Анна Васильевна Данилова

Когда остановится сердце

© Дубчак А.В., 2013

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

Все события, происходящие в романе, вымышлены, любое сходство с реально существующими людьми случайно.

1. 2010 г. Григорий, Ольга Дунай

– Ты не истери, сядь, успокойся, выпей, наконец, холодной воды… Ну и что, что не тебе дали эту роль? Ты прекрасно знала, какой жизнью живут актрисы, сама выбрала себе свой путь, сама видела, что не всегда у твоей матери было все гладко, представляешь себе, каково это – быть невостребованной… в начале карьеры… Но меня-то ты, обыкновенного строителя, не послушала, погналась за славой, захотела стать такой же, как твоя мать, – богатой и знаменитой, и что в конце получила? Сплошное разочарование… Между прочим, смею тебе напомнить, что не все еще потеряно! И ты можешь еще поступить в любой технический или гуманитарный вуз…

– Па!!! – Оля швырнула в него одну из десяти разложенных на кровати юбок. Плиссе, гофре, отделанные кружевом, короткие джинсовые, длинные шелковые, пышные шифоновые, всех цветов радуги…

Это был уже не первый разговор отца с дочерью, но на этот раз он проходил особенно нервозно и как-то серьезно. Конечно, тот факт, что дочке в ее двадцать с небольшим не дали роль, о которой она грезила, не смертельный. С ее-то внешними данными и талантом, который она унаследовала от матери, у нее еще будут роли. Но вот почему-то именно сейчас Григорий стал замечать, как Оля просто на глазах начинает превращаться в маленького капризного монстра, которому надо подать все и сразу.

– Пойми, ты уже взрослая и моих денег все равно не хватит на то, чтобы тебе дали главную роль… Я имею в виду, что я не в состоянии стать спонсором какого-нибудь фильма, чтобы иметь право ставить условия… Возможно, на будущий год у меня и появятся лишние деньги, которые я смог бы вложить в какой-нибудь кинематографический проект. Но только не сейчас.

– Конечно, ты же купил своей новой жене дом в Испании, откуда же у тебя возьмутся деньги?!

– Во-первых, сейчас дома в Испании подешевели, и эта цена по сравнению со стоимостью фильма просто смехотворна. Во-вторых, не забывай, что только благодаря ее отцу я получил эту строительную фирму… Не знаю, как ты, но я очень благодарен Ксении за все, что они с отцом для нас сделали. Оля, еще раз прошу тебя, одумайся, успокойся. Вот увидишь, пройдет еще немного времени и какой-нибудь режиссер или продюсер, который случайно увидит несколько кадров того, первого сериала с твоим участием, заметит, вернее, вспомнит тебя и сразу же позвонит. К тому же ты не забывай, что и у режиссеров и продюсеров есть какие-то свои личные пристрастия, симпатии, наконец, любовницы среди актрис. Ты же не маленькая девочка, ты должна все понимать.

– Хочешь сказать, что моя мама спала с режиссерами фильмов, в которых она снималась? – Глаза дочери блеснули холодным блеском презрения, и Григорию снова стало не по себе.

– Оля, не передергивай. Ничего такого я не думаю. Твоя мама была очень одаренной актрисой, и многие фильмы снимались именно под нее, ты это прекрасно знаешь. Поэтому ей не надо было спать, как ты выражаешься, ни с кем… Она была звездой.

– Пап, но я ведь – точная ее копия, и играю я не хуже, тогда почему меня не зовут? Не приглашают? Играть в театре – это, конечно, неплохо, но мне никто не даст там главную роль, понимаешь? Никто. Я так и буду там постоянно играть служанок или девушек из толпы. И вообще, в кино-то прославиться легче, согласись. Экран – это такая волшебная вещь… Люди смотрят на тебя, и им кажется, что они тебя знают давно и что ты для них – близкий человек.

Оля вздохнула. Тряхнула своими темными кудрями и подняла на отца ясные карие глаза с черными точками зрачков. Григорий вдруг почувствовал себя как-то нехорошо, словно на него взглянула Людмила, его погибшая жена, – настолько они с дочерью действительно были похожи.

– Приведи в порядок комнату, а заодно и мозги, – посоветовал он ей. – И не переживай так. Вот увидишь, все образуется. И постарайся не зацикливаться на том, что вы с мамой похожи. Не надо. Иди своей дорогой, ищи свои роли и не старайся на нее походить в манере играть…

Он знал, что говорил. Ольга целыми днями смотрела фильмы с участием матери, весьма эмоционально комментировала ее игру, то восхищаясь, то откровенно насмехаясь над отдельными сценами, что выводило его из себя. Словно она и теперь, после смерти матери, продолжает ревновать к ее, как ей тогда казалось, успешной судьбе. Иногда ему так и хотелось ей сказать: «Оля, не оглядывайся на мать, ты же знаешь, как она закончила свою жизнь, поэтому иди вперед и думай только о будущем. И играй так, как чувствуешь ты, а не так, как играла бы твоя мать. Ты – другой человек…»

– Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, – сказала Ольга. – Сравниваешь меня с мамой.

И даже эта фраза была произнесена ею ревностно, как если бы между ними продолжала стоять Людмила. На самом же деле дело было не в ревности, а в другом, более опасном чувстве – Оля попросту завидовала матери даже после ее смерти. Ведь фильмы с ее участием шли постоянно то на одном, то на другом канале, да и эта история в Поварове, которая первые месяцы освещалась в прессе едва ли не каждый день, значительно подогрела интерес зрителей к Людмиле Дунай – роковой красавице, успешной актрисе, погибшей при таких странных обстоятельствах…

Григорий и сам не мог понять, как могло случиться, что он, человек больше всего на свете ценящий душевное спокойствие, женился на женщине, с которой по определению не смог бы прожить и дня без того, чтобы не приревновать. Где были его глаза, когда он делал ей, настоящей красавице и студентке кинематографического вуза, предложение? Разве он тогда не мог предвидеть, каким будет этот брак? И что вокруг молодой жены постоянно будут виться мужчины? Звонки, письма, записочки, опасное ожидание на лестнице в надежде получить автограф… Что она будет часто отсутствовать – репетиции, спектакли, съемки, гастроли, вечеринки? Для кого-то это просто голые слова, а для Григория жизнь с Людмилой была настоящей пыткой и наслаждением одновременно. За счастье обладания красивой девушкой ему приходилось расплачиваться постоянно. Иногда, когда она все же проводила вечер дома, готовила ли ужин или просто играла с кошкой, его охватывало чувство настоящей щенячьей радости, и ему, взрослому мужику, хотелось ходить за ней по пятам или не отпускать ее руку, словом, ему просто необходим был физический контакт, словно он подсознательно всегда боялся, что она вырвет эту самую руку и сбежит от него, растворится в толпе поклонников и никогда к нему, обыкновенному парню, не вернется.

Первые годы их брака они снимали комнату на Цветном бульваре, в старом желтом доме с грязноватыми потеками под крышей, вонючими внутренними дворами с живописными помойками. Когда же на свет появилась Оля (Людмила к тому времени уже успела дважды сняться в кино, где играла главные роли – невесту бандита, ловко маскировавшегося под следователя прокуратуры, и молодую жену лесника, борющегося с браконьерами), перебрались в доставшуюся Григорию от бабки двухкомнатную квартиру на Спортивной, рядом с Новодевичьим монастырем. Григорий работал в строительной фирме, прилично, как ему казалось, зарабатывал, Людмила же все свои гонорары откладывала на трехкомнатную квартиру. Тогда это им, еще молодым и полным сил, казалось самым важным – расширить пространство и переселиться поближе к центру. Именно в это время, когда Людмила была особенно хороша и светилась, казалось, любовью к ней миллионов мужчин, ревность Григория жгла его особенно сильно, почти невыносимо, но и в этой своей боли он все еще находил прелесть обладания красивой и желаемой многими мужчинами женой.

После родов решено было взять няню, поскольку предложения сниматься в кино следовали одно за другим и отказываться от работы было просто глупо. И так получилось, что место жены в доме заняла молоденькая хохлушка Танечка, которая и за ребенком присматривала, и обед готовила, и прибиралась в доме, а спустя пару месяцев стала любовницей Григория. Как же она отличалась от Людмилы! Конечно, она была не так красива, но сносно привлекательна. Если Людмила была высокой стройной шатенкой с золотистыми глазами и сумасшедшим носиком-уточкой, который просто завораживал и делал ее лицо особенно нежным и беззащитно-трогательным, то Татьяна имела круглое румяное лицо, крупные, как у коровы, черные глаза, прямой невзрачный нос и тонкие губы. Крашеные желтые волосы, постриженные под каре, были прямые и блестящие. Невысокая, с широкими бедрами и низкой талией, она тем не менее считала себя невероятной красавицей, а потому голову держала высоко, задрав подбородок, и грудь выпячивала так, что автоматически прибавлялась пара размеров, да и речь у нее была уверенной, как у людей, которые даже под страхом смерти не признаются в том, что на самом деле они все о себе знают и вполне адекватно себя оценивают.

Словом, близость с хозяином, то есть с Григорием, подняла Татьяну в собственных глазах довольно высоко, а потому ей ничего не оставалось, как возомнить себя его любимой женщиной. Ей и в голову не могло прийти, что ее используют по всем пунктам ее женского естества, довольно скромно оценивая ее роль в жизни этой семьи и жизни лично Григория.

Не заметить этот роман было невозможно, и вот в один не прекрасный день Людмила сказала мужу, что догадывается о его связи с няней (тем более что ей всячески стараются подкинуть доказательства; так, к примеру, Татьяна, дура, уже в который раз оставляет в кармане ее, Людмилиного, халата использованные презервативы и трусики).

– Гриша, я все, конечно, понимаю. Но я-то тебе не изменяю, я работаю как лошадь. И ты прекрасно знал, что женишься на актрисе. Если тебе уж так тяжело в течение длительного времени находиться без женщины, то найди себе другую жену, которая поджидала бы тебя дома с борщами и при твоем появлении, еще в прихожей, снимала трусы. Но запомни, дочь я тебе не отдам, она моя, и скорее она будет ездить со мной на съемки, чем я позволю отдать ее на воспитание такой вот украинской шлюхе.

Григорий тогда страшно испугался. Он, тихо и подло изменяя жене, все же надеялся сохранить свою связь в тайне и уж никак не собирался разводиться с женой, нарушать привычный жизненный уклад и тем более расставаться с дочерью! Как же ему удобно было и с Таней, и с Людой, он, пригретый обеими женщинами, намеревался и дальше жить так же, уверенный в своей безнаказанности. Однако он ошибся, полагая, что Татьяна, эта хитрая хохлушка, тщательно прокладывавшая себе путь в благополучное замужество, ограничится ролью няни-любовницы. Она, оказывается, действовала. Подкладывала улики в хозяйский халат, как мины замедленного действия. И ждала скорейшей развязки. Как поведет себя хозяйка? Что наговорит хозяину? Хлопнет дверью и уйдет, оставив ему квартиру? Мол, забирай себе все, мне ничего не надо, я и сама себе заработаю! Главное, чтобы дочку не оставила. Что ей делать здесь, девчонке – маленькой копии Людмилы, в этом медовом раю, когда она и сама может народить Григорию двоих, а то и троих детишек?

Как же она старалась заменить ему жену, эта Таня. Какие супы и пельмени готовила, какие пекла пироги! А как ухаживала за ним, когда он болел? Разве что рядом не лежала, чтобы забрать часть высокой температуры, впитать в себя все вирусы!

Пожалуй, она вела себя как влюбленная женщина. Хотя что мешает и стерве прикинуться влюбленной по уши дурой?

Григорий покаялся перед женой и очень быстро, скомкав тяжелый разговор с любовницей, превратив его в жалкое подобие объяснения, как-то чрезвычайно легко разорвал с ней отношения. Причем зарплату выдал прямо у двери, стараясь не смотреть ей (еще недавно такой близкой и дорогой, чего уж там!) в глаза. Дверью она хлопнула так, что звук эхом отдался где-то на верхних этажах подъезда.

Людмила же, проглотив это предательство и найдя в себе силы простить мужа, приняла на работу другую няню, причем не старую и страшную, как можно было бы ожидать в данной ситуации, а молоденькую и страшно исполнительную девушку Надю. Из чего Григорий сделал вывод, что жена не особенно все-таки им дорожит, потому что предполагать, что она после всего случившегося станет доверять ему, было бы нелепо.

Однако с Надей романа не было, и слава богу. Григорий все эти годы, что за ним по-хозяйски присматривала Надя, был ухожен, сыт и с удовольствием следил за карьерой своей жены. Он уже привык к тому, что его все реже и реже приглашают на презентации ее фильмов, не сопровождал он жену и на телевизионные шоу, как это делали мужья других актрис. Нет, он жил своей, немного обособленной и очень семейной жизнью, понимая, что занимает в жизни жены далеко не первое место. Однако он чувствовал, что Людмила так же, как и он, дорожит своей семьей и, пусть видимым, покоем и комфортом. Она не раз говорила ему, что знание того, что дома ее ждут сытые и здоровые муж и дочь, придает ей сил и она может спокойно работать. Ей, как любой нормальной женщине творческой профессии, были нужны няньки, люди, которые выполняли бы за нее дома всю грязную работу, готовили еду, следили, чтобы все ходили чистыми и ухоженными, и не приходилось прилагать к этому никаких усилий. В сущности, это было правильно, если не считать того, что Григорий с каждым годом все больше чувствовал себя той самой нянькой, но никак не любимым мужем. К тому же, хоть между ними и было принято, что он доверяет жене и что не верит сплетням о ее романах (как правило, романы сочинялись журналистами и представляли собой спроецированные в реальную жизнь любовные истории из фильмов, в которых снималась Людмила Дунай), на самом же деле он понимал, что его обманывают, что Людмила изменяет ему если не с режиссером, то с актером, а может, и оператором или осветителем…

В тяжелые минуты одиночества, когда ему хотелось женского тепла и ласки, он готов был уже звонить каким-то своим знакомым из «бывших», но всякий раз, представив себе, куда могут завести их отношения, отказывался от этой затеи. Он слишком дорожил домом, налаженным бытом и душевным состоянием маленькой Оли, любимой и единственной дочери.

Тем не менее они все же развелись. Этот смерч под названием страсть, которая охватила в общем-то инертного и спокойного Григория, разрушил семью, можно сказать, за один день.

Оказавшись (в кои-то веки!) приглашенным на вечеринку в честь приезда одной немецкой актрисы, он целый вечер стоял в сторонке, потягивая ледяное шампанское в обществе стройной блондинки с зелеными глазами, пока не понял, что безумно хочет эту женщину. Что вот хочет сорвать с нее зеленое тонкое платье, впиться губами в ее розовые полные губы и овладеть ею где-нибудь здесь же, в укромном уголке или даже в туалете… Такое с ним случалось второй раз в жизни. Первый раз примерно такие же чувства он испытал к совсем еще юной Людмиле.

Он сначала робко на нее посматривал, наслаждаясь зрелищем прекрасного женского тела, нежного лица и светлых блестящих локонов, потом взгляд его стал более уверенным, а к концу вечера он был просто пьян от любви к этой даме, которую, как он выяснил, звали Ксения. Он был настолько переполнен чувствами, что перестал следить за своей женой, которая в облегающем платье из черного атласа все же исчезла из его поля зрения…

Познакомившись с блондинкой, он мысленно уже сто раз позвал ее с собой в машину, хотя вслух говорил ей какие-то глупые вещи о пузырьках в шампанском или о том, насколько эта актриса, ради которой и собралось все это разодетое в пух и прах общество, хороша даже в свои шестьдесят… Каково же было его удивление, когда блондинка, вдруг перебив его, сказала, отвернувшись от него настолько, чтобы он все же мог услышать ее слова:

– Я жду вас в своей машине… – и назвала номер машины.

За окном лил дождь, улица сверкала желтыми бликами фонарей, ряд святящихся окон культурного центра, где проводилась вечеринка, напоминал карточные витражные «рубашки». Под дождем мокли десятки машин в ожидании своих хозяев. И только одна машина, новенький «Лексус», с пахнувшим новой кожей и духами салоном, постанывал голосами спрятавшихся там охваченных желанием людей…

Через несколько дней он уже перевез некоторые личные вещи в квартиру Ксении на Петровском бульваре, объяснив повзрослевшей дочери, что он влюбился. Как ни странно, Оля, которая в это время училась во ВГИКе, восприняла влюбленность отца с пониманием и даже как будто бы обрадовалась, что теперь она живет в квартире одна и может приглашать туда своих друзей. Дочка самой Людмилы Дунай, звезды последних сериалов, должна была продемонстрировать друзьям-приятелям, молодой киношной публике, понимание того, что творят ее родители, а потому внешне выглядела абсолютно спокойной и даже счастливой. На самом же деле, как потом узнал Григорий, Оля сильно переживала, часто плакала, а спустя месяц после того, как отец ушел из дома, получила сильнейший стресс и даже оказалась в больнице…

После этого и было принято решение, что Григорий, женившись на Ксении, вернется домой, к Оле, и они будут жить втроем. А мама, по ее же желанию, поселится сначала в съемной квартире, а потом переедет в недавно купленную ею и находящуюся в состоянии ремонта новую квартиру в Гранатном переулке.

Был ли уход из семьи Григория потрясением для Людмилы, он так и не понял. Не потрясение, так откровение. В любом случае она не могла не удивиться его решимости так резко переменить свою жизнь. Хотя, с другой стороны, поменялась лишь жена, декорации же и привычки прежней жизни были сохранены. Пока. Да и дочка жила рядом. Переезд же в новую большую квартиру Ксении, которую купил для них ее отец, все трое восприняли с радостью, даже Оля как будто бы обрадовалась тому, что у нее теперь есть своя комната.

Как же легко и приятно ему было жить с влюбленной в него Ксенией по сравнению с жизнью с прежней женой! Неглупая и не испорченная деньгами своего отца, она понимала его абсолютно и поддерживала во всем. К тому же, желая для своего нового мужа (которого, по ее мнению, недолюбили и недооценили) только блага, она не могла не поспособствовать тому, чтобы Григорий всерьез занялся своей карьерой. Так, спустя некоторое время он стал владельцем тридцати процентов акций фирмы своего тестя, от чего сначала немного растерялся, а потом, чувствуя поддержку жены и того же тестя, для которого желание дочери было законом, быстро освоился и благодаря своим способностям и опыту в строительстве добился больших успехов. Словом, оправдал возложенные на него надежды его новой семьи. Если, живя с Людмилой, он как бы даже стеснялся своей профессии, поскольку их всегда окружали люди искусства, которые считались существами высшего порядка, то теперь он произносил слово «строитель» с гордостью. Вот так все быстро перевернулось с головы на ноги, словом, встало на свои места, и Григорий чувствовал себя абсолютно счастливым.

Удивительное дело, но он редко теперь вообще вспоминал Людмилу, а ведь еще недавно он, казалось, не мог без нее жить. Возможно, женись он на няне Тане, такого счастья и гармонии не было бы, поскольку Таня была не так умна и богата (чего уж там!). А без денег стать за какие-то месяцы владельцем части крупной строительной компании просто невозможно. К тому же если бы не растущие с каждым фильмом гонорары Людмилы и не покупка ею квартиры, то пришлось бы делить семейное гнездо на Спортивной – продавать и покупать две маленькие на окраине Москвы или вообще в Подмосковье. Другими словами, Григория ожидали бы большие перемены абсолютно во всем. Он потерял бы все то привычное, милое сердцу и доставляющее радость комфорта. Это как вытряхнуть разжиревшего и пригревшегося котяру с его постоянного обжитого места, с его теплого одеяльца, из его уютной корзинки. К тому же новое семейство начало бы плодиться (это была мечта Татьяны), и детишек надо было бы кормить, покупать им кроватки и коляски, а на это нужны деньги, причем немалые. Вот и получилось бы, что тех денег, что зарабатывал Григорий, на все это не хватало бы. Подрабатывать в его положении и при его должности он при всем желании не смог бы. Новая жена ворчала бы, потрясая мокрыми пеленками и использованными памперсами у него перед носом, требовала бы денег и взывала бы к совести. Он бы злился, нервничал, и это непременно отразилось бы на их интимных отношениях. Вернее, они, эти интимные отношения, просто ушли бы из их жизни, хлопнув дверью…

Когда Григорий себе все это представлял уже сейчас, в новой своей жизни, лежа в обнимку с ласковой и идеальной Ксенией, его охватывал запоздалый ужас, и он вообще никак не мог понять, как его угораздило связаться с этой нянькой, грубоватой и хитрой женщиной, так ловко затащившей его в постель.

Его возвращение домой, к дочери, привело в порядок и психику Оли. Она тоже успокоилась и сразу, легко приняла ненавязчивую, но очень интеллигентную и терпеливую Ксению. Вскоре они даже стали подругами.

А вот Людмила выпала из их жизни. Несмотря на ее успехи и известность, особой любви к матери Оля не питала. Но даже Ксения заметила, что она старается на нее походить. Надо ли говорить, что вся одежда матери, которую та не пожелала забирать с собой в свою новую жизнь, оставалась в шкафу, и Оля не без удовольствия носила ее многочисленные бриджи, брючки в мелкую клетку, легкие пушистые свитера с рукавами на три четверти или толстые, настоящие норвежские свитера с характерным рисунком. Великое множество водолазок, жилеток, высоких ботинок на толстой подошве, какие носят тинейджеры или профессиональные лесорубы. Шапочки с помпонами, беретки, короткие курточки с капюшонами. И короткие цветные юбки – их целая коллекция. И практически ни одного платья. Это был стиль Людмилы Дунай, худенькой, стройной, с высокой грудью…

Иногда Олю принимали за мать, окликали ее по имени (те, кто был с нею знаком лично), посторонние же люди не раз просили у нее автограф. И были удивлены, потрясены и поражены, когда выяснялось, что она – родная дочь актрисы.

Григорий знал, что его бывшая жена продолжает много сниматься, что получает какие-то награды и премии, однако никакой информации о ее личной жизни почему-то не было. Словно с ее официальным разводом с ним, Григорием Дунаем, личная жизнь Люды закончилась. Хотя, казалось бы, оставшись одна, она могла бы дать много пищи журналистам, появляясь на тусовках то с одним, то с другим кавалером.

Поначалу Григорий на самом деле старался не думать о Людмиле, но потом, когда его отношения с Ксенией упорядочились настолько, что они оба как бы успокоились и уже не ревновали друг друга к прошлому, он стал потихоньку интересоваться успехами своей бывшей жены. И когда бывала возможность (особенно на работе, в своем кабинете, за своим компьютером, поскольку уж там-то его невозможно было ни в чем уличить и автоматическая система подсказок не могла выдать кому бы то ни было его интересов), он просматривал светские сплетни, пальцы сами машинально набирали «Людмила Дунай актриса». И появлялось великое множество ссылок на сайты, связанные с кинематографом, новыми фильмами, альбомами с фотографиями… Он тайно, как ему казалось, погружался в мир его бывшей жены и спрашивал себя, а правильно ли он поступил, бросив ее на растерзание чужим людям? Ведь она – талантище, красавица! И почему она должна была губить этот свой талант, прислуживая ему, вместо того чтобы ему, простому смертному, служить ей, своей жене? Ведь то, что ее постоянно приглашают сниматься, разве не говорит о том, что она – не простая актриса, что она невероятно одаренная и что ее любит зритель? Огромные деньги тратились на фильмы с ее участием! А как много красивых актрис сидит без ролей. Да сотни! Некоторые начинают пить, губят себя наркотиками. Хорошо, если им повезет с замужеством и они хотя бы таким образом продадут свою красоту. А Людмила? Почему ей так не повезло с мужем, который не понял ее, не поддержал?! А ведь он мог бы ездить с ней на съемки, быть всегда рядом, да что там – готовил бы ей нормальную еду, варил бы супы на газовой плитке, чтобы она не питалась одними бутербродами или консервами. И Ольгу бы с собой возили, если бы можно было. Да что ему стоило купить для нее отдельный трейлер? И все окружение ее, видя, как ее любит муж, ценило бы ее еще больше. И тогда не было бы никаких газетных сплетен, скандальных публикаций в глянцевых журналах… И он бы был счастлив! И семья бы сохранилась, а потом, кто знает, может, она и согласилась бы на второго ребенка… И деньги появились бы, и купили бы большую квартиру, для них для всех, а не для нее – одной и, он почему-то был в этом уверен, крайне одинокой.

Но теперь уже поздно так думать. Людмилы нет в живых уже пять лет. Она погибла в очень странной компании – своей подруги, бывшей гримерши Светланы Осолихиной, и банкира Бориса Щекина. Осолихину и Щекина нашли зверски зарезанными в загородном доме Светланы. Там же были обнаружены некоторые вещи Людмилы – туфля, кофточка, пара квитанций из химчистки и банковские чеки… Паркет был просто залит кровью, среди которой была и кровь Людмилы и даже вырванная, что называется, с мясом, прядь ее волос… Скорее всего, ее убили в другом месте, где-то под Тамбовом, поскольку именно в Тамбове обнаружили ее машину, сиденья которой тоже были выпачканы кровью, а в багажнике – залитая кровью туфля, пара той туфли, которая находилась в Поварове…

Что с ней сделали, как измывались, теперь никто и никогда не узнает. На дом явно напали бандиты, промышлявшие грабежом в Подмосковье. Банд было много, Григорий пытался что-то узнать, но убийц Щекина и Осолихиной так и не нашли, значит, не нашли и убийц Людмилы.

… – Па, ты чего задумался? Маму вспомнил? – Оля подошла к нему и обняла. – Думаешь, мне маму не жалко? Ну да, я завидовала ей потому, что она такая красивая и так много снимается, но она же моя мама… Я всегда любила ее и теперь жалею, что так редко бывала у нее, что только звонила или отвечала на ее звонки. Думаю, ей очень нас не хватало… Она так и думала, что ты женился на деньгах.

– Знаешь, я мог бы тебе возразить, но получается, что деньги тоже сыграли определенную роль, – сгорая от стыда, неожиданно для себя признался дочери Григорий. – Будь она бедная, как Татьяна, ну, ты знаешь, о ком я. Так вот, ничего бы этого не случилось. Я бы не женился второй раз. А так… Все получилось именно так, как получилось, потому, что мы были изначально избавлены от бытовых проблем, понимаешь? Все прошло гладко. На редкость. Да и у Ксении оказался ангельский характер.

– Да нет, я на самом деле ничего не имею против Ксении. Она мне даже нравится, но она же никогда не станет мне мамой. И так получается, что мамы у меня нет и никогда уже не будет…

По щеке Ольги покатилась слеза, Григорий обнял и поцеловал дочь в макушку.

– Ну, все? Ты немного успокоилась?

– Успокоилась.

– А юбку выбрала?

– Да, я надену вон ту, шифоновую… мамину… Помнишь, такую же нашли там, в машине…

– Ночевать придешь?

– Нет, я в Гранатовом останусь…

2. 2005 г. Людмила

Она молчала, эта докторша, немолодая уже, хрупкая блондинка в бирюзовой шапочке и с золотыми завитками на висках. Осмотр длился довольно долго, и Людмила понимала, что врач не просто пытается понять, что произошло, что она уже давно все поняла и теперь, вероятно, осторожно пытается взять анализы. Она думает, что когда-нибудь они пригодятся для экспертизы. Но никакой экспертизы не будет. Ничего не будет. Главное, чтобы она не задала лишних вопросов. Вот тогда будет еще больнее. К примеру, может позволить себе неделикатное: сколько их было? Нет, она не готова к такому вопросу. К тому же она на самом деле ничего не знает – ни кто были эти люди в масках, ни сколько их было. От удара по голове она, вероятно, потеряла сознание, а потому все, что происходило с ней дальше, она, к счастью, не почувствовала.

Чувства вернулись к ней тогда, когда дом был уже пустой, а она обнаружила, что лежит на полу, с ножом в руке, в луже крови… И своей крови (это было маточное кровотечение, как следствие насилия), и крови того человека, Бориса, которого пригласила Светлана. Сам же Борис с перерезанным горлом лежал совсем близко, и прямо за ним – труп Светланы, на шее которой тоже зиял страшный, наполненный кровью, разрез, формой напоминавший рыбу. В доме стало так тихо, что слышался шелест шелковых занавесок распахнутого длинного, до пола, окна. Это было французское окно, которое так любила Светлана. Окно, сквозь которое виднелся сад – зеленый, густой от деревьев летом и убеленный снегом зимой… Сейчас же окно прикрывала развевающаяся белая занавеска, густо перепачканная кровью, словно убийца вытер об нее окровавленные липкие руки. Где-то там, глубоко в саду щебетали птицы, которые наверняка видели лица этих насильников и убийц, но никогда не смогут быть свидетелями на процессе. А процесс будет. Непременно. Ведь убили крупного бизнесмена, банкира Бориса Щекина. А заодно изнасиловали актрису Людмилу Дунай и ее подружку, бывшую гримершу Светлану Осолихину, вдову, недавно похоронившую мужа и вот уже полтора года живущую в этом прекрасном загородном доме, доставшемся ей по наследству. Да, процесс будет громким, и все газеты уже завтра (подумалось ей) запестрят снимками с места происшествия, а еще на первых полосах газет и на обложках глянцевых журналов появится фотография самой Людмилы Дунай. Скорее всего, это будут кадры из какого-нибудь фильма с ее участием, где лицо ее будет искажено ужасом, страхом или предсмертной судорогой (эти сценаристы уже и не знают, что бы такое придумать, чтобы фильм получился посочнее, понасыщеннее, чтобы смог зацепить зрителя с первых кадров). И вся страна узнает о том, что она была изнасилована бандитами, и затейники-журналисты придумают сотни интервью, которые она якобы давала им, где в красках будет описан сам акт насилия…

Она с трудом приподнялась, ладонь, на которую ей пришлось опереться, заскользила по крови… Голова болела так, что, казалось, она расколота, как глиняный горшок, и абсолютно пустая. К тому же на голове она обнаружила рану от вырванных волос, которая кровоточила. Зачем понадобилось выдирать волосы?

Встала, одернула шифоновую, в цветах (влажную, отяжелевшую от крови и надорванную по шву) юбку и принялась искать белье. Трусики, разорванные, нашла под столом. Хотела надеть, но поняла, что продолжает держать нож мертвой хваткой. Да, конечно, это она всех убила. И кто в это поверит? Но тем не менее нож липкий от крови и весь в ее отпечатках. Уж убийцы об этом позаботились. От ножа надо избавиться… Однако швырнуть его на пол она не могла. Его надо либо отмыть от крови, либо спрятать в такое место, где его никто и никогда не найдет…

Положив его на пол, она оделась. Кровотечение остановилось, но она все равно понимала, что ей надо срочно к врачу, однако стоит ей только переступить порог больницы, как… Нет, она не может допустить, чтобы ее карьера, как эта нервно развевающаяся перед глазами белая занавеска, оказалась выпачкана в этой грязной кровавой и унизительной истории. «А, это та самая Дунай, которой устроили групповуху в Поварове? И она осталась жива? И продолжает сниматься?»

А еще она словно увидела Григория, его испуганное лицо и как бы услышала его голос:

– Люда? Как ты там оказалась? Что забыла в этом загородном доме? Ты что, не знала разве, что Светка – самая настоящая шлюха, и она специально заманила тебя туда, чтобы познакомить с этим Щекиным… И ты поехала, поехала, тебе захотелось новых ощущений, нового мужика… И что, получила то, что хотела?

Забота перешла в презрение. Да, Григорий всегда презирал ее за то, чем она занимается, считая, что актерская профессия одна из самых несерьезных в мире. Возможно, с ее стороны было эгоистично заниматься этой самой профессией, уйти в нее с головой и пятками, отдать себя этому прекрасному искусству всецело, но она почему-то всегда надеялась, что рано или поздно и муж, и повзрослевшая дочь поймут ее…

А сейчас как она могла вообще думать о Григории и Ольге, находясь в этом доме, полном трупов, да еще и подвергшаяся насилию?

Голова раскалывалась, колени дрожали, в низу живота была ноющая и какая-то опасная боль. Женщина всегда может определить степень опасности своего нездоровья, и эти боли и струящаяся по ногам кровь (снова открылось кровотечение) свидетельствовали о том, что ей просто необходимо показаться врачу. И мысли ее снова пошли по кругу: больница, следователь прокуратуры, журналисты, статьи и холодящие кровь снимки в прессе… Не было никакого сомнения в том, что ее узнают в больнице. Что было делать?

К тому же надо было срочно выбираться отсюда.

Еще недавно такой уютный дом Светланы, который она с такой любовью и желанием обустраивала, покупая ковры и занавески, картины и диваны, превратился сейчас для самой Светланы в гробницу, а для Людмилы, которая нашла в общении с ней приют для своего одиночества, – в несмываемые ассоциации на всю оставшуюся жизнь. Светлый паркет, которым Светлана любовалась и которому радовалась как ребенок (во время ремонта она ломала себе голову, что же лучше постелить, настоящий ли паркет или ламинат), теперь был залит ее кровью, которая разлилась овалом и добралась до края розового с белым нежного шелкового ковра, начавшего поглощать эту кровь, впитывая ее в себя…

Людмила огляделась. Все в комнате было перевернуто. Дивный бронзовый светильник с опаловым тюльпаном был опрокинут, но не разбился. Мягкие круглые, расшитые райскими птицами диванные подушки валялись на полу, чувствовалось, что Щекин боролся до тех пор, пока острое лезвие ножа не перерезало ему горло. Правая рука его сжимала угол кружевной скатерти, натянувшейся так, что стоящие на ней приборы, фарфоровый чайник и ваза с виноградом скатились на пол… И весь этот еще недавно такой великолепный классический натюрморт был забрызган кровью. Не менее классический натюрморт.

Свою сумочку она нашла на полу, выпотрошенную, но с паспортом, телефоном, мятым конвертом (письмо от поклонницы), ключами от машины и валявшейся на самом дне банковской картой. Вероятно, грабители решили, что все равно не смогут воспользоваться ею, а потому оставили (как оставили в живых и наверняка узнанную актрису, пусть живет). Забрали только кошелек. Исчезли также все драгоценности – как с Людмилы, так и с покойной хозяйки дома. Да и с пальца банкира Щекина исчезло платиновое кольцо с бриллиантом.

В спальне, Людмила знала, в заднюю стену шкафа был вмонтирован сейф, в котором Светлана держала деньги, драгоценности и документы. Можно было бы пойти и посмотреть, вскрыли ли его. Но страх, что в доме, может, кто-то еще и остался (или где-то поблизости находится еще один труп – приятеля Светланы, Романа Ваганова, он был четвертым, кто сел за стол), подталкивал ее к двери – вон, вон отсюда, и как можно скорее!

Между тем ее пальцы продолжали сжимать нож. Она не может оставить его здесь. Даже если она его и вымоет, не факт, что вода смоет ее отпечатки (она имела самое смутное представление об экспертизах). Его надо спрятать. Надежно. Вот только где? В любую минуту здесь может появиться милиция. Соседи могли услышать крики… Хотя какие соседи, когда дом примыкает к лесу с одной стороны и к реке – с другой. Очень автономный, тихий дом у реки. Ближайший дом, такой же одинокий, напоминающий дворец, стоит в километре отсюда. В лесу. Если она выйдет сейчас из дома и в этот момент к дому подъедет милиция, то ее, всю окровавленную, схватят, поначалу не разобравшись, что она жертва (или, на худой случай, свидетель), и обнаружат при ней нож… В сущности, это будет означать приговор.

И что теперь делать? Бросить нож в кусты?

Босая (одну туфлю она решила оставить там, где она их обнаружила – возле трупов, пусть все думают, что ее мертвое тело без обуви вывезли отсюда и закопали где-нибудь в лесу, вторую, залитую собственной кровью, предполагала оставить в машине), она, едва передвигая ослабевшими ногами, выбралась из гостиной (минуя дверь в ванную, куда она так и не рискнула войти из страха наткнуться на труп Романа, который, по ее мнению, мог быть где-то в доме), вошла в просторный холл, выложенный золотистыми плитками и играющий красно-зелено-розовыми бликами потолочных витражей, добрела до входной двери, открыла ее с трудом (она была тяжелая, сверху лакированное дерево, внутри – металл), и тотчас в лицо пахнуло свежестью, лесом, запахами травы и реки. Еще недавно они со Светланой наслаждались этими ароматами… Собирали поблизости от дома землянику, заваривали чай с земляничными листьями.

С чувством, напоминающим радость (если в этом кошмаре вообще уместно это определение), она увидела свой «Мерседес».

Перед тем как сесть в машину, она углубилась в лес, прошла всего несколько шагов, остановилась возле гигантской ели и, сколько было силы, вонзила бандитский страшный нож, вытертый сухим краем юбки, прямо в ствол, собрала с земли хвойные ветки и прикрыла его, как могла, ими. Подумала, что, если станут искать орудие убийства, то наверняка будут смотреть под ноги, на землю. Если вообще решат, что нож где-то здесь.

Открыла ворота, села в машину, достала телефон и отключила его, завела ее и, осторожно разворачиваясь между двумя другими машинами, принадлежащими Светлане и Роману (ей показалось, что даже их машины выглядят мертвыми), выехала со двора и покатилась по узкой лесной дороге, весело играющей солнечными бликами. На шоссе прибавила скорости и через пару километров снова свернула в лес. Ей так хотелось побыть некоторое время в тихом и укромном месте. Где ее никто не заметит. Кроме этого, она должна была хотя бы немного привести себя в порядок. В багажнике машины она всегда держала пару бутылок минеральной воды. Сейчас она этой водой вымоет хотя бы бедра и ноги, отмоет от крови. Что же касается того, чтобы вымыться тщательнее, она должна подумать, стоит ли так торопиться. Ведь это она сейчас, находящаяся в шоке и мало что соображающая, думает, что не будет никакого процесса, что вообще ничего не будет. А вдруг обстоятельства сложатся таким образом, что ей надо будет доказать факт изнасилования? Минеральная вода уничтожит улики. Нет, пока что она не станет мыться. Сделает это после посещения доктора. Вот только где она сейчас найдет доктора, который сумеет держать язык за зубами и который возьмет на себя ответственность скрыть от правоохранительных органов факт изнасилования?

Людмила открыла сумочку и достала конверт. Его прислала ее давняя поклонница с польским именем Ванда и немецкой фамилией Кох. Писем было три, и в каждом Ванда восторгалась ее игрой, желала ей здоровья, благополучия и говорила, что, если ей когда-нибудь захочется отдохнуть на Волге, порыбачить или просто спрятаться от своей известности, она всегда может приехать в маленький волжский городок Маркс, что находится в семидесяти километрах от Саратова, и пожить столько, сколько ей захочется, тем более что дом большой. Еще Ванда писала, что увлекается литературой, пишет стихи, рассказы, написала два сценария фильмов про любовь и что было бы неплохо, если бы эти сценарии прочитал какой-нибудь «хороший московский режиссер»… Ведь эти сценарии – для Людмилы Дунай. Работая над ними, она видела в главной роли только ее – Людмилу Дунай.

И вообще, Людмила Дунай – идеал женственности и красоты… Вероятно, письмо писала простая женщина, которой, быть может, не хватает любви и которая считает себя недостаточно красивой и успешной, словом, женщина с комплексами. А может, все по-другому. У нее все так хорошо в жизни, что хочется чего-то большего, общения с известной актрисой, например… Как элемента роскоши.

Сейчас, держа в руках конверт, она позавидовала этой Ванде, живущей на берегу Волги в большом доме. Сейчас утро, она наверняка завтракает в своей кухне, чистая, в домашнем халатике, пьет кофе, смотрит в окно, за которым видна сверкающая гладь реки, бледно-зеленые ивовые заросли… А известная актриса Людмила Дунай сидит в машине в разорванной юбке и, можно сказать, без белья, вся истерзанная, растоптанная, униженная, изнасилованная…

Сжимая конверт в руке, Людмила разрыдалась.

Спустя полчаса она уже будет лететь по трассе в неизвестность. Путаясь в поворотах, она выедет не на ту трассу и промчится огромное количество километров ложного пути, пока не выберется все-таки на тамбовское направление… Сжимая дрожащими руками руль, она, глотая слезы, будет держать путь в этот незнакомый ей город с единственной целью – найти частную больницу, где ей окажут медицинскую помощь и помогут добраться кратчайшим путем до маленького волжского города Маркса, где живет женщина с польским именем Ванда и немецкой фамилией Кох.

