Анна Данилова

Меня зовут Джейн

Оформление серии С. Прохоровой

© Данилова А., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

1. 2009 г., Татищево

Мне снилось, что я еду в поезде и мое сердце стучит в одном ритме с ударами металлических колес о стыки рельсов. Тук-тук, тук-тук… И казалось, что поезд огромный, неестественно огромный, до небес, и что крыша вагона со скрежетом царапает края заледеневших облаков. Потом кто-то подошел ко мне, спящей, и принялся колотить по моей голове металлической палкой: тук-тук, тук-тук. И кровь моя густыми и тяжелыми каплями закапала на железный пол вагона: тук-тук. Потом моя голова затрещала и принялась раскалываться, как гигантское чугунное яйцо, и куски ее отваливались и падали вниз, на промерзшую землю: тук-тук. И боль была просто невыносимой. И позвоночник тоже начал рассыпаться, и косточки с сухим и почему-то тоже металлическим звуком посыпались на пол вагона: тук-тук. А потом мне стало трудно дышать, и проводница, склонившись ко мне, спросила меня:

– С вами все в порядке?

Я открыла глаза. Сначала ничего не разобрала, так было темно и словно все расплывалось перед глазами. Но потом я различила узкое женское лицо, ощутила теплое лимонное дыхание женщины, сладковатый запах лака для волос и снова услышала:

– Вы так стонали во сне… Вы в порядке?

– Да, спасибо, – я едва разлепила спекшиеся губы.

– Сейчас заглядывала проводница, сказала, что через полчаса ваша станция.

– Да? – Тут я почувствовала, что моя голова кружится. Я никак не могла понять, почему в поезде, во-первых, есть проводник, во-вторых, с какой стати ему напоминать мне, что моя станция d’Abernon через полчаса, и вообще, почему я не сижу, а лежу. Не могу припомнить, чтобы поезда юго-восточного направления предоставляли спальные вагоны. Все это означало лишь одно – я все еще сплю, и эта милая женщина, недавно грызшая лимонную корку, мне тоже снится. И что, скорее всего, я прикорнула на своем любимом диване, под пледом, напитавшимся запахом лимона в шкафу, в который я не так давно положила саше с лимонными корками. Лимонные корки… При чем здесь они, не понимаю.

Мне надо было подняться, но сделать это я почему-то не могла. Все болело и ныло. Возможно, у меня была температура. Я сделала несколько попыток, но смогла лишь поднять голову. Остальное тело словно окаменело и не слушалось. Видимо, сон продолжался, и я никак не могла проснуться.

– Девушка, поднимайтесь уже, а то проспите! – Я снова услышала этот участливый голос.

– Я не могу, – я приняла условия этого странного сна. – У меня не получается.

– Вы на каком языке говорите?

– Как на каком… – смутилась я. – На своем, родном. А что? По-моему, мы отлично понимаем друг друга…

Вспыхнул свет. Я увидела над собой взлохмаченную голову. Сонное лицо, полные недоумения глаза.

– Вот, видите? Она не поднимается, хотя поезд с минуты на минуту прибудет на станцию, – говорила женщина, уже обращаясь к кому-то, кого мне пока не было видно. Потом, правда, появилась примятая шапка белокурых кудрявых волос. Синий форменный пиджак.

– Девушка, поднимайтесь! – Блондинка оказалась бесцеремонна, она принялась расталкивать меня.

Я замотала головой. Попыталась возмутиться и наконец проснуться!

– Что вы себе позволяете! Сейчас я встану!

– Вот, вы слышали? На каком языке она говорит, на английском?

– Да вроде… Иностранка… Надо же, а выглядит, что наша бомжиха… Я давно на нее внимание обратила. Может, у нее что с головой?

– У меня все в порядке с головой, – огрызнулась я, сделала усилие и приподнялась на локте, потом подтянула и остальное тело, поднялась, села и поняла, что я сижу на верхней полке. Я не знала, где я и почему еду в этом странном, фантасмагоричном поезде.

– Давай-давай, быстро… Тебе что, плохо?

– Ну, да… Все болит…

– Смотрите, она какая-то бледная, и волосы седые, а лицо молодое. И кровь, видите, запекшаяся на виске…

– Думаете, надо позвать милицию?

– Вот еще! Сейчас выйдет, и все. Нет человека – нет проблемы.

– Вы что?!

