булыжникам. Косой хотел было к нему подойти, доложиться и получить свою трёшку, но побоялся попасть под горячую руку.

И правильно сделал, потому что через два часа, когда мастерская закрылась и работницы разошлись по домам, появился тот самый коммерсант на автомобиле, теперь он сам сидел за рулём. Они поднялись в квартиру, на этот раз Мальцева шторы задёрнула неплотно, и Федьке всё было отлично видно. Сначала эти двое орали друг на друга, а потом помирились, да так, что даже Федьке стало всё понятно. Через час мужчина уехал. Мальцева тоже вышла через некоторое время, свистнула извозчика. Косой было прицепился к попутной повозке, но получил по спине кнутом, а когда поднялся с мостовой, было уже поздно, женщина исчезла.

Глава 19

Лена приняла решение и готова была за него бороться – в конце концов, они жили в свободном государстве, где женщины и мужчины имели равные права и обязанности. Но Травин, до ужина относившийся к её затее скептически, перед сном подозрительно легко согласился.

– Встаём в шесть утра, – сказал молодой человек, – машину надо подготовить и заправить, а потом уже как Ковров решит.

Без четверти шесть она уже тормошила Сергея, тот проснулся быстро, вытащил Лену на улицу, облил водой из колодца сначала девушку, которая своими воплями перебудила, наверное, все Сокольники, а потом и себя. Обливание Кольцовой понравилось, ледяная вода вышибла последние остатки сна и придала заряд бодрости, который продержался часов до восьми. За это время молодые люди добрались до улицы Белинского, забрали автомобиль и доехали на нём до гаража на Домниковке. Лена предвкушала знакомство с работой Сергея, но не выдержала и заснула прямо в машине. Проснулась она, когда автомобиль выдал гудок, выезжая из ворот гаража. Шея болела от неудобной позы, ноги затекли, и очень хотелось есть.

Ковров вышел заспанный и в халате, с недовольным лицом.

– Ты бы, братец, просто оставил экипаж у входа, – громко сказал он и только потом разглядел внутри автомобиля Лену. – А это что за прелестное создание? Мадемуазель Кольцова, счастлив снова вас лицезреть.

– Просится водителем, – Сергей посмотрел на часы, до встречи с Радкевичем и его шайкой оставалось чуть больше сорока минут.

Девушка приготовилась к тому, что её вышвырнут из автомобиля и пошлют туда, где ей, засоне, самое место – домой, но Ковров неожиданно пришёл в хорошее настроение и не скрывал улыбки.

– Больше пяти рублей не смогу платить, – он галантно поцеловал Лене руку, та даже отдёрнуть не успела от неожиданности, – два червонца за четыре дня, а дальше уж как получится. Согласны?

Конечно, Кольцова была согласна, она торжествующе посмотрела в сторону Травина, но увидела только спину, молодой человек почти скрылся из виду, он куда-то торопился.

– Тогда погуляйте где-нибудь и подходите к часу, – попросил Ковров, – а я ещё посплю немного.

За полтора часа Лена успела позавтракать, сходить в торговые ряды и посмотреть, что можно приобрести на двадцать рублей, примерить с десяток аляпистых шляпок, надеясь, что её не увидит за этим занятием никто из знакомых, и купить шестой выпуск альманаха «Недра» с рассказом приятеля дяди Генриха, сотрудника ОГПУ Аросева, поэмой Максимилиана Волошина и повестью набирающего популярность писателя Булгакова. Книгу она купила потому, что Ядвига Иосифовна страстно ненавидела её издателя, Николая Ангарского, который, пользуясь своими связями в Центральном Комитете, демонстративно не подчинялся Главлиту.

Поэма Кольцовой не понравилась, а вот повесть захватила, и она чуть было не проворонила своего нанимателя, подняв голову только тогда, когда тот начал ругаться с какой-то женщиной, которая вышла из гостиницы вместе с ним. Незнакомка была старше Лены, с вызывающе красными узкими губами и глазами разного цвета. Сперва Кольцова приняла её за проститутку, но потом сообразила, что ругались эти двое не из-за денег, а из-за неё.

– Поедем на Красную Пресню, – скомандовал Ковров, оказавшись наконец в машине. – Вы простите, это моя знакомая, она особа нервная и несдержанная.

Николай, так Ковров попросил себя называть, оказался пассажиром идеальным, не то что дядя Генрих, который то орал, когда какой-нибудь извозчик возникал перед автомобилем, то вжимался в кресло и пыхтел, и всё время Лену критиковал. Ковров, наоборот, слов похвалы не жалел. А ещё он был отличным собеседником, Кольцова и не заметила, как рассказала ему о себе почти всё. И не только о себе, но и об отце, тёте Яне и дяде Генрихе.

– Так говорите, папа ваш шарады любил? – Николай только вернулся из какого-то учреждения с большой коробкой, которая заняла на заднем сиденье место рядом с двумя такими же.

– Очень, – Лена кивнула, – он их часто сочинял, а дядя Лёва разгадывал, только получалось у него плохо. Бывало, сядут у камина и начнут, а загадки папа в шкатулку прятал, у нас была одна от маминого дальнего родственника из Варшавы, ювелира. Когда дядю убили, её украли. И её, и ложечки, и солонку номер один.

– Номер один? – деланно удивился Ковров, чтобы поддержать разговор, Кольцова рассказывала о чём угодно, только не о кладбищах.

– Да, у бабушки и дедушки были две любимые солонки, одна со слоном, стоящим на черепахе, а другая в виде попугая, с ней ещё смешно вышло, у владельца мастерской, где её сделали, фамилия была Перепёлкин. Мы их так и называли, солонка один и солонка два. Вторую после смерти папы тётя Яна забрала, а первая у дяди Лёвы осталась. Она сейчас в милиции, обещали на днях вернуть.

Ковров историю про солонку пропустил мимо ушей, а к факту смерти дяди Льва отнёсся с искренним сочувствием, так что получил ещё одну порцию историй, на этот раз о том, как Лена познакомилась с Травиным. Это Николая почему-то очень развеселило и даже растрогало, Кольцовой на секунду показалось, что он к молодому человеку, едва ему знакомому, относится почти как к члену семьи. День пролетел незаметно, спроси девушку, куда они ездили, она бы не сказала, настолько захватила её беседа с Ковровым. Так что, когда пришло время оставить машину возле гостиницы, Кольцова немного огорчилась.

– Спасибо, Лена, я отлично провёл время, – Ковров взялся за дверную ручку. – Завтра в полдень. Но вынужден вас расстроить, придётся поездить до восьми вечера, не возражаете?

Лена не возражала. Она уже представляла себе, как расскажет Травину, что за замечательный человек этот советский буржуй, совсем не заносчивый и даже какой-то свой, пролетарский. Только вот когда она добралась к половине восьмого вечера через магазины и парикмахерскую на улицу Матросской Тишины, Сергей ещё не появился.

* * *

Травин обнаружил хвост только у исправдома. Преследователь умело прятался за чужими спинами, он не переходил Матросский мост, пока на нём был Сергей, значит, терпеливо дождался, когда Травин дойдёт до противоположного берега, и только потом двинулся следом. Если бы не проходящий по Стромынке трамвай, в стёклах которого отразился Лукашин, он так бы и остался незамеченным. То, что за Травиным следили, было, по его мнению, хорошим признаком. Во-первых, это значило, что до сих пор они так и не выяснили, где он живёт. Во-вторых, о нём собирали информацию, и это уже после стычки, похоже, его действительно собирались использовать какое-то время. И третье, он тоже мог использовать это уже в своих целях. Предупреждён – значит, вооружён.

Люди, когда обнаруживают, что за ними следят, совершают чаще всего одну ошибку – стараются вести себя так, будто ничего не произошло, одновременно не теряя хвост из виду. А поскольку актёрские способности у большей части человечества развиты слабо, именно так они себя и выдают. Сергей не стал глазеть на прохожих, старательно избегая глядеть за спину, не останавливался и не пытался принять беззаботный вид, какая разница, следит за ним в конкретный момент Павел или нет, всё равно они доберутся до места назначения. Так что он просто выбросил слежку из головы, и только когда открыл дверь в гостевую половину дома, наклонился поправить штанину и бросил короткий взгляд назад. Лукашин остановился за деревом. Травин зашёл, закрыл дверь и забрался по лестнице на чердак, там, через щели, улица была отлично видна. Павел постоял какое-то время, а потом зашагал обратно, к Яузе.

Анна Пахомова была дома, в последнее время с клиентами стало плохо, из деревень понаехали бывшие крестьяне, которые были готовы стирать и убираться за копейки.

– Тётя Нюра, помнишь, я тебе о плохих людях говорил, что искать меня будут?

Анна всплеснула руками, села на табурет.

– И что же теперь делать? – спросила она.

– Ничего. Вас они не тронут, да и меня тоже, а через несколько дней эта проблема исчезнет, я тебе обещаю. Но если спросят обо мне чего, так и скажи – жилец, комнату снимает. Могут представиться из жилконторы или из милиции, не скрывай ничего, только о нашем давнем знакомстве с дядей Митей не говори. И в моей комнате не появляйся, мало ли что.

– Так и сделаю, – Пахомова вздохнула. – Дмитрий-то на поправку идёт, доктор сказал, лекарство действует, но оно дорогое, пятнадцать рубликов стоит на месяц.

Травин кивнул, сходил за деньгами, протянул пять червонцев.

– Это за август и на два месяца за лекарства.

– Спасибо, соколик, – Анна сделала вид, что вытирает слезу, – что бы мы без тебя делали. Хочешь пирожков с печёнкой?

От пирожков Сергей не отказался, он ещё и поспал час, мало ли на сколько вечернее развлечение затянется, потом умылся, надел свободные штаны и рубаху, сверху накинул кожаную безрукавку, под ней практически не видна была кобура с пистолетом, а в широком рукаве – узкий нож в ножнах. Ещё один клинок, короткий и широкий, молодой человек прицепил к щиколотке, положил в карман кастет, проверил, легко ли из ремня выходит металлическая струна. Оружие должно было добавить уверенности, но Травин и так в себе не сомневался.

К восьми вечера солнце уже зашло за горизонт – год назад, летом 1924-го, декретное время изменили, и день в Москве стал заканчиваться на час раньше, опережая Гринвич на два часа. «Студебеккер» стоял на углу Генеральной, там, где Сергей его оставил, Радкевич и Павел Лукашин вышли в начале девятого, Сергей как раз папиросу успел выкурить.

– В Швецову Слободу поедем, – распорядился Радкевич, он развалился на заднем диване, – да поторапливайся, нас ждут.

Неразвитость автомобильных дорог Москвы приводила к тому, что все пути из одного конца в другой так или иначе вели через центр города, объездных путей не существовало. Переехав Покровский мост, они погрузились в хаотичное переплетение улочек и переулков, на которых разъехаться двум встречным экипажам часто не представлялось возможным. И только добравшись до Котельнической набережной, автомобиль разогнался и мчался так до Симоновской. Сергей убавил свет фар, выключил совсем, когда позади раздалась трель милицейского свистка, и заслужил одобрительное похлопывание по плечу. Казалось бы, рубль штрафа – мелочь, что она для Радкевича, но такова бандитская психология. Отбирать, а не платить.

К улице Швецовая Слобода вела свежая асфальтовая дорога – по ней добирались до завода АМО, который находился восточнее, а ещё восточнее, за Тюфелевой рощей, рядом с Симоновым монастырём и новым посёлком рабочих завода, находилось озеро Постылое, в котором Карамзин утопил бедную Лизу. Но до озера машина не доехала, Травин свернул к станции Кожуховской, рядом с которой стояли деревянные дома, каждый со своим небольшим садом, забором и воротами. Одни ворота, к которым вела раздолбанная дорога, были распахнуты, их прикрыли, стоило автомобилю пересечь границу домовладения.

– Сиди здесь, – коротко сказал Радкевич, вылезая из машины. – И чтобы без глупостей.

Дом, стоящий на отшибе среди зарослей, был небольшим, семь окон на фасаде, свет горел в двух. Рядом с забором стояли две повозки, лошадей видно не было. Длинный крытый сарай без окон занимал почти всё свободное место в правой части участка. Единственный подъезд с лампочкой, болтающейся под крышей крыльца, охраняли двое молодых людей, высокий и низкий. Высокий, сверкнув золотой фиксой, наклонился к окошку «студебеккера», одна сторона пиджака выпирала рукоятью пистолета. На его нижней губе висела шелуха от семечек, несвежий запах изо рта смешивался с перегаром.

– Браток, папироски не найдётся?

Сергей вылез, достал пачку, угостил хозяев и уселся на капот, свесив одну ногу.

– Новенький? – один из охранников, тот, что пониже, сплюнул. – Петька раньше руль крутил.

– Болеет.

– Животом мается? – собеседник неприятно рассмеялся икающим смехом. – Ну ладноть, мерси-с за табачок. Давай ладошку, отсыплю тебе сёмок.

С семечками высокий пожадничал, в ладонь Травина вошло бы гораздо больше. Охранники вернулись к двери, там стояла небольшая скамеечка, на которой они вдвоём еле помещались. Сергей кинул в рот семечку, разгрыз. Семена подсолнечника были прогорклые и пережаренные. Охранник слишком пристально смотрел в его сторону, видимо, ожидая, что гость будет отплёвываться, но Травин просто ссыпал угощение в карман.

Так они просидели минут десять, охранники докурили, лузгали семечки и тихо переговаривались, Сергей просто смотрел на небо, усыпанное звёздами. Внезапно со стороны дома раздались крики, а потом прозвучал глухой выстрел, из двери выскочил человек, что-то тихо сказал и снова скрылся внутри. Охранники вскочили, но внутрь не побежали, а наоборот, направились в сторону Травина.

– Эй, ты только не дури, – сказал высокий, достав револьвер. – Протяни-ка руки, мил человек, мы тебе их завяжем на время, пока там наверху не разберутся.

Завязывать они готовились верёвкой, которую достал из кармана низкий. Сергей, уже приготовившийся прыгнуть за машину, если начнут стрелять, протянул руки вперёд. Безымянным пальцем он зацепил выступ на рукоятке ножа, потянул к ладони. Лампочка светила охранникам в спину, их тени падали на Травина. Высокий зашёл сбоку, целясь Сергею в голову, он предусмотрительно оставил между собой и гостем метра три, а низкий сложил верёвку петлёй, накинул на сомкнутые кисти. Травина он даже не обыскал.