…Найти частный гинекологический кабинет оказалось не таким уж легким делом, однако верный путь ей указала медицинская сестра в регистратуре одной из поликлиник, протянув визитку доктора Лазаревой Инны Борисовны. По дороге Людмила обналичила в банкомате немного денег, понимая, что этот факт рано или поздно откроется. Что ж, пусть те люди, что будут расследовать убийство в Поварове, предположат, что банковской картой воспользовались преступники. Но тогда, промелькнуло у нее в голове, карту могут заблокировать. Она вернулась к банкомату, расположенному на тихой улице, неподалеку от какого-то учебного заведения вроде института или университета (табличку было не разглядеть из машины), и сняла около пятидесяти тысяч рублей.

Маленький купеческий особнячок красного кирпича едва проглядывал сквозь зелень густо посаженных тополей и кленов. Вечерело, внутренний дворик клиники светился янтарно, как театральная сцена, ярко освещенная мощными прожекторами. Тени же вокруг дворика уже начинали клубиться сиреневыми сумерками.

Людмила нашла в себе силы выйти из машины и добраться до двери, открыла ее и попала в прохладную темноту, крепко пахнувшую сухим деревом и лекарствами. Еще одна дверь, и она попала в чистенький, освещенный ярким белым светом холл, заставленный кадками с пальмами и монстерами. За стеклянной конторкой сидела девушка в бирюзовой шапочке и что-то сосредоточенно писала в журнале.

Людмила поблагодарила бога за то, что ее, кроме этой девушки, никто не видит – в холле не было ни одного пациента.

– Мне надо срочно к гинекологу, Лазаревой Инне Борисовне.

Девушка оторвала взгляд от журнала, посмотрела на Людмилу и, вероятно, увидев ее искаженное болью и усталостью лицо, встала и метнулась к узкой белой двери, выбежала в холл и постучала в одну из дверей с табличкой «Лазарева И.Б.». Через несколько секунд вышла оттуда и кивнула, приглашая Людмилу войти.

– Пожалуйста, вас ждут.

Ноги не слушались, а вся нижняя часть туловища казалась тяжелой, и при каждом шаге отдавало болью в пояснице. Некогда роскошная шифоновая юбка в розовых пионах, разорванная по шву, стояла от засохшей крови колом.

В кабинете за столом она увидела средних лет худенькую женщину в бирюзовой шапочке, из-под которой выбивались золотистые завитки. Бледное лицо с ярко-синими глазами и ярким румянцем на скулах. Жирная помада на тонких поджатых губах.

– Проходите, пожалуйста, – Инна Борисовна внимательно оглядела Людмилу, и взгляд ее задержался на порванной юбке и бурых потеках на ногах. К тому же невозможно было не заметить, что женщина босая! И что между пальцами ног тоже застыла натекшая сверху кровь.

– На кресло, – скомандовала доктор. – Немедленно. Кто-нибудь уже знает, что произошло?

– А как вы догадались? – прошептала, глотая слезы, Людмила.

– Синяки, ссадины… Порванная юбка, кровоподтеки… На кресло, быстрее…

И вот она на кресле, слезы текут из уголков глаз к вискам, и она едва успевает промокнуть их бумажной салфеткой, заботливо предложенной Инной Борисовной. Идут минуты, часы… Конечно, ей это только кажется, что осмотр длится так долго. Хотя она теряет счет минутам.

– Вы ведь Людмила Дунай, – наконец произносит, не глядя ей в глаза, а продолжая орудовать инструментом, Инна Борисовна. – Я сразу узнала вас.

– Никто ничего не должен знать.

– Вы не станете обращаться в милицию? Вы не хотите, чтобы этих скотов посадили?

Людмила почувствовала, как ей обрабатывают раны, смазывают йодом…

– Как же это вы в таком состоянии добрались до Тамбова? Или я что-то не понимаю?

– Все вы правильно понимаете. В Москве ни одна душа не должна знать, что со мной произошло.

– Но вы можете забеременеть… Это, во-первых, во-вторых, необходимо дождаться результатов анализов. Вас элементарно могли заразить. Все пораженные места, ссадины я обработала лекарством, заклеила медицинским клеем. Слава богу, что внутри никаких разрывов нет, обошлось. Что вы предпримете? Каковы ваши планы?

– Понимаете, я расскажу в двух словах. Была вечеринка. Под Москвой. В одной деревне. Я, моя подруга Света, ее парень Роман и еще один человек, с которым Света хотела меня познакомить. Мы сидели за столом, пили коньяк, еще был чай с травами… Все очень пристойно. В какой-то момент этот… Щекин, банкир, сказал, что хотел бы сделать мне подарок, что он давно восхищается мной и все такое… Словом, он подарил мне перстень с очень большим брильянтом… Я сказала, что не могу его принять. Мы вернулись в гостиную, где Светлана продолжала сидеть со своим другом за столом. И вот в какой-то момент я вдруг увидела, как распахивается дверь, появляются люди в масках. Они действовали бесшумно… Думаю, что меня ударили чем-то по голове, у меня до сих пор страшно болит голова, я едва говорю… Последнее, что я увидела, – как этот человек в маске полоснул ножом по горлу Щекина, брызнула кровь, и я, думаю, в тот момент отключилась… Это было вчера вечером. Или уже почти ночью. А сегодня утром я пришла в себя в этом доме… Рядом – трупы. Щекина и Светланы. Все ценное с них снято. Сейф я не проверяла, мне было не до этого. Удивительно, подумала я, что меня оставили в живых. Как вы думаете, почему?

– Вставайте, – доктор помогла ей спуститься с высокого кресла. – То, что вы рассказали, – ужасно. Почему вы не хотите, чтобы убийц искали? Почему вы уехали оттуда?

– А вы не понимаете? – Людмила села на стул напротив Лазаревой. – Мое имя будут полоскать во всех газетах. У меня дочь взрослая, хочет актрисой стать. С бывшим мужем всегда были сложные отношения, он будет меня еще больше презирать за то, что со мной произошло. Мальчик-студент, мой любовник, который меня любит до беспамятства… Ему незачем связываться со мной. Все равно там все бесперспективно. Все контракты я выполнила, у меня как раз образовалась пауза, я должна прийти в себя и отдохнуть.

– Я так понимаю, что вы хотите, чтобы все подумали, будто вас нет в живых?

– Пусть будет так. А когда вся эта история забудется, я вернусь. Если меня спросят, где я была этот год или два, я не знаю… Скажу, что мне просто надо было побыть одной.

– А ваша дочь? Она, думаете, не будет страдать?

– Моя дочь? Нет, не будет, – сказала она дрогнувшим голосом. – Оля не будет страдать. У нее железное сердце. Она очень холодная. Обо мне никто не будет плакать, если вы об этом. Многие даже (я имею в виду своих коллег по цеху) обрадуются, что теперь «мои» роли, я имею в виду те роли, которые пишутся под меня, достанутся им.

– Думаю, что вы и сами не понимаете, что сейчас говорите. Вы – живая, к тому же свидетель. Можете что-то рассказать. Вы можете не говорить об изнасиловании, но на ваших же глазах убили ваших друзей!

– Хорошо, я скажу вам. Когда я очнулась, в моей руке был нож. Тот самый. Понимаете? Мне страшно. Я не хочу туда, в Москву, в ту жизнь. Я устала и хочу отдохнуть.

– И куда же это вы собираетесь поехать?

– В один маленький город. Там живет моя поклонница. У нее большой дом на берегу реки. Я поживу сначала там, потом, может, куплю дом… Я не боюсь работы. Я выживу. И жизнь моя будет простой и ясной. Быть может, там я пойму, почему меня не любили мои близкие – муж и дочь.

– Послушайте, вам надо отдохнуть… Сейчас мы поедем ко мне домой, вы примете ванну и поедите. Вы когда последний раз ели?

– Вчера. Пила чай с травами… – И она закрыла лицо руками.

Инна Борисовна жила одна. Дочь с мужем и внуком – на соседней улице. Благополучная, спокойная и живущая в гармонии с собой женщина. Очень приятная в общении. Людмила знала, что все, что она ей рассказала, доктор Лазарева сохранит в тайне. Хотя и читала в ее взгляде и интонациях голоса недоумение.

Едва Людмила переступила порог квартиры, как слезы хлынули из глаз, и она, чувствуя, что с ней происходит что-то непонятное и ужасное, привалилась спиной к стене.

– Успокойтесь, пойдемте… – Инна Борисовна провела Людмилу в комнату и усадила в кресло. – Вот так. Конечно, вам просто необходимо обратиться к психологу. Есть же специалисты, которые помогут вам. Пожалуйста, Людмила, не торопитесь вы с этой странной поездкой. Вы же совершенно не знаете этих людей, эту вашу поклонницу. А вдруг она сумасшедшая? Повторяю, вы с ней не знакомы лично, вы ее никогда не видели.

Сквозь рыдании Людмила попыталась ей объяснить, что то письмо, которое она обнаружила в своей сумочке после пережитого кошмара, она воспринимает как знак. И что все то, что с ней произошло, – расплата за то, что она выбрала свое эгоистическое желание посвятить свою жизнь профессии, вместо того чтобы любить мужа и дочку.

– Вы должны знать, что все то, что происходит с нами, – не случайность. Это на первый взгляд кажется, что это случайность, на самом деле все в этой жизни закономерно. Я была так невероятно счастлива последние годы, меня много приглашали сниматься… Не каждая актриса может похвастаться, что сценарий пишется под нее… Моя карьера складывалась удачно, так, что мне иногда и самой страшно становилось, что вокруг меня всегда такая приятная шумиха… Мои фильмы шли по всем каналам… Да вы и сами, наверное, знаете… Я получала хорошие деньги. Купила вот себе квартиру… Но, признаться, в этой квартире я бывала не часто. Съемки, съемки и еще раз съемки. Признаюсь, я жила не своей жизнью, я словно пыталась прожить сразу несколько жизней, и везде у меня была главная роль, я была героиней…

– Пожалуйста, Людочка, успокойтесь. Сейчас я вас накормлю, а вы постарайтесь поесть. Это очень важно. Вам сейчас нужны силы. Я пойду на кухню, а вы тут подождите немного…

Однако она сразу уснула, прямо в кресле, а когда проснулась, увидела перед собой лицо Лазаревой и сразу все вспомнила. От накатившего ужаса и страха закрыла глаза.

– Вот и хорошо, что вы немного поспали… Это очень хорошо. А теперь – есть! Все остыло, вы проспали два с половиной часа… Пойду снова подогрею.

Людмила слышала, как Лазарева на кухне звенит посудой, как работает микроволновка, как открываются и закрываются дверцы шкафов. И она, эта докторша, жила настоящей, своей жизнью. Быть может, в своих мечтах она и хотела прожить жизнь более интересную, чем жизнь гинеколога в провинциальном городе, но жизнь сложилась именно так, а не иначе, и зачем мечтать о чем-то неосуществимом? Пожалуй, все-таки прожить другие жизни может лишь впечатлительный актер, обладающий даром перевоплощения.

– Вот, это куриный суп, как раз то, что нужно. Причем курочка домашняя, это мне из деревни благодарная пациентка привезла. Знаете, так много женских историй проходит на глазах, и иногда мне кажется, что лучше уж жить одной, чем терпеть унижения и тиранию от мужей… Вот белый хлеб. Вам сейчас нужны калории. А на второе обыкновенные говяжьи котлеты. Салата нет, я не успела купить овощи. Зато у меня к чаю есть очень вкусные печенья, немецкие, в шоколаде. Признаться, очень люблю шоколад. Людочка, вы ешьте, ешьте и постарайтесь все-таки прийти в себя и реально оценить ситуацию. Я понимаю, что вам сейчас тяжело, очень тяжело. Но с чего вы решили, что журналисты узнают, что вы были изнасилованы?

– Они всегда и все узнают. У них повсюду свои люди. Может, они найдут по горячим следам этих бандитов, и те сами во всем признаются. Я не переживу этого кошмара, этого стыда. А еще мне стыдно, что я оказалась в этом доме в компании женатого человека, этого банкира Бориса Щекина. Я не знакома с его женой, но все равно понимаю, что история отвратительная. Если вы не против, я расскажу вам, как все было.

– Конечно, рассказывайте. Вам сейчас просто необходимо выговориться.

– Я говорила уже, что у меня есть любовник, чистый такой и очень красивый мальчик Саша. Это, как говорится, тайный любовник. Я с ним не бывала ни на тусовках, ни на каких-то мероприятиях, нет. Он приезжал иногда ко мне домой, а чаще всего мы ездили на мою дачу, в Переделкино, которую я снимала тоже втайне ото всех. Он хоть и говорил, что воспринимает меня просто как женщину, но я-то понимала, что он восхищается мной. И это восхищение… Как бы это вам сказать… Я им питалась, я им жила. Меня мало интересовало, что писали обо мне журналисты, мне было важно мнение Саши по поводу роли, меня интересовало его отношение к моей профессии… Возможно, будь он моим мужем, да и постарше, он был бы точной копией моего мужа, Гриши, который был очень положительным и долгое время делал вид, что понимает меня… Оффф… Саша. Сначала расскажу про то, как я оказалась в Поварове в компании Щекина. Понимаете, Светлана была моей гримершей, причем весьма талантливой гримершей, и я всегда любила, когда она занималась моим лицом… Благодаря ей крупный план всегда был выигрышен, она всегда знала, что нужно, чтобы мое лицо было фотогеничным… Но речь не об этом. Мы подружились, ведь она повсюду ездила с нами, нашей съемочной группой, она помогала мне во всем, да что там – заботилась обо мне! Даже супчики на электрической плитке готовила. И я была ей очень благодарна. И вдруг она случайно познакомилась с одним человеком, бизнесменом. Очень хорошим человеком, между прочим. Понятное дело, что он захотел, чтобы она бросила свою работу и сидела дома. Она, это не я, она согласилась, и сначала они жили в большой московской квартире, а потом он купил вот этот дом в Поварове. У них были такие планы… Хотели завести детей, – губы Людмилы тронула легкая улыбка, – и кур… Я знаю, что это разные вещи, но вы понимаете меня… Просто Светлана никогда особенно-то не любила Москву, я подозреваю, что она вообще родом из деревни. И вот ее муж неожиданно умирает. Буквально два месяца – и нет человека. Света тогда чуть с ума не сошла. Я, чтобы поддержать, уговорила ее поехать со мной на съемки в Карелию, мы там как раз снимали фильм… Ну, чтобы она отвлеклась, понимаете? Чтобы погрузилась в атмосферу фильма… Мы там даже роль ей дали маленькую, она играла медсестру… Время шло, раны затягивались, и Светочка моя пришла в себя, ожила, что называется. Когда мы вернулись в Москву, она сразу же принялась за обустройство дома в Поварове. Сказала, что знает, куда хочет направить свою энергию. Она занялась садом, ремонтом дома, покупкой мебели, ковров… словом, у нее все наладилось. Я знала, что у нее появился любовник. Сначала один, потом другой… И выпить она тоже любила. Знаете, Гриша, мой муж, и раньше говорил мне, что не стоит дружить вот так плотно со Светой, что она – девушка из другого круга, что непременно втянет меня в какую-нибудь историю. Истории бывали, чего греха таить… И с сомнительными людьми приходилось вечера проводить, чтобы поддержать компанию. У Светки не было чутья на людей, вечно приводила в свой дом каких-то странных личностей, если не опасных… развлекалась, как могла. Но уверенно она чувствовала себя, только когда и я была с ней, если ночевала у нее. Надо признаться, что и мне нравилось у нее бывать и даже терпеть ее пьяные компании. И все потому, что не могла подолгу оставаться одна у себя в московской квартире. У меня там очень хорошо, красиво… Но я – одна. И никого, в отличие от Светы, к себе не приглашаю. Разве что Сашу, я говорила. Но редко. Понимаете, когда я на съемках, жизнь кипит, все вокруг движется, и я занята, востребована, я так устаю, что у меня не остается времени даже на сон и еду! И вдруг все заканчивается, жизнь словно останавливается, я возвращаюсь в Москву, приезжаю к себе домой и понимаю, что не могу здесь долго оставаться. Мне хочется увидеть дочь, мужа, но я знаю, что я им не нужна. Что дочь, если я ей позвоню, нагрубит мне, непременно упрекнет злым таким язычком, что вот, мол, приехала, мамочка, вспомнила про дочку… А если бы съемки не закончились, то не позвонила бы… Она уже взрослая, она вообще рано как-то повзрослела, или просто я проследила ее… А муж? Он долго меня ждал, думал, вероятно, что я все-таки вспомню о нем и как-то приторможу течение жизни, что откажусь от каких-то ролей и побуду с ним или возьму его с собой. Словом, он не дождался меня и женился на другой женщине. Совсем молоденькой и очень богатой. Они… они живут втроем: Гриша, его жена и Оля. И меня в их жизнь не пускают. Ксения, его жена, она неглупая девушка и сразу поняла, что Гриша – идеальный муж. Я не сумела оценить это в браке и поняла только тогда, когда он ушел от меня. Ушел, прихватив Олю. Оно и понятно, она же все эти годы была с ним. Она обожает отца и ненавидит меня…

Инна Борисовна слушала Людмилу, не перебивая. И только когда образовалась долгая пауза, позволила себе задать вопрос:

– Вы ведь хотели бы вернуть своего мужа и дочь?

– Да, очень. Но я не знаю такого способа, чтобы их вернуть. У них все есть – мама, папа, дочка. Полный комплект. К тому же они ни в чем не нуждаются. И, знаете, они любят друг друга, им хорошо втроем. А я – четвертая лишняя. К тому же я просто уверена, что Григорий пусть и неосознанно, но настраивал Олю против меня. Сначала это были, может, и безобидные какие-то характеристики в мой адрес: вот, мол, мама, такая занятая и нас совсем забыла… А потом, думаю, когда на горизонте появилась его Ксения, в ход пошли более тяжкие обвинения. И мой образ заметно потускнел, понимаете? И все мои успехи приобрели налет, пусть вас не удивляет, даже какой-то пошлости. О легкомыслии и говорить не приходится. А ведь я всегда любила Гришу и сейчас люблю.

– И все равно, пока вы здесь, я постараюсь отговорить вас от этой поездки. Поверьте мне, просто вы находитесь сейчас в шоковом состоянии. Потом, когда вы будете уже далеко от дома, вы пожалеете об этом. Мне жаль, что я не психолог и не могу найти нужных слов, чтобы остановить вас.

– Хорошо, я вам скажу… Все эти последние годы я проживала судьбы своих героинь. Все они были смелые и решительные женщины и одновременно женственные и слабые. Словом, героини в прямом смысле этого слова. Но я на самом деле… не такая. Я не знаю, какая я. Те испытания, которые придумывали для моих героинь сценаристы, я бы никогда в жизни не преодолела. Или же я просто не знаю себя. Моя жизнь складывалась таким образом, что и испытаний-то особенно никаких не было. У меня была замечательная мама (отца я вообще не помню, он умер, когда мне было три месяца), которая любила и баловала меня и которая не препятствовала мне в выборе профессии. Конечно, ее смерть потрясла меня. Но я была слишком молода, чтобы уходить в себя. Я была психологически очень здорова, настолько здорова, что нашла в себе силы уйти с головой в учебу, я растворилась в своей новой, самостоятельной жизни… Потом появился Гриша, который боготворил меня, носил на руках и исполнял любые мои прихоти. За ним я была как за каменной стеной. Нам всегда было где жить. Как-то везло, понимаете? Потом родилась Оля, здоровенький и очень спокойный ребенок. Понятное дело, что сидеть дома я не могла. К тому времени у меня на счету были две крупные, заметные роли. И мы пригласили няню. Ее звали Таня, она приехала в Москву с Украины, такая бойкая и ловкая девушка. Словом, они с Гришей стали любовниками. И именно Таня постаралась сделать так, чтобы я об этом узнала как можно раньше. Она пользовалась моим халатом и как бы нечаянно оставляла там разные… предметы, вещи… презервативы… Вы не представляете себе, что я испытала, когда поняла, что моя семья дала трещину, что еще немного, и я потеряю мужа, а может, и дочь. Я сказала Грише в лицо, что все знаю. И заявила, что, как бы ни сложились отношения между им и этой нахалкой, дочь свою я ему не отдам. Я же понимала, что если будет судебный процесс, то, учитывая мою занятость, дочку могут после развода отдать Грише. Но, оказывается, я плохо думала о муже. Никакого суда не было. Я сделала вид, что простила его, и мы стали жить дальше. Правда, дома меня по-прежнему не бывало, и у нас появилась новая няня. Вы не подумайте, это не была какая-нибудь пахнущая валокордином или змеиной мазью старушенция. Напротив, это была молоденькая девушка, энергичная и с большим опытом работы с детьми. Надо сказать, что с ней Оля стала развиваться быстрее, она очень многому научила мою дочь, и я знаю, что больше никаких интрижек с нянями у моего Гриши не было. И жизнь как бы наладилась. Он работал, я тоже пахала как вол. Мы неплохо зарабатывали, но я старалась все свои деньги откладывать на квартиру. Мы понимали, что Оля вырастет и ей тоже нужна будет своя жилплощадь. Да и вообще, вкладывать деньги в квартиры – думаю, это самое разумное.

– И что случилось-то? Почему вы расстались? – Доктор Лазарева внимательнейшим образом слушала рассказ Людмилы.

– Он влюбился в Ксению. Он, вынужденный столько лет жить как бы без жены… Словом, он влюбился страстно, и эта страсть оказалась взаимной. Дочка богатого папочки, Ксения, очень красивая и умная девушка, увидела в моем Грише то, что в свое время разглядела я, – надежность. Гриша очень положительный мужчина, он прекрасный муж, он друг на всю жизнь.

– Однако он предал вас, – заметила Лазарева.

– Это я предала его. Я могла бы всюду брать его с собой… Эх, да что теперь говорить? Его, воспитанного и прирученного мною, подобрали и взяли себе. На веки вечные. И Оля подружилась с ней. И теперь им втроем, говорю же, очень хорошо. Они перебрались в ее огромную квартиру, которую им подарил ее папочка, и живут себе счастливо. Когда я звоню Оле, она говорит, что сильно занята… И я чувствую по ее тону, что она злится на меня, что не хочет меня слышать. И понимаю, что это Гриша с его женой настраивают ее против меня. Но почему? Почему они не поняли меня? У меня профессия такая – постоянно отсутствовать дома.

– Так, может, вы сами виноваты, что не предложили своему мужу бросить свою работу и следовать за вами повсюду?

– А вы думаете, он согласился бы?

– Он мог бы стать вашим агентом, наконец!

– Знаете, он строитель и всегда этого стеснялся…

– Какая глупость! Ладно, Людмила, я вижу, что вы сильно утомлены и наш разговор надо бы перенести на завтра… Сейчас я уложу вас спать, сделаю успокоительный укол, чтобы вы сразу уснули и ни о чем не думали. А утро вечера мудренее, сами знаете. Думаю, что утром вы измените свое решение отправиться неизвестно куда… Если уж вам так необходимо какое-то время побыть одной или хотя бы вдали от тех, кого вы любите, то поживите здесь, у меня. А уж если на самом деле хотите никого не видеть, то я отвезу вас на свою дачу. Вы сможете там все хорошенько обдумать.

– Я не сказала главного… помните, я говорила, что я – не героиня. Так вот, мне хочется прожить новую жизнь. Обыкновенную. Не жизнь актрисы, а жизнь простой женщины. Я готова заниматься физическим трудом и даже освоить другую профессию, если придется. Я не хочу, не могу возвращаться туда!!!

Она сорвалась на крик. Доктор Лазарева тяжело вздохнула.

3. 2010 г. Лиза и Глафира

Лиза и Глафира возвращались с места преступления – в пригороде Маркса, городка, расположенного неподалеку от Саратова, была убита школьница – Кристина Куракина. В убийстве подозревался молодой преподаватель музыкального училища, пианист, Михаил Фехнер, оказывавший старшекласснице знаки внимания. Его убитый горем отец, Яков Фехнер, обратился за помощью к адвокату Елизавете Сергеевне Травиной, и вот Лиза со своей помощницей Глафирой Кифер отправилась в Маркс – знакомиться со следователем прокуратуры, которому поручили вести это дело, ну и осмотреть место преступления.

Девочка была задушена и привезена на берег залива в районе нефтебазы. Волга, разливаясь, образовала причудливой формы заливы, которые рассекали густой лес и в некоторых местах даже превращались в опасные болотистые участки. Вот в одном таком мрачном месте, в глубине леса, на самой окраине Маркса, в районе старой нефтебазы и был обнаружен труп девочки. Туда-то Лиза с Глафирой и отправились на машине со следователем прокуратуры Данилой Петровым, молодым парнем, улыбчивым, добродушным, который почему-то страшно обрадовался неожиданным гостям и готов был рассказать им все, что знал по этому делу. Но поскольку прошло всего два дня, то и фактов-то у него пока что никаких не было. Было известно, что девушку удушили предположительно чулком (поскольку второй чулок остался на ее ноге), что она не изнасилована, что под ногтями жертвы обнаружили частицы эпителия с кровью убийцы, что означало, что убийца должен был расхаживать по Марксу с расцарапанным лицом. Это если он местный. Если же не местный, то и вовсе трудно предположить, кто и за что убил девочку.

На влажной земле, в том месте, где отсутствовал толстый слой сгнивших дубовых листьев, сохранился четкий отпечаток протектора автомобиля, на котором труп был привезен в лес. Мощный и тяжелый внедорожник с новой резиной. На девушке сохранились все золотые драгоценности – кулон с цепочкой, два браслета, колечко с бриллиантом, сережки с изумрудами, из чего следовало, что ее убили не с целью ограбления.

Сначала Лиза с Глафирой долго беседовали с Данилой в его кабинете в прокуратуре, потом разговор переместился в лес, где общая мрачноватая атмосфера располагала к подобным темам. Данила вспомнил все преступления, которые произошли в последнее время в Марксе и жертвами которых были молоденькие девушки. Одних задушили, других зарезали…

– Что же это за городок-то у вас такой? – удивилась Глафира.

– Город хороший, мне здесь нравится, хотя я сам и не местный, саратовский, закончил Академию права. А девушек убивали, как выяснилось позже, из-за ревности. Понимаете, здесь очень красиво, воздух свежий, Волга все-таки, и цвет лица у девушек особенный… Я как мужик вам скажу – все как на подбор были красавицы. А убийцы – женихи, любовники… Ничего оригинального. Думаю, что и эту девочку убили по той же причине.

– Вы – лирик, Данила, – заметила Лиза. – Но ведь их же убивали, понимаете? Это как же нужно любить девушку, чтобы за измену, предположим, лишить жизни? Это не любовь, а уязвленное самолюбие, а еще… может, ощущение безнаказанности? Всех поймали-то?

– Всех!

– И кто они, местные?

– И местные, и приезжие, те, кто недавно купили здесь дома или построили. Места-то здесь дивные, роскошные… просто Венеция какая-то! Но есть и местные, которые приревновали к приезжим. Трудность в ряде случаев заключалась в том, что некоторые жертвы подолгу лежали где-нибудь на островах… Здесь же у каждого лодка имеется. Убьют сгоряча, а потом тело увозят куда подальше, думают, что никто и никогда не найдет… Но здесь уже мало мест на островах, которые оставались бы неосвоенными, необхоженными. Отдыхающих – тьма, а уж про рыбаков и говорить не приходится. Все рыбаки.

– Какие странные истории вы рассказываете, – удивилась Лиза. – Казалось бы, такой тихий и симпатичный городок.

– Но он на самом деле такой, я же говорю. Понимаете, здесь два училища – медицинское и музыкальное, которое теперь называют училищем искусств, понятное дело, что преобладает женский контингент. И все девушки – как на подбор.

– И что же теперь – умирать от любви, от ревности? Что это за страсти-мордасти такие? Ну, хорошо, расскажите тогда о самой девочке. Кто она, из какой семьи? Ну и почему вы решили, что ее удушил уважаемый всеми молодой преподаватель-музыкант?

Разговор этот происходил в служебной машине, на которой Данила вывозил своих незваных гостей из леса, с места преступления, навстречу синим сумеркам, пропитанным запахами близкой речной воды, сырой земли и шлейфом лесных сентябрьских ароматов.

– Да не то чтобы это я сам решил… – замялся молодой следователь. – Просто все, как один, я имею в виду всех ее подруг, близких людей, указали на него. Говорили, что он ночами сидел у нее под окнами, страдалец, что она отказывала ему даже в общении, бегала от него. Он же намного старше ее, и видно было, что от любви просто умирает человек.

– Ну, полюбил музыкант школьницу, что с того?

– Да у нее парень был, из местных, Сергеем Гудковым звать. Она с ним ходила, гуляла, значит. В Саратов ездила на его машине, в клубы там разные… А музыкант этот, Фехнер, звонил ей и говорил, что все равно дождется ее, что она сама скоро поймет, кто такой этот Сергей, что ему от нее только одного надо…

– Но Фехнер, насколько мне известно, не был агрессивно настроен, не так ли? Он просто страдал, вот и все.

– Ну, люди говорят, что когда-то он сказал ей, что она никому не достанется или что-то в этом духе. Но если честно, то не похож он на убийцу. Вполне адекватен. Правда, сейчас он находится в больнице, мы ждем результатов экспертизы, которая покажет, адекватен он был или нет…

– Пожалуйста, Данила, не торопитесь с выводами. Мне довольно хорошо известны методы работы прокуратуры, у меня по этой части накопился довольно богатый опыт. Поверьте мне, вы сами скоро пожалеете, что пошли по пути наименьшего сопротивления. Куда приятнее будет осознать, что отпустили ни в чем не повинного человека, а поймали настоящего убийцу.

– Вы так его защищаете, словно были с ним знакомы, – не зло, а как-то мило, без упрека, сказал Данила. – Ну да ладно. У вас профессия такая. Вы когда обратно, домой?

– Никогда, – неожиданно для всех сказала Глафира.

В отличие от тоненькой русоволосой Лизы, Глафира Кифер была крупнее, ярче и колоритнее. Однако чувствовалось, что молодая женщина следит за собой, что наверняка по утрам совершает пробежки и подолгу приходит в себя под прохладным душем. Она хоть и молчала почти всю дорогу, но Данила чувствовал, что она сопровождает Лизу неспроста, что они вдвоем – тандем и что, скорее всего, они лишь только внешне производят впечатление просто хорошеньких девушек. На самом деле (он уже успел собрать некоторую информацию об их частном адвокатском бюро) они настоящие профессионалы своего дела и занимаются не столько адвокатской работой, сколько сбором информации для своих клиентов, с помощью которой не доводят дело даже до суда. Еще, что удивительно, занимаются поисками людей.

Выходило, что эта самая Лиза Травина – одна из самых крутых в Саратове адвокатов, что ездит по городу она в роскошном, дорогущем «Крайслере» и что ее муж, тоже адвокат, Дмитрий Гурьев помогает «отмывать» деньги местным чиновникам…

Все это указывало на то, что с ними надо бы держать ухо востро. Лишнего не говорить. Но и преждевременные выводы не делать.

Конечно, Михаил Фехнер этот, пианист, не убивал Кристину. Но на всякий случай надо же было кого-то задержать по подозрению в убийстве, тем более что все как один твердили, что это он… А вот интересно, почему все указывали именно на этого Михаила? Что это, сговор? Почему никто и словом не обмолвился о Сергее Гудкове?

– И куда же это вы нас везете?

– Могу – в прокуратуру, там же ваша машина… Могу показать Маркс при вечернем освещении… Могу отвезти поужинать в какое-нибудь приятное местечко…

– А гостиница тут есть?

– Знаете, я так понял, что сегодня вы никуда не уезжаете, поэтому хочу предложить вам провести вечер в одном на самом деле приятном месте. Там вы найдете и хорошую еду, и ночлег. Сказать, что это гостиница? Нет, хозяева сдают всего две комнаты, но с видом на реку. Они держат небольшое заведение, не ресторан, поскромнее, но там всегда полно посетителей. Хозяин – немец, его фамилия Кох. Никто даже не знает, как его зовут. Все «Кох» да «Кох». Вы сами поймете, когда поживете здесь, что тут много немцев. Раньше, до войны, здесь вообще была немецкая республика и Маркс назывался Баронском. Во время политической оттепели ворота в Европу, так сказать, распахнулись, и немцам было разрешено выехать на свою историческую родину, вот и хлынул отсюда поток в Германию… Очень много немцев уехало, целые семьи, кланы… Поблизости от Маркса есть множество сел, где жили немцы, вернувшиеся сюда после войны из казахстанских степей (в войну их, немцев, отправляли отсюда эшелонами подальше от центральной части страны), так вот и они тоже рванули в Германию. И мало кто вернулся. Да почти никто. А вот Кох никуда не уехал. Его бывшая жена и сын уехали, а он остался, женился на молоденькой музыкантше, они с Вандой спокойно и мирно жили себе здесь, держали свиней, свою коптильню, открыли маленькое кафе прямо на берегу Волги для рыбаков… И все было бы хорошо, если бы пять лет тому назад не погибла его жена Ванда. Так нелепо. Поехала в Саратов за покупками, с рынка возвращалась на станцию, стояла на остановке трамвая… И вдруг кто-то толкнул ее прямо под трамвай… Людей было много, трамваи долго не ходили… Знаете как, толпа, все норовят подойти ближе к подходящему трамваю… Кто-то не удержался. Навалился на нее, она была на каблуках, ногу подвернула… Словом, разрезало ее трамваем…

– Ужасная история, – нахмурилась Лиза. – Но вы-то откуда ее знаете? Вы же не местный…

– Мне рассказали ее в первый же вечер у Коха. Пригласили меня попить пивка с воблой, я и согласился. Думал, ну, забегаловка какая-то, ничего особенного. А как вошел, увидел, как чисто вокруг, как все красиво, стильно сделано… Музыка приятная играет (музыку никто из посетителей не имеет права заказывать, у Коха всегда звучит джаз или что-нибудь такое душевное, что любила его Ванда), пиво всегда свежее и холодное. Рыба сушеная первоклассная просто-таки! Кто не любит соленую рыбку, пожалуйста, тебе всегда поджарят ее на сковородочке или потушат карасиков в сметане. А уж какая копченая рыба – просто сказка!

– Вы так рассказываете, – вздохнула Глафира, – что так и хочется взглянуть на это заведение. Как хоть оно называется?

– Сейчас никак. Это раньше называлось «Ванда», а сейчас и вывески нет, «У Коха», вот как называется.

– Может, позвонить ему и спросить, есть ли у него места в его доме или гостинице?

– Говорю же, это не гостиница, а так, пристройка небольшая. Две комнаты с ванными, все как положено. Да чего звонить-то, когда через пять минут уже будем у него? Если все занято, он постелет наверху. На втором этаже, там он держит комнату для своих личных гостей.

Ровная гладкая дорога, по которой они ехали из утопающей в зелени окраины города в центр, спустя несколько минут уперлась в двухэтажное старинное здание, особнячок с современной пристройкой, и Лиза почему-то сразу догадалась, что это какое-то учебное заведение.

– Это и есть училище искусств. Наше все! – улыбнулся Данила, и вдруг Лиза все поняла.

– Скажите, Данила, а ведь вы наверняка женились на какой-нибудь музыкантше? Я права?

– Конечно! Вы бы видели мою жену, когда она только приехала сюда. Не девочка, а цветок. Помешана на музыке. Просто бредила музыкой. На меня вообще внимания не обращала. Родители ей сняли здесь квартиру, и она там с утра до ночи все занималась, занималась, барабанила по своим клавишам… Я к ней и так, и эдак… Совершенно непробиваемое создание. Упертая. Дисциплинированная. Серьезная. Словом, родители ей дали очень хорошее воспитание. В Саратовское училище поступить не смогла, там конкурс большой, так она здесь поступила, вы бы видели, как она была счастлива. Но ничего, бросила же в конце концов! Как в меня влюбилась, так все, конец пришел музыке. Музыкант – это не профессия. Музыкантов сейчас – как собак нерезаных. Она вот родит скоро, придет в себя, а потом поступит в Академию права, серьезное заведение.

Лиза расхохоталась.

– Да вы – тиран, Данила!

– Нет, просто я нормальный человек и понимаю, что к чему. Для общего развития ей это училище не помешало. Вполне может быть, что, не встреть она меня, она так и стала бы музыкантом, пианисткой и работала бы в каком-нибудь захолустье – в Озинках или Дергачах…

– Почему именно в Озинках или Дергачах?

– Да потому что истинных музыкантов, я имею в виду концертирующих, – раз-два и обчелся. В основном все выпускники работают в музыкальных школах, если же дальше хотят учиться, то поступают в консерваторию. А моя жена, она, как Ванда, предпочла музыке семью.

Проехав по бульвару мимо училища, они свернули на тихую пустынную улицу, и машина прибавила скорость. И уже минут через пять показалась другая окраина города, пост дорожной инспекции, миновав который они помчались вдоль шоссе до моста, под которым блестела розоватая в этот закатный час гладь реки, и, не доезжая до этого самого моста, резко свернули влево на накатанную узкую дорогу, поднырнувшую под шатер роскошных старых ив… И вскоре показался аккуратный, белый, с красной крышей и красными наличниками дом, окруженный белым ровным штакетником, за которым розовел в закатных лучах яблоневый сад. Лиза, выйдя из машины, залюбовалась отяжелевшими от крупных плодов ветвями. Перед черными коваными воротами уже стояло несколько припаркованных машин. В воздухе пахло жареной рыбой.

– Ну вот, что я вам говорил? – радовался Данила, помогая Глафире выйти из машины. – Сейчас посидим, отдохнем… Закажем рыбки. Я угощаю!

За воротами был разбит цветник с поздними розами и хризантемами. Узкая, посыпанная щебнем дорожка вела к высокому каменному крыльцу. Нигде никакой вывески, ни намека на то, что здесь кафе или ресторан. Все очень тихо и пристойно.

Данила распахнул дверь и пригласил дам войти.

Небольшой зал, стены которого обшиты деревянными панелями, украшенными настоящей коллекцией ружей и ножей, грубо сколоченные темные дубовые столы, сервированные керамическими красными тарелками и свернутыми белыми салфетками, зажатыми медными кольцами. Старинные подсвечники с толстыми красными свечами. Барная стойка переливается разноцветными, подсвеченными лампами бутылками. И высокий худощавый человек в белом переднике, тщательно, поглядывая сквозь прозрачное стекло на свет, протирающий тяжелые стеклянные кружки.

– Вот, познакомьтесь, пожалуйста, это наш Кох. Привет, Кох, это наши гости из Саратова. Известные адвокаты. Будут мне помогать искать убийцу Кристины Куракиной.

– Добрый вечер, – вежливо ответил хозяин. – Проходите, прошу вас.

В зале было занято три стола, остальные четыре пустовали. Однако, не останавливаясь, он прошел до двери, которая могла бы вести на кухню или в туалет, распахнул ее, и Лиза с Глафирой замерли в восхищении. Они оказались на открытой террасе, за которой пылала ярким малиновым блеском река! Лохматый апельсин солнца уже начинал опускаться в воду.

– Ну как?! Я же говорил вам, что это райское место! – Данила уверенно прошел вперед и занял место за столом, расположенным прямо у деревянных перил террасы. Клетчатые красно-белые скатерти, чтобы их не унесло ветром, были зажаты пластиковыми скобами. Деревянные ступени соединяли террасу с мощеным двориком, на котором стояла сложенная из кирпичей печка-гриль. Судя по запаху, там жарилась баранина.

– Скоро будет готово мясо, а если кто хочет жареной рыбы, то – пожалуйста, – сказал Кох с невозмутимым лицом. Казалось, ему было все равно, откуда прибыли гости. И уж заискивать перед ними он явно не собирался. Сдержанный и очень грустный человек. Лиза вдруг представила себе рядом с ним тень красивой молодой женщины, непременно блондинки – Ванды. Подумалось, что когда-то Кох был совершенно другим человеком, счастливым, веселым, влюбленным и любимым. Смерть любимой жены сломала его. И это было видно.

– А какая у вас рыба? – поинтересовалась Глафира, открывая меню.

– Сейчас мы жарили щуку. Пусть вас это не удивляет, я знаю, что некоторые считают, что щука для жарки слишком суховата. Но это на любителя…

– Щуку, я хочу щуку! – весело сказала Глафира. – И пива холодного.

– А подлещики у вас есть? – спросила Лиза.

– Есть.

– Вы можете пожарить мне четыре маленьких подлещика?

– Да. А вам, Данила Александрович?

– И мне тоже четыре подлещика. И пива. А еще – ночлег для этих прекрасных девушек.

– Есть свободная комната. Все устроим.

– Спасибо!