– Послушайте, что вы обо мне говорите в моем же присутствии? Где вас воспитывали? – Возмущению моему уже не было предела.

Да, у меня все болело, это верно, а еще меня колотило. В голубоватом неуютном свете, который заливал все пространство вокруг меня, я разглядела свои мятые и какие-то грязноватые на вид джинсы. Да и свитер был колючим, толстым, неуютным. Почему я не в одном из своих любимейших кашемировых свитеров?

– Вы кто – иностранка? – спросила меня участливая женщина. – Вы хотя бы понимаете, что мы говорим?

– Конечно! – воскликнула я.

– Мы вас не понимаем… Ну же, где ваш багаж? Где вещи?

– Я не знаю…

Я оглянулась в поисках моей сумочки, но ничего не нашла. Ни на серой постели, ни внизу, на столике.

– Я не знаю, где моя сумочка.

– Вы что-нибудь поняли? – обратилась проводница к моей соседке по купе.

– Нет, не поняла. Как же так – багажа нет?! А что на билете-то написано, кто она? Фамилия русская?

– Да нет у нее билета, – отозвалась проводница. – Я так ее взяла… Она сказала – до Татищева. Слышите, гражданка?! Вы же сами сказали мне, что вам до Татищева, вот и выходите.

Я не понимала, что она говорит. Вернее, понимала, да только это последнее слово было мне незнакомо.

– Послушайте, вообще-то я редко езжу на поезде, у меня есть машина… Мне надо домой. Срочно.

– Что она говорит?! Давайте уже поможем ей выйти из поезда.

Они подхватили меня под руки (сон продолжался, и меня это начало уже раздражать!), вывели в ледяной, продуваемый пронизывающим ветром тамбур и держали меня крепко за руки, словно я могла сбежать.

– Послушай, малахольная, деньги-то у тебя есть? – спросила блондинка, глядя на меня, как мне показалось, даже с каким-то отвращением.

– Конечно, есть… К чему такие идиотские вопросы?!

– Опять каля-маля… ничего не разобрать. А где вы живете? Можете назвать хотя бы свой адрес? Адрес!!!

– Конечно! – Я подумала, что во сне можно, ничем не рискуя, назвать место, где ты живешь. – В графстве Суррей, в Кобэме!

– По-моему, она не в себе…

– Может, довезем ее до конечной станции, а потом передадим в линейный отдел, а? Здесь, в Татищеве, ночью она замерзнет, подхватит воспаление легких.

Я не поняла, что это – линейный отдел. Я вообще ничего не понимала.

– У тебя родственники есть? Тебя кто-нибудь ждет?

Я не знала, что ответить. Дядя Мэтью умер в прошлом году. И какое им дело до моих родственников?

Я попала в какой-то кошмар и никак не могла высвободиться, выкарабкаться.

Поезд со свистом и скрежетом остановился.

– Стоянка две минуты, – сказали мне в спину и помогли сойти с высоких и крутых ступенек. Я спрыгнула на асфальтовое покрытие длинной, тянущейся вдоль железнодорожного полотна дорожки, оглянулась. Из спящего поезда больше никто не сошел. И в поезд тоже никто не поднялся. За мной захлопнули тяжелую металлическую дверь, и, как мне показалось, поезд тотчас же тронулся.

Я оставалась стоять одна на незнакомой мне станции. Без багажа. В продуваемом свитере и джинсах. Мне хотелось одновременно и есть, и пить, и прилечь где-нибудь, чтобы согреться.

Я сунула руку в карман и нащупала деньги. Достала, посмотрела, прочитала: сто рублей. Что это значит? И что в России (несложно было понять, что мой сон забросил меня в далекую Россию) можно купить на целых сто рублей? Может, в этом поселке или деревне найдется для меня недорогая гостиница с теплой водой?

Я побрела по дорожке, перешла железнодорожные пути, ярко освещенные станционными огнями, приблизилась к небольшому строению, на котором крупными буквами было написано: «Татищево». Что дальше? Открыла дверь, вошла. Там было намного теплее, в этом пустом зальчике. Окошко кассы было прикрыто дощечкой, мол, закрыто. В одной из стен была небольшая ниша, в глубине которой мирно спала старая рыжая кошка, вероятно, считающая, что станция – ее родной дом.

Воспользовавшись тем знанием, что это все же сон, я спокойно устроилась на жесткой деревянной скамье, поджала под себя ноги, сунула под щеку кулак и уснула. Сон во сне.