– Вот и хорошо, – сказал высокий, пока низкий наматывал виток за витком, – хватит. Теперь ноги.

Сергей очень не любил, когда его свободу чем-то ограничивали. К тому же за окном события развивались своим чередом, там двигались силуэты людей, но не быстро, а не торопясь, значит, конфликт перешёл в ту стадию, когда гостей наверняка обездвижили и теперь решали, что с ними делать. Если бы Радкевича и Лукашина убили, то и Сергея пристрелили, но пока что, похоже, эти двое ещё были живы.

Высокий стоял так, чтобы его напарник не заслонял траекторию выстрела. Его руки дрожали, дуло ходило из стороны в сторону. Сергей не стал ждать, когда противник нажмёт на курок, он чуть раздвинул ладони, пропуская лезвие вниз, и швырнул его в высокого. Нормального броска не получилось, нож, крутясь в воздухе, потерял скорость и мог ранить кого-то разве что случайно, но высокий не выдержал, отклонился, отводя наган, и тут Травин ударил сомкнутыми руками низкого по затылку. Тот охнул и осел, а Сергей, разрывая надрезанные верёвки, прыгнул в сторону высокого.

Бандит выстрелил, но попал в землю, второй раз нажать на спусковой крючок Сергей ему не дал, врезал локтем в живот, сбивая дыхание, а потом кулаком в голову. Высокий потерял равновесие, молодой человек не стал ждать, пока он свалится на землю, вырвал из руки пистолет и запустил подальше за загородку, а сам побежал к крыльцу. Там как раз открывалась дверь, ещё один обитатель дома вылез наружу на звук выстрела, Сергей схватил его за шиворот и вышвырнул на улицу.

Дверь слева была распахнута, Сергей спокойным шагом подошёл и быстро огляделся. Рядом с дверью валялся один из хозяев дома с перерезанным горлом, кровь ещё вытекала из артерий, ещё один бандит сидел у стены, прижимая руки к животу, между пальцами торчала рукоять ножа. Павел лежал лицом вниз посредине комнаты, он был мёртв – раздробленный череп в этом сомнений не оставлял. Рядом с Лукашиным, одним сапогом в луже крови, стоял человек с топором. Слева от него за столом сидел Радкевич, его голову прижали к столешнице, один бандит держал Германа на мушке, а второй, судя по всему, собирался отрезать ухо ножом. На мгновение Травин подумал, что лучше оставить всё, как есть – один убийца Пилявского своё получил, второй сейчас тоже огребёт по заслугам, но без Радкевича у Коврова рушилась вся операция с камушками из Гохрана. Возможно, выдуманная. Раз Сергей в неё влез, надо было довести дело до конца, к тому же эти трое, местные, тоже добропорядочными гражданами не были.

Бандитов подвело то, что они ждали не Травина, а того, кого послали во двор, поэтому молодой человек успел сориентироваться и поднять пистолет. Первую серию из двух пуль получил человек с топором, он картинно раскинул руки, откидывая назад голову с дыркой во лбу, вторая пара выстрелов досталась тому, что с ножом, ему Травин прострелил плечо. Тут же почувствовал, как шею что-то обожгло, и одновременно услышал выстрел. Бандит с револьвером сориентировался быстро, выпустил пулю и сразу упал за стол, закрываясь Радкевичем. Сергей тоже кинулся на пол, перекатился, прикрываясь трупом и пытаясь угадать, где чьё колено, выстрелил один раз, потом ещё. Раздался вскрик, бандит высунул руку с наганом, Травин снова нажал на спусковой крючок, промахнулся, но потом всё же попал в кисть.

Не теряя времени, Сергей заменил обойму, вытащил Радкевича из-за стола, рывком взвалил на плечо и побежал обратно, раненых он добивать не стал. На крыльце сбил с ног поднявшегося бандита, зашвырнул Германа в машину, воткнул ключ зажигания. Двигатель завёлся и заглох. В доме зажигались лампочки, Травин откинул переднее стекло, выпустил четыре пули в сторону окон, нажал на рычаг ещё раз, вдавил педаль заднего хода. Машина дёрнулась, тронулась, переехав ногу низкого, отчего тот заорал. Сергей резко выкрутил руль, сбивая створку ворот. На крыльцо выбежали двое, открыли огонь, но Травин уже газовал вовсю, разгоняя «студебеккер».

Заднее пассажирское стекло осыпалось осколками, ещё одна пуля попала в дверь, чудом не прикончив Радкевича, а потом бандитам оставалось только бежать за ускоряющимся автомобилем, из двигателя которого Сергей выжимал тридцать пять лошадиных сил. Преследователи расстреляли все патроны, но по колёсам не попали, только в кожаном верхе зияли дыры, машина на скорости в шестьдесят пять километров в час выскочила на Симоновскую набережную, и там Травин сбросил газ, замедляясь до разрешённых тридцати, потрогал шею – пуля прошла по касательной, содрав кожу, крови хватило, чтобы пропитать ворот рубахи, но и только. Радкевич на заднем сиденье стонал, ругался и угрожал всех убить, значит, был жив и здоров.

Глава 20

Шпуля был вне себя от ярости, на крик он не переходил, но и сдерживаться не мог. Он шипел.

– Что тебя понесло к Чуме? Сколько он тебе был должен?

– Пятьсот рублей. Отойди подальше, ты меня слюной забрызгаешь.

Радкевич сидел в кресле, прижимая к уху полотенце, вся одежда с левой стороны была заляпана кровью, на лице рядом со шрамом красовался свежий порез.

– Пятьдесят червонцев? – Гершин налил стакан воды, выпил залпом, остатки слил на ладонь и протёр лоб. – Завтра в схроне будут лежать камни на сорок тысяч, а ты из-за грошей всё профукал. Идиот.

– Ты так меня не называй, – Герман перевернул полотенце чистой стороной, – подумаешь, кожу поцарапали, за ночь заживёт, съезжу и заберу.

– И с кем поедешь? – Шпуля постарался, чтобы издёвка в голосе была слышна как можно лучше. – С Петькой? Он трёх шагов сделать не может. Или Зулю за руль посадишь?

– А он может?

– Нет, он не может! Неделя, всего неделя, и у нас никого нет, а ты мне обещал, что от любой опасности убережёшь. Нужно прекратить, плевать на эти камни, узнает кто, вообще всё потеряем.

Радкевич поднялся, подошёл к Шпуле вплотную, схватил за воротник, капля крови с щеки Германа упала на белоснежную сорочку коммерсанта.

– Боря, – сказал он тихо, – ты мне моё сначала отдай, а потом хоть вешайся. Что ты дрыгаешь, завтра с этим новеньким съезжу, заберу, а потом Петька поправится. Пашку жалко, но что поделать, такой расклад вышел, не сегодня, так завтра, в нашей профессии такое случается.

– Ладно, будь по-твоему, – Гершин оторвал руку Радкевича от воротника, – про новенького ещё послушай.

– Что с ним?

– Ну не совсем с ним, у Коврова, ювелира, что-то со Светой происходит, Косой подловил, когда они в кровати барахтались, и что она от него сегодня с утра из «Астории» выходила.

– Ты что, женщин не знаешь, – бывший офицер усмехнулся здоровой половиной лица, – да ещё модисток, они все гулящие. Или ревнуешь?

– Нет, тут другое. Я уже начинаю думать, вдруг неспроста этот Ковров появился, слишком вовремя. И если он с Мальцевой заодно, другой вопрос возникает, о камнях она ничего не знала, кто-то ей проговорился.

– Кто?

– Вот в том-то и вопрос, что некому, разве что Бронштейн в академии мог легавым напеть. Люди нужны – проследить, а их нет.

– Боря, хватит истерить. Корявый знал, кто камни носит, зачем бы им за нами кого-то посылать. Про Коврова люди в Петербурге хорошее сказали, но, если надо, я с ним сам разберусь, только долю его мне отдашь. А как камушки скинем, деньги получим, новых людей наберём, если нужда возникнет.

Гершин кивнул.

– Всё же с этим Травиным поосторожнее, вдруг он из ОГПУ, за нами следит.

Радкевич недовольно покачал головой.

– Ты скоро собственной тени начнёшь бояться. Сегодня он меня вытащил, тебя-то одного легче обработать, и Чума, когда Пашку прикончили, послал его пристрелить. Может, шофёр сам по себе, но точно не из чекистов, я этих навидался. Ну а если что, где он живёт, я теперь знаю, никуда он от нас не денется.

* * *

Сергею на этот раз досталось место на собственной кровати, правда, ненадолго, до дома он добрался за полночь. Сперва пришлось Радкевича довезти до дома на Бужениновской улице, где тот, как оказалось, жил, а потом заехать в баню и почиститься от крови и грязи. Лена спала, когда он пришёл, и не проснулась, когда он ушёл – в семь утра начиналась смена в гараже.

Пока Травин добирался до Домниковки, над Москвой стоял колокольный звон – верующие праздновали Преображение Господне. Торговцы приготовили лотки ранних яблок, которые прихожане возьмут в церковь, Стромынка была запружена подводами с фруктами и другим ходовым товаром. Торговали прямо с колёс, и отбоя от покупателей даже в такой ранний час не было.

Хоть этот день и считался нерабочим, в гараже трудящихся хватало, коммунисты и комсомольцы считали важным подчеркнуть, что праздник для них – обычные трудовые будни, а не какая-то там религиозная мишура. Таксомоторы в этот день ходили по расписанию, шоферы из верующих поменялись сменами с молодыми атеистами. Автомобили заезжали на площадки, водители уходили к учётчикам отмечать путевые карточки и потихоньку разбредались по своим делам. Сергей подготовил три машины, заодно проверил на всякий случай остальные, нет ли на сиденьях следов крови или грязи, только таксомоторы чистили регулярно, если и было что, давно исчезло. Другие техники тоже ничего подозрительного не заметили, свой интерес Травин объяснять не стал, спросил и спросил.

В курилке, в толпе слушателей стоял Пыжиков, как всегда травивший байки. При виде Травина он почему-то побледнел и запнулся.

– Так чего там дальше-то было? – водитель из прокатных похлопал его по руке. – Серёг, слыхал, Семён-то у нас герой, в милицейской погоне участвовал, бандита чуть голыми руками не споймал.

– Да ну, вот это история, – Травин тоже закурил. – Давай, Пыжиков, выкладывай всё как на духу, мы тут кроме колёс и рессор ничего не видим, хоть тебя послушаем.

Пыжиков закашлялся, махнул рукой в сторону машины и бочком отодвинулся подальше, а потом и вовсе ушёл.

– Не поделили чего? – спросил Кузьмич.

– Сейчас выясню.

Сергей бросил окурок в ведро с песком, поискал Пыжикова глазами, тот уже выходил на улицу, и Травин перехватил его на крыльце.

– Отойдём, – предложил он.

Шофёр ссутулился, сжался, но спорить не стал, за Сергеем он шёл, словно на виселицу, сбежать не пытался. Они прошли вдоль прокатной конторы и поднялись в подсобку, там кроме старой ветоши, рваных покрышек и мышей, никого и ничего не было. Бьющий в широкое окно солнечный свет даже иллюзии порядка не оставлял.

– Ты был с Симой в воскресенье? – не стал ходить вокруг да около Травин, толкнув шофёра на кучу тряпья.

Тот молчал, уткнув лицо в ладони.

– Семён, ты меня знаешь, мне человека покалечить, вот тебя, к примеру, это как муху прихлопнуть, так что, если будешь врать, считай, покойник. Давай как на духу.

Пыжиков внезапно разрыдался, парня била дрожь, он поначалу и двух слов связать не мог, рассказ получился короткий, сбивчивый и невразумительный, но кое-что Травин уяснил. После кинотеатра Семён попытался затащить Симу в тёмный переулок и уже там добиться своего, и почти в этом преуспел, но Олейник, хоть и нетрезвой была, в самый ответственный момент заехала ему ногой в пах. Пока Пыжиков корчился в пыли с расстёгнутой ширинкой, она ушла, и с того момента Семён её не видел, а когда узнал, что случилось, то испугался. Он даже в больницу к машинистке боялся зайти, только ходил под окнами и выспрашивал у врачей, как у больной дела. Травину на плачущего и пускающего слюни шофёра смотреть было противно, но тот словно родственную душу нашёл и пытался выговориться.

– Вот те крест, ничего не было, – мямлил он, – я ведь её люблю, Серёга, понимаешь, вот как увидел, всё, пропал, а как она на тебя смотрела, такая злость брала, убить был готов. А тут согласилась, даже поцеловались раз, и как бес попутал. Но это не я, я не виноват, хочешь, на коленях буду ползать, прощения умолять.

Семён и вправду встал на колени и пополз к Травину по грязному полу, загаженному мышиными катышками. Тот было подумал, что Пыжиков – тот ещё артист, но в глазах парня плескалось отчаяние. Сергей плюнул и выбрался из кладовой.

Похоже, Семён не врал, хотя проверить его слова не мешало. Травин заглянул в каморку, где сидела учётчица Маша Слепенчук, и попросил посмотреть, кто управлял таксомотором в воскресенье, когда с Симой случилось несчастье.

– Зачем тебе это? – Маша ещё раз проверила по карточкам, глядя на Травина недовольно. – Выходной у Пыжикова был, с утра воскресенья до утра понедельника. Вот что ты к нему привязался, Семён, в отличие от тебя, человек чувствующий, каждый раз о Симе справляется. А ты как чурбан, только о работе и интересуешься.

– А что с Симой?

Маша попыталась сделать вид, будто ничего говорить не собирается, но не выдержала. Утренние сплетни требовали аудитории.

– Так в себя она пришла, ночью. Ей знаменитый хирург делал операцию, распилил череп пополам, а потом удалил что-то и поставил на место новый, из железа, и кисточкой провёл, раз, и череп как будто прежний. А Сима уже ест и разговаривает, Зое Ливадской звонили из больницы, сказали, всё будет хорошо. Только к ней пока не пускают, а как пустят, мы с девочками поедем, да и тебе бы не мешало.

– Мне-то почему?