Кох кивнул и ушел. И буквально через пару минут у столика появилась женщина, которая ловкими движениями освободила стол и заменила скатерть. Расставила приборы, затем ушла и вернулась с подносом, на котором стояло три высоких, толстого стекла бокала с пивом.

Лиза следила за движениями женщины, отмечая про себя, что двигается она несуетливо, спокойно, с достоинством и что вообще она на редкость грациозна и очень красива. Прямые каштановые волосы, тонкое бледное лицо с большими карими глазами. Она все делала молча, но Лиза на какой-то миг представила, как звучит ее голос. Высокий, с легкой хрипотцой. Где-то она уже слышала этот голос. Однако женщина молчала! Откуда этот воображаемый голос, знакомый тембр?

Когда она отошла, Лиза спросила Данилу, с удовольствием попивающего пиво:

– Кто эта женщина? Она не похожа на официантку.

– Она и не официантка. Это родная сестра Ванды. Говорят, что они с ней – ну прямо одно лицо.

– А может, это она и есть? – попыталась мрачно пошутить Глафира. – Знаете, а мне здесь очень нравится. Ну просто очень! Какое замечательное место! Лиза, может, и мы тоже купим здесь домик и будем приезжать сюда на выходные? А что, всего-то семьдесят километров от Саратова. Зато какая благодать… И тишина. Нет, мне этот Кох тоже понравился, может, конечно, он и не очень-то приветливый, и улыбки из него не вытянешь, но он на редкость неназойливый и приятный человек. Интересно, у него конкуренты здесь есть?

– Уже нет. Дело в том, что здесь двое после него пытались открыть рыбное кафе, прямо рядышком, но люди, не сговариваясь, идут к Коху. Не думайте, здесь не только рыбу жарят. Гражина, как зовут эту женщину, свояченицу Коха, делает такие бутерброды – пальчики оближешь. А еще у нее есть фирменный яблочный пирог. Уж не знаю, как она его делает, кажется, с добавлением детского яблочного пюре, но получается он невероятно вкусный.

– Она что же, прямо из Польши приехала?

– Нет, кажется, с Украины. Вообще-то по паспорту она Галина. Галина Янкевич. Но все как-то знают, что она Гражина. Вот такие колоритные здесь люди живут. Между прочим, как я уже говорил, Кох – немец и очень хорошо знаком с Михаилом Фехнером. Я-то с ним уже беседовал, но, если захотите, можете и вы с ним поговорить. Хотя я и так заранее знаю, что он скажет. Что Михаил – интеллигентнейший человек, что никого он не убивал и что надо не сидеть сложа руки, а искать настоящего убийцу.

– Резонно, – ответила Лиза, думая о своем.

Гражина была как две капли воды похожа на исчезнувшую пять лет тому назад актрису Людмилу Дунай. И странно, что Данила, так подробно описывая заведение Коха и его свояченицу, молчит об этом сходстве. Наверняка же есть какая-нибудь история. Тем более что это сходство просто бросается в глаза.

Актриса была тогда на пике популярности, снялась в бесчисленных сериалах и вдруг пропала. Вернее, все-таки погибла. Так, во всяком случае, писала московская пресса. В доме ее подруги, бывшей гримерши, было совершено аж тройное убийство (это если не считать саму Дунай). Убили ее подругу – хозяйку дома, ее молодого приятеля и московского банкира. В доме обнаружили одну туфлю исчезнувшей Дунай, ее кровь… Потом в Тамбове нашлась и брошенная машина актрисы, в которой оказалась ее вторая туфля, выпачканная ее же кровью. Скорее всего, конечно, актрисы уже не было в живых, но тот факт, что трупа так и не нашли (возможно, преступники сожгли его где-нибудь в тамбовских лесах), будоражил воображение многих поклонников Дунай. Коллега и землячка Лизы Травиной, Юлия Земцова, возглавлявшая некогда в Саратове частное детективное агентство, а сейчас занимавшаяся любимым делом в столице, также была заинтригована этой историей, о чем сообщила по скайпу.

«Вот почему, как известный человек – так труп не могут найти?» – рассуждала она, обращаясь к Лизе письменно. Она вообще предпочитала не разговаривать с помощью микрофона, а именно писать. Считала, что так информация воспринимается легче и мозг в такие минуты соображает лучше.

«Одно дело убить бывшую гримершу актрисы, а другое – саму актрису. Может, сначала завезли куда, помучили, а потом уже убили», – отвечала Лиза.

«Думаешь, эти отморозки узнали в ней Дунай?»

«Откуда мне знать? Но скорее всего, это бандиты. Я читала, в Подмосковье насчитывается 19 банд, вот, читай: «В Подмосковье действуют 19 организованных преступных группировок (ОПГ). «Основная направленность ОПГ, совершающих разбои, это преступления в отношении коммерсантов и организаций торговли, нападения на граждан, их дома и квартиры, а также незаконное завладение транспортными средствами и перевозимыми грузами. В качестве примера успешной работы милиции К. рассказал о доказательстве причастности шести членов организованной преступной группы к разбойным нападениям на коммерческие организации на территории Серпуховского, Каширского, Истринского районов и на территории Тульской области, а также на дома в элитных поселках по Ленинградскому шоссе… При обыске у них были изъяты пистолет Макарова и обрез охотничьего ружья, которые использовались при совершении преступлений… Бандиты действовали в масках, убивали и грабили своих жертв…»

«Да, похоже, это они. Но если поймали этих шестерых, то почему молчат о нападении на дом в Поварове?»

«Ну, может, это и не они».

Несколько дней Юля Земцова обменивалась с Лизой впечатлениями на эту тему, потом все это как-то поутихло. Всей стране стало известно, что у Дунай есть взрослая дочь, тоже начинающая актриса, Ольга Дунай, и что, по словам самой дочери, между нею и матерью были очень теплые отношения, несмотря на то что они давно уже жили порознь, поскольку муж Дунай и отец Оли, Григорий Дунай, крупный бизнесмен-строитель, несколько лет тому назад развелся с Людмилой и женился на другой женщине, намного моложе его. Словом, получалось, что, будь Дунай жива, она непременно дала бы о себе знать. А поскольку время шло и известий от нее никаких не было, ее стали считать погибшей.

Дочка Людмилы, Ольга, не дожидаясь, пока она будет иметь право вступить в наследство матери, давно уже заняла ее роскошную новую квартиру в центре Москвы и теперь, как писали многие кусачие журналисты, пожинала плоды своей знаменитой родительницы. Больше того, в прессе стали появляться интервью с Ольгой Дунай, где рядом с текстом помещалась фотография самой Ольги – точной копии своей матери.

Однако прошло пять лет. Конечно, эта женщина с польской кровью и носящая имя Гражина не имела никакого отношения к Людмиле Дунай. Но как потрясающе похожа!

…Глафира тронула Лизу за рукав, скосила глаза в сторону вновь появившейся на террасе с подносом в руках Гражины. Лиза кивнула. После того как блюда были расставлены и Гражина удалилась, Лиза прошептала на ухо Глаше:

– Ну, вот и ты… Скажи, как похожа на Дунай?

– Вот и я тоже смотрю и думаю об этом же.

– О чем это вы шепчетесь? – спросил Данила, не спуская глаз с блюда, на котором еще шипели жареные в масле подлещики.

– О том, что подлещики – это, конечно, очень вкусно, но сколько в них костей! То ли дело моя щучка! – защебетала Глафира.

– Ну так что, позвать Коха? Поговорите с ним?

– Обязательно, но только утром, – сказала Лиза.

– Ясно, хотите говорить с ним без свидетелей. Ну что ж, я понимаю. Ну, как вам пиво? Это же знаменитое марксовское темное пиво! Такого пива вы больше нигде не найдете. Это тоже достопримечательность нашего городка. Существует легенда, что когда-то очень давно на этом пивном заводе работал один старичок-пивовар, который и разработал рецептуру знаменитого марксовского пива… Но вот сохранился ли этот рецепт до наших дней или же пиво варят здесь по новой рецептуре – этого сказать не могу, но пиво здесь отменное!

– Да вы настоящий патриот Маркса, Данила! – рассмеялась Лиза. – Живете здесь без году неделя, а так полюбили этот город.

– Вот что чувствую, то и говорю. Мы с женой тоже собираемся здесь дом покупать. В квартире тесновато. Хочется на простор, поближе к Волге, свой дом. Хотя, до того как я встретил свою жену, рассуждал совсем по-другому, да и не собирался задерживаться в этом захолустье, таким мне тогда показалось это место…

Все принялись за еду. Каждый думал о своем. Лиза, время от времени поглядывая на дверь, откуда то и дело появлялась таинственная Гражина, думала о том, что непременно поговорит с ней о Дунай. Глаша, наслаждаясь жареной щукой, думала о своем муже Адаме, работавшем барменом в ресторане «Ностальжи» и еще не знавшем о том, что Глафира не вернется домой ночевать. Ей еще только предстояло предупредить его об этом по телефону. Жалела, что его нет рядом и он не может разделить с ней восторг по поводу пребывания в этом чудесном месте. Данила же Петров, поглядывая на часы, счел, что все дела с саратовскими адвокатами он закончил и теперь после ужина имеет полное право вернуться домой, к жене. Конечно, он и сам прекрасно понимал, что они поторопились с задержанием пианиста, но уж больно громкое для города убийство. Кристина Куракина – племянница одного влиятельного человека в городе, вот они и засуетились, схватили первого, кто попался под руку… И ведь знал же, что все так получится, что семья пианиста не станет ждать, пока Михаила осудят. Конечно, они начали действовать, наняли вот одного из самых дорогущих адвокатов. Понятное дело, что его придется отпустить. Но кто-то же убил Кристину? Удушил ее собственным чулком. И этот кто-то может быть только из ее окружения. И причина убийства старшеклассницы – только ревность. Больше ничего. Ее не ограбили. Не изнасиловали. Ее убили за то, что она либо кому-то изменила, либо заставила кого-то сильно страдать. Или же мужчина, который с ней сделал это, решил, что раз она не досталась ему, значит, не достанется никому… А девочка была красивая, очень. И вообще убивают почему-то красивых девушек. А некрасивые живут, рано или поздно выходят замуж, рожают детей…

Данила поглядывал на Лизу и любовался ею. Нет, конечно, его Катя намного красивее, да и вообще. Она стала ему родным человеком. Но Лиза тоже была хороша. И особенно его привлекало в ней то, что она при ее красивой внешности и стройной фигуре была еще и умна. И не просто умна, а феноменально сообразительна. Еще у нее наверняка сильный характер, раз она смогла в свои молодые годы стать одним из самых лучших адвокатов города. Не такими он представлял себе женщин-адвокатов. Те, кого он знал или просто видел, совершенно не походили на Лизу. Это были зрелые, прокуренные и уставшие женщины, разочарованные в жизни и не в меру циничные. Здесь же он видел молодость, чистоту и обаяние. Да и помощница у нее симпатичная. Пухленькая такая, с виду добрейшей души человечек, но чувствуется, что и ей тоже палец в рот не клади.

– Скажите, Данила… – Лиза приблизила к нему свое лицо и спросила совсем тихо: – А вам Гражина никого не напоминает?

Он пожал плечами. Катя как-то сказала ему, что она похожа на одну актрису, которая снималась в известном сериале.

– Мне жена однажды сказала, что она похожа на одну актрису… Но мы-то, мужики, сериалов не смотрим. Просто некогда. И что?

– Нет, ничего. Значит, мне не показалось.

– Нет, никакая она не актриса… Это я вам точно говорю. Я проверял… А я вам, дорогие девушки, вот что скажу. Когда будете выходить отсюда, обратите внимание на одного человека, который сидит в углу и пьет пиво. Он худощавый такой, молчаливый… Вы удивитесь, когда его увидите, потому что он – ну вылитый наш премьер-министр. Копия. Двойник! Мы ему так и говорим, мол, поезжай в Москву, приди к Путину и скажи, вот он я, в вашем распоряжении… могу вас замещать при случае… Каждому человеку такой величины нужны двойники… А недавно был у нас рыбак один, тоже из Москвы. Каждый год приезжает порыбачить, у него здесь брат живет. Так вот, он – точная копия артиста Евгения Леонова. И даже голос как будто бы его. Вот такие дела…

– Действительно, – пожала плечами Лиза. – Но на вашего «премьера» непременно посмотрим. И вообще, Данила, спасибо вам за замечательный вечер. А Фехнера вы отпустите, сами же понимаете, что он здесь ни при чем…

Данила широко улыбнулся, хотя на душе заскребли кошки. Им-то легко говорить «отпустите», а что он доложит своему начальству?

– Я подумаю, – сказал он и, махнув на прощание рукой, скрылся за дверью.

Раскаленное, окутанное малиновой дымкой солнце окунулось в воду… Совсем рядом с берегом проплыла дикая серая утка, оставляя на воде бледно-розовый след…

4. 2005 г. Людмила

– Ну и пусть, ну и пусть… – Она крепко сжимала руль, словно это усилие могло прибавить скорость. – Пусть она меня не поняла, но я-то себя понимаю, я все понимаю… Она просто не видела эти жуткие, искаженные смертью лица, эти разрезы, из которых хлестала кровь и заливала весь пол… Как после этого вернуться в свой мир, в свою прежнюю жизнь, когда там все будет напоминать об этих убийствах, об этом изнасиловании? Я ведь даже не знаю, сколько их было, этих скотов… Лазарева не сказала, она ничего не сказала, что со мной, просто дала лекарство, мази… И сказала, что я должна непременно полежать в больнице. Значит, она предполагала все-таки, что я вернусь в Москву, что обращусь к своему лечащему врачу, который положит меня на более полное обследование и лечение в частную клинику. Значит, она на самом деле ничего не поняла. Она подумала, что я наговорила ей все это сгоряча, сгоряча… еще твердила о психологической помощи. Как будто эти все психологи или психиатры смогут заткнуть рты журналистам, как будто каким-то волшебным образом заставят их не раздувать шумиху вокруг этого убийства… Она же врач, неужели не понятно, что экспертиза покажет, что там, на паркете, есть и моя кровь и что она специфическая… А что, если обнаружат на полу или ковре следы спермы насильников? Не будут молчать. Не будут!!! Может, уже сейчас на первых полосах появилась информация о том, что меня изнасиловали и убили. Нет, я не вернусь. Не вернусь! Если вернусь и лягу в больницу, Оля захочет меня увидеть, навестить. Задаст мне вопросы, на которые мне не хотелось бы отвечать. Конечно, ее новая мамочка никогда бы не попала в такую ситуацию. Она чистенькая и благополучная и не шляется по чужим загородным домам, не знакомится с банкирами…

Остановилась, вышла из машины, огляделась. Было раннее утро. В двух шагах от нее находилась железнодорожная платформа. Город еще спал.

Она специально поднялась очень рано, обнаружила рядом на стуле приготовленную доктором Лазаревой одежду (джинсы, блузка с короткими рукавами, теплая кофта и – какая же она умница! – шифоновая косынка, темные очки), оделась и написала ей, еще спящей, записку с благодарностью, где попросила ее молчать обо всем и сжечь записку, и вышла из дома. На цыпочках. Знала, что если разбудит ее, то будут уговоры если не вернуться в Москву, так хотя бы остаться у нее пожить, подождать, посмотреть, как будут развиваться события. Ведь рано или поздно трупы в Поварове обнаружат, поднимется шумиха, по радио и телевидению пройдет информация об убийстве банкира Щекина, Светланы Осолихиной… А может, Роман Ваганов жив? Может, он как раз вышел из дома незадолго до того, как туда ворвались бандиты? Может, в доме уже давно милиция и он, Роман, дает показания. Рассказывает о том, что к Светлане приехали гости – Людмила Дунай со своим приятелем Щекиным…

Хотя на самом-то деле все было не так. Совершенно не так. Да только как она сможет доказать и очиститься от грязных слухов?

Эта история – расплата за то, что она бросила свою семью, что недооценила любовь Гриши, что предпочла близким людям иллюзорный мир кино. Что никогда, получается, и не жила настоящей жизнью, а потому ничего-то в ней не понимает.

Зато сейчас, стоя на перроне тамбовского вокзала и дрожа от холода и нервного озноба, она точно знала, что ее окружают не декорации, что этот перрон и эти нависшие над ним тучи – самая что ни на есть реальность и что она сейчас пойдет в настоящую кассу и купит настоящий билет в настоящую жизнь. Сначала доберется на поезде до незнакомого ей города Саратова, откуда уже на такси или автобусе поедет в маленький волжский городок Маркс.

Неприятный холодок в желудке, головная боль и боль в пояснице превращали эту реальность в настоящий ад. Но еще худший ад поджидал бы ее в Москве, если бы она туда вернулась.

Нет-нет, решение она уже приняла. Она едет к своей поклоннице, познакомится с этой женщиной и там уже решит, как действовать. Если Ванда окажется нормальной, адекватной женщиной, то придется ей, конечно, все рассказать и попросить о помощи. Пусть она подыщет ей недорогое жилье, может, и работу. Словом, поможет начать новую жизнь. Ведь сколько раз ее героини оказывались если не в подобных, то тоже очень сложных условиях. И ничего, выживали. И даже находили свою любовь. Словом, каждый сюжет фильмов, в которых она снималась, заканчивался счастливым концом. Ну а если так, то почему она сама, настоящая Людмила Дунай, должна пропасть? Или же стать жертвой акул-журналистов и мерзких сплетен.

Странное дело, но о своем воздыхателе Саше она почему-то почти не вспоминала. Словно его и не было. А ведь он был страстно в нее влюблен, и он, быть может, единственный, кто будет рыдать, узнав о ее смерти. Но позвонить ему и рассказать о случившемся – все равно что вернуться домой. Он сможет ее уговорить вернуться, найдет нужные слова. Он всегда был так нежен с ней, так ласков, а еще он был чист, как бывают чисты совсем молодые, наивные идеалисты, еще не успевшие познать жизнь с другой, не такой красивой стороны. Мальчик из хорошей семьи, с хорошими манерами, прекрасно воспитанный, он влюбился в нее страстно, почти безумно, как это бывает в столь молодом возрасте, когда душа еще не потемнела от предательства и горя, а гормоны ждут удобной минуты, чтобы выплеснуться. Понятное дело, что для зрелой женщины любовь такого вот мальчика – просто как отдушина. Когда вокруг себя ты наблюдаешь столько лжи и измен, предательства и лицемерия, то так хочется такой вот кристальной чистоты и искренних восторгов и поклонения. Кто знает, каким будет Саша позже, когда превратится в мужчину и узнает жизнь со всех сторон. Возможно, замкнется в себе, а может, ему повезет, он встретит хорошую девушку, женится на ней, и его семейная жизнь сложится счастливо. Как бы то ни было, их связь (именно связь, поскольку будущего вместе с ним она не видела, ну не замуж же за него выходить!) рано или поздно начала бы ее тяготить. Об этом, кстати, говорила ей и Светлана, когда уговаривала разорвать с ним отношения, пока не поздно, пока он не напридумывал себе чего-то большего.

«Тебе, моя дорогая, нужен муж. И хватит уже оплакивать свой брак с Григорием. Видишь, он оказался предателем, нашел себе другую. Поэтому забудь его, постарайся вычеркнуть его из своей жизни по возможности как можно быстрее и даже не думай, что он – отец твоей дочери. Тебе надо встретиться с достойным тебя мужчиной и выйти наконец замуж. И пусть этот твой новый муж будет занят на своей работе так же, как и ты. Все равно это будет брак, и брак не менее прочный, чем у тех, кто проводит двадцать четыре часа вместе».

И она нашла такого мужчину – Бориса Щекина. Вернее, он сам назначил ей, близкой подруге Людмилы Дунай, встречу, признался в том, что боится подойти к Людмиле первый, боится быть отвергнутым в ближайшие несколько минут… Словом, попросил, чтобы Светлана их познакомила. Светлана прямо спросила его, какие у него намерения относительно Людмилы. И Щекин сказал, что разведен уже два года и что намерения у него вполне серьезные.

Это позже, в тот злополучный вечер, когда она приехала в Поварово, Светлана, улучив момент, призналась ей в том, что Саша не приедет, что она поговорила с ним по телефону и объяснила ему, что у них нет будущего, что он не должен ей мешать устраивать личную жизнь, что у Людмилы уже есть мужчина, за которого она не против выйти замуж, да только не может ему, Саше, пока в этом признаться. А также придумала, как будто бы последний браслет с изумрудами, который появился у Людмилы, – как раз подарок этого самого предполагаемого жениха. Хотя на самом деле браслет Людмила купила себе сама. То есть Светлана позволила себе вот так активно вмешаться в жизнь подруги, наговорив глупостей бедному влюбленному мальчику. Поэтому-то Саша, поверив Светлане, и не звонил ей, и не отвечал на ее звонки.

С одной стороны, Людмила страшно разозлилась на подругу, даже накричала на нее и сказала, что никому не позволено вмешиваться в ее частную жизнь, и что то, чем она занимается, называется сводничество и что она, Людмила, не удивится, если узнает, что за то, что Светлана устроила им здесь встречу, Щекин заплатил ей. Сказать-то она это сказала, хотя на самом деле так не думала. Нет, Светлана не такая. Хотя… Она сама говорила, что у нее в последнее время напряженно с деньгами и что Роман, привыкший к тому, что она тратит на него деньги, вообще перестал тратиться на нее. Даже в ресторанах платит Светлана.

Вот так и было все. Она познакомилась с Щекиным, и оказалось, что он вполне приятный человек, вполне компанейский, легкий в общении. А еще от него чудесно пахло, на что она, общаясь с мужчинами, всегда обращала внимание. Видно было, что он сильно нервничает, пытается понравиться, шутит, хоть и не очень-то удачно, но все равно как-то мило. Высокий брюнет с очень бледной кожей и розовыми щеками. Щекин с розовыми щеками. Странное дело, что она уже очень скоро перестала злиться на Светлану, хотя и сидела за столом с обиженным видом, стараясь не смотреть на подругу.

Она приготовила очень вкусную свинину с капустой, испекла пирог с яблоками. Словом, как-то все складывалось неплохо, если не считать того, что Людмиле предстояло объяснение с Сашей. С другой стороны, в чем-то Светлана была и права. Может, она и вмешалась, что само по себе недопустимо, но кто знает, может, только таким вот образом и можно было разорвать отношения с Сашей. И кто знает, может, то чувство жалости, которое она испытала в тот момент, когда поняла, что Светлана сотворила с ее молодым любовником, и дало ей понять, что он еще слишком молод для более глубоких отношений. Ведь жалость – не то чувство, которое надо питать к настоящему мужчине. Он не ребенок, Саша, а потому должен был не верить на слово Светлане, а все выяснить сам, приехать в Поварово, увидеться с Людмилой и объясниться. Пожалуй, тогда она бы и поняла, что он повзрослел и способен на решительные поступки. Что он не размазня, наконец. Однако он не позвонил, не приехал. Значит, Светлана была права, когда говорила, что они не пара и что ей нужен мужчина постарше, помудрее, да и вообще – состоявшийся. Саша же был студент, и ему все еще только предстояло. К тому же, может, он никогда по-настоящему и не любил Людмилу, а был просто ею увлечен.

Светлана включила музыку, и они стали танцевать. Щекин держал Людмилу за талию, и чувствовалось, что он очень не уверен в себе, что стесняется каждого своего движения. И это тоже почему-то понравилось Людмиле…

А потом он сообщил, что хотел бы сказать ей несколько слов наедине. Они вышли из гостиной, оказались в просторном холле, в самом углу, за кадкой с гигантской монстерой, и Борис достал из кармана коробочку, протянул Людмиле со словами: «Я бы хотел сделать вам подарок, Людмила. От всего сердца. Вы мне очень нравитесь…» Она открыла коробочку и увидела перстень с очень большим бриллиантом. Не надо было быть ювелиром или человеком, искушенным в подобных вещах, чтобы понять, что бриллиант очень дорогой. Она быстро захлопнула коробочку и сказала, что не может принять этот подарок. И проворно сунула коробочку в руку Бориса Щекина.

– Вы извините, но подобные подарки ко многому обязывают. Мы же только познакомились… нет, я не могу…

Надо было видеть выражение его лица. Он вконец растерялся. Людмила подумала еще тогда, что как бы он вообще не расплакался, этот смутившийся не на шутку «жених». И еще пришло в голову: вот интересно, как такие смущающиеся и неуверенные в себе люди становятся крупными банкирами, ворочающими миллионами? Вероятно, деловая сфера – это все же другая сторона человека, о которой можно только догадываться. А еще он, при всей своей относительной стройности, все равно напоминал ей почему-то молодого медведя.

Еще одна деталь – Борис Щекин, в отличие от многих мужчин, с которыми она была знакома, очень любил украшения. На его пальце она заметила платиновый перстень с бриллиантом. Галстук был украшен золотым массивным зажимом. И хотя белоснежный воротничок рубашки плотно облегал шею и невозможно было увидеть то, что под ней находилось, Людмила была уверена, что Щекин носит на шее одну или несколько золотых цепей.

Интересно, те люди в масках, которые напали на дом, знали ли они о том, кто именно находится в доме или же они грабили все дома подряд?

Обо всем этом она узнает в самое ближайшее время, как только трупы в Поварове будут обнаружены и в прессе появится какая-то информация.

– Мне, пожалуйста, на алма-атинский, на семь сорок два, – обратилась она к кассирше, и та, только мельком взглянув на нее, почему-то замотала головой, словно увидела привидение. Может, узнала ее. Но потом, вздохнув, мол, кого только не увидишь спросонья, снова углубилась в работу. Людмила подумала, что уже очень скоро она вспомнит эту минуту и это привидевшееся ей лицо известной актрисы, но вот расскажет ли об этом кому-нибудь – вопрос.

Получив билет, Людмила испытала странное чувство человека, который совершил явно что-то, что противоречило его сущности, да теперь и не знает, что с этим странным чувством делать. Несмотря на постоянные перемещения в пространстве, на ставшие уже привычкой поездки, ведь съемки проходили в самых разных местах России и за границей, сейчас, перед тем как отправиться в Саратов, она подумала о том, что впервые в ее жизни случается такое, что в конечной точке маршрута ее никто не ждет. И что никакого сценария, по которому она станет дальше действовать, тоже нет. И что никто не позаботится о том, чтобы она была сытая, чтобы в ее гостиничном номере была горячая вода и чистая постель. Вокруг нее не было тех людей, к присутствию которых она тоже успела привыкнуть: новая гримерша Валечка, главреж, помреж, операторы, осветители, декораторы, художники… Не было той дружной компании, к примеру, в которой они снимали последний сериал. Не было такого удивительно приятного ощущения какой-то упорядоченности жизни и смысла. Пусть многие считают сериалы чем-то несерьезным и думают, что актеры, которые в них снимаются, якобы просто зарабатывают там деньги, но сами-то актеры и все те, кто делает фильмы, знают, что это каторжный труд. Что это съемки по десять-двенадцать часов в день, это холод или жара, толстый слой грима на лице, тесные парики. Актеры вынуждены выносить то, что положено по сценарию герою, – плавать в холодной воде, бежать по снегу босиком, тонуть, гореть, падать, изображать из себя мертвеца…

Сейчас же сценарий писался как бы самой жизнью. Хотя так ли это было на самом деле? И что такое вообще – жизнь? Это когда плывешь по течению? Когда не прикладываешь никаких усилий? Вот как было до этого тамбовского перрона. Звонок. Приглашение сниматься. И ты автоматически уже начинаешь собирать вещички и отправляешься с группой в путь. И дальше от тебя как будто бы ничего и не зависит. Цепляется одно за другое. И ты выныриваешь из этой вереницы событий, то есть съемочного периода, и вот только тогда как бы принадлежишь уже только себе самой. Вот ты уже дома, понятное дело, что ты принимаешь ванну, кидаешь в стиральную машину белье, завариваешь кофе и растягиваешься наконец на чистенькой постели. И вот теперь ты вольна делать все, что заблагорассудится. И ты вдруг понимаешь, что и не знаешь, что делать-то. Звонишь, само собой, дочери, и она снова (в очередной раз) дает тебе понять, что ты мешаешь ей, что у нее давно уже своя жизнь и что она презирает тебя за то, что ты делаешь вид, что интересуешься ее жизнью. Хотя на самом деле это, конечно, не так. Ты расстроена, тебе хочется плакать, ты снова возвращаешься в постель, вытягиваешься и пытаешься понять, чего тебе хочется. И вот когда ты уже более-менее определилась, чем заняться (выпить еще кофе, завести свою машину и отправиться за покупками, позвонить Светлане, назначить Саше встречу), в это самое время тебе звонит сама Светлана и сама за тебя все решает: приезжай ко мне, немедленно, я дико соскучилась!!!

…С билетом в руке она еще долго стояла на перроне, спрашивая себя, что она делает, куда едет? И почему она решила отправиться именно к Ванде? К неизвестной ей женщине. Только лишь потому, что именно это письмо оказалось в ее сумочке? Подобных писем и раньше было много. Из разных уголков страны. Писали и женщины, и мужчины. Женщины, вот как Ванда, выражали ей свое восхищение, писали, что ее героини помогают им разобраться в своих запутанных проблемах. Мужчины же признавались в любви…

А если бы в ее сумочке оказалось письмо какого-нибудь восторженного поклонника с Дальнего Востока или из Израиля? И что, она бы сейчас покупала билет в Израиль? Или Владивосток? Только лишь для того, чтобы в очередной раз подчиниться своей судьбе?

Однако Маркс – это не Владивосток и не Хайфа. И в сумочке, чудом уцелевшей в этом кровавом аду, было письмо именно от Ванды.

Подумалось еще, что какой-то странный набор вещей оказался в сумке: паспорт, письмо, ключи от машины, банковская карта. Словно преступник, получив от нее все, что хотел, сжалился над ней, узнанной, и сохранил ей не только жизнь, но и дал возможность каким-то образом выбраться оттуда. Хотя зачем ему было брать паспорт или ключи от машины? Или, тем более, банковскую карту, когда он все равно не сумел бы ею воспользоваться. У него другая специальность – убивать людей.

Мысли вновь и вновь возвращались к самому важному: садиться ли ей сейчас на этот поезд или поменять билет на московское направление?

Она так замерзла, что решила зайти в здание вокзала, нашла буфет, купила некрепкий, но очень горячий кофе, булочку (беляши даже на вид были опасные, наверняка несвежие) и бутылку минеральной воды – в поезд. Вспомнила, как заботились о ней на съемках последнего фильма, как приятно ей было принимать заботу от специально приставленной к ней помощницы, которая следила буквально за каждым ее шагом и угадывала любое ее желание. И хотя персонального фургона у нее еще не было (возможно, в силу ее характера, поскольку звездная пыль пока еще не коснулась ее совести и она считала, что в российском кинематографе есть множество по-настоящему великих актрис, которые до сих пор ведут себя довольно скромно и не оглядываются на американских кинодив с их капризами), тем не менее некоторые ее просьбы всегда учитывались: домашняя еда с обязательным супом или борщом на обед, наличие прохладной минеральной воды и электрического одеяла. Ну, и еще немного разных мелочей, помогающих в холодное время года пребывать между съемками в тепле, а в жару иметь возможность отдохнуть в прохладе.

Сейчас же она пила отвратительный кофе, обжигая рот, чувствовала голод, но не видела, чем бы его утолить. Больше всего, как оказалось, боялась отравиться каким-нибудь беляшом или пиццей, пирожным или бутербродом, вот тогда для нее начнется самый настоящий ад. Диарея, невозможность сходить в туалет во время стоянки поезда, отсутствие лекарств…

Лекарства. Вот! Времени до отправления поезда еще оставалось довольно много, и она разыскала неподалеку от вокзала аптечный киоск, где накупила средств от головной боли, диареи, цистита… От всего того, что может произойти с ней в дороге, где аптеки под рукой не окажется.

Уже перед самым отправлением решилась купить две пачки московского печенья «Юбилейное». Уж им-то отравиться она никак не сможет. Зато немного утолит голод.

Проходила мимо зеркальной витрины, взглянула на свое отражение: женщина в пестрой косынке, плотно облегающей голову, темные очки скрывают половину лица. Вот и хорошо.

…В поезд вошла как в холодную воду, решительно, и двинулась сразу в свое купе. Главное – не оглядываться.

Неожиданная и болезненная мысль о том, что если она вернется в Москву сейчас, спустя больше суток с момента убийства Щекина и Светланы, то ее возвращение будет выглядеть и вовсе непонятным, странным и попахивающим причастностью к этому преступлению, посетила ее в тот момент, когда она вошла в купе, где спали люди, севшие в поезд в Москве, и глотнула тяжелый дух тесного пространства, в котором живут и дышат трое распаренных, потных людей. Кислый запах грязных мужских носков вызвал в ней приступ тошноты. Вот уж никогда так мерзко не пахло в тех купе, где ей приходилось ездить со своей съемочной группой. Быть может, потому, что чаще всего ее соседками по купе были женщины?

Нет-нет, никакого «обратно». Вот она, настоящая жизнь, где есть место не только всему прекрасному и чистому, но и грязным носкам, и этому утреннему купейному одиночеству, и этим унылым сентябрьским пейзажам за окном вагона, и этому непредсказуемому будущему.

Хорошо было бы, если бы ее подольше не узнавали. Ни к чему это. Ведь если в прессе появится информация о ее исчезновении, то все те, кто едет сейчас в этом купе, узнав ее после пробуждения, непременно отреагируют. Кто-то позвонит в милицию и скажет, что она не пропала, что в купе ехала женщина, удивительным образом похожая на исчезнувшую актрису… Спать-то в косынке и очках она не может. Значит, весь оставшийся путь неплохо было бы проспать, отвернувшись к стене.

Место ей досталось верхнее, она забралась туда, разделась и легла, укрывшись тонким шерстяным одеялом. Поезд тронулся, и именно в эту минуту она поняла, что наряду с многочисленными потерями, связанными с ее прежней жизнью, той, что осталась за тамбовским вокзалом и Поваровом, домом Светланы, смердящими трупами и незабываемыми сценами кошмаров, которые будут преследовать ее всю жизнь, она обрела самое, пожалуй, ценное, что составляет человеческую жизнь, – свободу.

5. 2005 г. Юрген Кох

Сказать, что дом стал пуст – ничего не сказать. Он осиротел, как осиротел и сам Юрген. Вот уже два дня ему казалось, что его голова раскололась на две части. Одна половина мозга осознавала, что Ванда погибла и что он больше никогда ее не увидит. А другая продолжала жить прежней жизнью и ждать появления Ванды то в кухне, то в гостиной, то в пивной. Высокая, худенькая, с рыжими волосами, собранными в тугой узел, с ясным лицом и карими глазами, она продолжала жить в его воображении. Иногда, войдя на кухню, он словно видел ее, сидящую за столом и разделывающую тушку кролика или потрошащую рыбу. И хотя он, на самом деле войдя в чисто прибранную и сейчас ничем не пахнущую кухню (после смерти Ванды пивная еще ни разу не открывалась), конечно же, не видел Ванду, все равно его воображение рисовало ее фигурку в свете заката, когда голова ее, и плечи, и грудь казались розовыми от солнечных уходящих лучей… Он даже словно видел руки ее, в муке, укладывающие на сковородку в кипящее масло куски рыбы. Закат. Почему закат? Почему память сохранила Ванду в закатных, кроваво-красных или малиновых тонах? Быть может, потому, что там, в морге, он увидел ее всю залитую кровью… Как же ей было больно, когда трамвай перерезал сначала ногу, а потом… А потом ее всю потащило, скрутило, разрезало, как чудовищной силы мясорубкой.

Закат. Все оттенки красного и розового играли на стенах, на лицах, головах и спинах посетителей, на лепестках цветов, стоящих в вазочках на столах. Ванда так хотела, чтобы их пивная выглядела более-менее пристойно. Ей не нравилось слово «кафе» («Знаешь, Юрген, у меня кафе всегда почему-то ассоциируется с кофе и пирожными»), рестораном же это заведение на берегу реки, где подавали жареную рыбу, бутерброды и свежее марксовское пиво, тоже не назовешь. А вот пивная – то, что нужно.

Он испытал физическую боль, когда увидел ее тело, вернее, то, что осталось от ее прекрасного нежного тела, прикрытого простыней. И в ту же минуту вдруг почувствовал острую боль, как будто бы это его ногу разрезало, а потом заломило и все тело… Он судорожно вздохнул, его спросили, как он себя чувствует, в порядке ли он. Дежурные слова дежурного мясника, зарабатывающего деньги тем, что потрошит человеческие трупы и пытается понять причину смерти. Да, он теперь в полном порядке. Все хорошо. Погибла чудовищной смертью прекрасная женщина, его жена. В сущности, погиб и он вместе с ней. И как жить дальше? Как дышать? Есть, спать? Какое право имеет он жить после нее? Это несправедливо. Она ушла, значит, и ему тоже нужно уйти. Вот только похоронит ее, ласточку свою, закажет памятник, приведет в порядок все свои дела и отправится следом за ней. Постарается сделать так, чтобы никто не грустил, не страдал, да даже чтобы и не искал. А сыну в Германию напишет все как есть, мол, сам ухожу, не ищи, не приезжай, нет мне жизни без Ванды.

Полька по крови, она приехала в Маркс поступать в музыкальное училище, поступила и даже проучилась полтора года. Жила по соседству, снимала времянку у Александры Павловны, вдовы. Времянка стояла в саду, топилась газовой печью, и каждый раз, выходя на крыльцо, Юрген слышал, как из сада доносилась музыка. Это «музыкантша» играла на купленном ею за бесценок стареньком пианино. Зимой же звуки фортепьяно напоминали хрустальный перезвон заледеневших веток яблонь и вишен.

Она была молода, красива и очень трудолюбива. Вставала в пять или шесть часов утра (Юрген, тоже привыкший вставать рано, видел, как загорается оранжевым светом окошко в соседском саду) и до половины девятого разучивала гаммы, этюды, повторяла один и тот же отрывок по сто раз, прежде чем запомнить хорошенько. Потом, выпив чашку кофе (так представлял себе ее завтрак Юрген), бежала в музыкальное училище, расположенное через две улицы. Возвращалась после обеда, готовила себе еду на плитке, может, отдыхала немного и снова принималась играть на стареньком пианино. И никто-то к ней не приходил, кроме одной-двух постоянных подружек, тоже учащихся музучилища. Юрген не видел рядом с ней ни одного молодого человека.

В жизни самого Юргена в это время уже произошли важные перемены. И главное – к тому времени, как он стал поглядывать в сторону соседского сада с проживающей в нем чудесной девушкой-пианисткой, он успел определиться, останется ли он жить в Марксе или отправится вслед за своими близкими в Германию. Недавно с женой по ее же просьбе развелся и отпустил ее с сыном-подростком в Германию – насовсем. Многие марксовские немцы уже туда уехали, и никто еще не вернулся. Письма из Германии писали восторженные, звали за собой в новую, совершенно другую, европейскую, сытую, но чужую (и это Юргена, любившего Маркс, Волгу, рыбу и свой дом, отпугивало больше всего) жизнь.

Он и сам не понял, как мог вот так легко расстаться с женой. Вероятно, почувствовал, что и она тоже стала ему чужой. Как далекая Германия. А то, что сын уехал, так он даже порадовался за него, чувствовал, что там ему будет лучше и что с его мозгами он многого там добьется. Да и язык Александр знал с детства, Юрген с ним часто по-немецки говорил, как с Юргеном самим в детстве занимался его отец.

Отправил семью и почувствовал даже какое-то облегчение. Ведь так много всего сопутствовало принятию этого решения. Оформление документов, разговоры, сборы, визы, билеты… Когда же он остался один, то первые несколько дней приходил в себя, внушая себе или даже убеждая себя в том, что он принял правильное решение, а потом сам поверил в это и окончательно успокоился.