2. 2009 г., Саратов

– Глаша, это я, Валентина. Ты извини, что я звоню тебе посреди ночи. Но, думаю, если бы с тобой произошло то, что произошло час тому назад со мной, ты тоже бы как-то среагировала. Алло, Глаша, ты слышишь меня?

– Да, слышу, – проговорила Глафира сонным голосом. – Валя, что еще случилось?

– Я только что вернулась из Москвы. На поезде.

– С приездом.

– Послушай, может, я к тебе заеду? Все равно ведь спать не дам… История уж больно интересная.

– Ладно, приезжай. Все равно уже проснулась.

– Извинись за меня перед Адамчиком.

Валентина тихонько постучалась в дверь (не позвонила, чтобы не разбудить Адама) спустя четверть часа. Так быстро, значит, взяла такси. У самой никогда лишних денег нет, а она раскатывает на такси, подумала Глаша, на ходу запахивая пижамную куртку и зевая. Валентину она любила всей душой. Милая, симпатичная девушка, помощник декоратора в местном драмтеатре. При каждом удобном случае старается куда-нибудь поехать, как она говорит, посмотреть мир. Но дальше Москвы и Питера судьба ее еще никуда не закидывала. Прирожденный волонтер. Ходит в родильный дом, помогает бесплатно, моет полы, драит унитазы, даже соки покупает на собственные деньги тем беременным женщинам, которых никто не навещает. Ангел, а не девушка. Таких мало. Однажды, помогая одной пьяной женщине ночью, Валентина решила взять ее к себе домой, пустить переночевать, да влипла в историю с наркотиками. Лиза Травина, адвокат, у которой работала Глафира, помогла ей выбраться из этого пахнувшего большим сроком дела с наименьшими потерями. Так и познакомились.

Так случилось, что Валентина, сама того не ведая, подкидывала Лизе новые дела. Но от комиссионных всегда отказывалась. Говорила, что деньги – это не цель, что она просто хотела помочь человеку.

Вот и сейчас наверняка принесет на блюдечке какое-нибудь новое дело. Вот только обрадуется ли Лиза?

Елизавета Сергеевна Травина, помимо адвокатской деятельности, активно занималась расследованием разного рода дел, начиная от пропажи людей и заканчивая убийствами.

Глафира пригласила Валентину, невысокую хрупкую девушку с длинными кудрявыми волосами, в легкой курточке и джинсах, в кухню, усадила, поставила греться чайник.

– Ну, путешественница, рассказывай, что случилось в этот раз? Надеюсь, не с тобой?

– Нет, не со мной. Понимаешь, я ехала в купе, на верхней полке. Крепко спала, а потом проснулась от голосов. Разговаривали три женщины. Две – на русском языке, одна – на чистейшем английском. Одна русская – соседка по купе, милая на первый взгляд женщина. Вторая – проводница. По-моему, сука страшная и совершенно бесчувственная. А третья… даже и не знаю, что тебе сказать. Когда мы в Москве вошли в купе, она была уже там, лежала к нам спиной на верхней полке, думаю, спала. Не видела, чтобы она куда-нибудь выходила. Так вот. Подъезжаем мы к Татищеву, знаешь, это уже перед Саратовом, ночь, как ты понимаешь, и я просыпаюсь от того, что моя соседка по купе будит эту девушку, говорит, что проводница заглядывала…

Глафира слушала спросонья Валентину, и ей казалось, будто бы она сама едет в этом купе. Тук-тук-тук… И все так мрачно, сонно, непонятно… Ей словно передалось настроение Валентины в тот момент, когда ту разбудили женские ночные голоса в купе.

– И что?

– Да то, что, во-первых, оказалось, что девушка не владеет русским языком, во-вторых, она словно понятия не имеет, почему она едет в Татищево, она была как будто потрясена этим названием, смотрела в полном недоумении на проводницу. Кроме того, у нее не было багажа. Никакого. Даже дамской сумки. И одета она странно. Джинсы и толстый свитер. Ничего женственного. Еще у нее седые волосы, и это при совсем юном, но изможденном лице. Очень странное выражение лица. Английская речь, можешь мне поверить. Ах, да, вот что еще. Они буквально выставили ее из поезда в Татищеве. Оставили одну ночью на перроне. Удивлюсь, если ее кто-то там ждет.

– Но почему? Это ее личное дело, к кому ехать в Татищево и нужен ли ей багаж.