Маша аж чаем поперхнулась.

– А ну иди отсюда, кобель, – сказала она, – припёрся с пустыми разговорами, работать мешаешь. И где вы только такие берётесь, был бы ты комсомольцем, ух на собрании тебя пропесочили.

Травин комсомольцем не был, и верующим – тоже. Так что он спокойно отработал пять часов, как и обещал Коробейникову, а потом поехал на Девичье поле, в больницу, отыскал врача в хирургическом отделении. Тот ничего нового к словам Маши не добавил. Симе сделали несложную операцию, после которой давление в голове пришло в норму, и теперь она отдыхала.

– Если у вас есть вопросы, товарищ, вы обращайтесь, – сказал доктор. – Но к больной я вас не пущу. И так милиционер приходил, четверть часа расспрашивал, а потом мы ей успокоительное кололи. Покой и только покой, минимум три-четыре дня, так Николай Нилович распорядился. А вот вашу рану надо обработать обязательно, загноиться может, идите-ка за мной.

К Радкевичу молодой человек приехал со свежей повязкой на шее. Герман стоял на улице возле машины, недовольно глядя на часы – до назначенных двух дня оставалось буквально несколько минут. Продырявленный верх никто не заменил, и заднее стекло тоже, так что кожаная крыша была опущена, а вот диван задний от осколков кое-как почистили. Но сел Радкевич на переднее пассажирское сиденье.

– Сегодня едем вдвоём, где синагога, знаешь? Там я покажу.

Травин остановился неподалёку от трёхэтажного квадратного дома с внутренним двором, Радкевич вылез из машины, прихватив с собой портфель. Сергей проводил его взглядом, огляделся. На скамеечке напротив подъезда, в котором скрылся мужчина, сидел молодой человек в кепке, надвинутой на глаза. Сергей подошёл, сел рядом.

– Здорово, Рябой, – сказал он. – Что, здоровье поправил уже?

Хулиган, которому Травин в Сокольниках засадил рукояткой нагана по голове, попытался отодвинуться, но Сергей положил ему руку на плечо.

– Посиди, не торопись. Ты ведь для Германа тут кого-то высматриваешь? И как?

– Не твоё дело.

– Как знать, – Травин достал пачку папирос, протянул Рябому. – Мы ведь теперь в одной команде, можно сказать, друзья.

– В гробу я видел таких друзей, – тот угощение не принял.

– Ну если так разговаривать будешь, там и окажешься, – Сергей переместил руку ниже и нажал двумя пальцами на лучевой и серединный нервы возле локтя, отчего Рябой тихо взвыл. – Так значит, видел кого?

– Да не было чужих, с утра высматриваю. Шастают туда-сюда.

– Ладно, тогда продолжай.

Травин встал, развернулся было к машине, но тут взгляд его упал на знакомое лицо. По направлению к подъезду, в котором скрылся Радкевич, шли трое. Женщину с мальчонкой лет трёх-четырёх, тащившего на верёвке деревянный грузовичок, он не знал, а вот мужчину, который держал женщину под локоток – видел буквально на днях. К дому подходил брюнет лет тридцати с крысиным носом и зализанной причёской, его фамилия была, кажется, Кальманис, и работал он помощником дяди Лены Кольцовой. Кальманис держал в руках перевязанный бечёвкой свёрток, что-то выговаривал женщине, лицо у той было недовольным. Они дошли до крыльца и там расстались – мать с ребёнком и свёртком скрылись за дверью, а помощник Лациса направился в сторону Маросейки. Сергея он не заметил.

Радкевич сел в машину в хорошем настроении, из чего молодой человек сделал вывод, что замена драгоценностей на деньги прошла успешно. На первый взгляд всё казалось предельно ясным, Кальманис работал в Гохране, кому, как не ответственному работнику, выпала возможность зачерпнуть горстью конфискованное у аристократов добро и взять себе, а если и обнаружат недостачу, то проверяющим окажется он же или его непосредственный начальник. А женщина с ребёнком – отличный повод заглянуть в нужную квартиру в любое время. Стоило порасспросить Кольцову, аккуратно и ненавязчиво, как это представлял себе Сергей.

– Завтра последний день, – сказал Радкевич, когда они доехали до ресторана. – Будешь нужен с утра и до самого вечера, а сегодня свободен.

– С утра?

– В десять как штык, – Герман небрежно протянул Сергею бумажку в один червонец. – Это за вчерашнее.

Молодой человек возражать не стал, засунул бумажку в карман и зашагал в сторону Преображенской площади, там, возле храма, окружённого с одной стороны нищими, а с другой – демонстрантами с антирелигиозными плакатами, находился магазин мотоциклетов английской марки «Стингер». Торговой компанией владел известный советский гонщик Обухов, выигравший летом чемпионат СССР. Травин толкнул тяжёлую дверь, зашёл в зал, где на подмостках стояли два мотоцикла, огляделся. Приказчик о чём-то разговаривал с мужчиной в кожаной куртке и крагах, при виде посетителя нехотя отвлёкся.

– А, это вы, товарищ, снова. Покупать будете?

– Ещё раз хочу посмотреть, – Сергей подошёл к мотоциклу, присел на корточки.

Денег, выданных Ковровым, хватало аккурат на 250-кубовый мотоциклет. Выглядел он неказисто, бензобак, подвешенный к раме, мешал плотной посадке, переднего тормоза не было вообще, а задний существовал в виде колодки. Травин приходил сюда уже в четвёртый раз, мотоцикл не входил в число предметов первой необходимости, но купить что-то такое хотелось. До этого останавливало отсутствие денег, правда, мотоциклы можно было купить в кредит, всего по пятьдесят рублей в месяц, но при отсутствии свободных средств и такая сумма была существенной. Теперь, когда они появились, в глаза полезли все недостатки английской модели. И особенно – слабый двигатель, сам Обухов предпочитал соревноваться на 500-кубовом, который стоил в полтора раза дороже. Сергей всё больше склонялся к слепленному из разных частей мотоциклету с гордой надписью «Индиана» на бензобаке и решил брать его при первой же оказии.

Приказчик посматривал недовольно, а когда Травин, так ничего и не взяв, вышел на улицу, сплюнул.

– Шляются тут всякие, от работы отрывают, – сказал он собеседнику, и тот с ним согласился.

В раздумьях Сергей доехал до центра на шестом трамвае, он даже позволил себе ноги отдавить – вагон по случаю выходного дня был набит битком. Вот только Коврова на месте не оказалось. Травин оставил ему записку, посмотрел на часы – стрелки выстроились в одну линию сверху вниз.

Скамья возле трёхэтажного дома была занята молодыми людьми, парнем и девушкой, они что-то горячо обсуждали, а вот знакомого хулигана не наблюдалось, или Рябой отсидел свою смену, или переместился куда-то ещё. В свои комнаты жильцы и их гости попадали через четыре входа-подъезда с разных сторон улицы, из второго и третьего подъездов можно было свободно попасть во внутренний двор, чёрные ходы из первого и четвёртого заколотили досками. Уличные входы отлично просматривались, но только каждый со своей стороны.

Сергей поискал глазами пацана с придурковатым лицом, не нашёл и решительным шагом направился к подъезду номер четыре, в котором побывал Радкевич, но не зашёл Кальманис. С собой у Травина был журнал «Мурзилка», купленный в ближайшем киоске за сорок копеек, и два сахарных петушка на палочке.

Первый этаж встретил молодого человека наглухо закрытыми дверьми, ведущими, видимо, в кооперативные лавки и магазины, тайник вполне мог скрываться за ними, но Радкевич из двери выскочил быстро, такое бывает, когда человек набирает скорость, спускаясь по лестнице. Сергей поднялся на второй этаж, здесь две двери вели в квартиры с номерами семь и восемь, судя по длинным спискам жильцов на листах бумаги – коммунальные. Фамилии Кальманиса он не увидел, ответственных съёмщиц было примерно столько же, сколько съёмщиков. Этажом выше висели такие же листочки с именами жильцов квартир пятнадцать и шестнадцать. Травин решительно распахнул ближайшую дверь.

– Гражданочка, извините, – он остановил крупную женщину с папиросой и веером, которая неспешно плыла по коридору, – дама внизу оставила журнал, вот хочу вернуть. У неё ещё сынишка лет трёх или четырёх. Чёрненькая такая, ничего особенного.

Женщина с интересом выслушала приметы незнакомки, высморкалась в веер.

– На Люську похожа, с байстрюком. Вы ей кем приходитесь?

– Случайный прохожий.

Обитательница шестнадцатой квартиры насмешливо скривила толстые губы.

– Ну да, – сказала она, – у Люськи все знакомые – случайные прохожие, вы бы, товарищ, за приличными женщинами бегали, а не за разными прошмандовками. Не буду сплетничать, но эта дама, как вы выразились, не самого правильного поведения. В восьмую квартиру вам.

Женщина с веером гордо повернулась, выпустила клуб дыма, разогнав его веером, и удалилась, стараясь держать спину как можно ровнее.

Травин спустился на этаж ниже, нашёл в списке возле восьмой квартиры женщину с именем, начинающимся на «Л», и отыскал нужную комнату. Двустворчатая дверь была заперта, зато в соседнюю комнату – распахнута, там парнишка лет семи плевался жёваной бумагой в портрет какого-то важного царского чиновника, висящий на стене.

– Привет, шкет, – Сергей с детьми разговаривать не особо умел, сюсюкать и изображать доброго дядю не стал. – Ты всех ребят в доме знаешь?

По описанию и за леденец шкет узнал двоих – Витьку из седьмой и Серёжку из четырнадцатой. Оба, по его словам, с машинкой ходили.

– Только Серёжка сейчас болеет, – сказал он, – а Витька с мамкой евойной, тётей Анфисой, она когда на работу уходит, с нами его оставляет. А вы ему кто, папка?

– Нет, – огорчил парня Травин.

– А у меня тоже папки нет, он в войну помер, а мы в деревне жили, а потом сюда с мамкой приехали и бабкой, мамка на работе сегодня, а бабка в церковь пошла. А у Моховых кошка окотилась, сегодня пойдут котят топить. Хотите посмотреть?

Пацану было скучно, пришлось отдать ему второй леденец, который он тут же засунул в рот и на время замолчал. Травин этим воспользовался, чтобы сбежать на лестничную клетку. Болеющий тёзка, который жил в четырнадцатой квартире, ему нужен не был, а вот Витька из седьмой вполне мог оказаться тем самым мальчонкой с грузовой машиной. Фамилия у Витьки была Шестопалов.

Шестопалова А. С. обнаружилась на листе рядом с противоположной дверью, жила она в комнате одиннадцать. Химическим карандашом Сергей вывел на журнале её фамилию, в длинном коридоре попытался отыскать нужную табличку. Нумерация комнат шла вперемешку, кто-то вешал на дверях не цифры, а своё имя, вот как некий Геннадий Сергеевич Разумовский, некоторые и вовсе никак не обозначали своё жильё. Ни комнаты одиннадцать, ни таблички с фамилией Шестопалова Травин сразу не нашёл, второй раз по коридору шастать не решился, посторонний человек мог вполне привлечь ненужное внимание.

– Отец, ты Шестопалову знаешь? – спросил он у старичка, выглянувшего из-за обшарпанной двери, на которой карандашом написали цифру 8. – Журнал ихний мне подкинули, для ребятишек, я таких не читаю.

Тот сходил за очками, нацепил их под густые брови и по слогам прочитал сначала название журнала, а потом фамилию получателя. От старичка несло водочным перегаром, чесноком и несвежей селёдкой.

– Анфиска в одиннадцатой живёт, – сказал он, захлопывая дверь перед носом Сергея.

Травин сплюнул и хотел было развернуться и уйти прочь, но тут дверь напротив, безымянная, отворилась, и оттуда выглянула черноволосая женщина с усталыми глазами, в розовом халате с пояском, та самая, знакомая Кальманиса.

– Вы Шестопалову ищете? – спросила она. – Это я.

Сергей представился жильцом пятой квартиры, протянул женщине журнал.

– Странно, – сказала брюнетка, забрав «Мурзилку», – мы такой не выписываем. Наверное, на почте ошибка произошла, я потом зайду, верну. Спасибо, товарищ. Я вас первый раз вижу, вы, должно быть, только переехали?

– По линии подотдела благоустройства, – туманно ответил Травин. – Временно занимаю площадь из фонда. А так подыскиваю постоянную, может, выпишется кто или уже выписался. Не знаете, есть тут свободные комнаты?

Из комнаты послышался шум, затем плач, женщина отрицательно мотнула головой, улыбнулась и ушла к себе, успокаивать ребёнка. Улыбка у неё оказалась мягкая и искренняя, с ямочками на щеках и лучиками возле карих глаз. Сергей даже пожалел, что она оказалась в эту историю втянута. Комната у Шестопаловой была одна, да ещё с мальчишкой, прятать там ценности никто бы не решился.

Судя по словам Коврова, ювелирные изделия помещали в тайник раз в несколько дней. Радкевич несколько часов назад забрал их и положил туда деньги. Значит, надо было искать комнату, в которой никто не жил, хотя бы временно. Такие жильцы у остальных обитателей коммунального сообщества были как бельмо на глазу, они занимали ценные квадратные сажени и аршины без всякого толку. Оставалось только найти кого-нибудь, кто обо всех всё знал, такие персонажи обычно сидели на лавочках во дворе и обсуждали соседей меж собой.

И ещё стемнеть не успело, как Травин обзавёлся целым списком людей, которых, по мнению активных жильцов, следовало выселить. Тут были и шпионы германской разведки, и недобитые аристократы, и аферисты всех мастей. Если всех сложить, получалось половина дома. В квартире семь таких было пятеро, и ни одного, кто подходил под нужные параметры.

– Погодите, – спохватилась одна из активисток. – А геолог? Он месяцами пропадает.

Сергей откланялся, когда понял, что уже в разговоре не участвует. Разумовский, так звали геолога, отлично подходил для прикрытия, он жил в комнате наездами, а остальное время туда наведывались его многочисленные друзья из разных концов СССР. Если отбросить словесную шелуху, приезжали они редко и даже на ночь не оставались.