Потом началась серия звонков из Германии, звонила жена, очень эмоционально рассказывая о том, куда и как их расселили, сколько дают марок на жизнь и сколько стоит пиво или курица. Все постоянно сравнивала – уровень жизни маленького провинциального Маркса, где она прожила практически всю свою жизнь, с уровнем жизни такого же приблизительно по размеру городка в Германии, и каждый раз, как казалось Юргену, разговаривая по телефону, находилась в каком-то странном, словно полупьяном состоянии от обрушившихся на нее перемен. Это потом он узнал, что в тот период она была как раз дружна с какой-то женщиной, тоже русской немкой, приехавшей в тот же городок из Казахстана, подсадившей ее на пиво. Разговаривал он подолгу и с Сашей, сыном. Тот был более сдержан в своих чувствах, все рассказывал по существу. Его больше интересовало совершенствование языка и возможность учиться. Чтобы сын или жена скучали по нему, он тоже как-то не заметил, хотя сам он начал скучать по Саше сразу же, как только проводил сына в аэропорту Саратова. Он долго стоял у полосы, разделяющей пассажиров и провожающих, смотрел на проплывающие мимо него за изгородью огромные самолеты, готовящиеся к взлету, пытаясь понять, на каком именно полетят его близкие, и когда наконец все самолеты поднялись один за другим и улетели и площадка перед взлетной полосой опустела, понял, что пропустил что-то главное, важное, и пожалел, что провожающих не пускают к самому трапу…

Юрген Кох был предпринимателем, имел свою коптильню, где коптил свинину и волжскую рыбу на продажу, но всегда мечтал открыть свой ресторан. Его бывшая жена Берта как могла отговаривала его от этой затеи, считая, что ему не стоит рисковать, что у него и так дела идут неплохо. На что Кох отвечал, что бизнес надо развивать и что когда у него будет свое собственное заведение, то гораздо больше появится покупателей на мясо и рыбу. Что человек, попробовавший копчености в качестве закуски к пиву (а пиво в Марксе особенное и очень вкусное, любители этого напитка специально приезжают за ним сюда из областного центра), захочет купить их и домой, потом расскажет друзьям-приятелям… Конечно, Кох не рассчитывал на это, но ему всегда хотелось иметь уютное заведение с дубовыми столами, крепкими стульями и охотничьими ружьями, которые украшали бы стены. Глупо было бы объяснять жене, что его коллекция старинных ружей и ножей уже настолько велика, что не помещается дома, да и людям хотелось бы показать всю эту красоту. Он представлял себе, как бы она рассмеялась ему в лицо, признайся он в истинном мотиве – своем желании показать людям свою коллекцию, а заодно (почему бы и нет?) завести полезные знакомства для сбыта копченостей.

Теперь же, когда Берта уехала и уже не могла сдерживать его, он купил старый дом на берегу Волги, прямо при въезде в город, и почти полгода ремонтировал его, обкладывал кирпичом, ломал перегородки внутри дома между комнатами, превращая пространство в довольно просторное помещение, где могло бы разместиться порядка десяти небольших столиков. Бывая в областном центре, он всегда заходил в мебельные салоны, где вполне заинтересованно просматривал каталоги с мебелью для кафе и ресторанов, делая себе какие-то выписки, а то и фотографировал понравившиеся ему столы или стулья, чтобы повнимательнее рассмотреть дома. Он понимал, что местные рыбаки – люди непредсказуемые, а потому трудно было спрогнозировать, понравится ли им это место, захотят ли они проводить здесь свой досуг. С одной стороны, он не хотел отпугивать их сразу же высокими ценами, но понимал также и то, что, если продавать дешевые продукты, значит, с первого же дня заявить о своем заведении как о дешевом, с сомнительного качества закусками. Вот здесь и надо было определиться с ассортиментом. Понятное дело, что в меню будут непременно копчености – мясо, рыба. Потом можно будет попробовать коптить и кур. Овощи он может привозить из областного центра, с оптового склада, все равно постоянно бывает в Саратове по разным делам. Так, размышляя и строя планы, он додумался до того, что и рыбакам будет выгодно иметь с ним дело, ведь они смогут продавать ему свежую рыбу собственного улова. И им не придется простаивать с рыбой на местном рынке. Сбыт им тоже будет гарантирован. Да и ему они будут продавать рыбу дешевле, чем на рынке. И основным блюдом в его меню станет жареная рыба. Поваров он нанимать не будет, все постарается делать сам. Иначе нет смысла держать заведение. И все-таки что это будет: кафе, ресторан, столовая, закусочная, рюмочная или пивная? Все-таки пивная.

Пока он ремонтировал дом, параллельно шло оформление документов, которое требовало не столько денег, сколько нервов. Но Кох был один, никто не капал ему на мозги и не упрекал в неправильности его действий, не подсчитывал предстоящие огромные расходы и возможные убытки. Он рисковал, и риск этот был ему приятен.

К тому же он вдруг понял, что так легко и радостно он не жил вообще никогда! И что подпитывается он после тяжелого и нервного дня доносящейся из соседнего сада музыкой и своими, казавшимися ему тогда несбыточными, мечтами. Он влюбился в эту девочку с загадочным именем Ванда. В ее нежную красоту и кротость, ее музыкальность и чистоту.

Когда выдавался свободный вечер и ее не было дома, он понимал, что она еще в училище, занимается. Шел туда, усаживался где-нибудь в тени деревьев, окружавших старинное здание училища, и ждал, когда же распахнется дверь и он увидит ее, Ванду. И когда видел ее, сердце его колотилось в груди так, что он боялся, что оно не выдержит и разорвется от переполнявших его чувств.

Кох был высоким и начавшим уже седеть мужчиной, сухим, бледным, с большими темными глазами. Однако ему было чуть за сорок, хотя он и чувствовал себя на двадцать. Все разговоры о любви, все фильмы, песни и стихи теперь были для него важны. Если раньше ему казалось, что он любит Берту, ведь он жил с ней, спал с ней и считал, что так живут все вокруг, то теперь при мысли, что он мог бы вот так же вместе жить с Вандой, его охватывало сладкое чувство, неведомое ему прежде. Неужели люди могут быть так счастливы, как я сейчас? И это при том, что я даже ни разу не дотронулся до нее…

Он понимал, что она занимается, старается для того, чтобы, закончив училище, вернуться к себе на Украину, устроиться на работу в музыкальную школу, выйти замуж за какого-нибудь грубоватого, непременно с черными усами, хохла, родить ему детей… Что у нее наверняка есть родители, которые присылают ей посылки (информация от Александры Павловны) и с которыми она наверняка перезванивается. Как бы то ни было, но продолжать и дальше бездействовать Юрген уже не мог. А потому, прихватив ломоть копченого окорока и пару больших золотых копченых лещей, он пришел как-то вечером в гости к соседке, Александре Павловне. Глуповатая и алчная одинокая баба, она всю жизнь сдавала свою пристройку и времянку студентам, драла с них немалую плату и заставляла отдельно платить за газ, особенно в зимнее время, когда если топить редко «голландки» (газовые печки), то можно замерзнуть, до того тонкие стены. Очень любила брать студентов издалека, особенно с Украины, откуда богатенькие родители отправляли своим деткам-студентам посылки с консервами, сладостями и добротными вещами, которыми жильцы непременно делились с хозяйкой. Обо всем этом Юрген знал от Берты, с которой делилась по-соседски Александра Павловна. Сейчас посылками вынуждена делиться Ванда, подумал Кох и позвонил в ворота соседки.

– Юра, ты? – Соседка выглядела почему-то испуганной. – Проходи, мил человек. Что-нибудь случилось?

Александра Павловна, высокая дородная женщина, налитая жиром и какой-то чрезмерной розовостью, пригласила соседа войти в дом, где летом всегда было прохладно, а зимой – тепло. В тот летний день там было прохладно и пахло яблоками, которыми был усыпан пол на веранде, через которую Юргену пришлось пройти.

– Какой запах… – не выдержала Александра Павловна. – Ты что, решил продать мне сальца своего копченого? Или лещиков? Так у меня денег нет, – вздохнула она.

– Это подарок, – и Юрген вложил ей в руки два пакета. – От меня. У меня к вам разговор.

Взял и выложил все как на духу. Что нравится ему Ванда, что у него серьезные намерения. Что он холост и ничто не препятствует его отношениям со студенткой.

– Так ты же ее даже не видел толком… И не знаешь. – Лицо соседки выглядело озабоченным. – А она-то тебя видела? Нет, я понимаю, что сорок лет – это не возраст для мужчины. Но вы же с ней толком не знакомы!

– Вот и познакомь. Накрой сегодня стол, пригласи ее на ужин и меня. А я тебе еще вина принесу, пирожных, а, Пална?

– Ладно.

– Да я тебе и денег дам, если все сладится.

Он понимал, что не тот это человек, перед которым можно душу открывать, но именно она, эта хапуга и сплетница, могла помочь ему познакомиться с Вандой поближе, и именно такая, как она, за деньги способна оказать ему реальную помощь, да хотя бы просто поговорить по-женски со своей квартиранткой.

– Скажи ей, когда я уйду, что я холост, что мои уехали в Германию и уже никогда больше не вернутся. Что богат и она никогда и ни в чем не будет нуждаться. Скажи, Пална, что, у нее есть родители?

– Нет, родителей нет. Сестра старшая, в Ивано-Франковске живет, заботливая такая, и денежки присылает, и посылки. Родители вроде как погибли, что ли… Я уж не стала расспрашивать.

– Они что, на самом деле поляки?

– Да, поляки. Ванда эта как-то раз, по моей просьбе, на польском сказала… Все кшикает, да пшикает. Смешной такой язык. Какое-то детское стихотворение рассказала.

– Ну так что, организуешь ужин, Пална? Только никому ни слова. Мы же с тобой деловые люди, ты мне хорошо сделаешь, а я уж в долгу не останусь.

– А что на стол-то поставить?

– Вот, – Юрген достал из кармана деньги. – Приготовь что-нибудь вкусное, мяса, салатов, сладостей… Пусть девочка поест. А то ведь только и знает, что занимается…

Ужин получился странный. Все сидели за накрытым столом как каменные. Ванда, в домашнем желтом платье, никак не могла взять в толк, зачем ее пригласили на ужин, и все посматривала на хозяйку, ожидая, что та объяснит ей, что происходит. Потом не выдержала и спросила: у вас что, Александра Павловна, сегодня день рождения? И та, не растерявшись, ответила, что да, день рождения.

– Вот, Вандочка, познакомься, это наш сосед, Юра. Очень хороший человек. Попросил меня с тобой познакомить. У него-то жена в Германию уехала, поди, насовсем…

И понесла. Понесла говорить такую околесицу, что Юрген чуть от стыда под стол не залез. Ну не ожидал он от взрослой женщины, что та поведет себя как идиотка.

– Вы что же это, – Ванда подняла на него свои янтарные глаза, и щеки ее при этом порозовели, – глаз на меня положили?

И улыбнулась. Так хорошо улыбнулась, что Юрген подумал, что не ошибся в ней. И что дура-соседка им сейчас только мешает.

– Да, положил, – ответил он на ее улыбку.

– А что же это ни разу ко мне не подошли? Думаете, я вас не видела возле училища?

– Да вы кушайте, кушайте… А коли поговорить хотите, то пойдите к Вандочке… А то ко мне сейчас сестра должна прийти… На день рождения-то… Ванда, ты покушала?

Ванда, не успевшая даже попробовать салата, который она положила себе на тарелку, с готовностью поднялась из-за стола и бросилась к двери. Кох вскочил и последовал за нею. Он так и не понял, что произошло и почему это хозяйка повела себя так странно. Неужели она сочла, что миссия ее на этом закончилась, и теперь, чтобы не допустить перевода продуктов, решила пригласить в гости своих гостей? Совершенно сбитый с толку, он почти бежал за своей рыжеволосой красавицей до времянки, с ужасом думая, что вот сейчас прямо перед его носом захлопнется дверь. Однако все произошло так, как он и предположить не мог. Ванда внезапно остановилась, повернулась к нему и сказала:

– Может, зайдете? У меня чай есть хороший, печенье.

– Ванда, может, лучше пойдем ко мне? Я вас такими деликатесами угощу!

– Ну, не знаю… Пойдемте. Я только переоденусь.

Она вышла через несколько минут в синей шелковой юбке и белой блузке с круглым вырезом. Волосы заколоты сзади в высокую прическу. На губах блестящая розовая помада.

– Я готова.

Вот так она впервые вошла в его дом. В тот вечер он сам приготовил ей яичницу с беконом, она помогла ему нарезать помидорный салат. Они мило так посидели, поговорили. Ванда призналась ему, что очень любит музыку, что не представляет себе, чем бы она еще могла заниматься, кроме музыки. Что она очень благодарна своей сестре, Гражине, за то, что та поняла ее и отправила сюда учиться. На вопрос, почему она из далекой Украины приехала именно сюда, в Маркс, Ванда откровенно ответила, что там поступить в подобное заведение крайне сложно, почти невозможно. Потом он проводил ее домой и, когда они пришли, попросил, чтобы она сыграла ему что-нибудь на фортепьяно.

– Да я вас и так, наверное, утомила своей игрой, – рассмеялась она. – Каждый же день играю одно и то же, разучиваю…

Однако не ломалась, села и заиграла что-то необыкновенно красивое. Сказала, что ноктюрн Шопена.

Они обменялись номерами телефонов, и Юрген ушел, счастливый и потрясенный удавшимся вечером.

На следующий день Юрген позвонил Ванде и назначил свидание. И когда Ванда появилась, повел ее в ресторан. Заказали пельмени, салат, эклеры.

– Не люблю ресторанную еду, – призналась она ему. – Мне почему-то постоянно кажется, что здесь все несвежее. У меня денег достаточно, я могла бы каждый день обедать здесь, но предпочитаю готовить сама. Пусть это будут простые каши, но все равно вкусно…

Они стали встречаться каждый день, и заниматься Ванда стала намного меньше. Однако это никак не отразилось на ее успеваемости. Юргену даже показалось, что она стала лучше учиться, она соглашалась выступать на шефских концертах. Но пока что их общение ограничивалось одними разговорами. Он боялся даже прикоснуться к ней, не говоря уже о поцелуе. В сущности, он и не знал, как вести себя с молоденькими двадцатилетними девушками. С Бертой в этом отношении было проще – у нее до него было двое женихов, благополучно бросивших ее накануне свадьбы. Во всяком случае, она уже на первом свидании дала ему понять, что не против близких отношений. А как поступить с Вандой? Как признаться ей в том, что он хочет ее поцеловать?

К тому же они долгое время не могли перейти на «ты». Вернее, он-то с самого первого дня обращался именно так, а она все время «выкала».

Однажды, когда она была у него и они пили вино, закусывая виноградом, а за окном шел дождь, Юрген спросил ее:

– Я нравлюсь тебе, Ванда?

Она покраснела и, к его радости, кивнула головой.

– А ты могла бы все бросить, я имею в виду свою музыку, и переехать ко мне? Стать моей женой? – И, не давая ей опомниться, продолжил: – Я скоро открою пивную, будем жить и работать вместе, у нас все будет хорошо. Если ты не захочешь мне помогать, то будешь просто сидеть дома и смотреть телевизор. Ты не подумай, я тебя люблю, я не хочу, чтобы ты подумала, будто бы мне просто нужна помощница… Хотя и помощница тоже нужна. Но у нас будет семья, понимаешь? Я буду любить тебя и уважать. Просто носить на руках и покупать тебе все, что захочешь…

Он знал, что ведет себя как последний идиот, но и остановиться не мог. Он хотел рассказать ей о своей любви, а заговорил о том, о чем думал в последнее время, – о своей очень приземленной мечте. Как бы призывая и ее, эту девочку, понять его и разделить с ним его новую и полную приятных собственнических хлопот жизнь.

Понимая, что он, по сути, сделал ей предложение, причем более идиотский вариант трудно было придумать, он, заставив себя все же остановиться, замолчать, чтобы не усугубить своего положения, закрыл лицо ладонями и замер в ожидании приговора.

– У меня есть старшая сестра, Гражина, – вдруг сказала Ванда и положила в рот виноградину. – Она все решает. Это она решила, что мне надо учиться музыке. И я учусь. Мы рано остались без родителей, денег было мало, да и у меня особых склонностей к образованию не было. Я не технарь, не смогла бы учиться в политехническом, да и юрист из меня – никакой, я слишком чувствительна и плакала бы в судах, защищая убийцу или, наоборот, невиновного человека. В экономический не пошла, потому что скучно. В медицинский – потому что крови боюсь. А на пианино я всегда играла хорошо. Но, как говорила мне моя преподавательница еще в музыкальной школе, я играю, как заяц, понимаете?

Он не понимал, но все равно кивнул.

– Она говорила, что я играю без души. Что у меня лицо каменное, когда я играю. Но откуда ей знать, что я чувствую, когда играю. Просто сижу спокойно в отличие от других, которые изображают волнение. Еще у меня хорошая память, поэтому мне легко здесь учиться. И слухом меня природа не обидела. К тому же там, где мы жили с сестрой, быть учительницей музыки престижно. Хотя, думаю, что здесь как раз моя сестра заблуждается. Да, престижно, потому что платят мало, но если ты все же работаешь, то вроде как не за деньги, потому что деньги у тебя есть, предположим, от мужа или родителей. И ты занимаешься музыкой просто по велению души. Но я знаю, что буду преподавать не только для души, но и за деньги, и что это будет моим единственным источником доходов. Так что вы мне рассказали все откровенно, и я вам.

– Хочешь сказать, что все равно будешь заканчивать училище?

Она смотрела на него, глаза в глаза, пока он не понял, что должен как-то действовать, что-то ей сказать или сделать. Он обнял ее, усадил к себе на колени и поцеловал куда-то в ухо, потом в висок, в щеку… Откуда-то взялось сильнейшее чувство ответственности за эту сироту, которая живет по указке своей сестры. Он сжал ее еще сильнее и зашептал на ухо разные глупости о том, что готов предоставить ей новую жизнь, дом и свое покровительство, любовь, заботу, что он готов стать для нее самым близким человеком. И она в ответ на его слова и его ласку тоже обвила его шею своими тоненькими ручками, и ее золотые кудри упали ему на лицо…

Так вошла в его жизнь Ванда.

Училище она бросила. Сразу, словно только и ждала удобного случая. А он так боялся, что она помешана на музыке и что для нее это будет настоящей драмой. Вопрос о том, чтобы продолжать учебу, даже не обсуждался. Как не говорили и о том, чтобы она училась еще где-либо. Он уже потом понял ее характер. Если она учится, то с невероятным рвением, и отдает всю себя учебе. Если же ей поручить какую-то работу, то она будет упорно и тщательно делать ее, но не отвлекаясь на другое. Поэтому совместить семейную жизнь с работой и учебой у нее просто бы не вышло. Умом Юрген понимал, что неплохо было бы ей получить какое-то образование, хотя бы для того, чтобы у нее был диплом. Мало ли, что может случиться в жизни, ведь она целиком и полностью теперь зависела от него, а если с ним что случится, как она будет жить, где работать?

– Если ты умрешь, и я тоже сразу умру, – говорила она ему в жаркие, полные любви и страсти ночи, прижимаясь к нему своим нежным горячим телом. – Я так тебя люблю, Юрген, так люблю… Спасибо тебе, милый, что ты со мной…

Счастье переполняло Юргена. Они расписались, отпраздновали свадьбу в их пивной, уже готовой к открытию, пахнувшей свежей краской и рыбным тинистым волжским воздухом. И сразу же принялись за дело. Закупили мебель, посуду, заключили договор с пивзаводом на поставку прекрасного марксовского пива, разработали меню. Ванда с удовольствием принялась облагораживать маленький дворик перед пивной, посадила саженцы многолетников, запланировала на весну газон… Заказали светящуюся вывеску «Ванда», другого названия не могло быть в принципе. И открыли пивную…

…Сейчас, когда ее не стало, ему казалось это далеким прошлым, хотя прошло всего несколько лет. Ванда стала для него женой и помощницей, человеком, который заполнил его сердце без остатка. Они жили друг для друга, и единственное, что омрачало их жизнь, это отсутствие детей. Они стали подумывать даже о том, чтобы взять ребенка из приюта.

Пивная была закрыта, свет погашен. Он слышал, как к крыльцу то и дело подъезжали машины, люди выходили, стучались в ворота, но потом, словно кто-то невидимый рассказывал им о трагедии, и они с пониманием перешептывались, возвращались в свои машины и уезжали…

По звукам получалось, что все машины уехали, но он знал, слышал, чувствовал, что на крыльце кто-то стоит. Скребется в дверь. Нет, это не местный алкоголик. Они так себя не ведут. Они стучат громко, ругаются, потому что ничего не соображают.

Солнце село, Кох сидел за столом, опустив голову на сложенные на столешнице руки, и прислушивался к этим странным царапающим звукам. Ему казалось, что тело его отяжелело и что он просто не найдет в себе силы, чтобы хотя бы встать, не говоря о том, чтобы подойти к двери. Дверь. Это не дверь, а полукруглые дубовые ворота, украшенные затейливым рисунком кованого железа. И все это придумала Ванда. Нашла в Интернете рисунок, поехала к мастерам, заказала… Все, все здесь дышало Вандой. Ему казалось, что даже в зале пивной пахнет ее любимыми духами. И что она сейчас откуда-то вернется, из города ли, из дома, из магазина… Или из курятника, сядет на кухне перед маленьким телевизором и примется ощипывать еще теплую курицу. А потом приготовит куриного супу с желтым, наваристым бульоном и домашней лапшой. Она умела делать все. Вот только к пианино практически не подходила, хотя Кох купил для нее отличный звонкий «Petroff».

Он поднялся и подошел к дверям, отодвинул тяжелый засов, распахнул. Увидел непривычный в этом месте и этот вечерний час силуэт женщины. Обычно его заведение посещали мужчины. Весь воздух вокруг был лилово-фиолетовым, наполненным уходящим розовым сиянием. Это женщина могла разглядеть Коха, открывшего дверь, но не он ее, стоящую против света.

– Добрый вечер, – услышал он. – Можно войти?

– Да-да, конечно.

Он посторонился, впуская посетительницу. Не дама, не леди, а так, одета в джинсы, пахнет осенними листьями, но не духами. Должно быть, жена какого-нибудь выпивохи. Лица он еще не успел разглядеть.

Но когда женщина вошла, Кох включил свет. Увидел очень красивую женщину с измученным лицом и заплаканными глазами. Ну точно, мужа-алкаша ищет. И что вообще такие красивые женщины делают в этом маленьком городке, да еще и с такими уродами-мужьями?

– Скажите, Ванда дома? – спросила она, и лицо ее при этом как-то исказилось, словно она и сама не верила в то, о чем спросила.

– Ванда?

– Может, я, конечно, перепутала улицу… Но я спрашивала, мне сказали, что это здесь… Мне нужна Ванда Кох. Видите ли, я приехала издалека… Пожалуйста, позовите ее, она мне очень обрадуется. Хотя и удивится…

– Садитесь.

Кох предложил ей сесть за столик, за которым только что сидел сам и который еще хранил его тепло и соль его слез…

Молча поставил перед ней рюмку с коньяком.

– Вот, подкрепитесь, – он постарался улыбнуться, чтобы не испугать своим страшным взглядом.

– Вообще-то я не пью, – пожала плечами женщина. На вид ей было под сорок. Но если ее помыть, причесать и приодеть, то можно дать и тридцать.

– Я тоже. Ванды нет. Моей Ванды нет, она погибла несколько дней тому назад. Ее переехал трамвай. Трагический случай. Вот так.

Женщина от неожиданности даже рот открыла. И какое-то время смотрела на Коха словно невидящими глазами. Потом машинально взяла рюмку и выпила содержимое. Закашлялась. Кох пожалел, что не успел нарезать лимон. Сорвался с места и принес ей воды. Она сделала несколько глотков и теперь сидела с мокрыми глазами, по-прежнему глядя на него, как на привидение.

– Этого не может быть, ну не может! – вдруг вскрикнула она. – Нет! Такого просто не бывает!!!

– Вы успокойтесь. Хотя я сам не успокоюсь никогда.

– Вы, наверное, хотите узнать, кто я?

– Может, вы Гражина, ее сестра? – предположил он самое страшное, что мог предположить. Он ждал приезда сестры Ванды, ждал, надеялся, что она простила его за то, что он сорвал Ванду с учебы, что не дал доучиться, ведь она, узнав об этом, рассердилась, кричала в трубку, что он законченный эгоист, что он спутал все их планы, что он не имел права так поступать с ее сестрой. Даже на свадьбу не приехала. А теперь вот и на похороны. Опоздала?

– Нет, я не Гражина. И не сестра. Я вообще ей посторонний человек.

И женщина достала из сумки смятый конверт и протянула ему. Кох прочел, и выражение лица его означало одно – он был потрясен.

– Господи, а я и не знал, что она способна на такое… – сказал он.

Он имел в виду, что знал Ванду только как свою жену, человека, полностью принадлежащего ему, как женщину, все время проводящую в хозяйственных заботах. Она и телевизор смотрела только ночами, когда он спал. Она еще иногда будила его легонько, тронув за руку, и говорила тихо: «тсс… я ничего не слышу… не храпи… извини…» А тут вдруг обнаруживается, что у нее был кумир, актриса, которой она, его Ванда, писала письма!!! И ведь никогда ни словом не обмолвилась. Вероятно, эта любовь к актрисе и была ее крохотным личным пространством, на которое он не покушался по той простой причине, что не знал о нем.

– Так вы Людмила Дунай? И вы – здесь?

Он ничего не понимал. Конечно, Ванда писала в письме, что она всегда может приехать сюда, к ним, но это были скорее общие фразы. Она же вряд ли пригласила бы ее сюда, не предупредив его, своего мужа.

– Как вас зовут?

– Юрген. Юрген Кох, я муж Ванды. Точнее, теперь вдовец.

– Знаете, это какой-то страшный сон. Я ехала сюда очень долго и так надеялась на всех вас… А теперь понимаю, что Ванды, женщины, с которой я даже не была знакома, нет в живых. Такого поворота я не встречала даже в тех сериалах, в которых снималась.

– Судя по тому, как вы выглядите, у вас беда, – сразу понял Кох. – И хотя я не видел вас никогда, потому что у меня нет времени смотреть телевизор, но могу предположить, что известные актрисы…

– Не надо, я все понимаю. Да, у меня беда. Два дня тому назад я очнулась в загородном доме своей подруги с ножом в руках. Мою подругу и ее гостей зарезали, а меня изнасиловали. В сумочке было вот это письмо. Я побоялась оставаться там, я не хотела, чтобы вокруг меня журналисты устроили вакханалию… Я решила уехать, исчезнуть, понимаете? И это письмо восприняла как знак. Я уже два дня добираюсь до вашего Маркса. Пожалуйста, приютите меня хотя бы на время. Деньги у меня есть.

Кох поднялся:

– Пойдемте.

Она послушно последовала за ним. Они через кухню вышли в маленький двор, откуда дорожка вела уже к жилой части дома. Вспыхнул свет, она увидела чистенький, выложенный плиткой коридор, белые двери, одна из которых вела в туалет, другая – в ванную комнату. Все было белым, чистым, уютным. Кох показал ей, как пользоваться электрическим котлом, принес два полотенца и длинный розовый халат.

– Но это же ее халат! – воскликнула она, понимая, что он обрекает себя на новые страдания, предлагая ей халат погибшей жены.

– Ничего, он ей уже не понадобится, а вы… живая… Вам надо помыться и что-нибудь надеть. Ничего, я сильный, я все выдержу.

И ушел.

Вернулся туда, где страдал, за столик. Сел и подумал, что эта женщина ему приснилась. Что так не бывает. И какой странный сон. Какая-то актриса. Существует ли вообще такая?

Гостья из сна. Надо же такому присниться. Как будто бы она к нему приехала из Москвы. Какой-то нож, убийства, изнасилования… Как странно работает человеческое подсознание.

Однако встал, пошел к свою каморку, где стоял стол с компьютером и шкаф с документами. Включил лампу, сел за компьютер, включил его и быстро набрал «актриса Людмила Дунай». И волосы на его голове зашевелились:

«Исчезла известная российская актриса Людмила Дунай», «Погибла актриса Людмила Дунай», «Загадочное исчезновение актрисы Людмилы Дунай», «В загородном доме гримерши зарезали актрису Людмилу Дунай», «Труп известной актрисы Людмилы Дунай исчез при странных обстоятельствах», «Туфля актрисы Людмилы Дунай в доме, где обнаружено три трупа», «Автомобиль со следами крови известной актрисы Людмилы Дунай обнаружен в Тамбове, труп исчез»… И огромное количество фотографий актрисы.

Значит, не сон. Значит, все правда. И там, в его доме, в ванной комнате моется та самая Людмила Дунай, которую все считают погибшей.

И ни слова об изнасиловании. Это счастье для нее, решившей сбежать ото всех, от стыда и позора, от грязных статей… Надо будет ее успокоить.

События последних минут жизни отвлекли его от смерти Ванды. Эта актриса стремилась сюда, чтобы спрятаться у своей поклонницы. Какое душевное письмо Ванда написала ей. Да, может, это письмо в какой-то мере и спасло эту несчастную Дунай, подсказало маршрут? И он, Юрген Кох, в память о Ванде должен помочь этой женщине, как помогла бы ей сама Ванда, будь она жива.

Мысли работали. В голове уже зрел план действий. Первое – ей просто необходима медицинская помощь. У него есть знакомый врач-гинеколог, его постоянный клиент. Он поможет. Без проблем. Второе – как сделать, чтобы ее здесь никто не узнал? Это будет очень сложно, если учесть, насколько она была известна. И рассчитывать на то, что мужики, которые приходят в пивную каждый день, не смотрят телевизор, не приходится. Нет, это невозможно. Третье – документы. Она же хочет спрятаться, а потому надо будет найти ей какой-нибудь паспорт… Но как? Все это практически невозможно, тем более что Юрген – законопослушный гражданин.

…В дверь постучали. Настойчиво, сильно. Он подумал, что и это тоже не местные. Все, кто его знает, понимают, что пивная закрыта. И не станут ломиться. Может, это за ней, за Людмилой? Может, ее уже выследили?

Он осмотрел пивную. Нет, слава богу, она не оставила здесь ни сумочку, ни шарфик, ничего. И он им ничего не скажет.

Решительно и даже как-то зло он распахнул дверь и увидел на крыльце высокую женщину во всем черном. Голову ее укутывала черная газовая косынка. Знакомое лицо заставило его сердце сжаться…

– Гражина?

6. 2010 г. Лиза и Глафира

– Да уж, не часто такое случается – дело закончилось, едва успев начаться. И кто бы мог подумать, что парень этот, такой грубый и тупой на вид, как говорил о нем Данила, окажется в жизни чувствительным, совестливым и очень впечатлительным и что придет и во всем признается?! Я вот только не поняла, Лиза, когда ты успела с ним встретиться?

Разговор происходил в офисе адвокатского бюро Елизаветы Травиной. Глафира писала отчет по материалам дела об убийстве Кристины Куракиной для заказчика – отца первого подозреваемого по делу Михаила Фехнера, пианиста музыкального училища города Маркса. Как они и предполагали, Михаил оказался ни при чем, и его задержание благодаря усилиям Лизы очень скоро было признано ошибочным. Потом же, к удивлению многих, в прокуратуру заявился Сергей Гудков, сын Валерия Гудкова, известного в районе фермера, и сам признался в убийстве Кристины.

Лиза, отдыхавшая на кожаном диване, отвечала, не открывая глаз:

– Понимаешь, это было не случайное убийство, я даже думаю, что оно в какой-то мере было закономерным. В этом городе воздух наполнен любовью, ревностью, страстями, я никогда бы не подумала, что такое вообще может быть. Вроде бы городок как городок. Таких в России много, и мы с тобой где только по нашим делам не были. Но вот Маркс – совсем другое дело. Он особенный, в нем приятно жить, приятно любить, и в нем много соблазнов. Ты можешь подумать, что я несу полную чушь, но мне достаточно было пробыть там всего сутки, чтобы я поняла, в чем тут дело. Свежий воздух, понимаешь? Но не тот воздух в прямом смысле этого слова, которым дышат счастливые жители Маркса, а в том смысле, что в этот город постоянно приезжают молоденькие девушки из других городов, причем девушки не простые, а помеченные печатью таланта. Ведь музыкальное училище – это тебе не профтехучилище, куда может поступить абсолютно каждый. Нет, для того чтобы туда попытаться сдать экзамены, надо в течение долгих семи лет заниматься серьезно в музыкальной школе, отдавая все свое свободное время музыке, зубрежке, если хочешь. Девочки, которые с отличием закончили музыкальную школу, как правило, из хороших семей, воспитанные, чистые душой, понимаешь? К тому же далеко не глупые и непременно музыкальные. Они и одеваются соответственно их статусу, и ведут себя. Разговаривают. Они – другие. Они – музыканты. Музыка облагораживает их, делает красивее, таинственнее. И для местных парней музыкальное училище – источник женской красоты.

– Лиза, ты преувеличиваешь.

– Может, и преувеличиваю, но только лишь потому, что самой медведь на ухо наступил, и мне кажется невероятным, что можно так быстро играть на рояле и точно попадать в клавиши, да еще извлекать такую прекрасную музыку. Думаю, что для того, чтобы овладеть этим умением, надо ну очень много учиться и, по сути, всего себя отдавать этим занятиям. Вот поэтому мне показалось, что не зря такие самодостаточные и серьезные мужчины, как Данила или Кох, выбрали себе жен именно оттуда, из музыкального училища. И сделали все, чтобы окончательно оторвать их от музыки и всю их энергию направить на семью, дом, на своего мужа, наконец. Пусть эгоисты, согласна, но выбор свой они сделали верно.

– Что же это получается, что девушки из медицинского училища уступают музыкантшам?

– Нет, они просто другие, вот и все.

– Это твое субъективное мнение. Но ты не ответила на мой вопрос: когда ты успела побывать в Марксе и встретиться с Гудковым?

– Да позавчера, в воскресенье, когда ты со своим Адамчиком отправилась на органный концерт.

– И что, вот так лежала на этом диване и рассуждала, чем бы таким заняться, да? И вдруг сорвалась с места и помчалась в Маркс? Нашла Гудкова?

– Нет, все было не так. Я думала не о Кристине Куракиной, если честно. У меня из головы не шла эта Гражина. Я все пыталась понять, не может ли это быть актриса Дунай. Я много вопросов задавала себе, в том числе и таких, к примеру, что могло заставить эту женщину, я имею в виду Людмилу Дунай, все бросить и спрятаться в такой вот глубинке, но ответов не находила. Понимаешь, для актрисы такого класса карьера – это все. Я изучала ее биографию и из нее узнала, что Людмила, по сути, бросила своего мужа и маленькую дочь, отправившись на съемки. Причем это происходило постоянно, и дочка в конечном счете перестала считать ее своей матерью. То есть получается, что ради карьеры она бросила семью. И вот когда она была на пике своей популярности, когда режиссеры начали снимать фильмы, что называется, под нее, она вдруг все бросает и прячется в самой что ни на есть глубинке.

– Подожди, так ее же вроде бы убили в доме гримерши… Во всяком случае, это официальная версия.

– Да подожди, ты недослушала. Я подумала о том, что она могла единственная из всех, кто находился в этом доме в Поварове, остаться живой. Логично было бы предположить, что она должна была первая обратиться в милицию и сообщить о резне в Поварове. Но она этого не сделала. Кроме того, следует учесть, что ее машину нашли в Тамбове. Что она делала в Тамбове? Вот и получается, что ее, скорее всего, из этого дома в Поварове вывезли. Хорошо, если она отделалась лишь испугом, но ее могли и покалечить (тем более что ее кровью были вымазаны ее туфли), и она, к примеру, могла потерять память. Выбросили ее из машины и уехали. А она осталась. Возможно, была в больнице или бродяжничала…

– Нет, Лиза, если бы она попала в больницу, ее бы сразу узнали. Весь персонал больницы сбежался бы посмотреть на Людмилу Дунай, лишившуюся памяти.

– Значит, она не была в больнице…

– Еще скажи, что ее держали в рабстве.

– Я бы и сказала, если бы не временнîе совпадение. Ты помнишь, что рассказал нам Данила о том, когда погибла жена Коха?

– Да, помню. Пять лет тому назад.

– Вот и получается, что эта Гражина, или как ее там, оказалась в Марксе как раз в то же время, когда погибла или исчезла Людмила Дунай. Что это, простое совпадение?

– На рабыню она не смахивает, если ты об этом…

– Я Коха ни в чем не подозреваю, нет. Просто получается, что она как бы добровольно приехала в Маркс.

– Я понимаю, Лиза, ты любишь загадки. А теперь вспомни того человека, который похож на Путина.

– Да все я понимаю. Думаешь, что эта Гражина просто похожа на Дунай?

– Уверена. И то, что она появилась у Коха как раз в то время, когда погибла его жена, вполне объяснимо. Приехала на похороны, да и осталась. Данила же не сказал, что они живут как муж с женой. К тому же если бы, предположим, Дунай решила скрыться, то разве стала бы она работать в таком публичном заведении, в пивной, где ее каждый может узнать?

– Тоже правильно… – вздохнула Глафира. – Так ты снова отошла от темы. Итак, в воскресенье ты отправилась в Маркс. И что?

– Отправилась я туда вовсе не для того, чтобы заниматься делом Куракиной, поскольку понимала, что, чтобы подозревать кого-то конкретно, не хватает материала. К примеру, не готова была экспертиза следов протекторов в районе убийства, не говоря уже о результатах вскрытия… Честно скажу, я захотела пообщаться с Кохом. Если ты помнишь, в то утро, когда мы проснулись, его уже не было, он уехал в город. Гражина накормила нас завтраком и тоже куда-то исчезла, оказывается, заведение открывается в одиннадцать. Так вот, я хотела начать разговор с Кохом о Михаиле Фехнере, а потом уже подойти к его личной жизни, расспросить его о Гражине. И вот представь себе мое удивление: когда я появилась в пивной, устроилась за столиком и заказала пива, Кох сам подошел ко мне и сказал, что догадывается о цели моего визита. Он сказал мне, что Фехнер не то чтобы убить Кристину, пальцем боялся до нее дотронуться, обнять… Что этот молодой человек очень напоминает ему его самого в молодости. Хотя он и не считает себя таким же утонченным, как Михаил. Он много чего рассказал мне о Фехнере, о том, как у него не сложилась карьера концертирующего пианиста, как во время одного из конкурсов, в Варшаве, на него напали и сломали ему два пальца на правой руке… И он стал преподавателем. Личная жизнь его не складывалась. Он рано женился и очень быстро развелся, оказалось, что его жена, экономист по образованию, не любит музыку и фортепьянная игра ее раздражает. Потом он женился еще раз, на пианистке, но у той, оказывается, был любовник – скрипач. С ней он тоже развелся. И решил для себя, что, вероятно, он не семейный человек, раз не может прощать своих жен… С Кристиной познакомился на прослушивании. Она пришла в училище в день открытых дверей, зашла в класс, где он только что закончил заниматься с учеником, и сказала, что хотела бы поступать на фортепьянное отделение и что не мог бы ее кто-нибудь прослушать. Михаил сказал, что готов прослушать ее прямо сейчас. И Кристина отыграла ему программу. Так они познакомились. Кристина-то его, может, больше и не вспоминала, она усиленно готовилась к поступлению в училище.

– Когда это было?

– В прошлом году.

– Она же только на будущий год должна была закончить школу?

– Да, но многие готовятся заранее, подготавливают программу, занимаются с репетиторами.

– Понятно. И что?

– А то, что Михаил влюбился в нее, вот и все. Можно даже сказать, что он преследовал ее. Ходил буквально по пятам, но не днем, потому что днем у него занятия, а вечером. Выследил, где она живет… По словам Коха, он вел себя так же, как и сам Кох, когда был влюблен в Ванду, тоже студентку музыкального училища. Кох давно знаком с его отцом, Яковом, прекрасно знает эту семью, поэтому задержание Михаила воспринял как личное горе. Вот и представь себе, как он обрадовался, когда у него появилась возможность высказать свои соображения по этому поводу. И это именно он предположил, что убийство совершил Гудков. Во-первых, мало кто в городе знает о том, что у Кристины появился парень из Саратова. Они встречались тайно, он приезжал за ней на машине и увозил то на турбазу, то в какой-нибудь клуб в Саратове. Причем родители знали, что дочка их ночами где-то мотается, но ничего не предпринимали, не били тревогу.

– А откуда Коху известно было об этом саратовском парне?

– Фехнер ему рассказал, поделился. А еще Гудков накануне убийства заходил в пивную, много выпил, вел себя тихо, как мышь. Перед уходом позвонил кому-то и сказал, что надо встретиться, есть разговор. Говорил тихо, но Кох услышал, что встречу он назначил на нефтебазе.

– Так это у него джип?

– Нет, это машина Изотова-старшего, а его сын Валерка – дружок Гудкова. Кох сказал, что можно даже на экспертизу не тратиться, что если есть в лесу следы протекторов, то принадлежат они именно этому джипу. А это означает, что Валерий Изотов подвез Гудкова на нефтебазу, куда Кристина, по его словам, могла добраться на своем велосипеде. В этом городе вообще все ездят на велосипедах, такой вот уникальный и очень полезный вид транспорта.

– Но зачем Кристине-то было туда ехать?