– Но выражение лица!

– И что же выражало ее лицо? – Глафира вдруг поймала себя на том, что на этот раз история пассажирки с московского поезда ей почему-то совершенно не интересна.

– Удивление. Недоумение, потрясение, растерянность, страх и даже панику! Ах, да, еще кровь на виске. И руки у нее, мне показалось, какие-то… Как бы это сказать. Они не то что давно не видели маникюра, они вообще… Запущенные, потрескавшиеся, с обломанными ногтями.

– И это ты успела разглядеть ночью, когда ее разбудили?

– Нет. Я «любовалась» одной ее рукой, когда она слегка так свисала во время сна девушки.

– Ты думаешь, что она не собиралась в Татищево?

– Возможно. Еще я слышала, что у нее нет билета. Проводница сама сказала этой, другой пассажирке, которая будила «англичанку», что сама взяла ее и что якобы девушка сказала, что ей до Татищева. Я вот сейчас думаю, может, она произнесла что-то другое, а проводница не поняла? Может, по пути были станции с похожим названием, где ее ждали?

– Валя, что ты хочешь от меня?

– Сейчас, подожди… Я же не сказала тебе самого главного. В один прекрасный момент ее спросили, может ли она назвать адрес, где живет, и я еще подумала тогда, что какой смысл задавать ей вопросы, если она ничего не понимает. И тут вдруг эта девушка, словно поняв вопрос, ответила следующее. Слушай внимательно. В графстве Суррей, в Кобэме! Или что-то в этом роде.

– Но на английском слово «графство» звучит иначе.

– Вот! Вот и я о том же! Мне показалось, что эта девушка ответила уже на русском. Или смеси языков. Да она вообще еле языком ворочала. Глаша, поедем в Татищево. Я уверена, что она там, сидит себе где-нибудь на станции и недоумевает, как она там оказалась. Еще я почему-то думаю, что у нее нет денег. С ней что-то произошло. Она не в порядке. Ей надо помочь.

– Значит, предлагаешь прямо сейчас поехать в Татищево?

Глафира с тоской взглянула на подругу.

– Мне утром к Лизе.

– Да я все понимаю. Ну, хочешь, я сама позвоню ей сейчас и все объясню?

– Вот уж не надо. У нее вчера был очень трудный день. Два заседания суда, причем все дела невероятно трудные, потом юбилей одного коллеги… Она очень устала и сейчас спит без задних, как говорится, ног.

– Глаша, пожалуйста, поедем.

– Хорошо. Не знаю почему, но мне тоже стало жаль эту девушку. Дуры мы с тобой, Валя. Ненормальные. Думаю, Адам мне непременно скажет об этом, когда узнает, где и с кем я провела ночь. Подожди, я сейчас оденусь. Там как на улице, холодно?

– Для майской ночи – очень даже. И ветер. Да, если можно, возьми с собой какую-нибудь куртку для этой девушки. Думаю, что она сейчас там, на станции, мерзнет.

– А если ее там не окажется? Вдруг она нашла гостиницу или ее кто подобрал? Или все-таки встретили?

– Тогда я буду у вас в офисе целый месяц мыть полы и заваривать чай. Бесплатно, разумеется. Еще машины ваши буду мыть.

– Понятно. Значит, надо ехать.

Войдя в спальню, Глаша склонилась над спящим мужем:

– Адам… Мне надо уехать.

– Куда? – сонным голосом спросил он. – Глаша, что случилось?

– Нет, ничего пока не случилось. Просто надо проверить одну информацию. Возможно, одной девушке требуется помощь. Валя приехала, понимаешь? Не могу ей отказать. У нее просто нюх на такие вещи.

– На какие – такие? – поморщился Адам, поймал руку Глаши и потащил ее к себе. – Глафира, на улице ночь. Там не подождут?

– Она говорит, что нет. Адам, я поеду. Во всяком случае, чтобы потом ни о чем не жалеть.

– Хорошо. Если что – звони.

– Где ключи от машины?

– В кармане джинсов.

– Адам, я люблю тебя. – Глаша поцеловала мужа, открыла шкаф и принялась одеваться.