Кольцова заявилась домой ближе к полуночи, слегка навеселе и раскрасневшаяся. Машину она поставила поперёк двора, пришлось Сергею отобрать у неё ключ и переставить автомобиль так, чтобы он другим не мешал.

– Я была в ресторане, Серёжа, – девушка стянула с себя сарафан, плеснула холодной воды на лицо, – мы пили шампанское. Это просто чудо, как люди встречаются.

– Ты о чём? – Травин прикидывал, как лучше перевести разговор на Кальманиса.

– Этот друг Коврова, Герман, такой обходительный мужчина, и представляешь, он знал моего отца. Они вместе воевали в Красной армии. Мы проговорили два часа, время пролетело незаметно.

– А Ковров?

– Что Ковров? – Лена скорчила кислую гримаску. – Сидел и на проституток пялился, а ещё шептался с приятелем Германа, Борисом. Но Радкевич, он такой внимательный, вот кажется, пустяки рассказываю, а он выспрашивает и выспрашивает.

– И об убийстве тоже?

– Серёжа, я, может быть, женщина легкомысленная, но не дура набитая, – Кольцова попыталась гордо выпрямиться, но ей это не удалось, – это же тайны следствия, о них никому нельзя, даже тебе. Нет, тебе можно, ты и так знаешь. Вообще он этим не интересовался, всё больше о том, как мы тут жили после революции, как папу убили и…

Она резко замолчала, размазала выступившие слёзы по лицу, легла на кровать и повернулась к Травину спиной. Выходило, что время для разговоров о Кальманисе Сергей выбрал неудачно.

Глава 21

Субинспектор Панов пристально смотрел на столешницу. Справа лежала пачка папирос «Герцеговина Флор», слева – трубка и жестяная банка с табаком. Новая трубка субинспектору не нравилась, но и возвращаться к папиросам он не хотел. Почти на равном расстоянии от трубки и пачки папирос сидела муха. Панов ждал, куда она поползёт. Он даже насыпал немного сахара рядом с папиросами, делая выбор простым и предсказуемым, но подлое насекомое не трогалось с места, потирая лапки. Субинспектор старался не дышать.

Муха издевалась над сотрудником уголовного розыска. Растерев липкую грязь по лапам, она поползла в сторону трубки.

– Ах ты тварь, – Панов изо всей силы хлопнул по столу пачкой бумаг, муха попыталась избежать смерти, но старый сыщик был быстрее.

По листку расползлось кровавое пятно с трупом насекомого посредине, субинспектор решил, что окончательный выбор не сделан, и распрямил бумаги. Два верхних листа, сильно помятых, были копией протокола опроса Серафимы Олейник. Материалы дела прислали из двадцать четвёртого отделения для практикантки Кольцовой.

Собственно, протокол хоронил дело напрочь. Серафима Олейник утверждала, что всё произошло по взаимному согласию, никто над ней насилия не совершал и водкой не спаивал, а лоб она разбила, упав на мостовую, когда шла от трамвая к дому. Агент уголовного розыска, который её опрашивал, сделал пометку карандашом: «Потерпевшая находится в расстроенных чувствах, сознание ясное, скорее всего боится». И тут Панов был с ним полностью согласен, даже не видя жертвы, он понимал, что та себя оговаривает, и направление удара было совершенно не такое, как случается при падении, и загаженная мостовая обязательно оставила бы в ране следы. Но раз потерпевшая решила, что защита милиции ей не нужна, и насильника выдавать отказалась, следователь производство по делу прекратил. Как говорится, хозяин – барин, точнее барыня. Субинспектор вылез из-за стола, словно случайно отодвинув трубку подальше, дошёл до дежурного, распорядился найти Кольцову и отдать ей бумаги. А от себя написал, чтобы «практикантка», их изучив, обязательно к нему заглянула. Дежурный свободного милиционера отрядил с посланием сразу же, по адресу – Варсонофьевский переулок, дом 4.

* * *

Кольцова всё утро пятницы мучилась головной болью, две таблетки аспирина поначалу помогли, но к обеду по вискам и макушке вновь долбили молоточки. Вчерашний вечер в ресторане уже не казался ей таким волшебным и интригующим, равно как и его участники, на вопросы Коврова девушка отвечала вяло, и тот вскоре отстал. В середине дня машина оказалась в районе Кузнецкого моста, Лена попросилась заехать домой, забрать кое-какие вещи. На удивление, Николай возражать не стал, даже наоборот, поднялся в квартиру Лацисов вместе с ней, вмиг очаровал домработницу Глашу, напросился на вчерашние щи и свежеиспечённый пирог с рыбой, нахваливал их как мог, утверждая, что так в лучших ресторанах не готовят. Кольцова к еде почти не прикоснулась, только чаю горячего попила, отчего ей стало ещё хуже, к горлу подкатил неприятный комок, сердце ухало невпопад и руки стали ледяными.

– Знаете что, Елена Станиславовна, – заявил Ковров, с аппетитом уплетая тёплую ватрушку, – я это так не оставлю. Точнее, оставлю вас здесь, потому что здоровьем пренебрегать нельзя. Идите-ка, ложитесь, и не вставайте до утра, почитайте книжку какую-нибудь.

– Ой, – Глаша, которая с умилением за ними наблюдала, всплеснула руками, – совсем из головы вылетело. Леночка, тебе из милиции конверт пришёл.

Кольцова распечатала бумаги, буквы перед глазами плыли, но общий смысл она поняла.

– Николай Павлович, не хотелось бы утруждать, не поймаете извозчика? – спросила она.

Ковров готов был утрудиться. Он не только помог собрать вещи и снести вниз, но и лично довёз Лену до дома Пахомовых, а там довёл до комнаты Сергея. А когда узнал, как зовут брата хозяйки дома, чему-то заулыбался.

– Вот ведь как случается, ещё говорят, что мир большой, – невпопад заметил он, поцеловал Кольцовой руку и умчался на прокатном автомобиле, сказав напоследок, что до полудня понедельника в услугах и Лены, и Травина не нуждается.

Сергей приехал домой, когда уже стемнело, уставший, голодный и злой. Весь день и вечер они с Радкевичем мотались по городу, и казалось, объехали его вдоль и поперёк. Такое суматошное передвижение объяснилось по приезде на Генеральную. Радкевич потребовал остановить автомобиль на углу площади, возле ресторана, протянул пятнадцать рублей.

– Это не тебе, – надменно усмехнувшись, сказал он, – мастерская напротив, отвези экипаж, пусть отремонтируют и крышу перетянут, отдашь деньги каретнику. А как будет готово, Петька заберёт, на этом я с тобой прощаюсь.

Мастерская находилась тут же, на Преображенской площади, возле трактира, где извозчики проводили свободное время – длинный сарай, одной стеной примыкавший к двухэтажному каменному зданию. Радкевич стоял на углу, наблюдая за Травиным и автомобилем, так что спонтанно возникшая идея отвезти машину на Божедомку и там продемонстрировать дворнику так и осталась пока что только идеей. Сергей решил сделать это позже, под каким-нибудь предлогом. Каретный мастер, неопределённого возраста мужчина с землистым лицом, деньги спрятал за пазуху, и обещал, что экипаж будет готов почти немедля, может быть в воскресенье, а может и в среду, как получится. Сергей кивнул, вышел из мастерской и, только дойдя до моста, взглянул на часы.

Часов на запястье не оказалось, Травин точно помнил, что ещё в обед, когда он, ожидая Радкевича, перекусывал на Малой Бронной в кооперативной столовой, хронометр был при нём – он взглянул на время, садясь в машину, и после этого оттуда не вылезал. Пришлось вернуться обратно в мастерскую. «Студебеккер» стоял нетронутый.

– Хоть всю ночь ищи, – махнул рукой мастер, по его лицу было заметно, что он расстроился, пропажа могла и ему достаться, – только больше не трогай ничего.

Сергей открыл двери, осмотрел диваны сверху, на заднем чуть было не поцарапался об оставшиеся осколки и начал шарить сначала под передним сиденьем – там ничего не нашлось, а потом под задним. Ремешок часов он нащупал в самой глубине, потянул на себя, но они словно за что-то цеплялись. Сиденья диванов у «студебеккеров» крепились на четыре болта, два можно было отвернуть из салона, а ещё два – со стороны днища, Травин, игнорируя предупреждение хозяина мастерской, нашёл подходящий инструмент и домкрат, приподнял автомобиль сначала с одного бока, потом со второго, выкручивая нижние болты, а потом то же самое проделал с верхними. Спинка осталась на месте, а низ Сергей вытащил.

На фанерном полу лежали часы, а рядом с ними – золотая цепочка с синим камушком-кулоном.

– Вот, почитай, – Лена протянула ему листы бумаги, стоило Сергею переступить порог комнаты, – твоя Сима утверждает, что никто её не насиловал и не спаивал. Ты где был, на станции вагоны разгружал?

– Почти, – молодой человек сел на пол, чтобы не пачкать мебель, пробежал глазами печатный текст и карандашные пометки, – насиловали и спаивали, и я даже знаю, кто.

– Откуда? Кто они?

Травин молча положил рядом с Леной цепочку с синим кулоном. Мужчина может забыть, а то и вовсе не заметить, что надевала женщина месяц или год назад, какие на ней были серьги или кольца, но другая женщина об этом будет помнить всегда, особенно если у неё есть для этого личные причины. Кольцова украшение, которое было на Симе в тот день, когда они встретились в Сокольниках, узнала сразу же.

– Надо сейчас же идти в милицию, – девушка вскочила, начала собираться, возбуждённо шагая по комнате, – эти сволочи не должны просто так жить, их нужно задержать. Немедленно. Давай, что же ты медлишь.

– Погоди, – Сергей заставил её сесть на стул. – Во-первых, один из них уже мёртв. Да, я своими глазами видел, ему череп раскроили топором. А во-вторых, есть ещё кое-что, о чём тебе надо бы узнать.

До этой минуты Травин не хотел вмешивать Кольцову, но тут многое наложилось одно на другое – и Пилявские, и то, что Ковров её с Радкевичем познакомил неизвестно по какой причине, и что с Симой случилось. Он рассказал Лене почти всё, что знал, и о Коврове, который утверждал, что на ОГПУ работает, и о бандите Радкевиче и его подручных-апостолах, и о хулиганах из Сокольников, и даже о драгоценностях. Кольцова поначалу не верила, потом была готова снова бежать в подотдел уголовного розыска к Панову или даже к самому инспектору, но наконец, взяла себя в руки, достала свою тетрадку и начала записывать. Ей легче думалось, когда слова обретали видимость.

– Погоди, а Кальманис тут при чём? – поначалу не поняла Кольцова.

Но потом поняла.

– Ах он сволочь, а про женщину эту я знаю, она в Гохране уборщицей работает, вдова, вечно нуждается, хорошо хоть с комнатой ей дядя Генрих помог. Муж от тифа умер, когда ребёнку ещё года не было, так они в Москву подались от нужды. Ну Карлис, ну хорош, ко мне подкатывал, а сам в это время с другой. Я у Генриха спрашивать про него не буду, а у тёти Яны обязательно спрошу, она, может, и слышала что. Так значит, им комната пустая нужна?

– Могли в любое укромное место прятать, но мне кажется, Радкевич по коридорам и уборным не искал, слишком много любопытных глаз, тут уединение нужно. Ты говоришь, Шестопалова в Гохране работает, может быть замешана?

– Женщина с ребёнком? – Лена почти не задумалась, – Нет, не могла, наверное, голову ей задурили и всё.

– Меня она уже видела, – Травин думал совсем по-другому, но переубеждать не стал, – если ещё раз при ней появлюсь, может сболтнуть. Может и не сболтнуть, но риск есть. Она на работу уходит, ребёнка оставляет с соседями, попробую ещё всё осмотреть.

Молодые люди проговорили до четырёх утра, уже светло на улице стало, когда Лена наконец не выдержала и уснула как была, в одежде и с исписанной и исчёрканной тетрадкой в руках. Сергей задёрнул шторы поплотнее и тоже улёгся на кровать. Раньше никогда такого не было, а сейчас выговорился, и легче стало, словно разделил ответственность с кем-то ещё, а не наоборот, взял чужую на себя.

В дом с драгоценностями Травин поехал к десяти утра, к этому времени те, кто работает в первую смену, уже давно трудились, а те, кто во вторую, ещё спали. В Гохране, как сказала Кольцова, убирались с раннего утра и до обеда.

У воров и грабителей смен не было, скамейку, на которой днём раньше сидел Рябой, занял Зуля. Илья Лукашин чувствовал себя отвратительно. Сначала челюсть сломали, ел он теперь через трубочку и головой не мог вращать, а потом ещё в грудь заехали, отчего Зуля всё время хотел кашлять. Но не мог, потому что каждое движение горлом и челюстью вызывало жуткую боль. К обеду его обещали сменить, а до тех пор приходилось терпеть. Высматривать он должен был двух людей: во-первых, человека, который с некоторых пор приезжал во флигель на Генеральной, Коврова, а во-вторых, зазнобу самого Шпули, модистку Мальцеву. Шпуля, он же Борис Михайлович, полчаса втолковывал Илье, что кто-то из них может появиться в любую минуту, и отрывать глаз от подъезда нельзя. У Ильи от этого затекала шея, так что к своим обязанностям наблюдателя Зуля относился халатно, он вставал, прохаживался туда-сюда и уже два раза сходил в сквер справить нужду.

Молодая девушка присела на другой конец скамьи, развернула вощёную бумагу и достала бутерброд с ветчиной. У незнакомки были короткие тёмные волосы и голубые глаза, а ещё расстёгнутая до неприличия блуза. Зуля, позабыв о двери подъезда, уставился на брюнетку.

– Хотите? – девушка разломила бутерброд пополам, протянула ему.

Илья помотал головой и чуть не заорал от боли, перед глазами запрыгали тёмные пятна с ярким ободком.

– Вам, наверное, больно? – участливо спросила незнакомка.

Зуля чуть было не кивнул, но вовремя спохватился.

– Вам нужно к врачу.

– Уйди отсюда, пока худо не стало, – прошипел Илья, брюнетка начала его раздражать.

Девушка вздохнула, пробормотала что-то про невоспитанных грубиянов и ушла, качая бёдрами.