– Вполне возможно, что она надеялась поговорить со своим парнем по душам, расстаться с ним по-хорошему, может, это было вообще их, как говорится, место. Ясно же, что она не могла предположить, что разговор закончится тем, что Гудков удушит ее.

– Говоришь, на велосипеде? Что-то не очень-то верится мне, что девушки даже в этом прелестном городке рассекают на велосипедах в чулочках… Во-первых, сейчас мало кто носит чулки, все больше предпочитают колготки. Во-вторых, как можно ездить в чулках? Это все равно что кататься без юбки.

– Думаю, что сразу же после этой встречи у нее была назначена встреча со своим саратовским парнем, поэтому-то она так и принарядилась… Да что я хожу вокруг да около, если все было именно так, как я тебе сейчас и сказала?! Я встретилась с этим Гудковым. Сразу после Коха к нему и поехала, мне объяснили, где его найти. Представилась помощником прокурора из Москвы, показала фальшивую ксиву, сказала, что мне все известно о том, что произошло на нефтебазе… И что ему же лучше будет, если он придет с повинной.

– Как он выглядел? Как отреагировал на твои слова?

– Никак. Выглядел он ужасно. Был бледный, когда я пришла, он, вероятно, пытался уснуть. У него сильно болела голова. Дома, кроме него, никого не было. Понимаешь, блефовать и дальше в открытую я не могла, боялась, что он меня разоблачит, что станет звонить кому-нибудь… Словом, я сказала все это ему и ушла. И буквально через час, когда я уже вернулась к Коху, мне позвонил Данила и сказал, что Гудков сам пришел к нему, причем домой, и сказал, что готов давать признательные показания. Так вот о чулках. Именно чулки и стали последней каплей… Она на самом деле приехала на место на велосипеде, а он – на машине друга, потому что его собственная машина сейчас находится в ремонте. Он не собирался ее убивать. Просто хотел поговорить, сказать ей, что он все знает о ее измене. И о турбазе, где она развлекается с городскими парнями… Она ответила, что не жена ему, что это ее личное дело, как проводить свое время и с кем. Она была в чулках, которые подарил ей Гудков. Чулки не простые, с рисунком, и уж в них-то она точно не должна была ездить на велосипеде. Он ей сказал об этом, на что она ответила, что сразу после их разговора у нее назначена встреча и что она уже не успеет переодеться… Тогда он обозвал ее шлюхой, повалил на землю, хотел овладеть ею, она же отбивалась, говорила ему какие-то унизительные слова, оскорбляла, сравнивая его со своим новым приятелем… Он ударил ее по лицу и, пока она приходила в себя, стащил с нее чулок и закрутил вокруг шеи… Вот и удушил. Понятное дело, что он находился в состоянии аффекта. И если бы меня наняли, я бы доказала это. Но у меня была другая задача – освободить Мишу Фехнера. Что я и сделала.

– Ты умница, Лиза, – Глафира смотрела на свою подругу с восхищением. – Но почему ты меня с собой не взяла?

– Чтобы не искушать тебя вкусностями в заведении Коха, – рассмеялась она. – Ты же на диете… А если серьезно, то говорю же, я поехала не по работе, а исключительно из любопытства – еще раз взглянуть на Гражину.

– Ну и что? Взглянула?

– Да. Не удержалась и сказала ей, что она удивительным образом похожа на актрису Людмилу Дунай. На что Гражина довольно спокойно ответила мне, что она похожа не только на эту актрису, но еще и на Келли Резерфорд…

Глафира задумалась. Это имя ей ни о чем не говорило.

– Она играла Эдвину в фильме «Большей любви не бывает». Героиня – на редкость красивая молодая дама, у которой на «Титанике» погибли все близкие… Но это и неважно. Важно другое. С каким достоинством она отвечает, как держит себя. Признаюсь, я не выдержала и уже перед самым отъездом позвонила нашему следователю Даниле и спросила, не может ли он мне оказать одну услугу и взглянуть на паспорт этой Гражины. И знаешь, что он мне ответил? Он расхохотался и сказал, что его жена тоже в свое время просила его об этом. Документы у этой женщины в полном порядке, и по паспорту она Галина Янкевич, недавно получила российское гражданство, а до этого была украинской подданной. Словом, все это мистика какая-то…

– Не мистика, просто тебе очень хочется, чтобы Людмила Дунай была жива, вот ты и придумываешь себе… Тебе кажется подозрительным, что она появилась в Марксе как раз тогда, когда исчезла Дунай, но она появилась там не просто так, а сразу после смерти своей родной сестры Ванды. Не станешь же ты утверждать, что и Ванду толкнули под трамвай в тот же день, в какой было совершено нападение на Дунай?

– Глаша, я все, все понимаю, и то, что она не могла все эти пять лет прожить в этой глуши, не давая о себе знать, и что не могла она также жить без памяти, и что вообще скорее всего это не она, но что-то подсказывает мне, что здесь не все чисто… А теперь, моя дорогая, мы посмотрим с тобой кино!

– Кино?

– Да, у меня была включена скрытая камера все то время, что эта Гражина находилась поблизости… И теперь у нас с тобой будет возможность рассмотреть эту женщину поближе. Еще я купила диск с сериалом «Прокрустово ложе», одна из последних работ Людмилы Дунай. Посмотрим, сравним. Ты, Глаша, пойди чай завари, а я тут все настрою. Вот уверена, что и ты со своим скептицизмом, увидев первые кадры, задумаешься…

7. 2010 г. Игорь Мазанов

Продюсер Игорь Мазанов ужинал дома один. Он не часто позволял себе такую роскошь – отказавшись от ночных встреч, застолий, вечеринок, тусовок, юбилеев, премьер, показов, запереться в своей уютной квартире и, как он говорил сам про себя, немного притормозить, остановиться, осмотреться, оглянуться, проанализировать вообще все то, что вокруг него происходит и куда он вовлечен, как в пестрый и быстрый поток людей и событий. С одной стороны, это была его жизнь, и он сам шел к этому все свои сознательные годы. Ему нравилось заниматься кино, он, как ребенок, до сих пор считал это каким-то волшебством, возможностью реализовать человеческую фантазию, создать другие миры. Обладая несомненными режиссерскими способностями, он тем не менее никогда не позволял себе снимать фильм именно как режиссер, а приглашал настоящих мастеров, мэтров. Понимал он и художественную сторону фильма, оттого и зазывал к себе самых лучших художников, операторов, костюмеров, гримеров. Помимо самой идеи фильма и сценария, естественно, он позволял себе и выбор актеров на главные роли. Это была его слабость, его поле деятельности, и все те молодые актрисы, которые начинали в его фильмах, уже очень скоро с его легкой руки становились настоящими звездами. Он был открывателем звезд, он был их родным папой, иногда – любовником, причем не видел в последнем ничего дурного. Ну и что, что он позволял себе сблизиться с хорошенькой девушкой? Тем более если она сама этого хочет. Времена изменились, и общество относилось к этому с пониманием. Однако было в его жизни одно безответное чувство, которое иначе как нежностью к женщине назвать было невозможно. Молодая актриса Людмила Дунай была замужем, когда они с режиссером впервые пригласили ее на пробы. И кто бы подумал, что именно этот фактор как-то сразу отрезвит Мазанова и заставит на весь период съемок держать с ней определенную дистанцию. Что-то в ее облике было такое, что вызывало в нем чувство благоговения, уважения и одновременно страсти. Она вызывала в нем сильнейшее желание, он желал ее как женщину, и именно это его состояние во время всех съемок заставляло его вести долгие разговоры с режиссером, уговаривая его сделать акцент именно на крупных планах актрисы, на любовных сценах, на каких-то лирических отступлениях. Словно хотя бы таким образом он мог выразить свою любовь к ней. К тому же, благодаря его томлению и сдержанности, недосказанности в отношениях с Людмилой, которая (он знал это и чувствовал) все понимала и ценила его именно за эту чистоту отношений, фильм получился настоящим шедевром. Он был буквально пронизан необычайно красивой музыкой малоизвестного, но очень оригинального композитора Лоры Каплан.

Фильм с участием Людмилы Дунай имел успех, и вскоре без каких-либо вложений, сама по себе, запустилась мощнейшая реклама. Газеты, журналы, телевидение… Он понимал, что для Людмилы, не обремененной славой, вся эта шумиха стала настоящим испытанием. Однако после нескольких личных инструкций (как вести себя с журналистами, о чем можно говорить и о чем нельзя), которые он ей дал в самом начале этой кампании, ее интервью стали все больше и больше заинтриговывать поклонников опять же недосказанностью, таинственностью. И, что удивительно, сами журналисты словно уловили, на чем можно сделать акцент, на чем поиграть – на фотографиях Дунай, на крупных планах (раз личную жизнь молодая актриса держала под тремя замками). Людям было приятно видеть это нежное лицо, эти огромные золотисто-рыжие глаза, нежные губы. Такую женщину невозможно было не любить. И понятное дело, что следом за первым фильмом начались съемки второго, третьего, потом началась работа над первым сериалом, вторым… Мазанов понимал, что, если изъять Дунай из кадра, фильм провалится и его снимут уже после первых трех-пяти серий. Обыкновенная любовная история – она бедная, он богатый, оба любят друг друга, но им постоянно кто-то мешает. Партнерами Людмилы были молодые талантливые и, как правило, малоизвестные актеры, к которым Мазанов Люду ревновал до зубовного скрежета. И всегда присутствовал на съемочной площадке, когда снимались интимные сцены. Злился, когда набегало много народу, но и сказать ничего не мог. Ждал, когда Людмила сама заявит, что не может сниматься при таком скоплении людей, но она молчала и продолжала играть. Все понимали, что она просто абстрагируется, старается не думать о том, что ее, обнимающую мужчину в присутствии многочисленных зрителей, нисколько не волнует, что на нее устремлено столько глаз. О том, что же на самом деле происходило в ее душе, понятное дело, никто не догадывался. Спросить же прямо в лоб: «Люда, как тебе снимается при посторонних?» – никто не решался. И все делали вид, что все это лишь издержки профессии. На самом же деле все, кто был допущен на съемочную площадку, приходили полюбоваться красивой актрисой и, быть может, примерить на себя (если зрители мужчины) откровенную сцену.

Конечно, Мазанов понимал, что Людмила уже давно остыла к своему мужу. Они редко перезванивались, и если он звонил, то лишь для того, чтобы спросить, чем и как накормить маленькую дочь, какое лекарство дать. Никаких нежностей, ничего такого, что дало бы понять влюбленному Мазанову, что в личной жизни у его пассии все в порядке. Да не было у нее никакой личной жизни. Обыкновенные отношения людей, которые вынуждены считаться мужем и женой и которых связывает общий ребенок. Людмила не особо стремилась домой, явно не тосковала по мужу. Это замечали все. Однако и связей на стороне не было замечено. Конечно, за ней пытались ухаживать мужчины – и из своих, киношных, и из чужих, оказавшихся где-то поблизости от места съемок. Это могли быть бизнесмены, вложившие в фильм деньги, кто-то из местных жителей и даже журналисты. Людмила позволяла себе самое большее – прогулки в свободное от съемок время, какие-то беседы, шутки. Когда наступала ночь, она всегда спала в компании женщин. Это мог быть вагончик в поле или лесу или номер в гостинице, неважно.

Мазанов был первым, кому Людмила доверилась в сложный период ее жизни, когда обнаружилось, что муж изменяет ей с няней маленькой дочки. Она засыпала Мазанова, которого считала другом, вопросами: расстаться с мужем или простить? И он, сгорая от желания ответить ей: мол, бросай его к чертовой матери и выходи за меня, – бормотал что-то бессвязное и нейтральное: это тебе решать. Он не мог взять на себя такую ответственность – решать за нее. И она поступила так, как сочла нужным: простила своего Гришу и тут же наняла другую няню, намного моложе и смазливее первой… Словно ей доставляло мазохистскую радость играть с огнем.

Вот только после пережитого предательства она изменилась. Какое-то отчаяние появлялось время от времени во взгляде. Видно было, что она страдает из-за того, что теперь из ее жизни ушел человек, которого она считала своим самым близким другом. И хоть она продолжала считаться женой Григория Дуная, на самом же деле в душе рассталась с ним навсегда.

Мазанов не знал, как относиться ему к тому, что Людмила, доверившись ему, не видела в нем мужчину. Она могла подолгу беседовать с ним о роли, и эти разговоры не раз перетекали в более личные. И если бы на его месте был другой мужчина, не связанный по рукам и ногам своими же принципами, то все эти разговоры мог бы воспринять как сигнал к наступательным действиям. Мазанов же, сгорая от страсти, был вынужден вести себя как последний идиот-пуританин. Он очень боялся, что Людмила, заметив похотливый блеск в его глазах, поднимет его на смех или (как это свойственно многим ее героиням) влепит ему пощечину…

Именно с помощью Мазанова, его юристов, которые все тысячу раз перепроверили, Людмила сумела благополучно выкупить старую, но очень просторную квартиру в Гранатном переулке буквально за полцены. Конечно, она требовала ремонта, и тут Игорь ей помог – прислал бригаду, которая до этого ремонтировала его собственную дачу в Переделкине. Он как мог помогал ей, следовал за нею повсюду, старался, чтобы она на съемках чувствовала себя комфортно, даже подарил ей свой огромный коричневый свитер, в который она куталась вот уже несколько лет на съемках. И все равно она его не замечала и воспринимала как друга. Не изменились их отношения и после грянувшего, как гром, развода Людмилы с Григорием. Оказывается, он был как спящий вулкан, которому пришла пора проснуться и выплеснуть всю свою страсть на очень небедную Ксению, дочку состоятельного нефтяника, на которой он быстренько так женился и даже успел привлечь в свой новый семейный лагерь дочку Людмилы… И что удивительно, это новое предательство Людмила восприняла уже не так трагично, как первое, когда он изменил ей с хохлушкой-нянькой. Видать, за то время, что прошло с тех пор, у нее успел выработаться иммунитет против предательства. Людмила посторонилась, пропуская Ксению, помахала своему развалившемуся семейству ручкой и переселилась окончательно в Гранатный переулок, в свою свежеотремонтированную квартиру. И стала как будто бы даже спокойнее, да и приглашения сниматься буквально посыпались… И вдруг этот кошмар…

…Ему очень не нравилась гримерша Светлана Осолихина. Как профессионал, он к ней не имел никаких претензий, но вот их дружба с Людмилой вызывала в нем протест. Он видел, что Светлана по натуре шлюха, и все знали, как весело она проводит свое свободное время. И уж ночью ее точно не застанешь в своем гостиничном номере, вечно шляется по мужикам. Причем ей все равно, с кем спать: с местным ли парнем, кружащимся на съемочной площадке и маявшимся от безделья, с истосковавшимся по женскому теплу осветителем или администратором или с начинающим актером. И вдруг их круг потрясла новость, в которую Мазанов долго не мог поверить: Осолихина вышла замуж за крупного бизнесмена и вообще хорошего человека, Дмитрия Шишкина, который принял ее такую, как она есть, предложил ей нигде не работать, на что она с радостью согласилась, и вскоре эта распутная девка поселилась в центре Москвы!

Жила себе припеваючи, пока не раскрутила мужа на покупку загородного дома в Поварове. Этот переезд и смена жительства совпали с тяжелой болезнью Шишкина, и он спустя пару месяцев с начала болезни скончался… И осталась Светлана богатой вдовушкой, которая, однако, недолго грустила, и уже очень скоро к ней в Поварово стали наведываться любовники. Пачками. Мазанов ненавидел Светлану за то, что она продолжала дружить с Людмилой и вовлекала ее в свои оргии. С тех пор как Светлана поселилась в Поварове, Игорь уже не мог контролировать Людмилу, не имел возможности узнать, чем занимается в этом вертепе Людмила. Хотя велико было искушение приехать туда и увидеть собственными глазами, какая роль отведена там его пассии. Может, она просто спасается там от одиночества и читает в мансарде книги, попивая лимонад, может, еще готовит еду для подружки, чтобы вообще хоть чем-то заняться и не сойти с ума от скуки, а может, проводит весело время с какими-нибудь юношами из окружения Осолихиной? Еще он боялся наркотиков. Знал, что многие актрисы занимаются этим и что собираются целыми компаниями… Но представить себе Людмилу Дунай, курящую травку или нюхающую кокаин, просто не мог.

Он много раз собирался встретиться с Людмилой где-нибудь на нейтральной территории и поговорить с ней о Светлане, но каждый раз, представив себе этот разговор, понимал, что просто не имеет права указывать ей на то, как ей жить и с кем дружить.

…В тот день у него было великое множество разных дел, он носился по Москве, встречаясь с нужными людьми и утрясая финансовые вопросы, связанные с началом съемок совершенно нового фильма, и все-то у него получалось, и денег давали достаточно, и актерский ансамбль подбирался отличный. Словом, все удавалось, и настроение у Игоря Мазанова было прекрасное. Когда раздался очередной звонок, он, в предвкушении еще одной приятной новости (день был такой удачный, волшебный!), спросил бодро:

– Да, слушаю!

Звонил следователь прокуратуры. Сказал, что в Поварове произошло убийство и что, скорее всего, погибла актриса Людмила Дунай…

У Игоря онемели губы, которыми он пошевелил, чтобы сказать: да, приезжайте. И назвал адрес, куда следователь может подъехать. На что следователь ответил ему, что был бы очень благодарен, если бы он сам приехал в Поварово.

– Она там? – спросил он, чувствуя, что летит в пропасть. – Она… там?

– Нет, ее нет. Приезжайте. Ее бывший муж сказал, что вы общались с ней последние годы и сможете лучше рассказать о том, с кем она встречалась, как жила и какие отношения ее связывали с хозяйкой дома…

В Поварове на площадке перед домом Светланы скопилось много машин. Некоторые из них принадлежали друзьям-актерам, режиссерам… И, конечно, милицейские машины, машина «Скорой помощи», труповозка. В воздухе, как показалось Игорю, едва он вышел из машины, пахло кровью. Он еще не знал, что творится там, внутри дома, но, наверное, что-то ужасное, иначе не было бы столько людей.

Это был один из его кошмарных снов. Ему часто снились тяжелые, насыщенные смертями и настоящими переживаниями и слезами сны. Ему говорили, что это из-за того, что он много ест на ночь.

Вот и сейчас ему приснилось вполне закономерное: смерть ненавистной ему гримерши. Нет, он, конечно, не желал ей смерти, но все равно ненавидел. И уж по поводу ее смерти не особо-то переживал. (Я такой кровожадный?) И вдруг это. Ведь если позвонили ему и попросили именно его приехать, значит, смертью гримерши не обошлось. Сказали, что погибла Людмила Дунай. Правда, существовала еще какая-то надежда, следователь сказал, кажется, «…скорее всего, погибла актриса Людмила Дунай». Скорее всего – значит, есть какие-то сомнения. Или в том, что мертвая женщина была похожа на Людмилу, или что Людмила еще жива… Но если бы она была жива, тогда ему сообщили бы, где она сейчас находится, в какой больнице. И уж звонили бы ему не из прокуратуры, а друзья.

Он, легкий телом и головой, какой-то невесомый, как призрак или существо из снов, пробрался между машинами и курящими людьми с незнакомыми лицами к крыльцу, на котором толпились уже знакомые ему рожи… Он их всех любил, ценил, они составляли всю его жизнь. Встревожены, потрясены, испуганы, бледны. Он захотел их всех обнять и сказать: ну, вы чего, мужики, все же хорошо, нам все это только снится…

Из горла вырвался непроизвольный звук, похожий на всхлип.

Его окружили и стали шептать в уши:

– Здесь была резня.

– Светку и еще двоих, одного ты знаешь, Борис Щекин, а второго никто не знает, зарезали, полоснули ножом от уха к уху.

– Вещи Людмилы в доме, кровищи кругом полно. Маня Крупина узнала туфлю Людмилы. Какие-то документы тоже Людмилины. Она здесь была, точно, и теперь ее нет. Предполагают, что ее убили и увезли или же увезли живую…

– Так ее здесь нет? – Он уцепился мертвой хваткой за эту неопределенность, за эти всего лишь предположения. – Подумаешь, туфля! Она, может, убежала и потеряла туфлю, как Золушка.

– Их было четверо, Светка, Людмила, Щекин, еще один парень… Понимаешь. Четверо! И все знали, что Людмила проводит здесь все время. Ты вот друг ее, а ничего не знаешь… Она не могла оставаться у себя дома, в пустой квартире. Понимала, что и у Светки не компот, но все равно туда ехала, как магнитом ее туда тянуло. И я понимаю ее, у Светки суета, шумно, музыка, жизнь…

– Да что вы такое говорите? Ее здесь не было и нет! И ее туфля – просто обувь! Она могла подарить Светке свои туфли. Ее здесь нет, нет, нет!!!!!!

К нему подошел человек, принес какие-то белые бумажки. Это оказались банковские чеки, какие выплевывают банкоматы. Причем на небольшие суммы. Такие чеки можно увидеть в сумочках женщин, на самом дне, они копятся там до определенного времени, пока женщина не произведет ревизию в сумке и не выбросит их. Об этом Мазанову рассказала одна из его знакомых, которая призналась ему в том, что терпеть не может разбирать свой письменный стол и сумки. Что ей проще прополоть целый огород на даче у родителей, чем разбирать всякий хлам.

От одних этих чеков Мазанову стало нехорошо. Причем датированы они были двумя днями раньше. Вероятно, Людмила обналичила деньги, чтобы купить что-то, а потом машинально сунула чеки в сумку. Однако самой сумки не было. И где она? И где Людмила?

Он как сумасшедший принялся ей звонить. Женский голос автоответчика ответил ему с убийственным равнодушием, что телефон выключен или находится вне зоны действия сети. Учитывая, что Людмила редко ездила на метро, где ее телефон не мог принимать сигналов, последние несколько лет, что она пользовалась своей машиной, ее телефон всегда был открыт для Мазанова, включен и находился в зоне доступа. Другое дело, что ей приходилось довольно часто менять номера, чтобы ее не одолевали поклонники, каким-то невероятным образом узнававшие ее номер и звонившие, чтобы сказать какую-нибудь глупость или признаться в любви. К счастью, ее не преследовали психически ненормальные люди, которые изводили некоторых других актрис или актеров, словом, публичных людей.

– Она же ангел, с ней не могло ничего случиться, – сдерживая рыдания, проговорил Игорь. – Она где-то здесь… Может, лежит раненая, а мы тут стоим… Пойдемте в лес, она где-то здесь, вы слышите меня?!

– Здесь все вокруг обошли, сейчас приедут кинологи и пустят собаку по следу…

– А где ее машина? – встрепенулся он. – Она не могла приехать сюда на электричке.

– Машины нет, – ответил ему кто-то за спиной.

Странно, но он воспринимал находящихся вокруг него людей как одну серую массу. И никак не мог выделить среди них того единственного человека, с которым он был бы готов обсудить ситуацию. Словно были они и он.

В дом его так и не пустили. Быть может, это к лучшему. Увидеть два трупа с перерезанными горлами – отравить себе жизнь до самого последнего дня и наполнить ее кошмарами. Главное, что Людмилы там не было. Она присутствовала где-то невидимо. Следователь сказал, что это была вечеринка с ужином (свинина с капустой, яблочный пирог), вином. Что собралась компания из четырех человек, сидели люди, выпивали, закусывали, танцевали (на диске была танцевальная музыка), дверь была распахнута в сад. В такие благостные минуты жизни, когда собираются хорошие люди и радуются жизни, никто не думает о том зле, что существует вокруг них.

– Это бандиты, они орудуют в Подмосковье, и подобных случаев уже три за последний месяц, – слушал он как сквозь вату голос следователя. – Нападают на дома мирных граждан, убивают, грабят… Мы звонили сыну Щекина, тот скоро приедет. Он сказал, что на отце было много золота и огромный перстень с брильянтом, вернее, перстень с огромным брильянтом. И что у него всегда при себе есть наличные деньги. В доме нет ни одной золотой вещи, все шкафы перерыты, все шкатулки опустошены… И денег тоже нигде нет. Неизвестно, выбрали ли бандиты этот дом случайно или же по наводке… Поблизости есть только один дом, в нем никто не живет. Мы наведывались туда, это даже не дом, а огромная вилла, очень дорогая, но на вид как будто бы нежилая. Запертая на замки. На окнах – решетки. Бандиты выбрали дом Светланы либо потому, что знали, что там будет Щекин, или же по простой причине – вокруг ни души, и криков жертв никто не услышит… Да, вот еще что. Сын Щекина сказал, что отец должен был встретиться с актрисой Людмилой Дунай, что Щекин в последнее время только и думал о ней.

– Но ведь он же женат, это всем известно!

– Он собирался разводиться с женой, она полюбила какого-то серба или хорвата и собиралась купить дом в Дубровнике.

– Это вам тоже сын сказал?

Все последующие дни были отравлены новыми сведениями. Выяснилось, что на полу в доме в Поварове эксперты обнаружили полотенце с биологическими следами нескольких мужчин, из чего можно было сделать вывод, что присутствовавшая в момент нападения женщина (но не Светлана Осолихина) подверглась групповому изнасилованию. Кровь на полу – следствие маточного и влагалищного кровотечения. Игорь Мазанов, узнав об этом, напился так, что два дня беспробудно спал. Сцены насилия, которые рисовало его воображение, давали пищу размышлениям, и он в очередной раз приходил к выводу, что, не наигравшись с полумертвой актрисой в доме в Поварове, подонки отвезли ее в другое место, где продолжили издеваться над ней, пока не убили…

Он сам приехал в прокуратуру, встретился со следователем Виталием Логиновым, и разве что только на колени перед ним не упал, моля его, чтобы информация об изнасиловании не просочилась в прессу. Да, убита, труп исчез, но ни слова об изнасиловании.

Логинов обещал, к тому же он серьезно поговорил с пресс-секретарем своей структуры, собственноручно подготовив текст, предназначенный журналистам.

И вот когда Мазанов говорил с Логиновым об этом, у него родилось предположение, что Людмила жива. Что она, собрав последние силы, уползла из Поварова и теперь либо лежит где-то в лесу (хотя собаки, которым дали понюхать туфлю Людмилы, и пытались искать в лесу, даже забрели куда-то вглубь, но вернулись, как если бы след оборвался возле машины Светланы), умирая, или же обратилась за помощью к местным жителям, попросив не выдавать ее… Что она, будучи живой, предпочла скрыться, исчезнуть, лишь бы информация о том, что произошло с ней на самом деле, не всплыла в прессе.

Он не мог не поделиться своими соображениями со следователем, на что тот ответил, что определенная работа в этом направлении проведена и что все врачи, живущие или работающие поблизости от Поварова, предупреждены о возможном обращении к ним раненой женщины.

– Вы поймите, что Людмилу Дунай знает вся Москва, и если бы она обратилась в любую клинику, ее сразу бы опознали…

А еще через сутки была найдена брошенная машина Людмилы. В Тамбове. Все приемные отделения тамбовских больниц были проверены на предмет регистрации женщины, подвергшейся изнасилованию. Никаких результатов.

В машине нашлась и вторая туфля, пара той, что была в Поварове. И тоже в крови. Машину тщательно обыскали, отдали на экспертизу, которая показала, что на сиденье машины имеются пятна крови, причем на водительском месте. Возможно, бандиты заставили Людмилу сесть за руль.

Или же она сама?.. Сама, одна была в машине и добралась до Тамбова?

Мазанов питал надежду на возвращение Людмилы долгие месяцы, пока не понял, что она погибла. К этому же выводу пришел и ее бывший муж, Григорий, с которым Игорь встречался за коньяком, чтобы помянуть Людочку. Не мог он не заметить и тех взглядов, которые бросала на него, известного продюсера, Оля Дунай, дочь Людмилы. Удивительное сходство с матерью не могло не броситься в глаза. Он еще тогда подумал, что она непременно пойдет по стопам матери и что карьера в кино ей практически обеспечена.

Однако напрямую Оля, уже повзрослев и набравшись опыта в маленьких незаметных ролях, действовать не стала. Пошла окольными путями, доставала тех, кто был близок Мазанову и кто мог бы замолвить за нее слово. Все знали и понимали, что ей хочется заполнить опустевшую золотую нишу, оставшуюся после ухода ее матери. Мазанов же ко всем просьбам или намекам оставался глух. Ему казалось, что стоит ему только взять на главную роль красавицу Олю, молодую копию Людмилы, как фильм будет безнадежно испорчен и объявлен фальшивкой. Это было его внутреннее чувство, и объяснять кому бы то ни было истинную причину отказов он не собирался.

Он долго грустил после ухода Людмилы, места себе не находил и ужасно жалел, что вместо того, чтобы рассказать ей о своей любви, изображал из себя евнуха-друга. Он мог бы стать ей преданным мужем, между прочим.

Фильмы с ее участием продолжали идти повторами на разных каналах, зрители постоянно писали письма с просьбами показать тот или другой сериал. Поднялся тираж книг, написанных на основе киносценариев, которые не имели ничего общего с нормальной литературой. Увеличилось число проданных видеокассет. Смерть черной рекламой прошлась по памяти чудесной актрисы, подогревая интерес не только к творчеству Людмилы Дунай, но и к ее личности.

Когда в Интернете какой-то авантюрист от литературы поместил текст романа, где рассказывалось о личной жизни Людмилы Дунай (череда несуществующих любовных связей актрисы со смелым порнографическим наполнением), Мазанов через своих людей нашел его и призвал к ответу. Текст из Интернета был удален, а автору пригрозили тюремным сроком, да просто напугали до смерти.

Объявился бывший любовник Людмилы – Александр, который спустя два года после трагедии в Поварове пришел в прокуратуру и написал заявление о том, что он знает, кто убил Людмилу Дунай. Как выяснилось, он был девятым или десятым человеком, собирающимся открыть тайну смерти известной актрисы. Его попросту выставили вон. Когда Мазанов позвонил ему лично (телефон ему со скрипом дал Логинов, следователь), Саша хриплым от волнения голосом, заикаясь, сказал, что он был в прокуратуре и раньше, но ему, во-первых, никто не поверил, что он был любовником актрисы, во-вторых, никто не принял во внимание написанное им, по горячим следам, заявление. Мазанов пригласил его на встречу, хотел поговорить с глазу на глаз, но потом понял, что чуть не попался на удочку простого сумасшедшего, и в последнюю минуту перезвонил и отказался от встречи. Ведь если бы было все так просто, то убийцу Людмилы уже давно нашли бы. Вероятно, Логинов знал, что делал, когда отфутболивал этого любовничка.

Ольга Дунай была приглашена сниматься в новом костюмированном сериале, историческом детективе времен Екатерины Великой, который продюсировал Олег Лисянский, приятель Мазанова. Героиня Ольги влюбилась в предателя, совершила убийство, как ей казалось, на самом же деле она оказалась просто орудием в руках опытного политика… Фильм, как и прогнозировал Игорь Мазанов в узком кругу посвященных, оказался провальным и был назван исторической дешевкой. И это несмотря на то, что на него были потрачены огромные деньги. После показа первых серий, когда в прессе уже появились отзывы, один хуже другого, Олег Лисянский приехал к Игорю домой и с порога, захлебываясь эмоциями, принялся объяснять ему, что фильм был обречен на успех и только успех! Что за основу взят прекрасный литературный материал, что группа опытных сценаристов писала сценарий, что оформлением фильма занимался итальянец, на счету которого несколько оскароносных фильмов, что костюмы шили из натуральных дорогих тканей, а украшения одалживали из частных ювелирных коллекций. Что актеры были подобраны – лучше некуда, просто звездный состав! Да и главная героиня – вылитая Людмила Дунай, настоящая породистая красавица, и ее крупные планы яркое тому доказательство. Почему зрителю не понравилась картина? В чем дело?

– Олежек, да если бы кто-нибудь знал ответ на этот вопрос, то мы, продюсеры, знали бы, что делать, чтобы провальных фильмов не было вовсе! Но каждый фильм – это прежде всего риск. Бывает, что малобюджетные фильмы имеют просто ошеломительный успех и зритель любит их всем сердцем. Бывает и наоборот. Что же касается исторических фильмов, то взять хотя бы «Королеву Марго» – какой прекрасный сериал и как примагничивает к себе исполнительница главной роли… У нее такое лицо, что хочется смотреть на него бесконечно, не отрывая взгляда… Женечка Добровольская… Назови мне хотя бы один фильм с ее участием, который не понравился зрителям! Не назовешь. Потому что их нет. А теперь вот представь себе, что вместо нее играет ее точная копия… Вот вроде она и одновременно не она… Да зритель почувствует себя обманутым, понимаешь? Может, внешность у Ольги и похожа на Людмилу, но она другая, холоднее, что ли… Взгляд другой, манера двигаться, хотя Оля и старается во всем походить на мать. Да ты не расстраивайся, Олег, прошло всего ничего, может, зрители еще втянутся…

Он хотя и успокаивал, но понимал, что никакие слова не помогут утешить друга в этом провале. И что никакие костюмы не заменят зрителю особого аромата фильма, атмосферы… Хотя, возможно, подкачала музыка?

Фильм, однако, оставили на канале, значит, рейтинг был не самый низкий. В то время, как два других сериала провалились – с любовно-прикладными (как про себя называл дешевое «мыло» Мазанов) сюжетами. Это, несомненно, подняло самооценку Ольги, и однажды она сама подошла к нему на какой-то вечеринке, чокнулась с ним бокалом с шампанским и сказала, сверкая глазами, что знает, что если бы не карьера ее матери, которая ей подпортила всю ее актерскую жизнь, то она уже давно снималась бы в Голливуде! Она была явно пьяна, но выглядела просто сногсшибательно. Игорь подумал даже, что, может, он ошибался на ее счет, просто ей до сих пор давали положительные роли романтичных дур, а вот если бы ей, к примеру, сыграть какую-нибудь стерву, предводительницу демонов или исчадие ада, может, она и открылась бы с другой стороны. Он сказал ей об этом, она усмехнулась ему в глаза и сказала, что не боится его и не боится, что он испортит ей карьеру окончательно, что она знает о том, что это именно он отговаривал режиссеров и продюсеров от того, чтобы ее взяли на главную роль, что он монстр, что он просто любил ее мать и теперь в память о ней, вместо того чтобы помогать ее дочери, ставит ей палки в колеса.

Он, вместо того чтобы злиться на нее, вдруг притянул ее за руку, чмокнул в щеку (подумалось вдруг, что он целует ребенка Людмилы) и сказал, что ждет ее завтра вечером у себя дома. И еще раз поцеловал, только теперь в нос.

Она покрутила пальцем у виска, пожала плечиками и удалилась, чуть пошатываясь… Точеная фигурка, обтянутая черной матовой материей, и черное кружево по декольте. А может, сыграть с ней в любовь?…

…Она не пришла. Было уже десять вечера, но она так и не появилась. Мазанов достал из холодильника вареную курицу (появившуюся там благодаря заботливой маме, уважающей Игоречка за то, что он не нанимает домработницу, что разделяет ее мнение о том, что в доме не должно быть постороннего человека, и приходящую два раза в неделю, чтобы прибрать в квартире сына и приготовить домашней еды впрок) и банку пива. Если бы пришла Оля, в холодильнике для подобных случаев были припасены шампанское, фрукты, морепродукты и запечатанная пармская ветчина.

Разорвав нежную курицу на розовые куски, уложив на тарелку рядом с ломтями бородинского хлеба, Мазанов уютно расположился в гостиной за журнальным столиком. Сначала сделал несколько глотков ледяного пива, затем, в очередной раз поблагодарив судьбу за то, что он не женат, живет один и что свободен как птица, исторг стон счастливого и вполне довольного собой человека. После чего не спеша принялся за еду.

Он собирался даже отключить телефон, чтобы ему никто не помешал провести этот вечер в спокойствии, и уже взял телефон в руку, как он ожил, загорелся зеленоватым мерцающим светом, и на дисплее высветилось незабываемое женское имя, при виде которого у него оборвалось сердце…

– Игорь, это ты?

Этот голос он узнал бы из миллиона.

– Да, Люся, это я. Ты где?

Ему вдруг показалось, что и не было этих жутких пяти лет сознания гибели любимой женщины. Эти пять лет мгновенно были вытерты из памяти, и теперь существовали лишь эти волшебные минуты, когда он слышал ее голос. Поэтому и вопрос он задал самый важный из всех вопросов: где она сейчас находится.

– Со мной все в порядке. Не волнуйся. Ты будешь первым, кому я все расскажу. У меня к тебе деловое предложение. Надеюсь, ты уверен, что это я?

– Люда!!!

– Со мной много чего произошло за эти годы, и я написала сценарий. Думаю, получится интересный фильм. Если ты еще не забыл меня и готов после прочтения сценария найти денег, собрать команду и приступить к съемкам, то я готова будут подписать с тобой контракт. Будь уверен, мое возвращение придаст этому проекту интригу, ты сможешь заработать неплохо на одних моих интервью, если мы подпишем с тобой еще один договор… Я не говорю уже о рекламе, на которую ты потратишь пять копеек, поскольку каждая уважающая себя газета и журнал, ну и, конечно, телевизионные каналы сочтут за честь взять у меня интервью и поговорить о новом проекте… Фильм будет называться «Когда закончится дождь»…

Мазанов вскочил и, словно пытаясь поймать призрак, бросился в кабинет, схватил ручку и нацарапал на листочке «Когда закончится дождь».

– …Я, собственно, чего звоню-то? У тебя электронный адрес не изменился? Алло, Игорь, ты слышишь меня?

– Нет, не изменился… Люся, я жду сценарий… Скажи, с тобой все в порядке на самом деле? Ты где была? Людмила!..

– Говорю же, у меня все хорошо. Как приеду – все расскажу. В подробностях. Я знала, что ты не откажешь мне. Отправлю сценарий с чужого компьютера, а через пару дней перезвоню. Думаю, не надо говорить, чтобы ты молчал о моем звонке. И еще: как там мои?

– Отлично, – он опустил голову, вспомнив о том, что если бы обстоятельства сложились иначе, то ее звонок мог бы прозвучать в квартире, в которой голенькая Оля Дунай попивала бы шампанское в обществе развратника-продюсера. – Все хорошо.

– А Оля?

– И у нее тоже все нормально.

– В Интернете не так много информации о ней… Ладно, Игорь, извини, что так долго молчала. Но ты потом сам все поймешь… Целую. Лови сценарий и жди моего следующего звонка.

Он оторвал телефон от расплавленного уха. Оглянулся. Нет, никто не слышал, как он разговаривал с погибшей Люсей Дунай. Никто.

Он схватил банку с пивом и осушил ее, разве что не вылил холодные последние капли на голову – так он был возбужден и буквально горел.

Поплелся в кабинет, чувствуя, как ноги не слушаются его. Пять лет. Невозможных пять лет. Нет, такого не бывает.

Сел за стол, включил компьютер, Интернет. Масса непрочитанных писем в почтовом ящике. И последнее, пришло пару минут назад. «Сценарий». Письма с такими названиями приходят пачками. Если бы не ее звонок, он бы пропустил это письмо, вернее, отправил бы своему секретарю в офис, чтобы она отдала кому следует. Слава богу, есть такой человек, который помогает ему справиться с таким количеством поступающей отовсюду информации.

«Игорь, предлагаю тебе на выбор два японских стихотворения, которые отражают мое состояние души в момент написания этой исповеди.

Снова встают с земли,

Тускнея во мгле, хризантемы,

Прибитые сильным дождем.

Думаю, ты понимаешь, о чем я…

Или вот:

Когда закончится дождь,

Выглянет солнце,

Проснется цветок персика.

Если выберем второе в качестве эпиграфа, то и фильм назовем, как я уже и сказала: «Когда закончится дождь».

Ведь он когда-нибудь закончится? Вернее, он уже закончился, и в моей душе поселились солнце и цветы. И я счастлива. Как никогда. И полна сил».

…Мазанов, как если бы он проделал это вчера, набрал по памяти ее прежний электронный адрес (не тот, с которого был отправлен сценарий) и написал куда-то в ночь, темноту, сеть, невидимое интернетовское пространство с надеждой, что ее адрес ожил так же, как и его хозяйка:

«Намокший, идет под дождем,

Но песни достоин и этот путник.

Не только хаги в цвету.

Это про тебя, Люся. И вот про меня:

Я слов любви

Не говорил

Лишь

Течет

Река любви.

(Ки-но Цураюки)

И:

Осыпались вишни,

Напрасно бродит мой взгляд.

Кругом все поблекло.

Весенний дождь без конца

В опустевшем небе.

(Сикиси-найсинно)

Я так тосковал без тебя.

Я тосковал без тебя.

Тосковал.