Травин сперва зашёл в третий подъезд, поднялся к чердаку, отмычкой открыл навесной замок, закрывающий лаз, и засунул его в карман. Задвижку поставил так, чтобы она от толчка сверху открылась. Потом вышел на улицу, дождался, пока Кольцова отвлечёт Зулю, и забежал в четвёртый подъезд.

Седьмая квартира встретила его тишиной, только одна дверь в длинном коридоре была распахнута, оттуда доносились звуки патефона. Сергей бы оставил его в покое, но комната любителя музыки примыкала к комнате Разумовского. Он постучал по косяку, шагнул внутрь.

– Товарищ Разумовский?

– Нет, вы ошиблись, гражданин, – невысокий худой человек в военной гимнастёрке стоял у окна, при появлении Травина он обернулся. – Моя фамилия Пушкарь, а Разумовского сейчас нет. В соседнюю дверь постучите.

– Так я стучал, не открывает никто.

Пушкарь внезапно задумался.

– Знаете, товарищ, – сказал он, – интересная вещь. Я Разумовского за последние полгода всего раз или два встречал, товарищ всё время в разъездах, а комнату на произвол судьбы оставляет. Прямо чертовщина какая-то, люди там иногда появляются посторонние, и ладно бы воры или вели себя шумно, нет, зайдут, чертяки такие, посидят час или два и уходят. А то и сразу. Раньше не задумывался, но выглядит подозрительно.

– Так и запишем, – Сергей достал из кармана маленькую книжечку в кожаном переплёте, карандаш, для вида поводил грифелем, – значит, будем ставить на правлении жилконторы вопрос о свободных саженях. Может, другие жильцы его знают?

– Порасспросите Шестопалову Анфису из одиннадцатой комнаты, она у Разумовского убирается. И вообще, товарищ, зря я вам всё это говорю, вот вы освободите комнату, подселите туда какого-нибудь пьяницу и дебошира, так житья от него не будет.

– А Разумовский не дебошир? – Травину пришла в голову идея. – Молодой такой, тощий, лет тридцати, с зализанными волосами, и нос острый?

– Ну что вы, товарищ Разумовский уже в годах и совсем не тощий, наоборот, в теле, – Пушкарь накинул потрёпанный пиджак, посмотрел на карманные часы, показывая, что уже уходит, – да и волос у него чуть-чуть. А тот, кого вы описали, это его приятель, иногда Анфисе вещи заносит, я его только недавно видел.

Сергея такой поворот озадачил. Тот, кого описал музыкант, походил на Лациса.

– Надо бы жилплощадь всё равно измерить, – сказал он. – Ключ, значит, в одиннадцатой комнате можно взять?

Пушкарь помялся.

– У меня от прежнего жильца запасной остался, только вы мне его верните потом. Под дверь подсунете.

Он достал из комода ключ, лично открыл дверь в соседнюю комнату и ушёл, оставив Травина одного.

Поиски в комнате ни к чему не привели, единственное, что Сергей обнаружил, так это что кровать регулярно двигали. Под правой передней ножкой обнаружилось глубокое отверстие диаметром в два сантиметра. Травин нашёл нитку, привязал гвоздик от комода, опустил, получилось почти тридцать сантиметров, если бы не след от ножки, которую упорно ставили на одно и то же место, в отличие от других, он на это отверстие и внимания бы не обратил. Возможно, оно было специально проделано, только открыть скрытый в глубине замок было нечем. И вообще, даже если он не ошибся с комнатой, и тайник был здесь, устроить его могли где угодно, хоть в потолке.

Сергей залез на стул, осмотрел потолок, потом обстучал стены, попробовал сдвинуть шкаф, но тот только чуть наклонился, его прикрепили и к полу, и к стене. Шкаф загораживал дверь в соседнюю комнату, у соседа Травин видел замок, висящий на обратной стороне. Здесь роль замка выполнял сам шкаф, молодой человек открыл зеркальную дверцу, осмотрел внутренности. Шкафом пользовались редко, заднюю стенку, судя по паутине, не трогали, значит, из соседней комнаты таким путём не проникали.

Отверстие под ножкой никак не давало покоя. Сергей раздвинул шторы, так, чтобы солнечный свет бил по половицам, улёгся на пол, постарался, чтобы глаз был как можно ниже. Доски укладывали качественно, внатяг, без щелей, половицы чуть отличались по высоте. Травина больше интересовали те, что были вдавлены – если у тайника был механизм, то он должен был притягивать плашку. И одна такая нашлась рядом с кроватью, короткая, Сергей наступил на неё ногой, перекатился с пятки на носок, и половица тоже качнулась. Молодой человек достал из кармана раскладной нож, попытался вставить в щель между плашками, но ничего не добился. Из кармана вслед за ножом появилась коробочка с пластилином, в него Травин вдавил ключ сначала с одной стороны, потом с другой. Больше в комнате делать было нечего.

Перед дверью стоял старичок из восьмой комнаты, в этот раз к прежним запахам прибавилось амбре старых носков. Под бдительным взглядом Травин запер дверь, просунул ключ в комнату Пушкарю.

– Ну что, отец, – сказал он, – давай заодно и твою площадь проверю. Норма сейчас шестнадцать аршин на человека, ты один проживаешь?

Старичок оказался прыткий, не успел Сергей договорить, как он исчез, а дверь в его хоромы захлопнулась. Травин усмехнулся, последние несколько лет приучили людей цепляться за жилплощадь, для жителей города отдельные квартиры с ванной оказались верхом роскоши. Недостаток площади и удобств компенсировался низкой квартирной платой, тот же старичок наверняка отдавал жилконторе за свою комнату не больше трёх рублей в месяц.

Дверь в жилище Шестопаловой была заперта, Сергей постучал, ответа не дождался, но и дверь открыть не решился при подглядывающих в щёлку свидетелях, повертел набором отмычек, убрал их обратно в карман. Потом вышел из квартиры, забрался на чердак, там замок легко поддался, и через третий подъезд выбрался на улицу.

Глава 22

Пушкарь был не рад, что в субботу разговорился с незнакомцем из жилконторы. С раннего утра понедельника в его комнате сидели трое сотрудников уголовного розыска, возглавлял их некий Леонид Бахматов. Сотрудники угро пили чай и тихо переговаривались. Они появились в комнате Пушкаря часов в восемь утра, открыли дверь в соседнюю комнату своим ключом, просверлили в шкафу дырку и провели туда слуховую трубку. Заднюю стенку шкафа сняли с гвоздей, чтобы выбить при необходимости. Четвёртый агент занял место на крыше соседнего дома, оттуда и подъезд, и все, кто в него входил и выходил, были как на ладони. Ещё двое дежурили неподалёку на автомобиле. Травина на захват расхитителей и спекулянтов не пригласили.

Еще в субботу, выбравшись из дома с драгоценностями, Сергей отправился к Коврову, прихватив с собой Лену. Та была полна энтузиазма тут же прижать к ногтю преступников, если ещё полгода назад Кольцова сомневалась, стоит ли ей становиться следователем, или лучше в артистки податься, то за последнюю неделю поняла – это её призвание.

– Столько человек не могли это дело распутать, – говорила она Травину, – а мы с тобой за один день, считай, всё провернули. И подозреваемых нашли, и свидетелей, и место преступления, я вон парня, который у них на стрёме сидел, отвлекла. Да ещё попутно дело об изнасиловании почти раскрыли и о краже керосина дворником. Тебе, Серёжа, надо в милицию идти, у тебя талант.

Сергей скромно молчал. Уж если по-честному рассуждать, многое из произошедшего было стечением обстоятельств. Не подвернись вовремя Кальманис, он бы тогда ни за что не заподозрил Шестопалову. Правда, комнату Разумовского Травин так и так бы отыскал, потом через Пушкаря и на уборщицу вышел, но вот связь её с Лацисом и его помощником сам никак не установил бы без Кольцовой. То же с цепочкой в машине, которая принадлежала Симе – неизвестно, смог бы он забрать «студебеккер» из мастерской, чтобы показать дворнику Пурищеву, а тут такой подарок в виде улики. Нет, не чувствовал себя Травин советским Коломбо или Холмсом, скорее, так получилось, что события завертелись вокруг него и окутывали плотным коконом.

Ковров, когда они появились, был не один – в кресле с папиросой и стаканом с бурой жидкостью сидела женщина в пёстром китайском халате, та самая, у которой Травин не так давно отнял пистолет. Сотрудница ОГПУ, судя по подслушанному тогда разговору. Мальцева к тому, что посторонние граждане раскрыли преступление, отнеслась с неожиданным энтузиазмом. Уже через два часа компания в полном составе переместилась в неприметную квартиру возле торговых рядов, где их ждал мужчина средних лет, с усиками и в пенсне, по фамилии Райнис. Мужчина, не в пример Мальцевой, был недоволен.

– Это чёрт знает что, – заявил он, – вы, товарищ Ковров, неслыханную самодеятельность затеяли. Я давал согласие на гражданина Травина, и то только в качестве водителя, а об этой женщине ни слова не слышал. Вы, простите, кто, гражданочка?

Лена представилась и сказала, что она – племянница Ядвиги Лацис-Пилявской. Ядвигу Иосифовну Райнис встречал и при её упоминании ещё больше расстроился. А когда Мальцева рассказала, кто в этом деле подозреваемый, ударил кулаком по столу.

– Я понимаю, уборщица, – сказал он, – могла сговориться с этим, как вы сказали, Кальманисом, но чтобы товарищ Лацис в этом участвовал, никогда не поверю.

На самом деле Райнис мог и в это поверить легко, но участие в преступлении старого партийца и ответственного работника, которого ОГПУ, а точнее ЧК на эту должность и назначила, сильно осложняло всё дело.

– Так я и говорю, надо непричастность дяди Генриха доказать, – Кольцова в присутствии ответственного работника ОГПУ не тушевалась, – я уверена, что Генрих Янович ни в чём не виноват, а всё Карлис затеял.

– А вы что думаете, товарищ Травин? – Райнис повернулся к молодому человеку, предложил ему папиросу.

– Это всё – догадки, – Сергей закурил. – Но судите сами, Радкевич в эту квартиру уже несколько раз ездил, комната там одна такая, где люди не живут. И ключ от неё у Шестопаловой есть, а работает она в Гохране. Уж слишком много совпадений, чтобы ничего это не значило. Скорее всего, они с Кальманисом эти драгоценности вынесли и где-то спрятали, сотрудников наверняка проверяют и карманы с портфелями обыскивают, а вот в мусор там или в ведро с грязной водой никто не полезет, ко всему уборщица – она во все помещения доступ имеет. Часто выносить – риск попасться большой, думаю, они за один раз всё вынесли, спрятали где-то и теперь берут понемногу, скорее всего Кальманис приносит, а она, когда убирается в комнате, их в тайник кладёт, потом деньги забирает. Навряд ли они кого-то ещё в свои дела посвятили, слишком риск большой. Так же, как держать весь товар в том же доме, но я чердак на всякий случай проверил. Кое-что люди прячут, но не золото и бриллианты, а так, по мелочи, два маузера, винтовку сломанную, царские червонцы рублей на триста, печатную машинку, три бутыли с самогоном и рухлядь меховую.

Райнис задумался.

– Разумно, – сказал он, – и то, что Ковров сказал насчёт Шпули, то есть Гершина, тоже важно, раз не хочет тот ждать, нельзя ему раньше нас позволить найти. Вы, товарищи, повели себя как настоящие борцы за народное добро, я это обязательно скажу кому следует. Но дальше мы сами этим займёмся, вы уж, пожалуйста, нам не мешайте. Идите сейчас в торговые ряды, купите себе что-нибудь, не зря же в центр города приехали, а мы с товарищами обсудим, что и как делать. Хорошо?

Травин не возражал, положил коробочку со слепком ключа чекисту на стол и двинулся на выход, Кольцова было возмутилась, что её от дела отстраняют, но взяла себя в руки, к тому же за одну руку её тянул Сергей, и сопротивляться этому было трудно. Коврова и Мальцеву Райнис выпроводил через полчаса, оставшись в одиночестве, задумался.

Если Травин ошибался и никто в комнату Разумовского деньги и бриллианты не складывал, виновным в провале будет не этот молодой человек, а он, Райнис. Значит, к задержанию придётся привлекать не только сотрудников ОГПУ, но и работников уголовного розыска, и обставить это как обычное похищение, к примеру, из какой-нибудь государственной ювелирной мастерской. Такой вариант рассматривали с самого начала, приказ должен был отдать начальник московской милиции Цыруль. В уголовном розыске для этого существовала специальная группа с номером один, она занималась убийствами, грабежами и кражами с государственных предприятий. Группу возглавлял уполномоченный Бахматов, который в ноябре 1922 года задержал банду Котова-Смирнова, совершившую больше сотни убийств в Москве и соседних губерниях. Ну а остальными займётся ОГПУ. Кальманиса возьмут на рабочем месте, как только Радкевича схватят, Шестопалову арестуют чуть погодя, проследят за ней. Насчёт Лациса надо было решать с Артузовым, допрос такого высокопоставленного сотрудника, как помощник начальника Гохрана, – дело политическое. Заодно неплохо было бы выяснить, кто такой Разумовский. Его описали уж больно похожим на Лациса, тогда комната вполне могла быть конспиративной, а ниточки – вести в иностранные посольства. Тут уж открывалось широкое поле деятельности для контрразведывательного отдела, в котором работал Райнис и который возглавлял Артузов.

* * *

Райнис беспокоился не зря, как правило, настоящие события идут не так, как их планируют. В дело вмешивается случай, небольшая погрешность, от которой весь результат идёт наперекосяк.

Анфиса Шестопалова опасность почуяла ранним утром понедельника, когда несла побрякушки в схрон. В комнате кто-то побывал, за годы работы уборщицей она такие вещи хорошо научилась подмечать. Может быть, кто-то из знакомых хозяина комнаты заходил, он о таких случаях иногда не предупреждал, но женщина рисковать не стала. Вместо приготовленной «Правды» она прихватила первое, что попалось под руку – журнал «Мурзилка», который ей отдал представительный незнакомец из жилконторы. Про то, что на журнале написана её фамилия, она забыла. В схроне лежали деньги, оставленные за прошлую передачу, их она забрала, тихо, на цыпочках, вернулась в свою комнату, убрала драгоценности в укромное место, где никто точно искать не будет. На работу она уходила в шесть, сонного Витьку отнесла и посадила под дверь к соседке, сунув в руку краюшку хлеба.

Агенты уголовного розыска ждали Радкевича, его фотографии и словесное описание были у всех сотрудников, они их наизусть, можно сказать, запомнили. Но вместо Радкевича менять драгоценности на деньги приехал Шпуля, его здесь никто не ждал, и поэтому на его появление не отреагировали. Гершин спрыгнул с пролётки в одиннадцать, как и говорилось в оставленной в тайнике записке, зашёл в подъезд и сначала ошибся дверью, перепутав квартиры, долго искал нужную комнату, не найдя, спросил у жильца, точившего нож на кухне, и только после его подсказки прошёл в седьмую. Потом подслеповато разглядывал таблички и надписи в длинном коридоре. Наконец, вставил ключ в замочную скважину и зашёл внутрь.

Вместо газеты «Правда» на тумбочке лежал журнал «Мурзилка». Но опять же, подслеповатый Гершин этого сразу не заметил, задел журнал, тот упал на пол и задвинулся наполовину под тумбочку. Наклоняться и поднимать его Шпуля не стал, увидел, что там что-то печатное лежит, и успокоился. Он, сверяясь с запиской, отвернул у кровати шишечку, достал прут, отодвинул кровать и засунул ключ в отверстие. Половица щёлкнула, открывая тайник, Шпуля опустился на одно колено, положил рядом с собой пачку денег, пошарил рукой, озадаченно посмотрел на пустое углубление. Никаких ценностей в схроне не было.

В этот момент дверь шкафа распахнулась, и в комнату со стороны соседа ворвались люди в штатском, но с револьверами. Шпуля было подумал, что это конкуренты, но тут же понял, что с этим ему не повезло. С конкурентами можно было договориться, с агентами уголовного розыска – нет. Гершина уложили на пол, надели наручники. Один из легавых поднял журнал, хотел было положить его на тумбочку, но внезапно решил рассмотреть повнимательнее. А потом забрал одного из своих и бросился в коридор.

Радкевич был возле дома в десять, но внутрь не пошёл – он должен был проследить, кто зайдёт вслед за Шпулей, чтобы забрать деньги. Шпуля возражал, он считал, что замена содержимого происходит перед тем днём, когда они сюда приезжают, но Герман думал иначе.

– Сам посуди, – говорил он, – ты деньги положил, они так и будут лежать? Нет, сразу их заберут, а потом перед следующим обменом стекляшки положат. И этот человек будет следить за тобой, а я его сразу вычислю, и тогда голубчик от нас никуда не денется, приведёт к остальному товару.

– Пусть вон Косой проследит или Рябой, – предлагал Шпуля.

– Они уже следили, и без толку. Нет, лучше сам этим займусь.

Они с Петькой оставили машину на углу дома и поднялись на чердак соседнего здания, там через слуховое окно было видно всё как на ладони. Над ними, на крыше, кто-то расхаживал, каблуки били по железной кровле. На первый взгляд во дворе и на улице всё было спокойно, никто за Шпулей внутрь не пошёл и не высматривал. Герман начал беспокоиться, когда прошло четверть часа, а Гершин обратно не появился. Он только собирался послать Петьку на разведку, как его подельника вывели в наручниках и усадили в подъехавший автомобиль, следом за ним вышли двое легавых, уж их Радкевич навидался, залезли в машину вслед за Шпулей. Тот, что гремел сверху, на крыше, спустился по лестнице на чердак, осмотрелся, Германа и Петьку не увидел, ушёл вниз.

– Чую, и по нашу душу пришли, – Герман не отрываясь смотрел на разворачивающиеся события, Петька собирался что-то сказать, но он ему не дал, сжал ладонью плечо. – Заткнись.

К дому подъезжали автомобили, пролётки и самокатчики, люди поднимались и спускались, теперь агенты и уполномоченные не таились и действовали открыто. Радкевич даже дышать боялся, он выждал как минимум часа два, пока всё не стихло, и только тогда поднялся.

– Уходим, – приказал Петьке. – Шпуле мы уже не поможем, самим бы на свободе остаться.

– На машине?

– На извозчике, идиот, машина больно приметная. Да поторапливайся, своё бы спасти.

Но на Генеральной, куда они приехали, уже вовсю орудовали чекисты, рядом с рестораном чадили бензиновой гарью несколько милицейских грузовиков. А из дома на Бужениновской улице выносили вещи, во дворе стоял Зуля в наручниках, покачиваясь на ветру.

– Твари, – прошипел Герман, прикидывая, что сотни червонцев, которые лежали в кармане, надолго не хватит, – про этот дом только Шпуля знал. Хотя нет, не только он. Точно, шофёр Коврова меня подвозил. Сволочи, они с чекистами заодно. Ну ничего, Петька, мы своё вернём.

Бахматов проверил список жильцов, отыскал в коммунальной квартире одиннадцатую комнату, из всех дверей без отметок выбрал наиболее подходящую. Дверь эта была заперта, но второй агент угро обладал необходимой физической силой и снёс створку с петель.

Внутри обнаружились двое мужчин, они перетряхивали одежду, вспоротый матрац пучился комками ваты, мебель отодвинули и частью разобрали. Обыск мужчины делали практически бесшумно, проходя по коридору, никто бы и не заподозрил, что здесь кто-то есть. Инспектора Бахматова и агента первого разряда Минца встретили спокойно и без опаски, даже когда им пригрозили револьверами. Мужчина лет сорока вытащил из кармана удостоверение сотрудника ОГПУ.

– Уполномоченный Фельдман. А вас я знаю, товарищ, вы – Бахматов из угро, так?

Бахматов кивнул, показал журнал, где карандашом была написана фамилия нанимательницы комнаты.

– Лежал в комнате Разумовского, – объяснил он. – Наверняка она подсунула, по ошибке или случайно, как тайный знак.

– Ума палата, сама себя заложила, – вздохнул чекист, – коммерсанта задержали?

– Только что.

– В тайнике было что-нибудь?

– Нет, только деньги, он их не успел положить.

– Значит, точно здесь припрятала, больше негде. Спасибо, товарищи, справимся сами.

Бахматов кивнул и уже собирался сказать Минцу, что их другие дела ждут, как тот приподнял детский деревянный грузовик, стоящий около стены.

– Леонид Лаврентич, смотрите, тут фанерка двигается, гвозди не до конца воткнуты, а внутри что-то болтается.

Чекисты насторожились, Фельдман пододвинул на столе чашку и кастрюльку с подсохшей кашей, посмотрел на Бахматова.

– Давай, Гриша, – распорядился тот.

Агент поставил игрушку на стол, поддел ножом фанерку, откинул в сторону. Под ней лежали два свёртка, в одном были деньги, толстая пачка червонцев, а в другом – несколько украшений с драгоценными камнями.

– Ведь куда прятала, падла, – выдохнул чекист, – ну ты молодец, паря, глаз – алмаз, вот что значит опыт, пришли и сразу же нашли.

Шестопалова на работе вооружилась шваброй и ведром и начала отмывать грязь и пыль. Лацис, которого она ждала, приехал на работу только к половине одиннадцатого, до этого времени Анфиса извелась. Как только замначальника зашёл в свой кабинет, по пути ущипнув машинистку за задницу, она тут же заявилась туда, сначала для виду протерев приёмную комнату.

– Я ничего класть не стала, – сказала она, проверив, плотно ли заперта дверь. – Кто-то в комнате ходил, сначала хотела спросить, не твой ли человек.

– Нет, – Лацис нахмурился, вытер лоб платком, – разве что наши новые дружки кого навели. Плохо, Фиска, придётся место менять. где вещички, что я передал?

– Дома спрятала.

– А деньги?

– Вместе с цацками положила.

– Вот что сделаем, ты отсюда никуда не отлучайся, а я съезжу на извозчике, заберу вещички. Деньги тебе оставлю, как договаривались.

– Мы на другие деньги договаривались, – лицо Шестопаловой заострилось, сделалось хищным, всё очарование наивности пропало, – сто тыщ ты мне должен.

– Так это если весь товар продать, а ушло немного совсем, вот за него и получишь, – Лацис недовольно поморщился, – может, ты и навела кого. И вообще, ты как после работы домой придёшь, езжай на вокзал, телеграмму сочини, будто сестра болеет, и чтобы ноги твоей в Москве к вечеру не было, а про меня забудь. Если схватят тебя легавые, молчи, про меня ни слова, а то и сама долго не проживёшь, и ублюдка твоего выкину на улицу, пусть подыхает.

Шестопалова прикусила нижнюю губу. Судя по всему, Лацис собирался от неё избавиться, жалкие крохи кинуть после всего того, что она сделала. Решение пришло спонтанно, женщина подошла поближе, шаря в кармане сарафана, а потом ловко подхватила тяжелое пресс-папье со стола и ударила им Лациса в висок. Одного раза не хватило, она добавила ещё несколько раз, мужчина качал головой, хрипя, Шестопалова вытащила из кармана пакет с отравой для крыс, полной горстью засунула вонючие шарики Лацису в рот, вжала в губы стакан с чаем. В стакане был налит кипяток, но Генрих Янович уже мало что соображал, он сделал несколько глотков, не чувствуя, как гортань обожгло, а растворившийся яд упал в желудок. И он откинулся на спинку кресла, вывалив язык. Шестопалова несколько раз провела шваброй по полу, вышла в приёмную.

– Генрих Янович велели не беспокоить его, – сказала она машинистке, – он позовёт.

Та кивнула, про отношения уборщицы и начальника она догадывалась, правда, раньше они запирались в кабинете как минимум на полчаса, а тут быстро управились. Анфиса прошла дальше, торопливо подтирая за служащими следы сапог. Вынеся для Лациса драгоценности из кладовых, она не удержалась и сделала себе запас, который лежал там же, где она взяла яд. В подсобке. Почти восемь килограммов золотых украшений, Шестопалова выбирала те, где камни покрасочнее и металла побольше, они наверняка были самыми дорогими. В основном кольца и браслетки.

В подсобке уборщица ссыпала цацки в ведро, накрыла их грязной тряпкой и пошла за водой на улицу. Бочка стояла во дворе дома. Наполнив ведро так, чтобы вода только прикрывала тряпку, женщина не стала возвращаться обратно, а направилась к Дегтярному переулку.

– Гражданочка, – окликнули её, – постойте.

Женщина останавливаться не стала, наоборот, ускорила шаг, на ходу обернулась и увидела мужчину в форме, который спешил к ней от угла дома.

– Гражданка Шестопалова, остановитесь, – крикнул он.

Уборщица перешла на бег, ведро больно било по бедру, вода расплёскивалась. Преследователь остановился, вскинул наган, выстрелил. От него до женщины было метров сорок, стрелок целился в ногу, но ствол повело вверх и влево, первая пуля ушла в молоко, а вторая попала в левую часть спины. Прямо в сердце. Анфиса споткнулась, рухнула на колени, качнулась и медленно упала лицом вниз, ведро выпало из рук, выплёскивая на мостовую вместе с водой и грязной тряпкой царские сокровища. Со стороны Дегтярного переулка спешили бойцы ОГПУ.

Драгоценности аккуратно сложили обратно в ведро и занесли обратно в Гохран, где уже начался переполох. Кальманиса арестовали, он сидел у себя в кабинете бледный и дрожащий, дверь комнаты Лациса выбили и сразу же вызвали санитарную повозку – помощник начальника Гохрана был без сознания, из его рта с каждым выдохом появлялась серо-коричневая пена. К краже государственных ценностей прибавилось покушение на убийство.

Найденный в доме Радкевича ящичек с золотыми империалами пока что никто с убийством Льва Пилявского не связал. Дело так и лежало у субинспектора Панова, а опись изъятых на Бужениновской улице ценностей только на следующее утро направилась помощнику прокурора при уголовном розыске Самсону Тагеру.

Глава 23

О том, как прошла операция по задержанию похитителей, Ковров мельком узнал от Мальцевой в тот же вечер понедельника, а уж в подробностях она расписала всё ему через три дня, в четверг, когда пришла сказать, что сотрудничество Коврова с ОГПУ окончено и он может возвращаться в Ленинград. Женщина была в приподнятом настроении, отношениями с Гершиным она давно тяготилась, а тут такой удобный случай подвернулся, любовничек сидел в камере и выдавал всех подряд, в том числе своих подельников на советско-персидской границе и в Польше. Правда, о том, из-за чего его задержали, ничего полезного он не сказал, имени продавца не знал, те, кто хотел купить золотишко и камушки, находились в Варшаве и для ОГПУ были недосягаемы. Но главная подозреваемая и так была поймана, точнее – уничтожена, её подельник, Карлас Кальманис, пока что отпирался и валил всё на своего начальника, Генриха Лациса, погибшего героической смертью от руки преступницы.

– И всё же не пойму, душа моя, – Ковров сидел в кресле в халате и шлёпанцах, посасывая кубинскую сигару, – зачем ей нужно было его убивать? Взяла бы спокойно камушки и сбежала ранним утром, так нет, она его дождалась.

– Ничего ты не понимаешь, – модистка-сексот курила папиросу через серебряный мундштук, – машинистка сказала, что между ними была любовная связь, вот она его напоследок и пришила, может, он догадываться начал или бросить хотел.

– Так значит, это всё же он был Разумовским?

– Он, кто же ещё, выправил комнату для встреч. Только дело прошлое, никто ворошить его не будет. Погиб на рабочем месте, хотел вывести воровку на чистую воду, а было у них что или нет, какая теперь разница, драгоценности-то нашли.

По мнению Коврова, разница была, причем существенная. Мальцева показала ему фотографии сокровищ, вынесенных из Гохрана Шестопаловой, и сразу бросилась в глаза разница между тонкими искусными вещицами, которые доставал из тайника Радкевич, и массивными, но совершенно обычными украшениями, добытыми уборщицей. Максимум золота, крупные, часто дешёвые камни, много жемчуга и эмали. Хоть на вес получилось почти полпуда, на миллион рублей они никак не тянули. Максимум тысяч на сто пятьдесят.

– Кстати об этом, – сказал Ковров. – Когда мне сороковую долю выплатят? Уговор есть уговор. Да и магазин кто-то обнёс, почти десять червонцев и коробку перчаток украли, опять же убыток.