(И. Мазанов)»

Преисполненный любви и надежды, заинтригованный полученным сценарием, в котором (он был в этом просто уверен) раскроется тайна исчезновения Людмилы, он, чтобы растянуть удовольствие, вернулся в гостиную и принялся есть. Жадно, словно не ел несколько дней. И курица показалась ему на редкость вкусной, а уж бородинский хлеб был просто прекрасен!

Звонок в дверь отрезвил его. Он, перед тем как открыть дверь, метнулся в кабинет и выключил монитор (мало ли, он обещал хранить молчание), затем, нервно вытерев пальцами жирные от курицы губы, подошел к двери и заглянул в глазок. И не поверил своим глазам.

Олечка, закутанная в плащ. Огромные глаза смотрят в дверной глазок, как прожигают.

Да уж, это не Людмила. Он в самых своих смелых фантазиях не мог тогда придумать, как заманить ее ночью к себе на свидание… Здесь же – пожалуйста, вот она, хватай зубами, рви на части. Она твоя.

Он открыл дверь, показавшуюся ему очень тяжелой, неподдающейся, словно дверь сама не хотела, не желала, чтобы он ее впускал.

Она сделала шаг вперед, но Игорь поймал ее руку и сильно сжал. Стихи, как гербарии, отпечатавшиеся в памяти, не заставили себя ждать, да и настроение, заданное Людмилой, не прошло, оно еще стелилось осенней горьковатой дымкой:

Обратно не придет

Минувшее, но в сновиденье

Вдруг ожило опять.

У изголовья моего

Благоухает померанец.

– Игорь Петрович, какой еще померанец?

Щеки ее мгновенно налились краской, стали похожи на нежные яблоки.

Он продолжал, блестя глазами, истосковавшимися по другой:

Моя любовь

Как облако в лазури,

Плывущее неведомо куда,

Встречаться нам с тобою не судьба

И даже тешиться надеждою напрасно…

– Вы что, пьяны? – Она с силой выдернула свою руку и бросилась к лифту, судорожным движением нажала на кнопку. – Псих! Псих! И запомните…

Она вдруг повернула к нему свою змеиную головку и прошипела:

– Я вас не боюсь!!!

8. 2005 г. Людмила

Когда она проснулась, то не сразу поняла, где находится. Комната с распахнутым окном, занавеска надувается от свежего ветра, пахнущего рекой, тиной, рыбой. Белые стены, календарь на стене, изображающий розовые яблоки на белом блюде. Тишина. Пошевелила пальцами – показалось, что пододеяльник гладкий и твердый, как бывает, когда материю никогда не стирали. Значит, новый. Попыталась подняться и поняла, что тело болит. И тут же, словно проснувшись вслед за телом, проснулась и головная боль, дала о себе знать покалыванием в области затылка. И тут же, словно черная птица закрыла лицо черными крыльями, навалились воспоминания, сцены пережитого, брызги крови, перерезанное горло Щекина, распластанное и залитое кровью тело Светланы… Она добралась-таки сюда. Появилась в этом доме в скорбный для хозяина час, когда Ванды не стало.

Закрыв лицо руками, она зарылась в одеяло и разрыдалась. Что теперь делать? Куда ехать? У кого просить помощи? Возвращаться в Москву, сочинять рассказ о том, как будто бы ее вывезли на ее же машине в Тамбов и там бросили на обочине дороги?

Можно было позвонить Игорю Мазанову, человеку, который вот уже долгие годы был ее другом и помощником. Но, представив себе разговор с ним, словно услышала, как он начнет уговаривать ее вернуться в Москву. И ведь найдет миллион доводов, чтобы только заполучить ее себе, в новый проект, который будет так же успешен, как и все проекты с ее участием. Мазанов – продюсер, бизнесмен, он своего не упустит. Нет, она правильно сделала, что отключила телефон.

Ванда погибла. Значит, Людмила должна поменять направление своего движения, и должно что-то произойти, чтобы она увидела посланный ей судьбой новый знак. Надо положиться на судьбу и успокоиться, взять себя в руки.

В дверь постучали. Вероятно, это несчастный Кох, овдовевший, раненный в самое сердце. Мало ему тревог и забот, так еще этот странный визит и чужие проблемы.

– Войдите.

В комнату вошла высокая брюнетка в домашнем халатике. Под карими глазами залегли сиреневые круги.

– Вы как? – спросила она участливо, подошла совсем близко и уж как-то совсем по-родственному присела на край постели. Взяла руку Людмилы в свою прохладную. – Вы уж извините, но Юрген мне все рассказал. И правильно, между прочим, сделал.

– Вы кто? – отшатнулась от нее Людмила. – Я вижу вас первый раз в жизни.

– Я? Гражина – родная сестра Ванды. Ведь вы же ехали к ней. Я опоздала на похороны. Юрген подумал, что я злюсь на него, что в смерти Вандочки виню только его, но все это – лишь плод его воспаленного воображения. Его страхи. Просто моей дочери делали операцию, и я должна была дождаться, пока она очнется… Знаете, все как-то так навалилось. Но ничего, я сильная, так, во всяком случае, все говорят. А вот Юрген совсем растерялся.

Она была молода, но глаза выдавали в ней женщину зрелую, умевшую справляться с трудностями. Белая кожа, волнистые темные волосы, ясные карие глаза.

– И когда вы приехали?

– Вчера. Как говорит Юрген, сразу после вас. Вы были в ванной комнате, когда я постучалась в этот дом. Знаете, так боялась увидеть прислоненную к воротам крышку гроба. Думаю, что нет ничего страшнее этой картины… А так… Я не видела Вандочку мертвой, может, это и хорошо. Буду представлять ее себе на небесах, сидящей на облаке. Она была удивительной девочкой. Знаете, обошла сегодня утром хозяйство Юргена и удивилась, как же они вдвоем все это тянули? Хотя чего же тут удивляться? Они оба любили друг друга и делали все вместе… Она же все бросила ради него. А он делал все, чтобы она была счастлива. Не скрою, я попыталась представить себе, как жила моя сестра. И когда Юрген ушел кормить свиней, заглянула в шкаф сестры. Она на самом деле все имела. У нее пять прекрасных дорогих шуб, много одежды, обуви… А уж духов – чувствуется, что она ни в чем себе не отказывала. Все в доме дышит достатком, много красивых вещей, посуды, ваз… Жаль, конечно, что ребеночка не нажили, но это уж как Бог дал… Кто знает, может, она и родила бы еще…

– Вы передайте Юргену, что я не стану обременять его своей особой, что в самое ближайшее время уеду.

– Даже и не думайте! Мы с Юргеном всю ночь проговорили. И вот что решили. Вы – женщина известная, вас во всей России знают. И я понимаю ваше нежелание появляться на страницах желтой прессы… Все это гадко и болезненно. То, что с вами произошло, – трагедия. И мы – не звери, непременно поможем вам. Сразу скажу, я сделаю все, чтобы переправить сюда мой паспорт… Вернусь вот на Украину, скажу, что потеряла его. Мне сделают новый, а этот, что сейчас у меня, я пришлю вам сюда, обыкновенной бандеролью. Потом попрошу мужа, чтобы он разрешил мне взять свою девичью фамилию – Цыбульская. Словом, постараюсь замести следы. Не думаю, что вам здесь так уж понадобится этот паспорт… Это я к тому, что здесь, рядом с Юргеном, вы будете жить как у Христа за пазухой, понимаете? И лечение и все, что нужно, у вас будет. Что же касается регистрации, то она вам нужна?

Людмила смотрела на Гражину с удивлением, еще не совсем понимая, что происходит и как это вообще можно вот так легко расправляться с паспортами?

– Нет, я понимаю, что паспорт нужен. На всякий случай. Потому и предлагаю такую нехитрую комбинацию. Теперь, когда Ванды нет, Юрген скажет своим знакомым, что к нему приехала сестра Ванды. Я уже сегодня уеду, мне здесь нечего делать, а вы, Людмила, останетесь. Так вот, они увидят вас, и он представит вас как, повторяю, сестру Ванды. Это же естественно, что она приехала сразу после смерти сестры. Скажете, что вас зовут Гражина. Хотя на самом деле по паспорту я Галина. Но не в этом дело. Имя Гражина приметное, и к вам очень быстро привыкнут и будут называть Гражиной. Если кто из милиции и полюбопытствует и пожелает взглянуть на паспорт, то к тому времени он уже будет здесь, я обещаю. Пришлю его с самой быстрой почтой. Сейчас-то я этого сделать не могу, потому что мне надо возвращаться домой… Я не могу в дороге без документа.

– Постойте, все это здорово звучит, – мягко перебила ее Людмила, – вы забываете, что в паспорте есть фотография владельца. То есть – ваша.

– Вам придется покрасить волосы в более темный цвет и постричься покороче, я вам покажу паспорт, вы сориентируетесь. Вот только стричься будете дома. Ба! Да я вас сама постригу! Я и детей своих стригу, и мужа! – оживилась она, и Людмила сразу же представила себе залитую солнцем большую комнату, сидящее за столом семейство, аккуратно подстриженных детей, мирно орудующих ложками, и серьезного, уткнувшегося в тарелку со свининой мужа.

– Но мы с вами не похожи.

– Женщины с возрастом меняются. Лица у нас обычные. У меня прямой нос, и у вас тоже…

– У меня нос уточкой.

– Когда смотришь прямо, анфас, то не видно. Главное – это глаза и прическа. Если женщине подрисовать глаза, то она меняется, вот как я на паспорте, разрисованная, как кукла. А в жизни совсем другая. Думаю, что здесь проблем не будет.

– Спасибо вам… Но я хотела бы услышать Юргена, это так зовут Коха?

– Да, его настоящее имя – Юрген. Те, кто знают его близко, зовут Юрой, а все остальные – Кохом. Привыкли уже.

– Я бы хотела узнать, что он думает по этому поводу.

– Он скоро вернется. Поехал за доктором.

Что ж, Кох действовал логично и, как и всякий нормальный человек, счел своим долгом сделать все возможное, чтобы оказать попавшей в беду женщине помощь. А доктор ей действительно нужен. К тому же ее психологическое состояние ухудшалось. Она никогда прежде не чувствовала себя такой подавленной и опустошенной. Впереди была сплошная чернота, а позади – еще чернее… Она попросила Гражину помочь ей подняться, села на постели и почувствовала, как по щекам текут горячие слезы. Не переставая.

– Ну-ну, успокойтесь, поверьте, здесь вас не обидят, здесь вам помогут. Хоть я и не одобряла брак моей сестры с Юргеном, но знаю, что она была счастлива… Знаю, что я повторяюсь, просто мне хочется, чтобы вы почувствовали себя защищенной. Возможно, это единственное место на земле, где вы сможете зализать свои раны…

– Гражина, вы говорите о паспорте… У меня есть мой паспорт…

– Нет-нет, если вы не хотите афишировать свое пребывание здесь, вы не должны им пользоваться. Ведь вас же будут искать! Вы думаете, я не понимаю, какого масштаба вы актриса? Да вся Москва встанет на уши, чтобы только понять, что с вами случилось и где вы. Думаю, что самое лучшее для вас, это исчезнуть на долгое время, чтобы о вас забыли, так?

– Да, это так.

– А ваши близкие?

– Не думаю, что обо мне будет кто-то плакать… – она проглотила слезы. – Даже моя дочь никогда не любила меня. Может, это и есть наказание мне за то, что я не уделяла ей должного внимания… Но я содержала их, я не изменяла своему мужу…

Слезы душили ее. Она с трудом могла говорить. Гражина достала телефон из кармана халата и позвонила.

– Юрген, пожалуйста, приезжай скорее… У нее истерика. Ей очень плохо… Если у тебя есть знакомый психиатр или просто хороший врач, помимо гинеколога, пусть приедет, возьмет с собой успокоительные растворы. До нее вот только начало доходить, что с ней произошло… Она буквально задыхается от слез… Как бы с ней не случился припадок… Бедняжка, как же ее жалко! Юрген, пожалуйста, поторопись!

Людмила не понимала, что с ней происходит, она судорожно впилась ногтями в одеяло и принялась раскачиваться из стороны в сторону, подвывая. Она выла, как раненое животное, готовящееся к смерти… Обрывки сознания фиксировали усиливающееся кровотечение, она понимала, что теряет кровь, что слабеет с каждой минутой.

И вдруг ясно поняла, что умирает. И что это, пожалуй, единственный выход из создавшегося положения. Зачем она Коху, у которого сердце и так кровоточит после смерти жены?

– Гражина, спасибо вам за все… – прошептала она и стала медленно погружаться в сладкое, зыбкое забытье…

9. 2010 г. Лиза и Глафира

– Уже через неделю я готовила бутерброды для нашей пивной, изобретала что-то новое, чтобы привлечь как можно больше людей, – рассказывала Людмила с той грустной иронией в голосе, которая присуща людям, много пережившим и нашедшим в себе силы без страха оглядываться назад. – Я нашла миллион рецептов бутербродов… С чем только их не делала! С козьим сыром, брынзой, корейкой, красным перцем, яйцами, копченой рыбой, даже с баклажанами! Признаюсь, именно бутерброды спасли меня тогда от депрессии… Не знаю, как я все это вообще вынесла. Не знаю теперь, правильно ли поступал Юрген (но это же зависит от характера!), но он практически всегда молчал. Говорил, только когда это было необходимо: что-то сделать, спросить, приободрить… Он вытащил меня из той беды, в которую я попала, со спокойствием и пониманием человека, перенесшего личную трагедию. Я и не заметила, как вошла в новую для себя жизнь в новом качестве, должно быть, мне помогла моя профессия, ведь поначалу я, признаюсь, играла роль сестры его погибшей жены, которая должна теперь каким-то образом заполнить образовавшуюся рядом с Юргеном пустоту… Надо сказать, что Гражина оказалась удивительной и очень энергичной женщиной, к тому же видела на несколько месяцев вперед. Конечно, она понимала, что меня могут узнать, а потому сама постригла меня и покрасила мои волосы в темно-каштановый цвет. Научила красить ресницы и делать подводку на веках, чтобы хотя бы первое время я была похожа на нее. Словом, она давала реальные советы, помогала, как могла, а уже перед самым отъездом призналась мне, что ничего не имеет против, чтобы я заняла место ее сестры рядом с Юргеном. Ну, просто диккенсовские страсти!

Лиза слушала ее, испытывая глубокое удовлетворение от того, что и в этот раз она оказалась права и сразу поняла, что в пивной Коха проживает самая что ни на есть настоящая Людмила Дунай!

Конечно, в беседе с Глафирой она не рассказала главного – что беседа с так называемой Гражиной все-таки состоялась. Помимо того, что Гражина на ее слова о том, что она напоминает известную российскую актрису, отпарировала, что многие говорят ей, что она похожа на американскую актрису Келли Резерфорд, она бросила на Лизу очень странный взгляд, словно спрашивая себя, можно ли довериться этой саратовской адвокатше. Во всяком случае, Лиза расшифровала ее взгляд именно так. И поэтому, рискуя промахнуться или попасть в неловкое положение (и пользуясь тем, что в пивной в это время практически никого не было, не считая парочки посетителей, дующей пиво в темном углу под пальмой), она предложила ей свои услуги:

– Людмила, я готова помочь вам. Я много думала о вас. Моя знакомая, Юлия Земцова, хозяйка частного детективного агентства в Москве, тоже никогда не верила в вашу смерть и внимательнейшим образом отслеживала все дела, связанные с бандитскими налетами в Подмосковье… Словом, если мы соединим наши усилия, то мы можем помочь вам разыскать тех, кто убил вашу подругу и чуть не убил вас… Ведь, насколько я понимаю, вы чудом спаслись…

Когда она это говорила, Гражина стояла к ней спиной. Она направлялась от нее с пустым подносом к стойке, но, услышав голос Лизы, остановилась, замерла и выслушала все слова, обращенные к ней, молча, не шелохнувшись. Затем повернулась, сощурила свои глаза, глядя в глаза Лизе, и еще какое-то время молчала. В это время Лиза, не растерявшись, сунула ей в карман белого кружевного фартука свою визитку.

А ночью, когда Лиза была уже дома, в Саратове, готовилась ко сну, раздался звонок.

– Елизавета Сергеевна? – услышала она знакомый, с хрипотцой голос, и ее словно током ударило. Давно она так не радовалась!

– Да, слушаю вас, Людмила.

– Я приеду к вам завтра утром, если вы свободны.

– Жду.

И все. Гражина-Людмила отключила телефон. Но главное она сказала. Вероятно, Лиза появилась в Марксе, в пивной Коха очень своевременно, и ее визит совпал с тем моментом, когда Людмила Дунай созрела для активных действий. Вот только интересно, получится ли разговор? Откроется ли Людмила им с Глафирой?

Лиза нервничала, поджидая свою потенциальную клиентку. Позвонила Глафире, попросила прийти, сказала, что дело срочное, не терпит отлагательства. Глафира примчалась через полчаса. Глаза горят, взгляд счастливый.

– Неужели позвонила? – с порога спросила она.

– Ты это о ком?

– Ты думаешь, я такая дура и не поняла, что произошло? Или думаешь, что у меня не хватило мозгов догадаться, что ты не просто так ездила в Маркс? Ты хотела увидеть Гражину и увидела. И ты была бы не ты, если бы ограничилась расследованием убийства Кристины. Тебе подавай кусочек полакомее! История Людмилы Дунай – что может быть более интригующего, таинственного, интересного?

– Нет, Глаша, с тобой неинтересно. Все-то ты знаешь…

На самом деле Лизе было даже приятно, что Глафира так хорошо чувствует ее.

– Обидно только, что ты меня с собой не взяла, – вздохнула Глафира, проходя в приемную и усаживаясь за свой письменный стол. – Но, с другой стороны, может, если была бы я, то Людмила и не раскрылась бы…

– Ты – умница, Глафира. Знаешь, меня так и подмывало ночью поговорить с Земцовой по скайпу, рассказать ей о том, что Дунай нашлась. Но не стала, потому как это непрофессионально. Вот наймут нас с тобой, дорогая, тогда и начнем действовать.

…Когда в дверь позвонили, Лиза с Глафирой переглянулись. По времени это могла быть только она.

Глаша открыла дверь, впустила Дунай, не сразу узнав ее. Несмотря на теплое утро, на ней была тонкая зеленая косынка и большие солнцезащитные очки. Еще брюки оливкового цвета и белая блузка с коротким рукавом.

Очень элегантная, хотя и приехала (Лиза увидела в окно) на запыленном огромном черном джипе. Такой даме положено кататься по городу в открытых кабриолетах.

Она не спешила снимать очки. Вошла и огляделась.

– Здесь, кроме нас с Глашей, никого нет. Вы можете нам полностью доверять.

– Спасибо, – голос ее показался теплым. И исчезла та холодность и натянутость, которая была свойственна Гражине, той женщине, которая жарила для них рыбу в заведении у Коха. – Знаете, так непривычно вести себя естественно… Вернее, я не то хотела сказать…

Говоря, она прошла, на ходу снимая и косынку, и очки и тряхнув примятыми темными локонами, села на маленький диванчик, как раз между письменными столами Лизы и Глафиры. Она была необычайно хороша, и щеки ее покрывал здоровый румянец. Вот что значит жить на природе, на реке и дышать свежим воздухом, подумала Лиза.

– Здесь, в Саратове, я стараюсь насколько возможно скрывать свое лицо. Очки разной конфигурации меня спасают. Еще парики.

– Людмила, что случилось, почему вы решили действовать?

– Прошло достаточно времени, чтобы я осознала все, что со мной произошло, и научилась относиться к этому более-менее спокойно. За то время, что я прожила с Юргеном, произошла переоценка, вы же понимаете… У меня было очень много времени, чтобы во всем разобраться. И вот теперь, когда я проделала большую работу и мне есть что сказать людям, я помимо этого хочу еще и найти своих, можно так сказать, убийц…

– Тогда, может, вы расскажете все по порядку? – попросила Лиза, с трудом скрывая свое любопытство и предвкушая интереснейшую историю.

– За этим я и приехала, – сказала Дунай.

– Кофе?! – воскликнула Глафира, почувствовав по движению руки Людмилы (она прикоснулась к своему горлу), что ей просто необходима чашка ароматного кофе.

– Да, если можно…

…Она начала рассказывать, Лиза слушала со слезами на глазах. Она и сама не ожидала от себя такой чувствительности. Удивительное дело, но она сама почему-то представляла себя на месте несчастной женщины, которая подверглась нападению самых настоящих зверей в человеческом обличье.

Слушая, они с Глашей не могли не задавать вопросов. Сложилась такая ситуация, что некоторые вопросы невозможно было копить из вежливости, с тем чтобы задать их потом, когда рассказ будет закончен. Так, к примеру, Лизу возмутило поведение врача-гинеколога Лазаревой Инны Борисовны.

– А вы бы, Лиза, предпочли, чтобы она забила во все колокола?! Чтобы она позвонила в милицию и меня вернули в Москву? Да я скончалась бы по дороге от одной мысли, что буду выставлена напоказ всей Москве… Это все равно что меня раздеть и изнасиловать на Красной площади! К тому же не забывайте, что преступники вложили мне в руку нож! А что, если этот нож, который я всадила в ствол дерева, все-таки нашли? И на нем сохранились отпечатки моих пальцев? Ведь я же тогда плохо соображала, и у меня была одна-единственная цель – исчезнуть, спрятаться… Знаете, как ребенок прячется под стол, увидев большую собаку.

– Мы непременно должны с ней встретиться. Судя по тому, что вы нам о ней рассказали, она хороший человек и понимала, кто перед ней, а потому просто обязана была взять анализы для возможной экспертизы… Хотя прошло пять лет!

– Высохшая сперма может храниться хоть тысячу лет… – осторожно вставила Глафира. – Я это точно знаю. Читала.

– Да там… целый коктейль… я думаю… – Щеки Людмилы порозовели. – Извините… Но что странно… иногда мне снится этот человек в маске… И я как будто вижу его без маски, или же всплывают в памяти лица… Мне иногда кажется, что если мне показать толпу бандитов и если среди них будут эти насильники, то я узнаю их. Я это чувствую, понимаете? К тому же мне кажется, что я слышала голоса. Эти воспоминания возвращались постепенно, спустя месяцы… И кажется, что меня оставили в живых случайно, как будто бы я слышала, что кто-то спросил: с ней покончено? И другой голос ответил: да, не оставлять же ее… Хотя, может, это лишь мои фантазии. Быть может, я сама отвечала себе на вопрос, как могло такое случиться, что меня оставили в живых…

Лиза во время рассказа Людмилы делала себе пометки в блокноте:

– Земцова

– Следователь, результаты расследования

– Найти Александра, любовника

– О Романе Ваганове

– Родственники Щекина

– Похожие нападения на дома поблизости от Поварова

– Изнасилования (маньяк?)

– Нож в лесу?

– Местные жители

– Окружение Осолихиной

– Близкие родственники Дунай

– Знаете, вот не могу себе простить, что в суете и потоке дел упустила из виду ход расследования, связанный с вашим делом. Конечно, за эти пять лет в Москве много чего успело произойти, и громкие преступления, и исчезновения известных личностей… Но я знаю, что Земцова интересовалась вашим исчезновением и даже писала мне, что не верит в вашу гибель. Если вы позволите сообщить ей о вас, то она, что называется, будет рыть землю и искать следователя, который занимался официальным расследованием убийства Щекина и вашей подруги.

– Да я все понимаю. Но могу сказать вам, что я все эти пять лет держала, что называется, руку на пульсе, постоянно отслеживала любую информацию, касающуюся этих убийств. И хотя Юрген запрещал мне это делать, и я понимаю его, он старался оградить меня от тяжелых воспоминаний и ассоциаций, я все равно собирала по крупицам материал и даже собрала все в одном файле, а потом распечатала. Я готова вам это отдать прямо сейчас. А вашей подруге из Москвы, Земцовой, вы можете отправить письмо с этим материалом.

– Это замечательно!

– Но предупрежу сразу: там нет ничего конкретного, определенного, лишь громкие заголовки, целые потоки моих фотографий (как я и предполагала!) и, к моему огромному облегчению и, можно даже сказать, счастью, – ни слова об изнасиловании. Хотя я больше чем уверена, что эксперты, работающие по этому делу, непременно нашли на полу следы спермы…

– Думаю, их молчание можно объяснить двумя причинами, – сказала Глафира. – Первое – понимание того, что подобная огласка просто недопустима, и молчание экспертов в данном случае – просто неоценимо. Второе – если бы Светлана Осолихина была изнасилована, то вот тогда бы, возможно, шансов скрыть этот факт было меньше, поскольку эта информация в этом случае была бы доступна для родственников Осолихиной, и там уж неизвестно, кто будет молчать, а кто нет… И если бы она была изнасилована, то можно было бы предположить, что это же проделали и с вами… А так, в деле речь идет лишь о зверских убийствах.

– Да, я тоже рада, что выбрала правильное решение, – сказала Людмила, – и исчезла… Хотя, признаюсь сразу, это решение больше смахивало на желание психически неуравновешенной женщины найти себе спокойное прибежище… Где-то на уровне подсознания, вероятно. И если вы меня сейчас спросите, зачем я поехала к этой Ванде, с которой не была никогда знакома, я и ответить-то вам не смогу. Вот вбила себе в голову тогда, что это письмо в сумке (а у меня их дома целый ящик, выбрасывать рука не поднимается, поскольку в этих письмах столько любви и слов признания!) – некий знак. И четко следовала этому принципу, пока не оказалась в Марксе.

– Знаете, а я вот прекрасно понимаю ваше желание спрятаться, – внезапно сказала Глафира. – И может, кому-то оно покажется абсурдным, но после всего, что вы рассказали нам о вашей семье, об отношениях с дочерью, ваше решение не возвращаться, а попытаться начать новую жизнь я лично воспринимаю как поступок очень сильного человека. Именно сильного, а не слабого… Оставим ваши отношения с близкими родственниками и друзьями, вспомним лучше, во скольких фильмах вы снимались и как вас любят ваши зрители… Вот это не жалко было бросать? Остановиться на взлете славы и обречь себя на тяжелые испытания, на труд. Ведь вы же, насколько я понимаю, все эти пять лет работали, извините, как лошадь! Та чистота в доме, пивной, ассортимент блюд, свиньи, которых вы выкармливаете…

– Мы все делали вместе с Юргеном. Кроме того, я не сказала главного – я полюбила этого человека. Всем сердцем. И я теперь твердо знаю, что никогда не оставлю его, даже сейчас, когда я решила вернуться…

Лиза почувствовала, как у нее волосы зашевелились на голове. Она знала, что визит Людмилы – поступок женщины, которая созрела для того, чтобы попытаться найти своих насильников и убийц подруги. Женщины, которая нашла в себе силы оглянуться и рассказать им все, что произошло с ней в самые тяжелые и унизительные минуты жизни. Но вот о возвращении она слышала впервые!

– Вы решили вернуться? – Реакция на неожиданную новость продолжалась, Лиза все никак не могла взять себя в руки, поскольку еще не успела подготовиться к такому вот развитию ситуации. Не успела придумать историю, в обнимку с которой Людмила Дунай вернется к своим поклонникам. О том, что она расскажет журналистам все как на духу, не могло быть и речи. Ну не может же человек настолько измениться, что позволит смешивать себя с грязью, даже психологически подготовившись к подобной и очень опасной (в сущности, бессмысленной!) авантюре!

– Да, решила. Вы, конечно, удивлены. Но постарайтесь понять человека, который вдруг понял, осознал, что все знает о себе, что считает, что жарить рыбу в пивной – это, конечно, хорошо и что даже в этом деле можно достичь определенных высот, но я-то чувствую, что рождена для другого. Что у меня есть призвание, есть желание вернуться в кинематограф и, самое главное, есть материал, с которым я и появлюсь перед своими зрителями…

Лиза была совершенно сбита с толку.

– О каком материале вы говорите?

– Я написала сценарий многосерийного фильма, где рассказываю свою историю, – ответила, нисколько не бравируя этим, Людмила. – От начала и до конца.

– От какого начала? – поинтересовалась потрясенная Лиза. Как она, считавшая себя знатоком человеческих душ и характеров, могла так ошибиться в этой удивительной женщине? – С того момента, как на дом напали бандиты?

– Вовсе нет. Это будет фильм о судьбе актрисы. С самого начала, со своего первого фильма. Непременно хочется изобразить своего мужа, тот тип мужчины, который мне так и не удалось понять. Мужчины, который не поддержал свою жену и предал ее. И о дочери тоже расскажу. О дочери, которая настолько обзавидовалась собственной матери, что отреклась от нее.

– Люда!

– И о подруге, простой женщине-гримерше, которая скрашивала мои часы одиночества, как умела. И покажу, что она была не шлюхой, как думали многие, а человеком, искавшим свое счастье. Вот все тогда говорили, что она меняет мужчин как перчатки. Возможно, ее ошибка была в том, что она делала это открыто, и если влюблялась, то не скрывала своих чувств. В то время как известные актрисы позволяли себе иметь не меньшее количество любовников, да только тщательно скрывали это из страха, что их интрижки станут достоянием прессы. Я знала, что мое окружение не одобряло мою дружбу со Светланой, все считали (и до сих пор считают), что она – существо аморальное, низшего порядка и что я не должна была так компрометировать себя в ее обществе. Но ведь ее никто так хорошо, как я, не знал! Да, она была своеобразным человеком и далеко не идеальным. Но даже в том поступке в отношении Щекина, который иначе как сводничеством и назвать-то нельзя, она видела цель выдать меня замуж. Она вообще считала, что женщине неприлично быть не замужем, поскольку сама нахлебалась этого одиночества и знала, каково это – быть незащищенной, быть объектом для насмешек, нападок и унижений. И после того, как я рассталась с Гришей, она всегда хотела меня выдать замуж. Но не просто так, а чтобы человек любил меня и чтобы был не беден. Она категорически отказывалась верить в то, что бедный мужчина, пожелавший жениться на мне, не преследует корыстные цели. А уж что тогда говорить о бедном студенте Сашеньке, который, как она считала, просто лишает меня возможности устроить свою личную жизнь! Конечно, она обманом заманила меня к себе, вернее, пригласила, заранее предупредив о моем приезде Щекина, который был влюблен в меня, надеясь, что у нас все сложится… Я-то должна была приехать к ней с Сашей, да только она позвонила ему и в очень простых и, я думаю, грубоватых выражениях объяснила ему, что он должен оставить меня в покое…

Я понимаю, что вам это не очень-то интересно, но я просто хотела вам объяснить, что нельзя судить о человеке исключительно по количеству любовников! Со многими представителями противоположного пола, которые бывали в ее доме, она не спала, ей просто нравилось окружать себя мужчинами, она пыталась продемонстрировать перед ними, какая она замечательная хозяйка. Ей хотелось замуж. Она очень страдала после смерти своего мужа, и только я знаю, как долго она не могла прийти в себя, как плакала ночами, рыдала… А я слышала, и я все знаю. И вообще, Светлана была очень позитивным человеком, веселым, и мне, по жизни одинокой, было приятно находиться с ней. И я с удовольствием приезжала к ней. Знала, что она искренне радуется моему приезду. Она-то никогда не воспринимала меня как звезду. Мы с ней были подругами. Конечно, бывало, что я пыталась взять на себя роль наставницы, хотела ее как-то образумить, если чувствовала, что она увлекается алкоголем или что тратит время на человека, с которым у нее все равно не получится ничего серьезного… Так вот было и с Романом. Кстати говоря, я тогда его не нашла, но подозревала, что он где-то в доме. Мне было так страшно, что я даже не зашла в ванную комнату, почему-то думала, что он именно там… Но в газетах писали, что его труп нашли то ли в спальне под кроватью, куда он забился от страха, то ли действительно в ванной комнате… В каждой газете – своя, искаженная до неузнаваемости информация. Но главное, что он был в доме…

– Людмила, извините, что перебиваю, – вмешалась Лиза, – вы не могли бы подробнее остановиться на личности Ваганова?

– Да ничего особенного. Бизнесмен средней руки, у него несколько небольших продуктовых магазинов. Любит выпить, игрок. Ни в чем себе не отказывает. Прилепился к Свете, как вампир, ел, пил, спал, расслаблялся и снова уходил… Не женат, женщин – куча! И Светлана знала об этом, но он нравился ей. Смазливый, легкий на подъем, неженатый, что для нее было немаловажно…

– Почему же не попыталась охмурить Щекина? – улыбнулась Глафира.

– Да потому что он был влюблен в меня и сам назначил ей встречу, зная, что мы дружим, и попросил ее познакомить нас поближе. Он основательно подготовился к встрече, купил очень дорогой перстень с брильянтом… Знаете, мне иногда кажется, что эти бандиты знали о том, что в этом доме гостит такой богатый человек…

– Вы имеете в виду наводчика? – спросила Лиза.

– Именно! Словно кто-то очень хорошо подготовился к этому нападению. Подумайте сами, этот дом стоял на самой окраине…

– Может, именно это обстоятельство и устраивало бандитов – отдаленность от жилья… От деревни.

– Я не об этом. Там жила Светлана, вдова, и особенно-то поживиться у нее было нечем. Деньги она держала в банке, а в доме можно было разжиться если только вкусной едой да выпивкой… А здесь – нападение серьезное, словно люди знали, что, во-первых, Щукин носит перстень с большим брильянтом, во-вторых, что еще один перстень собирается подарить мне… Это очень дорогие камни. И вообще, я так поняла, что Борис играл по-крупному, то есть решил мне подарить этот перстень в знак того, что собирается жениться на мне. И это при том, что мы с ним не были до этого знакомы!

– Любовь, – развела руками Глафира. – Но оно и понятно, вы на самом деле женщина очень красивая.

– Да, они такие смешные, эти мужчины, думают, что достаточно хорошо меня знают по ролям. Но одно дело – мои роли, а совсем другое – я сама.

– Постойте, вы сказали, что написали сценарий фильма… Разве этот бандитский налет и изнасилование не станут отправной точкой этого сюжета?

– Да, вы правы. Да и начнется фильм с того, как актриса будет выбираться из дома после всего, что с ней сделали…

– Хорошо, с драматической точки зрения это все понятно, как понятно и то, что остальные куски из ее жизни, связанной с ее творческой деятельностью, будут даны в ретроспективе. Кроме этого, сериал-то должен будет получиться криминальный!

– Абсолютно.

– Значит, зритель рано или поздно должен узнать, кто был наводчиком (если он, конечно, был), кто убивал и насиловал (откуда банда, да и банда ли это?)… То есть нужна развязка. Вы что же это, знаете конец этой истории?

– В том-то и дело, что нет. Поэтому и обратилась к вам за помощью. Пожалуйста, помогите закончить мне этот сюжет, и я допишу его… Знаю, что там осталось работы на несколько дней… Вот чувствую, что развязка очень близка… Тем более что материалы дела, если вам их удастся заполучить, во многом облегчат задачу.

– Вот теперь все более-менее понятно.

– Когда вы сможете выехать в Москву?

– Да хоть сегодня ночью, на самолете, – ответила Лиза.

– Хорошо, давайте обсудим финансовую сторону этого дела и поедем…

– Вы что же это, тоже решили отправиться в Москву?

– Понимаю, вы удивлены… Понимаете, мое добровольное затворничество закончилось…

– Вы покидаете вашего Юргена? – не справившись с любопытством, спросила Глафира.

– Ничего подобного. Наша пивная выставлена на продажу, и уже наметилось два серьезных покупателя. И дом мы тоже продаем. И свиней! – Она вздохнула с каким-то облегчением. – Эта страница моей жизни закрыта. И начинается новая. И с Юргеном я никогда не расстанусь. Это мой человек, родной и близкий, и он очень хорошо понимает меня, как понимает и то, что я должна вернуться в кино.

– А вас примут? Как вы объясните свое появление?

– Я вернусь сначала на экраны телевизоров, когда закончатся съемки фильма…

– Вы уже уверены, что фильм будет?

– Уверена на девяносто девять процентов. У меня очень хороший продюсер, Игорь Мазанов, и он понимает, что мое возвращение послужит потрясающей рекламой премьеры фильма. Я уже отправила ему сценарий и заранее знаю ответ.

– Но в Москве вас могут узнать!

– Нет. Я умею прятать свою внешность. Научилась за эти годы. К тому же в Москве у меня много дел. Во-первых, у меня там квартира, которая досталась мне нелегко… Я вложила в нее очень много труда, чтобы бросать ее…

– Кажется, сейчас там живет ваша дочь?

– Вернется к папе или же заработает на свою квартиру, – ответила Людмила с презрительным выражением на лице. – В любом случае девочка не останется на улице.

Пока же она будет паковать свои вещички и приводить мою квартиру в порядок, мы с Юргеном поживем у Игоря Мазанова. Уверена, что и в этом он мне тоже не откажет. Словом, меня ждет новая жизнь, новая роль, новая работа и масса новых впечатлений! И еще – Юрген, в отличие от Гриши, всегда будет со мной, он будет сопровождать меня во всех моих поездках и вести все мои дела. Сделается моим агентом. У меня есть на примете один человек, который его всему научит.

– Прекрасно! – медленно произнесла Лиза, потрясенная услышанным. – Все понятно. Вы желаете лететь в Москву с нами?

– Разумеется. Тем более что мы уже собрались и Юрген поджидает меня в машине. Мы готовы.

– Глаша, позвони в аэропорт, закажи, пожалуйста, четыре билета…

Едва она произнесла это, как Людмила достала документы – свои и Юргена. Положила перед Лизой на стол.

– Это ваш паспорт?

– Да. Он всегда был при мне. Гражины, живущей в Марксе, больше не существует.

– Вы, Людмила, – удивительная женщина. И очень сильная.

– Да бросьте вы! Просто мне всегда хотелось прожить несколько жизней. Быть может, поэтому я и выбрала такую профессию.

– Но у меня вопрос! – воскликнула Глафира. – Сначала вы появитесь в своей квартире и встретитесь со своей дочерью. Потом, дай-то бог, начнутся съемки нового фильма… Вокруг вас будут люди, которые не смогут держать в секрете ваше возвращение! Как вы объясните им столь длительное отсутствие?

– Все очень просто. Скажу, что мне просто надо было побыть одной…

– Но ваше присутствие в доме, где было совершено тройное убийство, надо будет как-то объяснять! Вас наверняка пригласят в прокуратуру!

– На каком основании? Дело-то закрыто, да и убийцы как будто бы посажены… Хотя я почти уверена, что по этому делу наверняка были арестованы совсем другие люди, как это у нас часто бывает. К тому же у меня есть свой адвокат! – Людмила улыбнулась Лизе. – Надеюсь, помимо следственной работы вы сможете обеспечить меня защитой?

– Сочту за честь!

10. 2010 г. Лиза Травина, Глафира Кифер, Юлия Земцова

Юлия Земцова, коллега и подруга Лизы, поджидала их в Москве, в своей квартире на улице Чехова, не только с куриными котлетами и ореховым рулетом собственного приготовления, но и целой подборкой материалов на делу об убийстве банкира Бориса Щекина, Светланы Осолихиной и Романа Ваганова.

Юлия Земцова, в прошлом хозяйка частного детективного агентства в Саратове, выйдя замуж за его основателя, Евгения Крымова, сначала переехала во Францию, затем разошлась с Крымовым и вышла замуж за французского бизнесмена Ги Бретона и какое-то время жила вместе с ним в Париже, затем супруги договорились, что Юля откроет свое агентство в Москве, куда пригласит своих преданных сотрудников Игоря Шубина и Татьяну Бескровную. Вот так и получилось, что она жила на два города – Москву и Париж. Когда работы было много, воспитанием дочки Маши занималась Юлина мама, или Ги забирал ее к себе, и ею занималась его сестра Сесиль.

В тот день, когда к Юле должны были приехать Лиза с Глафирой, она была дома одна, однако в девять часов вечера к ней должен был подъехать Игорь Шубин с информацией по расследуемому ими последнему делу об убийстве одного журналиста.

После того как был накрыт стол и приготовлена спальня для гостей на втором этаже квартиры, домработница была отпущена, и Юля села возле окна с блокнотом в руках. Конечно, ей не терпелось поскорее встретиться с Лизой и подробным образом поговорить о том, каким ей представляется это жестокое убийство пятилетней давности.

Удивительное дело, но это преступление считалось раскрытым. Поймана банда, состоящая из четырех бывших уголовников, главарем которой был Вадим Зуев.

Участникам банды вменялось в вину совершение около тридцати убийств, двух покушений, пятнадцати краж и разбоев, двух изнасилований, похищение людей, приобретение и изготовление оружия, бандитизм.