Модистка хотела было ответить, что Коврову заплатят, но не сейчас, но тут в дверь постучали. Она встала, придерживая полы платья, подошла, распахнула створку, и женщину тут же втолкнули в комнату. На пороге стоял Радкевич с пистолетом и ножом в руках.

Герман все эти дни провёл как раненый зверь, прячущийся в чаще леса, чтобы зализать раны. Раны в основном были эмоционального характера, но от этого не менее мучительные. Призрак богатства, появившись, снова пропал, причём растаял полностью – и обещанные двести тысяч от продажи драгоценностей, и найденные у Пилявского царские империалы на полторы тысячи золотых червонцев, и накопленные за эти два года капиталы, не то чтобы большие, но и не та мелочь, которая осталась. Ещё, правда, лежала в кармане бумажка с картой припрятанных сокровищ и игральная кость, на которой всё время выпадала двойка.

В своих бедах Радкевич винил всех подряд – и братьев Лукашиных, которые кто помер, кто заболел не вовремя, и Шпулю, тот наверняка сейчас про него легавым шептал, и его полюбовницу Мальцеву, которую Шпуля не напрасно подозревал. И её родственника Коврова. И братьев Звездиных, владельцев ресторана, в капитал которого он вложил пять тысяч рублей, а получил пока что шиш с маслом и обещание через два года, как оговорено, расплатиться вдвое. Хорошо хоть просто отказали, не сдали в милицию. Но, что странно, оптимизма при этом не терял, сколько раз уже так бывало, приходили деньги и исчезали напрочь.

Можно было продолжить знакомство с Леной Кольцовой, которая возила Коврова, та хоть и не знала ничего о делах своего папаши, но могла что-то слышать, запомнить, а потом рассказать и помочь найти золотые империалы на двадцать пять тысяч червонцев.

Сам Ковров тоже наверняка что-то припрятал, у коммерсанта и от лавки деньги шли, и махинациями он занимался давно, значит, скопил капиталец. С него Радкевич и решил начать, рассудив, что Кольцова никуда не денется. Косой, с которым Шпуля так и не расплатился, получил от Радкевича два червонца и все эти дни следил за Ковровым. Тот осторожничал, в магазин почти не наведывался, ездил исключительно на автомобиле, за которым угнаться было сложно. Петька по приказу Радкевича залез в лавку, пошуровал, но кроме девяноста пяти рублей бумажками и мелочью, ничего не нашёл. От жадности Лукашин прихватил с собой коробку с перчатками, шарфик и женскую сумку, так его дворник чуть было не поймал.

Наконец, Герман своего часа дождался, Ковров появился у себя в номерах, Косой специально ждал на улице и, когда Радкевич приехал на Белинского, прятался за будкой околоточного.

– Там он, Герман Осипыч, – скосив глаз, доложил пацан. – Добавить бы надо, не его одного я выследил.

– Кого ещё?

– Светлана Ильинична там, Шпулина зазноба, – важно сказал шкет. – Небось, барахтаются на простынях, он ух какой прыткий.

– Мал ты ещё про такие дела говорить, – Радкевич вытащил из кармана червонец, – как с ним разберусь, мне Травин нужен будет. Так что беги, за ним теперь смотришь.

За Травиным пацан смотреть не хотел, но и Герману возразить не мог, поэтому спрятал бумажку в карман и дунул к Тверской-Ямской, добежал до угла, там остановился и спрятался, подглядывая. А Радкевич зашёл в гостиницу «Пассаж».

– К товарищу Коврову, – сказал он служащему и положил целковый на стойку, – предупреждать не надо.

– Как пожелаете-с, – тот спрятал деньги, махнул рукой и снова углубился в чтение газеты.

Радкевич поднялся на третий этаж, постучал в нужную дверь, держа пистолет наготове. Открыла Мальцева, её офицер пропихнул в комнату, обхватил за шею, прижимая острие ножа к сонной артерии, запер дверь на ключ, прицелился в Коврова.

– Ну что, сволочь баронская, не ждал? – спросил он.

– Нет, – Ковров сделал испуганное лицо. – Что вы хотите?

– Да сначала пристрелить вас хотел, а теперь вот подумал, денег ты мне должен, много денег, – Радкевич ухмыльнулся. – Ты ведь не откажешь?

Ковров вздохнул.

– Всегда всё сводится к деньгам, – сказал он.

Под бдительным взглядом гостя коммерсант прошёл в ванную комнату, встал на стул, открутил вентиляционную решётку, начал вынимать пачки денег и сразу пересчитывать. Их было, по меркам Радкевича, немного, тысяч на тридцать.

– Ну вот и всё, – сказал Ковров, доставая последнюю из разномастных купюр и опираясь рукой на край решётки. – Чем, как говорится, богаты.

Рука, в которой Радкевич держал нож, ослабла, и Мальцева решила, что это отличный момент, чтобы освободиться. Она резко наступила ему на ногу, толкнула и присела, так что лезвие ткнуло в воздух. Ковров среагировал мгновенно, из вентиляции появился пистолет, он сделал один выстрел, точный, прямо в глаз. Пуля прошла через мозг и ударила в противоположную сторону черепа. Радкевич умер мгновенно. Он свалился нелепой куклой на пол, лицом вверх, глядя в потолок оставшимся мёртвым глазом.

– Долго ты копался, – Мальцева подошла к столику, налила коньяка, – аж затрясло. И откуда столько червонцев? Надо бы наших вызвать, пусть тебя потрясут, что-то мне кажется, дорогой, ты с двух тарелок ел.

– Сейчас, – Ковров сложил деньги обратно, закрепил решётку, присел рядом с трупом, аккуратно, завернув рукоять в платок, поднял нож, – смотри какой интересный, наградной, со звездой и памятной гравировкой. Никак сам товарищ Фрунзе ему вручил.

Модистка подошла, чтобы тоже взглянуть, и Ковров ударил её ножом в живот, а потом, когда она согнулась, туда же, куда целил Радкевич – в шею. Кровь хлынула струёй, смешиваясь с кровью бывшего офицера Азалова. Ковров брезгливо поморщился, вложил нож Радкевичу в руку, убедился, что Мальцева тоже мертва. Пошарил по карманам офицера, нашёл деньги, сложенную бумажку, нащупал игральную кость.

– Вот те раз, – присвистнул он, – это ж та самая, из шкатулки.

Он бросил кость на туалетный столик один раз, другой, выпадала всё та же двойка. И спрятал кубик в карман – в дверь уже ломились.

– Откройте, милиция, – кричали с той стороны, и Коврову ничего не оставалось, как подчиниться.

Следом за милиционером приехал уголовный розыск вместе с дактилоскопистом и фотографом. На взгляд агентов, картина преступления была ясна, Коврова задержали, допросили и сразу выпустили. Убитого опознали тут же, на месте, фотокарточка и описание Радкевича имелись у инспектора Городского района Тарасова, а данные Мальцевой записали со слов коммерсанта. Никому и в голову не пришло обыскивать гостиничный номер – убитый явно не грабить пришёл, а мстить и убивать.

Ковров, вернувшись, запер номер на ключ, задвинул шторы, снова достал деньги из тайника, следом за ними появился массивный свёрток, его Николай развернул на кровати. В свете электрической лампочки блеснули бриллианты, тускло засверкали сапфиры и рубины, налились зеленью изумруды. Рядом с драгоценностями легли фотографии, принесённые Мальцевой. Ковров иронично улыбнулся и принялся складывать сокровища и деньги в саквояж. В этой гостинице и так слишком много всего произошло, да и задерживаться в Москве бывший барон не собирался.

Пропавшие из Гохрана сокровища нашлись, потому как их толком никто не разыскивал – сотрудники ОГПУ привезли ведро с побрякушками на Лубянскую площадь, Лациса доставили в ту же больницу, что и неделей ранее – Симу Олейник, где он умер только во вторник под вечер, так и не придя в сознание. Шестопалову застрелили, Кальманис от всего отпирался, но уполномоченным было ясно – он главный злодей и расхититель государственного имущества. Тайник нашли, часть драгоценностей – тоже, Райнис считал, что дело раскрыто и закрыто.

Часть этого Мальцева рассказала Коврову ещё в понедельник, о другом он догадался. Во вторник утром вызвал номер больницы Склифосовского и представился сослуживцем Лациса. А потом, уверившись, что тот ещё жив, но совсем не здоров, поехал на Варсонофьевский.

В квартире Лацисов осталась только Глаша, она одной рукой убиралась, а другой вытирала слёзы, но бдительности не теряла.

– Вы что-то хотели, Николай Павлович? – спросила она.

– Да вот, – Ковров улыбнулся ей обезоруживающе, – в прошлый раз, когда заезжали, портсигар забыл в столовой, кажется на буфете. Позволите? Что с вами случилось, почему глазки на мокром месте?

Глаша рассказала, что случилось с бедным Генрихом Яновичем. Ковров вовсю её успокаивал, но ничего лишнего себе не позволял, а даже если бы позволил, то она бы не возражала. Они прошли в столовую, сначала мужчина не мог никак найти свой портсигар и, только наклонившись, вытащил его из-под буфета. Прислуга там протирала редко, поэтому не удивилась. Ну а потом гость согласился выпить рюмочку наливки из слив, да и она за компанию и за здоровье Генриха Яновича не отказалась, то, что случилось после, Глаша помнила словно в тумане, и это всего с пяти рюмок. Окончательно в себя она пришла только через час после того, как Ковров раскланялся и ушёл.

Подложить Глаше в наливку снотворное было делом простым, Коврову даже стараться не пришлось. Лекарство действовало недолго, но сильно, у него было минут тридцать на то, чтобы увериться в своих предположениях. Николай рассудил, что прятал сокровища, если они здесь, Лацис наверняка в своём кабинете, и место это можно определить по некоторым признакам – неудобству для других, отсутствию пыли, неровностям и прочему. Чаще всего прятали в столах, для этого делались скрытые полости за фальшпанелями, Лацис проявил хоть и скудную, но фантазию. В массивном кресле, в котором он сидел, было второе дно, до одной из ножек уж слишком часто дотрагивались жирными пальцами. Её надо было повернуть, дно откидывалось, плоская деревянная коробка с похищенным из Гохрана была прилеплена на клей, но всё равно под тяжестью золота отвалилась. Ковров уложился ровно в тридцать минут, и ещё хватило времени, чтобы вылить часть наливки в кухонную раковину и убедить постепенно трезвеющую Глашу, что они по пять рюмок выпили.

И тут Ковров совершил глупость. Мало того, что спрятал драгоценности в собственном номере, так еще задержался в Москве на несколько дней. Скорее не из жадности, а по привычке доделывать дела он выжал из фальшивых векселей по максимуму. Ну а потом Радкевич-Азалов заявился не вовремя, к угрозе Мальцевой вызвать ищеек, сказанной вроде как в шутку, Николай отнёсся серьёзно, женщину пришлось убить, а убийство свалить на бывшего офицера. Больше ничего в столице его не удерживало, кроме игральной кости, всё время падающей двойкой вверх.

* * *

– С чего это ты вдруг рассказать мне всё решил?

Косой стоял перед субинспектором Пановым, переминаясь с ноги на ногу. Он бы сюда ни за что не пришёл, но за спиной Федьки стояли Травин и его новая баба, тощая и противная. После того, как Радкевича вынесли из гостиницы санитары на носилках и сбросили в пролётку, Федька понял, что из всех, кто мог ему угрожать, остались в живых или на свободе только двое – Пётр Лукашин и Сергей Травин. Первого он боялся, но второго боялся ещё больше.

– Осознал свою вину, – подсказала Федьке девушка.

Тот послушно повторил.

– Ну ладно, давай, облегчай душу, – Панов довольно развалился в кресле, сложив руки на животе. – Советская власть, она тех, кто раскаялся и осознал, прощает.

И Федька облегчил. Он выложил и про то, как выслеживали и пытали скрипача, и про Люську-артистку, и про то, как братья Лукашины выследили Симу, лахудру травинскую, которая из синематографа убегала, и в машину затащили. И что Пётр теперь скрывается у кума возле желдорстанции Черкизово, а там все заборы дырявые, заметит неладное, и ищи-свищи. Всё точно повторил, что раньше Сергею и фифе его рассказал, ни разу не сбился. Машинистка строчила на «Ремингтоне» как на пулемёте, субинспектор два или три раза задал наводящие вопросы и этим ограничился. Агент Шмалько, который сидел скромно на стуле возле стены, только рот разевал, как это ловко у начальства получилось. Наконец Фёдор выдохся.

– Спасибо, товарищ Ермолкин, – сказал субинспектор вполне серьёзно. – Ты в коридоре подожди, а мы пока подумаем, как нам твоего друга Лукашина из его норы выкурить.

И потянулся к старой, проверенной временем, изгрызенной за годы верной службы вересковой трубке.

Пётр сидел на чердаке у кума и пил. Привычный мир рухнул, ещё недавно их было трое братьев – грозная сила, против которой мало кто мог устоять, а теперь он остался один. Илью хорошо если через год из тюрьмы выпустят, Павла уже не вернуть. Поначалу Петька хотел забрать накопленные деньги и скрыться где-нибудь на просторах огромной страны, лихие люди всегда найдут себе занятие, но два дня, проведённых с Радкевичем, пока они отлёживались после ареста Шпули, дали о себе знать. Теперь для Лукашина на первом месте была справедливость, как он её понимал. Герман Осипович поехал восстанавливать её у Коврова, хоть он там и задержался, но обязательно справится. Оставался ещё один человек, из-за которого всё пошло наперекосяк.

– Петька, – послышался голос снизу, – ты здесь?

– Какой я тебе Петька, – Лукашин выглянул, сплюнул на Косого. – Ты уважение-то имей. Чего хотел? Погоди, сначала залезь сюда.

– Герман Осипович наказали передать, – Федька внутрь пробираться не стал, остался на приставной лестнице, – чтобы ты сидел и никуда не высовывался, а он как на новом месте обоснуется, тебе напишет.

– Напишет он, – Петька стукнул рукой по притолоке, – сволочь, значит, буржуя обнёс и сбежал. Куда, не сказал?

– Нет, на Рязанский вокзал уехал. А я ещё кое-что узнал.

– Ну?

– Фраер этот, который тебя ударил и Зулю подбил, сейчас дома лежит, со сломанной ногой. Поскользнулся на своём самокате.

– Точно?

– Вот те крест, – Федька перекрестился, – как тебя видел, ну то есть через окошко, валяется на кровати, а нога бинтом перемотана. Так я побегу?

– Проваливай, – Пётр задумался, просидел неподвижно несколько минут, колеблясь, а потом откинул крышку сундука, где лежали пистолеты и молоток.

К дому Пахомовых бандит подобрался после полуночи – в это время порядочные люди крепко спят, а остальные видят плохие сны и ворочаются. На взгляд Петьки, Травин был не просто плохим, а последней сволочью, так что в кровати наверняка вертелся как на сковороде. Лукашин пролез через дыру в заборе, подкрался к двери и тут же спрятался у завалинки. Куры в сарае закудахтали, входная дверь распахнулась, на улицу вышла женщина в ночной рубашке и телогрейке, она проверила дверь в курятник и ушла.

– Вот ведь бабе не спится, – Петька сплюнул, выждал ещё несколько минут и поддел щеколду тонкой линейкой.

Покойный Пашка говорил, что Травин живёт в пристрое, слева от хозяйской половины, туда вёл небольшой коридор, расходящийся на две комнаты. Петру нужна была та, что прямо, он тихо, стараясь не скрипеть, прошёл по половицам, дверь распахивать не стал, открыл чуть только, чтобы протиснуться. В лунном свете отлично была видна кровать, на которой лежал Травин, тут ошибиться трудно было, мощное тело с подвешенной к потолку ногой. Лукашин взял молоток на изготовку, примерился, чтобы прыгнуть и с одного удара проломить голову. Но внезапно заметил шевеление в тёмном углу. От неожиданности он оторопел, сделал шаг назад, чтобы уйти, но тут включился электрический свет, Петьку сзади схватили и повалили на пол.

– Как видите, товарищи, преступник задержан при осуществлении своего коварного замысла, – из угла вышел субинспектор Панов, он сиял и лучился улыбкой.

Петьку крепко держали за руки агенты уголовного розыска, Травин хотел было стащить гипс с ноги, но вынужден был так позировать фотографу, а репортёр газеты «Известия» брал интервью у следователя Введенского, прятавшегося на хозяйской половине. Другой репортёр, из «Комсомольской правды», взялся за Лену Кольцову, народу в комнату набилось столько, что стало тесно. Травину это быстро надоело, и всех их он выпроводил на улицу, а там уже частичка славы досталась и Пахомовой, и даже соседским ребятишкам. Панов радовался не просто так, отпечатки пальцев Радкевича и конфискованные империалы совпали с пальчиками, снятыми в доме Пилявского, те же самые отпечатки нашлись в доме на Бужениновской улице вместе с другими, которые тоже у скрипача отметились. Безнадёжное поначалу дело раскрылось, а что славу пришлось делить с другими, это субинспектора вполне устраивало.

– Смотри, какое у тебя лицо глупое, – сказала Лена утром субботы, разворачивая свежую газету. – Ты бы хоть улыбнулся.

Сама она на фотографии получилась отлично, хоть и снимали при недостаточном освещении.

– Чему улыбаться, сделали из преступления спектакль, – Сергей головой покачал, – будто людей не убили.

– Ничего, я сама тебя как надо сфотографирую и в газету отправлю, пусть героев знает вся страна. А твоему Лукашину дадут десять лет, ему не до смеха будет, – Кольцова спрыгнула с кровати. – Собирайся, ты ведь не забыл, что сегодня дядю Генриха хоронят на Новодевичьем? Хотели у Кремля, но завистники помешали. И Коврова можно с собой взять. Кстати, где он?

* * *

Ковров, расплатившись за гостиницу, уселся в прокатный автомобиль и поехал на Алексеевское кладбище. Он подумал было, что двойка указывает именно на него, второе по списку, но Аркадий Ионович Бессонов всё так же лежал в своей могиле, с подхороненным и выкопанным в 1921 году маленьким Павликом Бессоновым. Николай было решил, что след ложный, и игральная кость эта ничего не значит, но сделал последнюю попытку, вспомнив рассказ Лены Кольцовой.

– А скажи-ка, любезный, нет ли у вас на погосте Перепёлкиных? – спросил он у служащего, подсовывая под учётную книгу трёшку. – Может быть, в восемнадцатом кто-то захоронен или в двадцать первом?

– Тоже сродственник ваш? – учётчик ухмыльнулся, сунул деньги в карман. – Сейчас поглядим. В восемнадцатом годе многих хоронили, сами знаете, голод, тиф, много безыменных, но кого записали, те есть. Может, ещё приметы какие?

– К Перепёлкину его могли положить, ювелир тут у вас покоится, – наугад сказал Ковров.

Служащий искал долго, перелистывая книги, и только через час, получив ещё одну такую же бумажку, нашел в записях за июль 1921 года Петра Перепёлкина, сорока трёх лет от роду, захороненного к дяде своему, Павлу Павловичу Перепёлкину и его жене, Марфе Игнатьевне. У семьи Перепёлкиных был небольшой, обнесённый кованым забором участок с треснутой мраморной плитой, на которой стоял печальный каменный ангел с отбитыми носом и правым крылом. Разыскав церковного сторожа, Ковров ещё раз уточнил, что захоронение никто не взламывал и над могилами не надругался, дал старику целковый и уехал.

Магазин встретил Коврова скучающей продавщицей и полным отсутствием покупателей. Автомобиль он оставил у крыльца, зашёл в залу и вызвал телефонистку.

– Номер три шестьдесят восемь ноль девять, барышня, – попросил он. – Любезный, это кредитный кооператив? Я хотел бы двести сорок червонцев занять, только сегодня, нужда срочная. Моя фамилия Ковров, зовут Николай Павлович, под залог товара.

– Через два часа, четвёртая касса, – вежливо ответили ему на том конце провода и повесили трубку.

В семь вечера Николай на извозчике подъехал в Театральный проезд к кафе «Театраль», где обещали лучшее пиво, первоклассную кухню и кабаре до двух часов ночи с отдельными кабинетами. У четвёртого от входа столика возле окна сидела русоволосая женщина лет тридцати, она курила папиросу и читала книгу. Ковров её не знал, впрочем, томик Чехова с красной закладкой его вполне устроил, хоть и слегка обеспокоил – красный цвет означал, что его будущая собеседница не только рассчитывает, но и имеет право на его, Коврова, полную откровенность.

– Позволите? – он уселся напротив.

– Ну раз уже сели, – женщина отложила книгу в сторону. – Закажите что-нибудь.

– Непременно, уж очень сегодня проголодался, – Ковров подозвал официанта, ткнул пальцем, тот записал, услужливо согнувшись, и исчез, – да и день нервный.

– Рассказывайте, Николай Павлович, – собеседница положила подбородок на сомкнутые пальцы, – всё, что было до понедельника и о чём вы уже доложили, я знаю, а об остальном послушаю.

В ней, помимо аристократического лица, тонкой шеи и пронзительных глаз, которые скорее держали на расстоянии, было что-то неуловимо притягательное, отчего мужчины сразу теряют голову, но Ковров удержался. Он рассказал об убийстве Лациса и Шестопаловой, о том, как сам прикончил Мальцеву и Радкевича, как нашёл остаток драгоценностей. Травина упомянул мельком, не называя имени, о его роли во всём этом деле он и раньше не распространялся. Кивнул на саквояж.

– Там всё, что ЧК не досталось, сами знаете откуда. Примерно на семьсот тысяч.

– Хорошо, – кивнула незнакомка, себя она так и не назвала, – что-то ещё?

– Вот здесь может лежать золото, примерно пудов тринадцать, – и он протянул листки, оставленные Станиславом Пилявским, на котором сам приписал могилу ювелира Перепёлкина. – Прошу узнать, тогда мы будем в расчёте?

– Николай Павлович, ваш долг погашен, – женщина мягко улыбнулась, убрала бумажки в книгу. – Можете смело возвращаться в Ленинград или Прагу, как пожелаете. Но если вы вдруг захотите с нами работать дальше, у Юргена есть для вас новое поручение, и как раз по ювелирной части. И не в Советской России. Думаю, вам понравится.

– Ну хотя бы намекните, – попросил Ковров.

Он всей своей коммерсантской жилкой почуял, что вытянул крупную карту, все эти долги, поручения, смертельный риск и полная самостоятельность в действиях были, похоже, одной большой проверкой. А отданные бриллианты и ещё не найденное золото – мелочью по сравнению с тем, что его могло ожидать.

– Зачем же намекать, я вам прямо скажу. Поедете в Североамериканские Штаты в Нью-Йорк, к Семёну Шапиро, он вас представит Арманду Хаммеру, нефтепромышленнику. Назначение уже решённое, вас ждут, будете закупать украшения у большевиков, – незнакомка говорила так, будто заранее была уверена в его, Коврова, согласии. – Всё абсолютно легально, только вот цены другие, делите те, что у Гохрана напечатаны, на десять, а то и на двадцать. Или вовсе на вес купите, положение у них почти безвыходное, да и получать они будут не валюту, а станки. С тем, чтобы пресечь вредное воровство, вы отлично справились, остальным займётесь, когда доберётесь до Берлина и сделаете полный отчёт. В Ленинграде по известному адресу получите американский паспорт на другое имя, как перейти границу, вам подскажут, ну да это сейчас несложно. Вon appetit, барон.

Незнакомка встала, подхватила тяжёлый саквояж и ушла, оставив Коврова наедине с приятными мыслями.

Эпилог

Обед в больнице подавали простой – овощной суп с яйцом и кашу. Cима ела через силу, отламывала кусочки хлеба и окунала их в бульон. Доктор сказал, что ей обязательно нужны калории, чтобы побыстрее выздороветь, женщине очень хотелось домой – больница производила гнетущее впечатление. Из десяти кроватей были заняты три, двое больных постоянно кричали, а ещё одна пациентка пыталась повеситься, её лицо было обезображено, на выбритом черепе виднелись металлические скобы.

Со вторника начали пускать посетителей, первыми были девочки с работы, раньше они то ладили, то ругались, а теперь словно родные сидели в коридоре, разговаривали и плакали. Почти все, кроме Зои Ливадской, та старалась сдерживаться. Они проболтали часа три, не меньше, так что санитарам пришлось посетительниц выгонять.

Травин появился в больнице в четверг, но Сима заранее наказала его не пускать, видеть молодого человека совершенно не хотелось. После произошедшего она была морально опустошена, иногда даже подумывала руки на себя наложить, но морфий, режим дня и заботливые медсёстры постепенно выводили из гнетущего состояния.

И всё хорошо было до воскресенья, когда в палату принесли эту злосчастную газету, в ней она увидела человека, которого пыталась забыть; он в машине держал её за руки, пока другой рвал платье, а потом, когда она сделала попытку сбежать, ударил чем-то в лоб. Что случилось потом, Сима почти не помнила, она и следователю не стала ничего рассказывать. А теперь эту мразь арестовали, и сразу всё тёмное, что потихоньку выходило из души, словно обратно вернулось и затопило мозг. Женщина закричала, забилась в припадке, а потом забылась успокоительным сном.

– Двойную дозу, – только и услышала она слова доктора, – и руки привяжите.

Очнулась Сима от того, что кто-то тихо сопел возле кровати. Руки были свободны, за окном стемнело, свет в палате сделали тусклым. А главное, тишина – не слышалось криков и всхлипываний. Она повернула голову – на стуле сидел Пыжиков. Он спал, облокотившись руками о колени и уронив голову на грудь, Сима протянула руку, дотронулась до молодого человека. Ещё недавно она была готова его убить, но сейчас Пыжиков выглядел таким беззащитным, что она не удержалась, погладила его по щеке.

* * *

Кольцова собирала вещи в чемодан.

– Я чувствую себя здесь наседкой, какой-то мещанкой, – говорила она, аккуратно складывая платье, – ты со своим мотоциклом возишься больше, чем со мной. Травин, так жить нельзя, ты то пропадаешь где-то, то появляешься, когда я уже сплю, и мы совершенно не разговариваем.

Сергей её не удерживал, все упрёки хоть и были справедливы, но имели свои объяснения. Новое пополнение таксистов требовало времени, приходилось вместе со сменой ещё и ими заниматься, плавающий график заставлял работать по ночам, ну а мотоцикл, он как дитя, требовал ухода. К тому же за последние полмесяца у Кольцовой словно крышу снесло, она стала капризной и вечно недовольной. И от этого спасала работа, а в свободное время – изделие умельцев советского авиапрома с гордой надписью «Индиана» на бензобаке. Травин потихоньку доводил мотоциклет до ума, а вот с Кольцовой этого не получалось.

– Прощай и не звони мне, – Лена подхватила чемодан за ручку, – за остальными вещами заеду позже. И не надо мне помогать.

Молодой человек, потянувший было руку, чтобы перехватить тяжёлый груз, её отдёрнул.

Кольцова ушла, хлопнув дверью, Сергей постоял, вздохнул, начал прибираться. И тут постучали.

– Забыла что-то?

Травин открыл, на пороге стояла женщина. Не Кольцова, лет на двадцать старше, с уставшим и увядшим лицом, одетая модно и со вкусом, даже с каким-то заграничным шармом. Правую руку она держала под прямым углом, сверху была накинута газета «Известия» месячной давности с фотографией Сергея.

– Сергей Травин? – спросила она.

Молодой человек кивнул.

– Вы меня помните?

– Нет.

– Я жена Владимира Гижицкого, мы с вами виделись.

– Не знаю такого и вас не помню, простите.

Лицо женщины исказилось, оно стало злым и в глубоких морщинах.

– Ну как же так? Владимир Гижицкий. Он один из тех, кого вы оставили умирать в Харбине. Но такое лучше не вспоминать, да?

Травин старался не вспоминать, гася короткие вспышки, которые лезли из памяти вместе с головной болью. Он прижал ладонь к виску, зажмурил глаза, а когда открыл, на него смотрело дуло пистолета. Газета валялась на полу.

– Будь ты проклят, – сказала женщина и нажала на спусковой крючок.

Content

Андрей Никонов
Управдом: Шофёр

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Эпилог