В начале 2001 года судимый за кражу оренбуржец Вадим Зуев, которому тогда не было и двадцати двух лет, собрал банду вместе с бывшим сокамерником, ровесником Владимиром Загорулько. Зуев бросил жену и поселился вместе с другом на съемной квартире в Москве. Помимо них в банде были еще двое – Краснов Андрей и Горностаев Виталий. Познакомились будущие подельники в казанских и оренбургских колониях. Большинство тяжких преступлений совершили по наводке любовницы Зуева, маникюрши из московского СПА-салона, Ирины Ларкиной. Так, с ее помощью были выяснены места проживания богатых клиенток, адреса и другая информация, касающаяся хозяев домов, на которые планировались налеты. Главное, чтобы в доме были наличные, драгоценности и отсутствовали гости и серьезная охрана.

Поскольку Краснов Андрей прежде работал мясником на рынке, то убивал своих жертв ножом, остальные подельники грабили и редко – насиловали.

Дебютировала банда в январе 2000 года, напав на хозяина ресторана «Садко» в Казани. Три налетчика, подкараулив мужчину в подъезде, избили его обрезками арматуры (Краснов в это время лежал в съемной квартире с температурой и не участвовал в налете) и отобрали 30 тысяч рублей. В марте банда совершила первое убийство.

Преступники отдыхали в доме своего наводчика. Когда у них кончились сигареты, бандиты отправились в ближайшее село Семеново, там разбили окно магазина и, набрав выпивки и закуски, поехали обратно. Но по дороге мясник Зуев вспомнил, что в двадцати километрах от этого села живет его сокамерник Пермяков, которому не мешало бы отомстить – год назад Зуев приезжал к нему в деревню закупать овец, однако Пермяков, узнав в приезжем своего приятеля-сокамерника, отказался продавать ему овец и прогнал его со двора. Жена же кричала ему вслед оскорбительные для уголовника слова.

Приехав в Семеново, бандиты достали ножи и вошли во двор Пермякова. Увидев вооруженных мужчин, хозяин закричал и попытался убежать, но его догнали и зарезали. Жена убитого в это время была в Казани. Бандиты взяли все имевшиеся в доме деньги, ценности и угнали «девятку» убитого, после чего занесли труп в помещение и подпалили дом.

И таких историй на счету банды – множество. Брали и заложников, и магазины, все больше сельские, грабили, медпункты, когда хотелось выпить.

Действовали грубо, без размаха и очень жестоко.

После нескольких «удачных» дел затихали, прятались у надежных людей, пили беспробудно.

Покупали дорогие машины, оформленные на подставных лиц, старались не светиться.

В Подмосковье появились в начале 2004 года, работали дерзко, жестоко. В охраняемые элитные поселки не совались, искали богатые дома в более отдаленных от столицы районах.

Что же касается преступления в Поварове, то здесь, по словам Зуева, действовали наугад. Просто, когда ехали по дороге, увидели повернувшую в сторону леса дорогую машину «Бентли», поехали за ней, сидели некоторое время в засаде, пытаясь понять, кто еще есть в доме.

На вопрос, как они вообще оказались в этом районе, все давали противоречивые показания. Но в преступлении признались. Сказали, что убили всех, кто там находился. И что женский труп никуда не прятали. И никакой актрисы Дунай там не видели, да если бы и видели, то не узнали бы, потому что телевизор не смотрят.

На мужчине было кольцо с крупным бриллиантом, и при нем еще в футляре тоже было кольцо с бриллиантом, и женщина, видимо хозяйка, тоже была вся в побрякушках, как елка. Молодой парень, брюнет с крупным носом, Ваганов, попытался сбежать или спрятаться (показания тоже разнятся), но был обнаружен под кроватью в спальне и тоже зарезан.

Земцовой дали на несколько дней дело по этим убийствам, и она два дня изучала его, пытаясь понять, почему бандиты напали именно на дом Светланы Осолихиной, тем более что прежде бандиты всегда работали по наводке. В этот же раз все произошло случайно. «Бентли», видите ли, свернул на дорогу, ведущую к лесу… Но с дороги дома Осолихиной не видно. Дом стоит на опушке, и его увидишь, только когда поднимешься по этой дороге, и вот тогда он откроется, как на ладошке. Юля специально ездила туда, чтобы понять, где, в каком месте можно было увидеть этот дом. Если бандиты были в магазине в Поварове и покупали там водку, то, может, информацию об этом доме на опушке узнали в магазине?

Юля заехала в этот магазин, познакомилась с продавщицей, предъявила ей фотографии преступников и выяснила, что эти люди наведывались в ее магазин почти каждый день. Что они были всегда пьяные и покупали много водки, коньяка, виски и закусок. Женщины среди них никогда не было, хотя иногда они покупали ананасы в банках и шоколад с орехами… В магазин заходили по двое, остальные сидели в машине, стареньком «Фольксвагене». Лица хмурые, страшные, продавщица всегда вздрагивала, когда видела их. Все боялась, что они всего наберут и откажутся расплачиваться.

Расплачивались новенькими тысячными купюрами. Причем однажды от этих денег крепко пахло духами. Из чего она сделала вывод, что у них, наверное, закончилась выпивка и они перешли на одеколон. Или же разлили его на деньги.

На вопрос Юли, почему она не заявила в милицию о подозрительных приезжих, та ответила, что, с одной стороны, просто боялась их, с другой – они делали хорошую выручку.

Где они именно жили, у кого снимали жилье – она сказать не могла. Да и местные жители тоже ничего не знали и не видели.

Дом Светланы продавщица знала хорошо, потому что ее родная сестра регулярно возила Светлане, которую она считала почему-то актрисой с «Мосфильма», натуральное деревенское молоко и сметану.

Когда поднялся шум из-за трупов в этом доме, вся деревня впала в оцепенение, все были напуганы и, как один, вспоминали этих людей, вечно пьяных, со зверскими лицами, и пытались вспомнить, в каком направлении всякий раз от магазина отъезжал их неприметный «Фольксваген». Вот сразу все так и подумали на этих людей. Во-первых, они не местные. Во-вторых, никто из местных их не знает и, что самое интересное, они ни у кого не снимали жилье, не покупали и вообще непонятно, откуда выныривали, чтобы заправиться алкоголем и едой. Создавалось такое впечатление, будто они прятались от кого-то прямо в лесу.

Причем это со стороны могло показаться, будто бы они появлялись в магазине в любое время. По словам же продавщицы, они всегда подгадывали такое время, чтобы в магазине никого не было. Да и на голове у каждого всегда был какой-нибудь головной убор, причем надвинутый на глаза.

Словом, получалось, что настоящие преступники, убийцы жили где-то под боком добропорядочных граждан, да только никто не знал, где именно.

Милиция прочесала весь район в поисках хотя бы следа этой банды, но так ничего и не нашли. А попался Зуев в одном подпольном казино в самом центре Москвы, где устроил пьяную драку и порезал охранника. Был привлечен за хулиганство, пытался бежать, но, главное, у него в кармане работники милиции обнаружили два почти одинаковых перстня, такие, какие, по словам сына Бориса Щекина, были у его отца. Один он носил, второй был женским, поменьше размером, но с более крупным бриллиантом.

Знакомый следователь, который вел это дело, признался Юле, что охранники в казино (которое, кстати, она это знала из своих источников, продолжало работать и после запрета на подобные заведения) сильно избили Зуева, отбили почки, к тому же у него воспалилась простата, открылись боли, живот раздуло, словом, до того как его можно было допрашивать, он неделю пролежал в больнице.

Удивительное дело, но Зуев сдал всех своих подельников, во всем признался и сказал, что он очень хочет жить и что ему нужно лечение. Что он готов сам заплатить за то, чтобы его даже в тюрьме продолжали лечить, потому что боли невыносимые… Словом, главарь банды Вадим Зуев сломался из-за одолевавших его болезней и рассказал, как они убили трех человек в усадьбе в Поварове.

Рассказ простой до невозможности. И он удивил Юлю тем, как же легко было раскрыто это дело и найдены преступники!

Ехали в Москву откуда-то с пьянки-гулянки, Зуев даже не помнил, из какого именно населенного пункта, потому что были в сильном подпитии. И вот эта самая машина «Бентли» (как позже выяснилось, принадлежавшая Борису Щекину), появившаяся впереди и свернувшая с пути в сторону леса, раззадорила их, вызвала зависть, и решили они проследить, куда же это едет такая роскошная машина.

Обнаружили этот дом, стоящий особняком, прямо на опушке леса. Оставили машину подальше, затаились в кустах и стали следить за домом, чтобы выяснить, сколько там человек и можно ли напасть. То есть если обычно (в деле есть ссылки и на другие подобные дела в Подмосковье, промежуток между преступлениями в месяц-два) банда действовала по наводке Ирины Лариной, то в этот раз они выбрали дом для нападения случайно, можно сказать, поддавшись эмоциям! Ну и пользуясь, конечно, уединенным расположением особняка.

На многочисленные вопросы, связанные с возможным присутствием в доме известной актрисы Людмилы Дунай, тоже ничего определенного ответить никто из четырех членов банды не мог. На вопрос, сколько в доме всего было людей, говорили, что было трое. Получалось, что Людмиле Дунай, если она там, конечно, была, либо удалось вовремя убежать, до резни, либо же бандиты лгут, и они ее убили, а труп спрятали… Но какой в этом смысл, если в доме оставалось еще три трупа? Может, все-таки они ее узнали? Может, попросили отвезти их в ее квартиру, чтобы она дала им деньги? Или повезли ее к банкомату, чтобы она сняла наличность с карточки? Тем более что, по данным банка, в котором Дунай держала деньги, в тот же день, когда были обнаружены трупы в Поварове, с ее карточки было снято пятьдесят тысяч рублей. Но почему тогда не сняли все? Кто-то помешал?

Знала Юля и о следах спермы на полу дома. Знала, что была проведена экспертиза, которая доказала, что трое бандитов имели в этом доме на полу половой контакт. Вот только с кем? Можно предположить, что между мужчинами имелись гомосексуальные контакты, или же (и такое бывает) что при взгляде на кровь или растерзанных жертв у убийцы происходит непроизвольное семяизвержение. Но почему сперма на полу, да еще в микроскопических количествах? Значит ли это, что все трое (или четверо) насиловали Людмилу Дунай, но не тронули Осолихину, и когда их схватили, они, вероятно успев сговориться, ни слова не сказали об изнасиловании.

Зуев умер в тюрьме через неделю после приговора. Остальные были еще живы и могли бы дать показания.

Юля знала, что в последнюю минуту Лиза передумала лететь на самолете в Москву, и они все четверо – она, Глаша, Людмила и Юрген поехали в Москву на Лизиной машине через Тамбов, где намеревались встретиться с доктором-гинекологом, которая первой осмотрела несчастную женщину после изнасилования. И встретились! Сначала, правда, Людмила ей позвонила, и они договорились встретиться вдвоем, на нейтральной территории, в кафе неподалеку от клиники, где она работает. Ее надо было подготовить к тем вопросам, которые мучили теперь Людмилу и не давали покоя.

Каково же было изумление Людмилы, когда она узнала, что не ошиблась в этой женщине и что Инна Борисовна на самом деле сделала соответствующие ситуации анализы и сохранила их.

По словам Лизы (она звонила после того, как они покинули Тамбов, и очень подробно все рассказала Юле), встреча Людмилы и Инны Борисовны была теплой, женщины встретились, как близкие подруги. Людмила долго извинялась перед Инной Борисовной за то, что сбежала из ее гостеприимного дома, потом объяснила цель своей поездки в Москву. Лазарева просила единственно не выдавать ее и чтобы нигде в прессе не прозвучало ее имя. Ведь, по сути, она поступила непрофессионально, когда отпустила свою пациентку, не оповестив о случившемся правоохранительные органы. Ведь насилие было очевидным!

…Раздался звонок, Юля вздрогнула. Приехали?!

Вскочила, бросилась открывать. Собиралась увидеть на пороге четверых, но гостей было всего двое, но самых родных – Лиза и Глафира.

Они бросились друг к другу, обнялись, поздоровались. Лиза хоть и выглядела утомленной долгой дорогой, все равно была прекрасна. Ей шла ее беременность.

– Как мы там? – Юля показала взглядом на ее живот.

– Маленький срок, нас еще не видно и не слышно… А ты как?

– Вот жду вас, проходите… Думаю, вам сначала надо принять ванну, пообедать и непременно отдохнуть, даже поспать, постели для вас наверху уже приготовлены. И только потом приступим к делу.

Она радовалась, что может наконец принять подруг в своей новой квартире, что может устроить их с максимальным комфортом и накормить, ублажить и что помимо радости встречи их ждет еще интереснейшая работа. И пусть она попахивает авантюризмом, так даже лучше. Что-то давно у нее не было таких взрывоопасных дел! А тут – предстоит возвращение Людмилы Дунай! Как же все хорошо складывается! Словом, им есть что сказать друг другу. Помимо этого, Юля договорилась со следователем Мишиным, который вел дело о тройном убийстве в Поварове, что и он поможет в случае, если это понадобится. Когда она звонила ему, то напустила такого туману, что он так и не понял, зачем вообще кто-то собирается всколыхнуть это дело пятилетней давности. Но не отказался помочь хотя бы потому, что у него-то с этим делом были связаны самые приятные (если вообще можно сказать такое об убийствах) воспоминания: дело, к его счастью, раскрылось быстро, всех повязали, а его повысили в должности! Хотя, конечно, и его, как человека и как мужа жены, которая искренне горевала по поводу смерти любимой актрисы («Мишин, найди ее! Вся страна плачет! Все бабы обрыдались!»), интересовал вопрос: куда бандиты дели тело убитой актрисы? Но чувствовал, что Зуев молчит неспроста и что его подельники молчат по его указке, но тела нет – значит, и дела нет. А то, что там осталась ее туфля и несколько капель ее крови (здесь не обошлось без сравнительного анализа ДНК, пришлось позаимствовать из квартиры Дунай ее расческу с застрявшим в ней единственным волосом, и тест оказался положительным; более того, один из экспертов утверждал, что это маточная кровь), то на это временно закрыли глаза (нет ничего более постоянного, чем временное!). Как это объяснить, как не желанием поскорее свернуть дело и убрать на полку, забыть все. В любом случае начальство не настаивало на дальнейшем расследовании, все тогда, еще пять лет тому назад, сошлись во мнении, что не исключено, что Дунай жива (эта версия, правда, растворилась спустя несколько месяцев, когда всем стало ясно, что нормальная здравомыслящая женщина не смогла бы так долго прятаться от своих же близких, от дочери, к примеру)… Ведь главное, было раскрыто другое, пусть и менее громкое дело – убийство банкира Щекина.

…Нежные куриные котлеты Глафира оценила, как прирожденный повар.

– Юля, это просто восторг! Но я теперь много не ем. Похудела вот (не дай бог, конечно, кому такую диету), и теперь не хочется набирать вес…

– Поешь от души, Глаша, – улыбалась ей Юля, – а потом съешь два грейпфрута, и все твои калории как дождем смоет.

– Не соблазняй ее, – сказала Лиза, закатывая глаза от восторга и поедая уже вторую котлету. – А меня – можно. Мне вообще надо побольше есть, да только вот не в коня корм.

– Ты прекрасно выглядишь, я очень боялась, что ты сильно похудеешь, как было со мной в твоем положении… Девочки, на вечер у меня заказан столик на пятерых в ресторане. Как вы относитесь к паэлье?

– На пятерых?

– Я так надеялась на встречу с Людмилой и ее мужем…

– Это надо будет спросить у нее. Но насколько мне известно, они с мужем сейчас гостят у Мазанова дома, и я не думаю, что он их отпустит куда-нибудь ужинать. Больше того, уверена, что они не рискнут выходить из дома и что ужин закажут, скорее всего, из ресторана…

– Да-да, я понимаю… – проговорила Юля разочарованно. – Но все равно мне бы хотелось с ней поговорить, расспросить ее обо всем, что касается этого дела.

– Думаю, что для начала мы сами попытаемся представить себе, как было дело, а потом надо будет непременно встретиться с Сашей Зиминым и допросить его.

– Ты хочешь, наверное, сказать: поговорить?

– Именно!

– Тогда сделаем так. Вы ложитесь отдыхать, а я свяжусь с ним и попрошу его приехать сюда.

– Отличная идея!

Юля отправила гостей наверх, в спальню, а сама принялась по своим каналам искать координаты Александра Зимина, того самого молодого возлюбленного Людмилы Дунай, который приходил в прокуратуру (его визит наверняка был зарегистрирован, и это важно, поскольку в Москве не один десяток Зиминых), чтобы заявить о том, что он знает, кто убийца его любовницы. Удивительное дело, рассуждала Юля, почему к его показаниям отнеслись так несерьезно? Неужели тот факт, что бандиты были арестованы и во всем признались, заставил представителей закона закрыть глаза на исчезновение Людмилы? Неужели они не понимали, что показания Александра, который, скорее всего, отправился в Поварово для того, чтобы проследить за своей любовницей, собирающейся встретиться с банкиром Щекиным, могут быть драгоценными? Получалось, что бедного Сашу проще записать в психи, чем выслушать его и проверить его показания (которые, кстати говоря, уж точно нигде не были зафиксированы).

Спустя некоторое время она уже обладала номерами телефонов Зимина. Сначала позвонила по домашнему, но трубку никто не взял, тогда позвонила по мобильному. И сразу же услышала высокий мальчишеский голос. Подумалось, что некоторые мужчины до самой смерти разговаривают фальцетом, как мальчишки.

– Александр Зимин?

– Да, это я. С кем я говорю?

– Меня зовут Юлия Земцова, и мое имя вам уж точно ни о чем не говорит. Саша, мне необходимо с вами встретиться. По телефону не могу сказать ни слова.

– Ну, хорошо… Давайте. Тем более что я сейчас совершенно свободен.

– Где вы находитесь?

– На проспекте Мира, в «Макдоналдсе».

– У вас есть ручка, вы можете записать мой адрес?

– Вы приглашаете меня к себе домой?

– Да вы не бойтесь!

– А я и не боюсь. Просто интересно, кто вы и что вам от меня нужно.

– Скоро узнаете. Но предупрежу вас сразу – у меня для вас очень хорошие новости…

– Хорошо, называйте адрес…

И он приехал, примерно через час. Ну, очень красивый молодой человек, лет двадцати, хотя Юля сразу поняла, что его внешность обманчива, ведь не мог же он встречаться с Дунай в пятнадцатилетнем возрасте. Моложавый, следит за собой, холеный, можно даже сказать. В джинсах, белом облегающем тонком джемпере. Каштановые волнистые волосы, длинная челка с одной стороны свисает до середины щеки, и он постоянно поправляет ее, зачесывая сложенными гребнем пальцами назад. Темные большие глаза, красный рот, очень аккуратный нос.

– А у вас тут… ничего… – попробовал он улыбнуться, когда Юля провела его в огромную гостиную. – Просторно.

– Я рада, что вам нравится. Кофе?

– Не откажусь.

Она принесла поднос с чашками, разлила кофе, придвинула Саше вазочку с печеньем.

– Я – частный детектив, занимаюсь расследованием убийства или исчезновения Людмилы Дунай.

Он уронил маленькую серебряную ложечку, которой насыпал сахар.

– Нет, этого не может быть, – занервничал он. – Такого просто не может быть, потому что все, абсолютно все, кроме меня, конечно, считают ее погибшей. Что случилось, кто вас нанял?

– Этого я вам пока сказать не могу. Давайте лучше поговорим о том дне, о событиях того дня, когда все это произошло там, в Поварове… Вы ведь там были, Саша.

– Ну вы меня и заинтриговали… Хорошо, я расскажу. Но перед этим хочу сразу предупредить, что если мои сведения окажутся полезными, на ваш взгляд, и если вы захотите дать этому делу ход, то меня все равно официальные органы не воспримут всерьез. Я же там уже был…

– Я обо всем этом знаю. Ну, так что, приступим?

– Хорошо…

– Только мне хотелось бы пригласить к нашему разговору двух моих подруг, которые тоже имеют некоторое отношение к этому делу…

Саша смотрел на нее растерянно, не понимая, что от него хотят.

– Посидите немного, постарайтесь вспомнить все в деталях…

Он пожал плечами, Юля же быстро поднялась в спальню и разбудила Лизу с Глафирой.

– Вставайте, сони, я приготовила вам подарок. Он очень симпатичный, оставила бы его себе, если бы не была замужем…

Спустя десять минут девушки спустились вниз, и Лиза сразу поняла, кто сидит за столом и нервно курит…

Юля познакомила их.

– Вот теперь все в сборе, расскажите, пожалуйста, все, что вы знаете по этому делу.

– Странно все это… – чувствовалось, что он нервничает, что ему не по себе.

И вдруг Лиза поняла, в чем дело. А вдруг он подозревает, что его заманили сюда как единственного свидетеля какого-то очень важного события, очевидцем которого он стал в день убийства?

– Хорошо, тогда я кое-что проясню… Дело в том, что к нам обратился человек, который хотел бы довести это дело до конца и продолжить следствие по убийству или исчезновению Людмилы Дунай.

Реакция Зимина была замечательной, не в меру эмоциональной, бурной, он вскочил и отчего-то закрыл ладонями лицо и замотал головой.

– Вот-вот! Я ждал этого, не могу сказать, что был уверен, но ждал… Я подозревал, что кто-то все-таки вспомнит о ней и попробует ее найти… Или хотя бы попытается выяснить, что с ней стало… она лежит в какой-нибудь больнице с пробитой головой или перерезанным и зашитым горлом. Господи, спасибо тебе за это!!! Что Ты сохранил ей жизнь!

– Успокойтесь, Саша. Итак, теперь рассказывайте.

– Я готов. Начну с того, что нас с Людмилой связывали очень нежные отношения. Конечно, я понимал, что она никогда не выйдет за меня замуж, что она попросту не видит во мне мужа. Я был для нее просто другом, любовником, со мной она чувствовала себя спокойно, но не защищенно. Я понимал, что рано или поздно ей встретится человек, который станет ее мужем. И на это мне постоянно намекала Светлана Осолихина, Люсина подруга. Она была женщиной неплохой, даже хорошей и очень любила Людмилу, но активно вмешивалась в ее жизнь и постоянно капала ей на мозги, чтобы она бросила меня. Что ей пора подумать о создании новой семьи…

В тот раз мы должны были встретиться в Поварове, как обычно, вчетвером. Светлана с Вагановым и Люда со мной. Мне нравилось бывать в Поварове, просто дивные места, да и Светлана встречала нас всегда хорошо. А тут вдруг накануне этой поездки Светлана звонит мне и говорит, что мне не надо туда приезжать, что у Люды, оказывается, уже давно есть поклонник, богатый, у которого в отношении ее самые серьезные намерения. Намекнула, как бы между прочим, что тот очень дорогой изумрудный браслет, который у нее недавно появился, как раз подарок этого человека. Мне же Людмила сказала, что купила его сама… Скажу одно – я разозлился, конечно, но поверил Светлане. Поверил в то, что Людмила никогда сама не смогла бы признаться мне в том, что у нее появился другой, что она жалела бы меня до последнего… Сильно расстроился я тогда и даже не перезвонил Людмиле. А когда она сама мне позвонила, не ответил, да и вообще отключил телефон… Весь день себе места не находил, а ближе к вечеру не выдержал, поехал в Поварово. Я просто хотел увидеть этого человека, за которого Люда замуж собралась. Умирал от ревности, просто невозможно…

Я приехал в такое время, когда Поварово сияет летними красками, когда жара спадает и дом наполняется лесной прохладой… Светлана всегда держит окна открытыми. Или же накрывает стол на террасе. Вот я и подумал тогда, что эта четверка расположится на террасе… Я оставил машину в лесу, вышел и тихо приблизился к воротам, заглянул через изгородь и увидел, что терраса пуста. Больше того, я заметил с другой стороны леса еще одну машину – черный «Мерседес». Мне эта машина была незнакома, она не принадлежала ни Светлане, ни Ваганову, ни Людмиле. Во дворе стоял шикарный «Бентли», я сразу подумал, что это машина ее жениха… И представляете, я же тогда обратил внимание на то, что машины Людмилы нет, подумал, что ее привез этот мужик…

– Так что там про черный «Мерседес»? Номера запомнил? – вмешалась Лиза.

– Наизусть! И буквально минут через пять из дома пулей выскочил молодой парень, в цветной рубашке, яркой, в пальмах, глаза безумные, просто сумасшедший… Выскочил из ворот и бросился к лесу, к этому самому черному «Мерседесу». Я тоже вышел из укрытия и – слава богу, у меня хорошее зрение – «сфотографировал» номер. А потом и записал в телефон. Подумал еще, что как-то все странно… И кто этот парень? Решил рискнуть и зайти в дом. Тем более что ворота была распахнуты… Да, и этот факт меня тоже удивил, почему ворота были распахнуты? Я понимаю, когда калитка не заперта и можно войти в ворота! Он же вбежал в распахнутые ворота… И вообще, признаюсь, какая-то оторопь охватила меня, когда я остановился в этих воротах и взглянул на дом. Во-первых, было очень тихо, а Светлана, я знаю, очень любила музыку, и редко когда она не звучала в ее доме. Не было слышно и голосов… Подумал, к своему стыду, что парочки разбрелись по своим спальням… А потом уже плохо соображал, потому что умирал от ревности. Хотел ворваться в спальню, увидеть их вдвоем и… Нет, просто увидеть, и все!

– И что?

– Увидел то, что не должен был видеть. Мужчину с перерезанным горлом, вокруг – море крови… Светлану – в ужасном состоянии, голова почти отрезана, и тоже – море крови… Ваганова, правда, не видел.

И понял, почему этот парень из черного «мерса» пулей вылетел. Зарезал столько людей, испугался и рванул оттуда… Или тоже, как и я, зашел туда по своим делам, увидел гору трупов… Но эта мысль как раз пришла мне позже. А тогда я был просто уверен, что это он и есть убийца. Тем более что друзья помогли мне вычислить, кто хозяин этого «Мерседеса».

Три пары женских глаз остановились в ожидании приближающейся развязки.

– Машина принадлежит Максиму Щекину, сыну Бориса Щекина, – ответил, оживляясь и, вероятно, вспоминая свои переживания в тот период, когда он нес эту драгоценную информацию в прокуратуру, Саша.

– И ты, зная об этом, сразу пошел в прокуратуру?

– Не сразу. Вы поймите меня… Я должен был все хорошенько обдумать. К тому же я не видел Людмилы, а посему допускал возможность ее отсутствия в этом доме в момент трагедии… Тем более, повторяю, что машины Людмилы не было…

А я подумал, может, она успела сбежать? И теперь просто не хочет быть замешанной в этой трагедии и не хочет даже, чтобы ее допрашивали в качестве свидетельницы?! Словом, мне надо было все хорошенько обдумать…

– Тем не менее, – сказала Лиза, – ты правильно, Саша, сделал, что пошел в прокуратуру. Другое дело, что ты не подумал о себе.

– В каком плане?

– В том, что если бы, к примеру, у Максима Щекина были связи в прокуратуре, то тебя бы могли попросту… убрать.

– Да, я действительно об этом не подумал, – удивился своей же недальновидности Зимин. – Я думал о другом, мне хотелось, чтобы прокуратура занялась Щекиным и выяснила: что он делал в этом доме? Я понимаю еще, зачем туда приезжал его отец, Борис. К Людмиле. Вроде как влюбленный жених. Но что делал там его сын? Может, конечно, он хотел проследить за отцом, ведь на тот момент Борис Щекин был еще жив, и сын, к примеру, любя свою мать, хотел помочь выяснить, с кем встречается отец…

– Ты правильно думаешь и анализируешь, – похвалила его Глафира. – Вот только непонятно, как же это могло случиться, что в прокуратуре не обратили внимания на столь интересный факт?

– К тому времени (я в этом просто уверена) Зуев уже был арестован и банда поймана, а ее члены дали показания, то есть сознались в этих убийствах. Обычное дело. Вот не верю, что кто-то там в прокуратуре, услышав о Максиме Щекине и его возможном причастии к убийству, заботился о его безопасности или покрывал его. Кстати говоря, ты не помнишь фамилию этого человека?

– Я пришел в прокуратуру и сказал, что мне нужен следователь, который занимается убийствами в Поварове. Меня отправили в кабинет без таблички, я вошел и увидел человека, он представился следователем прокуратуры… Нет, вот фамилию, к сожалению, не запомнил. Он спросил меня, имею ли я что-то сказать, и тогда я сел и рассказал ему все то, что рассказал вам про черный «Мерседес». Он сказал, что сейчас придет, вышел, вернулся минут через десять и попросил, чтобы я оставил номер своего телефона.

– И что, ты оставил?

– Честно говоря, я намеренно изменил его… но фамилию назвал. И сказал, что являюсь любовником Людмилы Дунай.

– Да тебе просто не поверили. Вот и все. Подумали, что ты псих, который возомнил себя любовником кинодивы, – предположила Глафира.

– Я тоже об этом подумала, – сказала Юля. – Но информация на самом деле очень ценная. И вот еще что. Почему тебя самого не арестовали, ведь получается, что и ты тоже был на месте преступления. Ничего себе работнички прокуратуры! Неужели им на самом деле важны только признания, а не истина? К тому же эти признания могли быть просто выбиты!

– Скажите, – у Саши дрогнул голос, а в глазах появились слезы, – скажите, откуда вдруг такой интерес к этому делу? Ведь вам что-то известно… Ее тело нашли? Скажите, нашли?

Все трое – и Юля, и Лиза с Глафирой – едва сдерживались, чтобы не рассказать Саше правду. Но это была чужая тайна, причем такая тайна, с коммерческим ароматом, на которой сейчас строилось все рекламное и киношное будущее актрисы, а потому все молчали как рыбы. Понятно же было, что, если Людмила захочет, она сама найдет Сашу и расскажет ему о своем чудесном воскрешении. Но, учитывая события последних лет и пустившего корни в ее личную жизнь Юргена Коха, оглядываться в свое прошлое, которое может причинить ему боль, Людмила не станет. Она слишком дорожит отношениями с мужем, чтобы просто так, вспоминая веселые денечки, позвонить Саше и пропеть в трубку: «Привет, Сашенька, а знаешь, я жива!»

– Нет, Саша, никакого тела не нашли… Мы очень благодарны тебе за информацию, и будь уверен – она никоим образом никогда не будет использована против тебя. Это мы тебе обещаем. Другое дело, что если вдруг понадобятся твои свидетельские показания, сможем ли мы на них рассчитывать?

– Безусловно. Но тогда мне придется объяснять во всех подробностях, с какой целью я приехал в Поварово. И рассказать о своих отношениях с Людмилой.

В ответ на его слова в комнате воцарилось гробовое молчание.

11. 2010 г. Макс

Молодая женщина назвалась Юлией Земцовой. Сказала, что у нее к нему есть важное дело, которое не терпит отлагательства. И сама назначила ему встречу в сквере неподалеку от театра «Эрмитаж». На его вопрос, а в чем, собственно, дело, она сказала, что дело касается его матери. Словом, заинтриговала предельно.

Макс вызвал телохранителей. С тех пор как погиб отец, он не мог и шагу ступить без этих огромных, грубоватых, устрашающего вида обезьян. И ему было все равно, что говорят о нем, молодом банкире, у него за спиной. Пусть что угодно говорят, ему-то какая разница, если речь идет о безопасности? К тому же он знал, что многие его коллеги ведут себя примерно таким же образом, окружают себя целой свитой. И не сказать, что это престижно, но что-то неуловимое, вызывающее невольное уважение (пусть и с примесью насмешки) в этом есть.

Едва женщина, назвавшаяся Юлией Земцовой, сказала, что речь будет идти о его матери, он напрягся. Он словно ждал этого звонка и какой-то нехорошей, с душком, информации о молодом любовнике матери. После смерти отца она пустилась, что называется, во все тяжкие. И если поначалу Макс даже радовался в какой-то мере тому, что она, вынырнув из депрессии, увлеклась молодым парнем и растворилась в своей новой любви, в новых чувствах, то потом его эта связь стала раздражать, и он уже стеснялся того, что мать каждый день, разряженная в пух и прах, спешит на свидание с почти его ровесником.

Он много читал в своей жизни, много знал, а потому должен был как бы спокойно отнестись к тому, что мать имеет право на свою личную жизнь и что она не должна носить траур по мужу, который ей постоянно изменял и выматывал душу своими похождениями. Но все это оставалось лишь на словах. На деле же он изнывал от желания покончить с этим раз и навсегда, хотелось устроить матери грандиозный скандал, чтобы высказать все то, что он думает о ее так называемой личной жизни. Сдерживало его то, что он чувствовал и понимал всем сердцем: из матери, как из женщины, был вынут внутренний стержень, на котором прежде держались все ее принципы и психологические установки, берущие начало из ее детства, из хорошей семьи, в которой она воспитывалась. И стержень этот вынимали постепенно, но с кровью, и делал это с присущей ему долей садизма не кто иной, как Борис Борисович Щекин!

Его не стало, но и стержня уже не было, и душа вся почернела. И было от чего! Вместе все начинали, наживали, а когда отец встал крепко на ноги и почувствовал себя могущественным, сильным во всех смыслах (проверял свою потенцию на многочисленных малолетках-любовницах, приходил домой в помаде и надушенный сладкими девичьими духами), к матери остыл. Да и сына как будто бы не замечал, стал упрекать деньгами. Или, вернее сказать, откупался от него и, когда они оставались дома одни, без матери, старался вообще не смотреть ему в глаза.

Может, и Макс перегибал палку, когда просил купить ему очередную машину, но не потому, что не было на чем ездить, просто хотелось, чтобы не все падающие отцу на голову деньги (откаты, проценты) доставались его алчным и лживым, обещавшим ему райскую любовь бабам. Отец давал сыну деньги в зависимости от настроения. И матери давал, тоже откупался, прекрасно понимая, что она страдает от его постоянных отлучек, измен, предательства. Потом и у нее, конечно, появился какой-то Юрий Васильевич, достойный человек, который звал ее замуж, да только она все не решалась. Могла бы развестись и даже уже как будто бы внутренне была к этому готова, но все тянула чего-то, может, боялась травмировать сына или вообще менять что-то кардинально в своей жизни. Между тем сам Макс давно был готов к разводу родителей и даже радовался предстоящим переменам. Во всяком случае (по словам матери), после развода Максиму была бы куплена своя квартира, мать получила бы загородный дом, где смогла бы жить с кем она захочет, а отец остался бы один, со своей свободой, окруженный своими друзьями и шлюхами.

И все бы так и случилось, если бы не произошло то, что произошло. И, главное, кто бы мог этого от него ожидать? Чтобы Борис Борисович, легкой походкой шагающий по жизни и получающий от нее все, что ему хочется, влюбился в Людмилу Дунай. Вот влюбился, что называется, насмерть. Героиня «мыла», правда, талантливая и очень красивая, заполнила все мысли и сердце пресыщенного банкира Щекина. Больше того, эта влюбленность притупила чувство меры и такта и толкнула пятидесятилетнего семейного мужчину, абстрагировавшись от реальности, рассказать о своих душевных переживаниях собственному сыну! Словно он мысли не допускал о том, что сын не поймет его или вообще осудит! Они же оба мужики!

А Макс не понял, разозлился на отца за то, что тот уверен, будто бы и сын такой же беспринципный и черствый, как он сам. Между тем Макс продолжал оставаться на стороне матери, всячески поддерживал ее и как мог скрывал следы отцовских преступлений.

Однако страсть отца к Людмиле Дунай, похоже, стала и для самого Бориса Щекина потрясением. Он потерял сон, стал мало есть (это при том, что прежде он все свободное время просиживал в ресторанах и занимался откровенным чревоугодием), даже работу за него стал выполнять его преданный (везет же дуракам!) заместитель. Он заметно осунулся, в глазах появилась тоска брошенного пса. И это при том, что его никто не бросал, а это он собирался бросить все на свете, чтобы только его приласкала какая-то там актриска!

Безусловно, красота Дунай могла вскружить голову мужчинам, и режиссер с помощью хорошего оператора, отлично понимая это, часто давал ее крупные планы. Просто наикрупнейшие, чтобы была видна каждая ресничка, зрачок, нежные губы… И как ни хотел Макс найти в ее лице изъян, ничего-то у него не получалось.

Он стал интересоваться ее личной жизнью, попытался выудить в тухлом болотце желтой прессы компрометирующую Дунай информацию, любовников. И оказалось, что она относится к тому редкому числу медийных персонажей, которые тщательно скрывают свою частную жизнь. Он узнал единственное, что муж бросил ее из-за того, что ее практически не бывало дома, и что живет сейчас со своей новой молодой женой и дочерью, Людмила же купила квартиру в Гранатном переулке, где она тоже бывает крайне редко из-за чрезмерной перегруженности работой. Одним словом, трудоголик, успешная актриса, звезда. И почему бы в нее не влюбиться?

После трудного разговора отца с сыном, когда Макс объяснил ему на пальцах, что не поддерживает его увлечение Людмилой Дунай и просит его впредь никогда не посвящать его в интимные стороны своей частной жизни, Макс обнаружил, что у отца появилось новое доверенное лицо – некая женщина, которую он по телефону называл Светланой, которой он доверял все свои переживания, связанные с Дунай, и с которой он постоянно о чем-то договаривался. Судя по тем разговорам, обрывки которых Максу удавалось подслушать (надо сказать, что он нисколько не стеснялся этого, поскольку считал, что, узнавая что-то об отце, он как бы запасается важной информацией, которая сможет помочь его матери впоследствии, на суде, когда она все же решится на развод), эта Светлана сильно смахивала на обыкновенную сваху. Подсказывала, что лучше подарить Людмиле, какие у нее предпочтения в еде, что она ценит в мужчинах, какое место в ее жизни занимает дочь, возможна ли с ней вообще семейная жизнь! То есть получалось, что папашка настолько увлекся актрисой, что всерьез надумал жениться!

Так, подслушивая, он узнал, что отец купил в подарок Людмиле Дунай бриллиантовый перстень и что собирается подарить его ей в ближайшую субботу в Поварове. И это при том, что накануне он отказал Максу в покупке нового «мерса», зато себе приобрел новенький «Бентли», совсем спятил старик! Еще немного, и он станет покупать своей потенциальной любовнице (а там, глядишь, и невесте!) недвижимость в Европе. И все эти денежки уплывут прямо из-под самого носа его законной жены и сына! В сущности, все к тому и шло, и уже никакая сила не могла бы остановить Бориса Щекина в достижении своей цели. Понятное дело, что никакая актрисулька, какая бы известная и богатая она ни была, никогда не откажется от такого жирного куска, и что при полном отсутствии любви к банкиру она все равно вцепится в возможность выйти за него замуж. Это закон жизни. Много денег не бывает. А деньги – это прежде всего свобода, независимость, возможность лгать в глаза, отправляясь на гастроли, а на самом деле на частном самолетике навещать нового молодого любовничка, какого-нибудь сногсшибательного итальянца или француза… Почему Макс остановил свой выбор на представителях именно этих стран, он и сам себе не мог объяснить. Но мысленно уже тысячу раз видел, как Людмила Дунай, в белой широкополой шляпе и легком прозрачном сарафане, стоит на борту роскошной яхты в обнимку с черноволосым мачо…

Надо было срочно что-то предпринимать. Как-то остановить отца, сделать что-то такое, чтобы либо он остыл к этой Дунай, либо она отвернулась от него, узнав о нем какую-нибудь мерзость… Может, заразить кого-нибудь из них венерическим заболеванием? Подсунуть отцу, когда он будет пьяный, больную сифилисом проститутку? Или уложить заснувшую не без помощи снотворного Дунай в постель к ВИЧ-инфицированному, предварительно заплатив бедолаге денег? Очень все это сложно. Проще нагрянуть неожиданно туда, в Поварово, где у них намечается встреча, ворваться в этот дом, а еще лучше, прямо в спальню, где они будут развлекаться, и устроить грандиозную сцену, вывалив на голову голого, с животиком и начинающего лысеть папаши целое ведро упреков, призывая его вспомнить о брошенной преданной ему жене…

Поэтому, когда он ехал в Поварово в тот злополучный день, нервы его были на пределе и он в сотый раз прокручивал сценарий собственного обвинительного монолога.

Мать его, понятное дело, ни о чем не догадывалась. К счастью, она была погружена в свои новые чувства с новым мужчиной в новом для себя качестве сначала любовницы, а потом, быть может, и невесты…

… – Оставайтесь здесь, я подойду вон к той женщине, думаю, это и есть она – Юлия Земцова, – сказал он, обращаясь к своим телохранителям.

Пока он шел на эту встречу, начальник отдела безопасности банка, которым руководил Макс после смерти отца, сообщил ему, что успел навести о ней справки. И хотя «юльземцовых» в Москве немало, скорее всего, эта Юлия Земцова – хозяйка частного детективного агентства, замужем, имеет дочь Машу пяти лет, мужа-француза Ги Бретона, владельца сети рыбных ресторанов в пригородах Парижа…

– Она сказала, что речь пойдет о моей матери, – признался скрепя сердце Макс. Обычно он не делился подобной информацией с охраной. Но в этот раз посчитал, что, поскольку в деле замешана мать, надо быть начеку. Может, в то время, когда он считал шаги до скамейки, рядом с которой стояла женщина в белом костюмчике и шляпке, любовник ее матери уже умыкнул со счетов матушки все ее сбережения?! А Земцовой стало вдруг об этом известно, и теперь она готова поделиться с ним информацией… Да могло произойти все что угодно!

– Судя по вашему встревоженному взгляду, вы и есть Максим Щекин, – улыбнулась женщина, слегка опустив свои тяжелые веки. Она была невероятно хороша и очень спокойна.

– А вы, стало быть, Юлия Земцова?

– Да. Давайте присядем, Макс. Вас ведь так зовут ваши близкие друзья-приятели?

И снова эта улыбка. Судя хотя бы даже по этой фразе, кое-что о Максе она тоже успела узнать, так же, как и он о ней.

– Я вижу, что вы предусмотрительно взяли с собой этих бугаев… Что ж, это ваше дело. Но, поверьте, беседа наша будет носить весьма миролюбивый оттенок.

– Вы сказали, что речь пойдет о моей матери… – ему не удавалось скрывать свое волнение. Даже в горле пересохло.

– А я вас обманула, – сморщила нос Земцова и игриво щелкнула его пальцами по рукаву костюма. – Мне нужно было заманить вас сюда для того… – Лицо ее меняло свое выражение прямо на глазах, так в кино человеческие лица превращаются в маски монстров. – Речь пойдет о Поварове, о том дне, когда вы приехали туда на своем черном «Мерседесе», проникли в дом Светланы Осолихиной и выбежали оттуда, оставив после себя остывающие трупы вашего отца, хозяйки и Романа Ваганова…

Макса прошиб пот. Ну, вот и все. И дядя Петя не помог. Обещал, что ни одна душа не узнает о том, что он был там, он же был у него дома, все рассказал как на духу, объяснил, что хотел сохранить семью, вернуть домой отца, что жалеет мать, и дядя Петя обещал, что все утрясет и что, даже если и появится свидетель, который видел его в Поварове, этой информации будет дан задний ход… Он обещал, обещал!!! А ведь он может в Москве все! Ну, или почти все! Друг отца, друг семьи и вообще классный мужик!

Что же случилось? Насколько ему было известно, визит некоего Александра Зимина, который якобы видел его там, и информация, которой он поделился со следователем прокуратуры, остались без внимания. Сделали вид, что не поверили ни единому его слову, что восприняли его как одного из тех городских сумасшедших, которые придумывают себе романы с известными людьми.

Хотя, по словам того же дяди Пети, при другом раскладе (то есть без участия этого самого дяди Пети, которому они с мамой устроили дома ужин и даже подарили ключи от машины, не жалко для такого-то дела!), из Зимина выпытали бы все досконально, все детали, и Макс непременно оказался бы в кругу подозреваемых!

Однако прошло пять лет. Дядя Петя до сих пор прочно сидит в своем золотом кресле… Что произошло? Может, эта Земцова и работает на него, и ему, бедному государственному чиновнику, понадобился домик в Испании на берегу теплого моря, да непременно с садом из апельсиновых деревьев?

Но спросить прямо в лоб, как он любил делать в последнее время, демонстрируя подчиненным невероятную осведомленность и власть, так и не решился.

– Я не знаю, на кого вы работаете, но деревню Поварово не забуду никогда в жизни! – Он задрал подбородок, как молодой начинающий поэт, собирающийся декламировать свой, несомненно, оригинальный, не похожий ни на что стихотворный шедевр.

– Разумеется, ведь там убили вашего отца. – Глаза Юлии Земцовой остановились на его лице, глазах, зрачках. И прожгли насквозь.

– Конечно, я был там, но тело отца уже увезли… Признаюсь, что и без его бедного тела там было на что посмотреть… Там было столько крови… Но почему вы вспомнили об этом? Кажется, убийц папы нашли и посадили, а один так и вообще умер в тюрьме… Зуев его фамилия, кажется.

– Все правильно. Только и вы не мальчик, и должны понимать, что некоторые показания нас выбивают. Сначала показания, потом – душу. На счету у банды Зуева было много похожих историй, вот их и заставили признаться в еще одной… Но вас, дорогой Максим Борисович, видели в Поварове до того, как там появилась милиция. Ведь в милицию позвонили лишь на следующий день. Трупы обнаружила местная жительница, которая регулярно на велосипеде привозила в этот дом молоко и сметану… И вы второй раз появились там уже в качестве убитого горем сына… Но днем раньше вас видели выходящим из дома, где было, повторяю, три трупа, в том числе и труп вашего отца… Скажите, что вы там делали? Знаете, вот не хочется думать, что это вы своими нежными руками взяли в руки огромный нож и, как мясник, порешили всю компанию, ну никак у меня образ убийцы не ассоциируется с вами, поверьте…

– Тогда что вам нужно?

– Хочу понять, что же в этот день на самом деле произошло и как настоящие убийцы узнали, что ваш отец проведет этот вечер (или ночь) именно в Поварове, в этом доме? Ведь если бы не его брильянты – один его собственный, другой – тот, что он собирался подарить Людмиле Дунай, да только не успел это сделать или же она не приняла подарок…

– Она не приняла подарок? – нервно хохотнул Макс. – Скорее отец не успел, его убили…

– Так, может, вы расскажете, как все было на самом деле?

– Расскажу. Но прежде вы мне расскажете, кто вы, на кого работаете и обозначите ваши цели.

– Хорошо. Я расскажу. Итак. Я работаю на свидетеля, оставшегося в живых во время этой резни… Свидетеля, который видел вас…

– Нет! Это неправда! Когда я туда пришел, все уже были мертвы! И папа, и эта женщина в красном платье… Другого мужчины, этого армянина, Вартанова, вернее, Ваганова, кажется, я не видел…

– Вот и я о том же. Что вы все-таки там были. Скажите, зачем вы туда поехали? С какой целью?

– Послушайте, но почему я должен вам все это рассказывать?

– Но если вы ни в чем не виноваты, то почему так нервничаете?

– Да потому что я вас не знаю, и вы задаете мне вопросы, на которые я не обязан вообще никому отвечать без моего адвоката…

– А я думаю, что мы спокойно обойдемся без адвоката. Мы же просто разговариваем. Ну так?.. Зачем вы приехали в Поварово?

– Чтобы увидеть отца, как он будет с этой… Дунай… Хотел испортить им всю малину, вот. Он бросил маму, изменял ей постоянно, на меня не обращал никакого внимания и только и делал, что откупался деньгами… А мне нужна была нормальная семья…

– Да все понятно. Приблизительно такой ответ я и надеялась услышать. Что было дальше? Вернее, постарайтесь вспомнить, не говорили ли вы кому-нибудь о том, что ваш отец отправляется в Поварово?

Макс почувствовал, как у него запылали щеки.

– Максим, советую вам говорить правду… Я не собираюсь вам угрожать, но если понадобится, я на самом деле могу сделать так, что у вас будет ну очень много неприятностей, связанных с этим делом…

– Но я ни в чем не виноват!

– Мне повторить свой вопрос?

– Нет, я все понял. Значит, так. Когда я узнал, что мой отец влюбился в Дунай… Вернее, не так. Спросите меня лучше, как я об этом узнал.

– Как вы об этом узнали?

– Он постоянно беседовал на эту тему с какой-то женщиной…

– Ясно, Светланой.

– Тогда я не знал, что это она… Я уже потом понял, потому что прочел в одном интервью с Дунай, что она свободное время проводит в Поварове, в доме своей бывшей гримерши…

– И?

– Мне тоже хотелось с кем-то поделиться. У меня есть один друг, ну просто настоящий друг… Сначала я долго носил в себе свой план, и даже когда ехал в Поварово, об этом никто не знал, и только потом, за несколько километров до этого злосчастного Поварова не выдержал и позвонил ему…

– Постарайтесь вспомнить, где именно это было?

– Очень странные вопросы вы мне задаете. Неужели это на самом деле так важно?

– Очень.

– Да ладно. Я все отлично помню. Я заправлял машину на автозаправке, и пока мне мыли стекла и подкачивали колеса, я и позвонил Вовану… И рассказал ему все…

– Вот теперь самое важное. Что именно вы ему сказали?

– Сказал, что еду в Поварово, чтобы накрыть там отца… Что хочу отомстить ему за все… Сказал, что он купил себе «Бентли», как будто бы ему других машин мало, пижонище, брильянты этой сучке… пардон, этой актрисе. Я был зол, во-первых, во-вторых, мне надо было разогреть себя, понимаете? Я должен был по дороге в Поварово не остыть и не передумать! Поэтому и распалял себя…

– А теперь напрягитесь и вспомните, кто еще был поблизости от вас на станции. Кто мог слышать ваш разговор с другом?

– Не знаю… Стоял там, правда, какой-то «покойник»…

– Кто, простите?

– «Пельмень»!

– Опять не поняла.

– Да вы как с луны спустились… «Пельмень», «покойник» – так называют убитые машины, рухлядь, металлолом. Тогда это был «Фольксваген», темный такой, грязный…

– А внутри никого не видели?

– Мужики какие-то сидели…

И тут Макс все понял. Смотрел на Земцову и ничего, кроме стыда, не испытывал. И даже не раскаяние за то, что натворил, сам того не ведая, а стыд, что сам не додумался…

Кажется, и она поняла, что он догадался. Усмехнулась.

– Я идиот… – прошептал он. – Но разве мог я тогда предположить, что меня услышит один из них… Я же стоял за углом, там еще окно туалета, и казалось, что вокруг меня никого нет… А потом из туалета вышел какой-то мужик, сел в машину, и они уехали… Получается, что я… я навел этих… «зуевских»?!

– Я читала их показания. Они поджидали эту машину, «Бентли», сказали еще, что она их «завела», понимаете? Что она раздражала их, как быка красная тряпка… Только вот они представили это как случайность, что они якобы откуда-то ехали и увидели, как «Бентли» сворачивает в лес, туда, к опушке, где стоит дом. А на самом деле они уже знали, что там сидит мужчина – денежный мешок, да к тому же еще и с двумя крупными брильянтами… И что женщины там будут. Одна – актриса…

– Да, я произносил это слово…

– Где актриса, там и драгоценности… То есть они поняли, что в том месте, куда направляется «Бентли», есть чем поживиться… И я никогда не верила, что они не помнили, откуда ехали, что, мол, были пьяные… Да в Поварове они все это время жили, другое дело, что кружили долго вокруг села, прежде чем заехать в магазин, осторожничали, и скрывались где-то в тихом месте, где их никто не мог увидеть… Отдыхали, тратили награбленное, наслаждались жизнью…

– Мне кажется, что я знаю, где они жили… – неожиданно сказал Макс.

– Я тоже догадалась, – вздохнула Земцова.

– Другой вопрос – что это теперь меняет, когда папу все равно не вернуть?

– Для вас, Макс, – уже ничего. Но для кого-то эта информация окажется очень даже полезной… Спасибо вам за разговор. Обещаю, вас мы больше тревожить не станем… Однако, думаю, что, если бы вы были повнимательнее и не произносили вслух того, чего не надо, в присутствии посторонних, находящихся в туалете автозаправки, то ваш отец был бы жив… А страна не потеряла бы талантливую актрису…

– Так вот откуда ветер дует… Вероятно, нашли ее тело?

Юля в ответ пожала плечами, ничего не ответив, и видно было, что мысли ее на тот момент были уже далеко. И вдруг она, словно очнувшись и спустившись на землю, улыбнулась Максу и панибратски хлопнула его по плечу:

– Послушайте, Макс, вы любите ананасы в собственном соку?

– Я? – Макс просто ошалел от этого вопроса. Какая же бурная работа, подумалось ему, происходит в мозгу этой симпатичной молодой женщины, чтобы она, следуя логической цепочке, так быстро уткнулась в жестяную банку с ананасами. Очень странное мышление. Какое-то прямо фруктовое!

– Так вы любите ананасы в собственном соку? – повторила свой вопрос Земцова.

– Не знаю… Нет, наверное. Я вообще сладкое не очень… Торт еще можно, а что?

– Всего хорошего, Макс! – И она помахала ему рукой, давая понять, что разговор окончен.

12. 2010 г. Юля, Лиза, Глафира

– Итак, подведем итоги.

Машина вылетела из Москвы и мчалась теперь по Ленинградскому шоссе в сторону деревни Поварово. За рулем сидела Юлия Земцова, нервная, напряженная и собранная. Лиза же с Глафирой, как ни странно в данной ситуации, когда расследование, казалось бы, шло полным ходом, испытывали чувство расслабленности, смешанной с ленью и праздным любопытством, как и положено гостям. Вероятно, это происходило по той причине, что здесь, на чужой территории, они чувствовали себя все равно бессильными в решении определенных вопросов. Однако самое важное, что и способствовало этому расслаблению, то, что главная героиня была жива, здорова, а потому все остальное представлялось теперь как бы простой формальностью: доказать, что это именно Загорулько с Горностаевым совершили акт насилия, возбудить против них новое уголовное дело, чтобы в результате эти двое были наказаны по всей строгости закона.

– Подведем, – согласилась с ней Лиза.

– Попытаемся представить, как все это происходило. В доме собираются четверо: хозяйка дома Светлана Осолихина и ее приятель Ваганов, Борис Щекин и наша прекрасная и ничего не подозревающая о предстоящем акте сводничества Людмила Дунай. Саша, ее молодой любовник, поверив телефонному внушению Светланы, что у Людмилы есть богатый воздыхатель, который намерен на ней жениться, понимает, что он в этом плане ему не конкурент, и уходит в тень. То есть на вечеринку он не едет. Однако, сгорая от ревности, все равно принимает решение наведаться в Поварово, чтобы своими глазами увидеть этого господина и, главное, узнать, в каких они отношениях с Людмилой. Он намеревается подобраться поближе к окнам, я так думаю, чтобы убедиться в том, что отношения Людмилы и Щекина зашли достаточно далеко и что ему на самом деле придется уступить… Так. Теперь перейдем к другому персонажу этой трагедии. Борис Щекин. Я собрала о нем кое-какой материал. В сущности, он был добрым человеком, занимался благотворительностью, и трагедия его жизни заключалась в том, что он не любил свою жену. Ну, жили и жили вместе, пока он вдруг не открыл для себя, что жизнь может быть другой… Словом, разбогатев, он стал искать какие-то новые удовольствия, менял женщин, много путешествовал, любил выпить и поесть… Обыкновенный зажравшийся, но не подлый российский банкир. Его жена, первое время страдавшая от его измен, вскоре нашла себе утешение – завела любовника, за которого была не против выйти замуж, но дожидалась удобного момента, чтобы полюбовно договориться с мужем и отхватить себе кусок пожирнее… То есть не такая уж она и святая, какой представлялась собственному сыну. Сын, Макс, – вот единственный, кто по-настоящему страдал от развалившихся отношений между родителями. Ему было важно, чтобы семья была сохранена и чтобы отец не отдалялся от матери, а наоборот – вернулся к ней… Понятное дело, что вернуть отца к матери уже не представлялось возможным, уж слишком много времени прошло с тех пор, как он начал гулять, и вряд ли она его простила бы. Да и отношения уже было не восстановить. Кроме этого, Макса раздражал тот факт, что отец слишком много денег тратит на себя, на свои удовольствия, вместо того чтобы делиться с женой и сыном. То есть если раньше его мальчишеская ревность носила душевный, психологический характер, то теперь она носила характер материальный. Он не мог допустить, чтобы отец и дальше разбазаривал семейный капитал, чтобы в его жизни, сердце и кошельке поселилась новая пассия. Но она появилась! Неожиданно для всех, и для себя тоже, Борис Щекин влюбился! Да так, что просто потерял голову. Это Максим еще не в курсе того, что его отец занялся своей внешностью, омоложением… Безоперационный лифтинг, коррекция веса, трансплантация волос – словом, он вполне серьезно занимался своей внешностью! Все это я узнала от его доверенного лица – секретарши, конечно, проработавшей вместе с ним около двадцати лет! Он даже подумывал о замораживании себя, дорогого… С целью омолодиться. Разве что не ел молодильные яблоки! И все это случилось с ним после того, как он влюбился в актрису.

– А где он ее увидел? Где они познакомились?

– Да в том-то и дело, что нигде… Просто он заболел гриппом, и ему пришлось несколько дней пластом лежать в постели дома. Жена его лечила, а сама смотрела сериал с участием Людмилы, оторваться не могла… Ну и Щекин тоже невольно просмотрел несколько серий.

После выздоровления купил еще несколько дисков с фильмами, где главные роли играла Дунай, и вроде как подарил жене. На самом же деле, когда никого не было дома (или просто запершись в своем кабинете, мол, не мешайте мне, я работаю!), просматривал серию за серией… Пока не понял, что влюбился. И, знаете, он был счастлив все это время… Но вот не знал, как подойти к этой женщине, с какого, так сказать, боку… И тогда он попросил своих людей достать координаты ее самой близкой подруги и начал действовать уже через нее. Подробности этой истории вам известны, поэтому не стану на них останавливаться. Словом, Светлана решила взять устройство личной жизни подруги в свои руки и организовала эту встречу.

Между тем Саша уже собирался в Поварово… Да и Макс, сынок Щекина, тоже не бездействовал. Он решил, что, пока отношения отца с актрисой не зашли далеко, надо что-то делать, чтобы у этой красотки вызвать отвращение к своему новому ухажеру… Макс переживал и решил поделиться своим планом с другом. И поделился. Это произошло на автозаправке, по дороге в Поварово. Пока работник заправки заливал в его машину бензин, он отошел в сторону, чтобы поговорить со своим другом. Ну и рассказал ему все в красках… И про «Бентли», и про брильянты для Дунай… Разве он мог предположить, что его услышит человек, для которого эти слова покажутся просто медом! В «Фольксвагене», стоявшем на заправке рядом с черным «Мерседесом» Макса, сидели двое бандитов, когда же к ним присоединился третий и поделился информацией, у них на раздумье ушла, я думаю, секунда! Они просто сели на хвост этому «Бентли» и таким образом выяснили, где состоится вечеринка… В сущности, с того момента все находящиеся в этом доме были просто обречены… И, забегая вперед, могу только удивиться тому факту, что Дунай оставили в живых…

– Думаю, что один из бандитов, тот, который должен был убить ее, просто в последний момент узнал в ней известную актрису… Может, в нем проснулось что-то человеческое… Чтобы понять это, можно было бы допросить Загорулько или Горностаева… Скажи, зачем мы едем в Поварово?

– Мы едем не просто в Поварово, мы едем в тот дом, хозяева которого там не появлялись со времен его строительства. Я выяснила, они давно уже уехали в Норвегию, представляете? К родственникам, что ли… Кажется, им обломилось наследство. Но дом этот они на продажу почему-то не выставили. Вероятно, надеются вернуться. Как бы то ни было, он долго простоял пустой. Ровно до тех пор, пока его не облюбовали «зуевцы». Я нисколько не удивлюсь, что они были в сговоре с продавщицей магазина. Ведь не случайно они приезжали за продуктами и выпивкой в такие часы, когда в магазине никого не было. Да и выглядели они так, что было бы грех не выдать их милиции… Думаю, что именно продавщица и подсказала им, где можно «снять» жилье. И чтобы им никто не мешал. Возможно, что за эту информацию они ей приплатили. Разве ж она когда сознается?

– Думаешь, в этом доме мы сможем отыскать следы пребывания этих бандитов? Но какой в этом смысл?

– Может, я и ошибаюсь, но мне думается, что к этому дому имеет отношение и еще одна история, о которой мало кто знает. Дело в том, что, когда я опрашивала местных жителей обо всем, что касалось дома, где жила Светлана Осолихина, мне показалось странным, что трупы обнаружила так называемая молочница… То есть женщина, которая регулярно, с тех пор как Светлана поселилась там, возила ей на велосипеде молоко. И эта женщина – родная сестра продавщицы (ее зовут, кстати, Тамара). А молочницу – Марина. Так вот. Трупы обнаружила не Марина, а Тамара! Что же касается еще одной истории – так это как раз исчезновение примерно в эти же дни, когда произошла резня у Осолихиной, Марины Ванеевой. Молочницы. Никто и не подумал связать эти две истории. Если бы не сплетни. Обыкновенные деревенские сплетни. Вот судите сами. Жили-были две родных сестры Марина и Тамара. У Марины – прекрасный муж, дети, хозяйство, коровы, и даже тот магазин, в котором работает Тамара, тоже принадлежит ей. Тамара же, как говорится, пошла по кривой дорожке, гуляла много, связалась по молодости с зэком, потом его посадили на долгое время за убийство и разбой, он вышел, да почти сразу же снова сел… Я даже не удивлюсь, если окажется, что приятель Тамары был знаком с Зуевым или же Зуев знал Тамару. Иначе откуда такое взаимопонимание?

– Да уж… Ничего себе подробности…

– И что с этой Мариной? Так и не нашли?

– Нет! Она пропала. Но поскольку хозяйство большое, и магазин, и дети, и дом… Словом, Тамара вроде как самая близкая родственница, свояченица, стала активно помогать семейству… Вот сейчас прошло пять лет, и они уже давно живут как муж с женой! Дети были маленькие, ничего не понимали… Зато теперь у Тамары есть все – и семья, и достаток, и магазин!

– И куда же делась Марина?

– Думаю, останки ее мы и найдем в этом доме… Местные называют этот дом замком, говорят, он красивый, с башенками, и стоит прямо в лесу…

– Но что она там делала? Вернее, как туда попала? – спросила Глаша, у которой мгновенно испортилось настроение. Вот уж чего она никак не ожидала, так того, что в этой истории появятся такие ужасные, трагические подробности, причем связанные еще и с другой женщиной!

От праздной расслабленности не осталось и следа. Воображение рисовало характерный зэковский дизайн некогда прекрасной гостиной – повсюду пустые бутылки, жестянки из-под рыбных и мясных консервов, заполненные высохшими, побуревшими от времени окурками, серые подушки, скомканные простыни, толстый слой пыли на полу, паутина, плесень… А в подвале, в темном углу темный комок сгнившего женского тела…

– Знаете, что-то мне уже не хочется туда, – призналась Глаша и забилась в самый угол салона. – И если бы я знала, что мы едем сюда именно для этого, то никогда бы не согласилась…

– Глафира, тебе не стыдно? – удивилась Лиза. – Ты чего, струсила?

– Разве не достаточно в этой истории одной жертвы, нашей Людмилы? И почему это мы должны заниматься еще и прочими деяниями этих скотов?

– А я вот, например, понимаю, как психологически могло повлиять на дальнейший ход событий присутствие в соседнем доме, там, где скрывались преступники, другой женщины, – сказала Лиза.

– Постой, – перебила ее Глафира, – но зачем, зачем эта продавщица отправила к ним свою сестру? Под каким предлогом? Она что, по своей воле пошла в лапы к бандитам?

– Я думаю, что Тамара обманула ее, – произнесла Земцова, – сказав, что в замке объявились хозяева, которые успели наведаться в местный магазин и договорились с Тамарой о поставке молока, то есть она якобы сказала им, что ее сестра торгует молоком, развозит на велосипеде. Думаю, только таким образом можно было заставить ничего не подозревающую Марину отправиться в этот ад… И догадалась я об этом не потому, что узнала о пропаже Марины, мне бы такое и в голову не пришло – спрашивать у местных жителей, а не пропадала ли здесь, в Поварове, женщина. Все гораздо проще. Тамара сама выдала себя. С головой. И сделала она это с величайшим цинизмом! Компот из ананасов. Ананасы в собственном соку – вот что иногда, по ее словам, заказывали бандиты. Вот даю вам голову на отсечение, что бандиты этого не заказывали. Это Тамара, зная, что любит ее сестра, сама отправляла ей эти ананасы…

– Господи, какой ужас! – воскликнула Глафира. – Отправить сестру, как ты говоришь, в ад, и передавать туда как бы от себя ананасы…

– …и шоколад с орехами, – добавила Юля.

– Чтобы подсластить ей жизнь?

– И она до сих пор не арестована?

– У нас нет никаких доказательств… Пока, – ответила Земцова. – Вот за этими доказательствами мы сейчас и едем. А что касается нашего непосредственного задания, связанного со сбором информации по делу об изнасиловании, то этим занимаются эксперты… Думаю, что они уже выехали для того, чтобы взять образцы спермы у Загорулько и Горностаева.

…Когда показался лес, все замолчали. Понимали, что где-то здесь, неподалеку, и находятся два дома, связанные между собой невидимой кровавой нитью…

Первым они увидели похожий на рождественский торт дом Светланы Осолихиной. Светло-желтого, кремового оттенка стены, парадное крыльцо с белой балюстрадой, две колонны, подпирающие крышу козырька, и запущенный, заросший травой и сорняками сад. Унылое зрелище. Проехали мимо, въехали в лес и покатили по узкой лесной дороге. Глаша представляла себе, как по этой же дороге ровно пять лет тому назад катила на велосипеде счастливая Марина, в корзинке бутылка молока, баночка со сметаной, а может, еще и яйца… Думала, что нашла новых покупателей, радовалась в душе такой удаче!

Остановились за несколько метров до дома, и хотя его еще не было видно, Юля сказала, что надо бы сначала осмотреться, а потом уже подъезжать. А вдруг там еще кто-то живет?

Прошли немного, свернули к реке, которая вдруг заблестела, как зеркало, засияла на солнце, и увидели наконец дом. Маленькая крепость, замок темно-красного кирпича с остроконечными, в готическом стиле, башенками и стрельчатыми окнами, украшенными витражами. Вокруг – высокий забор. И ворота угрожающего вида.

– И как же мы туда попадем?

– Понятия не имею…

– Но бандиты-то эти как-то попали. Не думаю, что они приехали сюда со сварочным аппаратом!

Глаша подошла к воротам, взялась за ручку и надавила на нее. И, к удивлению всех присутствующих, ворота поддались, и правая часть сдвинулась с места, поплыла внутрь… Глаша даже вцепилась в нее, чтобы ворота не открывались так быстро…

Открывшаяся перед ними картина настолько потрясла всех троих, что они какое-то время просто молча стояли и наблюдали, как молодая женщина в старых джинсах и красной кофте, звеня цепями, перемещалась по двору, пересеченному проволокой, по которой скользила цепь, что-то убирала, полоскала в воде тряпку, отжимала ее… Делала она это сосредоточенно, но вяло, так, как будто бы у нее почти не осталось сил. Но больше всего Глафиру почему-то потрясло то обстоятельство, что на женщине почти не было волос, вернее, ее кто-то так странно постриг, что местами на черепе были проплешины, а местами – клочки серых, свалянных волос. Звук раскрываемых ворот не мог не привлечь ее внимания, она повернула голову, увидела трех женщин, но, вместо того чтобы как-то отреагировать, хотя бы спросить, кто они такие, так же молча отвернулась, снова взяла в руки тряпку и принялась полоскать в ведре.

– Мне думается, что это и есть Марина, – сказала Лиза, чувствуя, как у нее от потрясения волосы встают дыбом. – Да только она не в себе… Помните, я пыталась высказать вам свою мысль… О том, как психологически могло повлиять на дальнейший ход событий присутствие в этом доме другой женщины?

– И как же?

– Если прежде их интересовали лишь деньги, словом, они грабили и убивали людей исключительно с целью, чтобы им не мешали спокойно обчистить дом, и редко когда насиловали, поскольку нервозность и страх не всегда способствуют потенции… То в этом случае большую роль сыграло то, что они каждый день, я думаю, насиловали эту бедную женщину. Пили и насиловали, пили и снова насиловали… Они распалили себя настолько, что, когда, ворвавшись в дом и по привычке убив всех, кто попался им на пути, вдруг обнаружили красивую молодую женщину, скорее всего, она в тот момент была в другой комнате или в ванной… Вот тогда-то и сработала реакция на женщину… на нормальную женщину, понимаете? Вероятно, к тому времени Марина уже была не в себе и стала им неинтересна… Как кукла, которая даже не плакала… И которую, возможно, они запланировали убить. Но не убили, опять же по причине ее безумия…

– Не стану спрашивать, как она дожила до сегодняшнего дня, – сказала Лиза, чувствуя, что готова заплакать от жалости к этой несчастной, продолжавшей с завидным упорством полоскать тряпку в ведре.

– Да понятное дело, что ее сестрица подкармливает. Ездит на велосипеде, вроде как развозит молоко… Ладно, девочки, я звоню в милицию… Только надо будет их предупредить, что в доме следует устроить засаду, чтобы дождаться приезда Тамары… Теперь ворота закрываем, вот так… И поехали. Сейчас еще и прокурору знакомому позвоню, будем дожидаться их здесь, неподалеку, спрячемся, чтобы нас не видно было…

…Спустя три часа по мягкой, переливавшейся закатными розовыми солнечными бликами и усыпанной хвоей лесной дороге (отлично просматриваемой десятком внимательных глаз) ехала велосипедистка. Волосы развевались на ветру. Она улыбалась… В корзинке у нее была бутылка молока, хлеб, колбаса и банка с ананасами в собственном соку.

13. 2010 г. Людмила, Юрген

– Я подписала контракт так, словно и не было этих пяти лет, представляешь? – Людмила прижалась к мужу и закрыла глаза.

Вот уже несколько дней они жили в квартире продюсера Игоря Мазанова и находились в состоянии постоянного стресса из-за навалившихся на них новых впечатлений и событий. Игорь, прочтя сценарий, написанный Людмилой, пришел в полный восторг, хотя в душе и недоумевал, зачем самой Людмиле понадобилось рассказывать эту страшную историю и выставлять себя в таком неприглядном свете.

– Я знаю, о чем ты хочешь меня спросить, – сказала, словно прочтя его мысли, Люда.

Они сидели за столом, пили вино, заедая его виноградом. Мазанов в который раз перечитывал подготовленный его юристом контракт. Он знал, что сериал просто обречен на успех, не говоря уже о том, какой фурор произведет возвращение Людмилы, это будет не просто бомба, это будет атомная бомба! Ему и самому не верилось, что такое возможно.

– И о чем же?

– Зачем это мне, ведь так?

– Ну да, есть немного…

– Понимаешь, я хочу это забыть. Но для этого мне просто необходимо поставить на этом деле жирную точку. К тому же преступники должны быть наказаны…

– Ты хочешь, чтобы этих двух, оставшихся в живых, призвали к ответу за изнасилование? Чтобы их опустили в тюрьме? И думаешь, что добьешься этого с помощью тех анализов, которые сделала эта врачиха из Тамбова?

– Посмотрим…

– И как ты намерена закончить сериал?

– Смотря что тебе как продюсеру нужно. Тебе нужна правда?

– Правда – это не всегда интересно. Ну, предположим, твои детективы и подготовят доказательную базу, чтобы возбудить уголовное дело об изнасиловании в отношении двух оставшихся в живых преступников. Ну и что? Они же и так сидят. Думаешь, в их убогой жизни что-либо изменится? Может, придумаем какой-нибудь новый поворот в сюжете? Ну, предположим, что актрису изнасиловали вовсе и не бандиты, а совсем посторонние люди, какие-нибудь пьяные студенты, проживающие на соседней даче и заглянувшие туда…

– Не думаю, что у них бы что-нибудь получилось при виде такого количества крови и трупов… Нет, этот вариант не подходит.

– Словом, Люда, надо подумать… Я вот всегда говорю, что правда – это не всегда интересно. Главное – ты избавилась от комплексов, обрела душевное равновесие и любимого мужчину, ты счастлива и готова вернуться в кинематограф! Это просто что-то невероятное! А над концовкой подумаем вместе, времени у нас – вагон! Но сценарий прекрасен, какие повороты судьбы! Страдание, боль, потери, любовь, одиночество… А твой Юрген – замечательный мужик, и я искренне рад за тебя… Могу себе представить, как трудно будет подбирать актера на его роль. Что же касается места съемок, то непременно надо поехать в Маркс, как ты думаешь? Я просто должен увидеть эти места, эту пивную…

– Кстати говоря, может, в конце окажется, что убийца – продюсер? – засмеялась Людмила.

– Убийца – бухгалтер! – рассмеялся ее шутке Игорь Мазанов, понимая, что конец сценарию они могут придумать любой и что это не проблема. Да и вообще, его-то финал не очень интересовал. Он знал, что в любом сериале в самом конце все должно закончиться счастливо, а счастливый конец уже есть, его и придумывать не нужно.

И, что удивительно, увидев Людмилу, живую и здоровую, он даже простил ей то, что она выбрала себе в мужья не его, известного и богатого продюсера, а какого-то там Юргена Коха, владельца пивной… Словом, он был несказанно счастлив и рад, что Людмила Дунай доверилась ему полностью, и готов был и дальше работать с ней и строить планы. И еще он предвкушал, конечно же, успех! Грандиозный успех!

– А он ведь прав, Мазанов, когда говорит, что правда – это не всегда интересно для зрителя. Юрген, ты спишь?

– Нет, не сплю. Мне вдруг стало страшно за тебя. Я понимаю, ты сейчас горишь, ты полна сил, тебя куда-то несет, и ты никак не можешь остановиться… А если во время съемок ты вдруг почувствуешь, что этот материал для тебя слишком тяжелый?..

– Юрген! – воскликнула она и села в кровати. – Мы же с тобой уже говорили об этом. Я хочу жить нормальной, прозрачной жизнью. Я устала прятаться от людей и выдавать себя за непонятную женщину с еще более непонятным именем Гражина! Я хочу рассказать людям о том, что со мной произошло, и о том, что я нашла в себе силы подняться, отряхнуться и пойти дальше, понимаешь?

– Я все понимаю, – он нежно привлек ее к себе и поцеловал, – но все равно боюсь… Может, все бросить и вернуться?

– Нет, Юрген, мой дорогой, я же всего несколько часов тому назад подписала контракт! У нас будут деньги! В перерывах между съемками мы будем с тобой путешествовать… Я чувствую себя как птица… Мне так хорошо сейчас, я так спокойна… У меня наконец-то все наладилось в жизни…

Она трепетала в его руках, тело ее дрожало, и голос изменился, она была какая-то другая, такая, какую Юрген не знал. И Юрген понял. Она уже начинала жить новой жизнью в то время, как он еще оставался в прежней. Но он должен найти в себе силы начать эту новую жизнь. И понять, принять ее, изучить законы, чтобы знать, как защитить Людмилу.

…В дверь спальни, где Людмила с Юргеном уже стали засыпать, постучали.

Людмила проснулась и сначала не могла вспомнить, где она. Так происходило с ней вот уже несколько дней с тех пор, как она покинула Маркс. Потом, сообразив, взяла себя в руки и спросила:

– Игорь, это ты?

Она почувствовала, как под одеялом Юрген обнял ее и прижал к себе.

– Да, это я, кто же еще! Поднимайтесь! Только что передавали в новостях… Слышите? Я не особенно-то придал этому значение… Но точно передали. Пожар…

– Игорь, что случилось? – Людмила встала и набросила на себя халат. Открыла дверь. На пороге стоял Мазанов. В домашних полосатых штанах и теплой кофте.

– Сейчас передавали в новостях… А потом тебе, Люда, звонила какая-то Лиза… Ты телефон оставила в кухне… Словом, я взял трубку и ответил, что ты спишь, а мне эта Лиза сказала, чтобы я передал тебе, что где-то в волжских краях, в колонии строгого режима произошел пожар. И что есть погибшие… что она навела справки – они погибли…

– Кто?

– Она сказала – «они». Вот тебе твой телефон, звони… Трудно поверить, но если речь идет об этих двоих… уголовниках твоих, то концовка, можно сказать, готова… осталось ее только записать, – и Игорь Мазанов, посвистывая, отправился на кухню – что-нибудь выпить.

…На следующий день Людмила с Юргеном переехали в квартиру Юлии Земцовой, поскольку продолжать находиться в квартире такого публичного человека, как Мазанов, было невозможно. Юля же предоставила им кров до тех пор, пока не начнутся съемки.

– Вы не переживайте, Людмила, я все равно уезжаю. Вот вам ключи, живите, сколько захотите… Перед самым отъездом я расскажу вам, как пользоваться сигнализацией, ну разные там мелочи… И еще – вы не представляете себе, как я рада была увидеть вас в добром здравии! Вы – потрясающая женщина. И, может, некоторые люди, в том числе и ваш продюсер (он же мужчина!), в глубине души и не понимают мотива вашего поступка, а мне так все ясно! Вы поднялись на такую высоту, вы так научились владеть ситуацией и своими чувствами, что вам теперь вообще ничего не страшно… и все это, конечно, благодаря вашему мужу… Юрген, вы – прекрасный и заботливый муж. И я уважаю вас за то, что вы последовали за Людмилой… Что поняли, что ей пора уже открывать новую страницу своей жизни. И вообще, я считаю, что не следует бояться перемен.

Все сидели за столом, Лиза, Глафира, Людмила, Юрген и Юлия, пили чай со штоллевскими пирогами. О последних событиях в Поварове не вспоминали – слишком тяжелая тема, да и что говорить, когда Тамару Ванееву уже арестовали и она во всем созналась, и как сестру на верную гибель отправила, и как нашла ее истерзанную, безумную, и как держала ее все это время на замке и тайком ото всех возила ей продукты… О погибших в пожаре в тюрьме Загорулько и Горностаеве тоже было все сказано раньше. Все сочли их смерть расплатой за то зло, что они причинили людям.

Мазанов с режиссером отправились в Маркс, осматривать места будущих съемок, Юрген снабдил их номерами телефонов чиновников из местной администрации, с кем можно было бы договориться о каких-то организационных вопросах. Дали ему и ключи от дома, еще не проданного, Юрген рассказал ему даже, где у него в кладовке хранятся удилища и спиннинги. Лиза с Глафирой тоже собирались в дорогу…

– Понимаю, что мне по контракту надо сохранять инкогнито, то есть не появляться нигде с открытым лицом… Чтобы никто до премьеры не знал о том, что я вернулась. Но я очень, очень хочу увидеть свою дочь… Не знаю, дотерплю ли… А с другой стороны, не уверена, что она так уж сильно мне обрадуется…

– Вы не спешите, – посоветовала ей Юля Земцова, – с ней встречаться. Постарайтесь снова привыкнуть к Москве, подышите этим забытым для вас воздухом, научите Юргена жить здесь… Отдохните, почитайте книги, сценарии, а еще лучше – отправьтесь куда-нибудь отдохнуть, во Францию, к примеру… Все равно к съемкам ничего не готово. А, Юрген? Что вы все молчите?

Кох, сидевший смирно и тихо в своем новом костюме, купленном по случаю поездки в Москву, в свою новую жизнь, кивнул и вдруг сказал, запинаясь и сильно нервничая:

– Послушай, Люся, может, дом в Марксе пока продавать не будем, а? Чтобы всегда было куда вернуться…

И все подумали о том, как же ему будет трудно приспосабливаться к Москве и незнакомой ему жизни со звездой. Однако если звезда смогла преодолеть себя и из актрисы превратиться в хозяйку пивной, то почему бы не попробовать начать все заново Юргену Коху?

Сигнал, оповещающий, что пришла эсэмэска, показался всем неестественно громким. Людмила же, чей телефон издал этот острый, электрический сигнал, вздрогнула, судорожным движением открыла телефон.

– Это Мазанов… – словно извинилась она. – Вот… Сообщение прислал… Давно не виделись… – И прочла, удивляя присутствующих:

Когда закончится дождь,

Теплый солнечный луч

Укажет дорогу.

Content

Анна Васильевна Данилова
Когда остановится сердце

1. 2010 г. Григорий, Ольга Дунай

2. 2005 г. Людмила

3. 2010 г. Лиза и Глафира

4. 2005 г. Людмила

5. 2005 г. Юрген Кох

6. 2010 г. Лиза и Глафира

7. 2010 г. Игорь Мазанов

8. 2005 г. Людмила

9. 2010 г. Лиза и Глафира

10. 2010 г. Лиза Травина, Глафира Кифер, Юлия Земцова

11. 2010 г. Макс

12. 2010 г. Юля, Лиза, Глафира

13. 2010 г. Людмила, Юрген