– Знаешь, у меня тоже так было… – рассказывала Глафира уже в машине. Они неслись по ночному городу, пролетая перекрестки, освещаемые всполохами оранжевых огней светофоров, на их пути встретилось всего лишь несколько машин. – Тоже вот так ехала в поезде, кстати, в московском, и в купе была девушка. Мне еще показалось, что она баскетболистка, она едва умещалась на верхней полке, колени подогнула чуть ли не к подбородку. И тоже лежала к нам спиной, мы, ее соседи по купе, так и не увидели ее лица. Спала всю дорогу. Думаю, что она просто устала. Утром, когда подъезжали к городу, она поднялась, сходила в туалет, пришла умытая, распространяя вокруг себя запах зубной пасты и мыла. Симпатичная девушка, в дорогом спортивном костюме. Посвежевшая, выспавшаяся.

– Ну, эту-то нашу девушку спортсменкой назвать трудно. Да и выглядит она так, как если бы с ней произошло что-то нехорошее. Понимаешь? Говорю же, рано поседела, вся какая-то неприбранная, с пятнами крови на виске. Может, и на одежде, я же не видела… Вот точно память ей отшибло. И она бредила. Знаешь, я читала однажды, еще в детстве, как одна женщина, когда у нее поднялась высокая температура, вдруг принялась бредить на непонятном языке, предположим, греческом, хотя никогда им не владела. Позже выяснилось, что, когда она была моложе, она работала прислугой у одного профессора, который разговаривал на греческом. Каким-то участком мозга женщина запомнила слова.

– Это ты к чему? – Глафира не отрывала взгляда от дороги. Перед тем как услышать ответ Валентины, подумала, что напрасно не сообщила Адаму, куда именно они отправляются. – Девушка тоже говорила на непонятном языке?

– Глаша, ты меня совсем не слушаешь. Она говорила на английском. И, как мне показалось, чисто. Но я не англичанка, мне трудно судить. И в то же самое время у меня было такое ощущение, словно она понимает то, что ей говорят на русском. Вот так.

– У тебя ведро есть?

– Какое еще ведро?

– А тряпка?

– Глафира!

– Думаю, ты не месяц, а все два будешь мыть полы у нас в офисе, – проворчала Глаша. – Хоть бы там какой-нибудь буфет, что ли, был… Так кофе хочется.

Проехав основную часть пути, свернули направо и покатились в сторону железнодорожного переезда. Через пять минут машина остановилась неподалеку от здания станции. Все вокруг плавало в сиреневой предутренней дымке. Татищево еще не проснулось.

– Господи, как тихо… – Глаша вышла из машины и сладко потянулась, расправляя затекшие мышцы. – Ну, давай, показывай свою «англичанку».

– Глаша, я и так нервничаю! Хоть бы она была здесь… – Валентина открыла дверь и вошла. Кошка, дремавшая в стенной нише, поднялась, вытянув лапки, и тоже потянулась, зевнула, показывая розовость язычка и беленькие зубы. После чего снова улеглась на свое место и прикрыла глаза, каким-то внутренним чутьем понимая, что опасности нет.

На скамье лежала девушка. На боку, свернувшись в клубок. Старые растоптанные кроссовки, грязные джинсы, толстый свитер, спутанные волосы неопределенного цвета с седыми прядями. В точности такая, как и описывала ее Валентина.

– Вот, это она! – с гордостью воскликнула Валентина. – Ну, что я говорила? Ее никто не встретил!

Глафира подошла и осторожно тронула девушку за плечо.

– Она совсем холодная…

3. 2009 г., Татищево

Не припомню, чтобы мне еще когда-либо было так худо. Меня обуревали желания, одно нереальнее другого. Искупаться, выпить горячего чая, надеть свою привычную и, главное, чистую одежду, и не менее важно – оказаться уже дома, вынырнуть из этого длящегося, как мне казалось, целую вечность кошмара.

Сколько уже может сниться этот вокзал – не вокзал, станция – не станция и эта кошка – не кошка. Еще подумалось почему-то, что хорошо все же иметь шерсть. Тогда никакой одежды не нужно. Да и багажа тоже. И денег. Правда, если у тебя, у кошки, есть хороший хозяин.

Я слышала, как скрипнула дверь. По логике вещей, это должны были быть полицейские, которые растолкают меня и выпроводят из этого странного места в полицию. Или просто выгонят на улицу. Мол, нечего таким, как я (а я знала, что выгляжу самым преотвратным образом), спать на вокзале.

Я снова услышала женские голоса. Почувствовала, что ко мне подошли совсем близко, потом даже тронули за плечо.

– Она совсем холодная, – услышала я над самым ухом и повернулась, чтобы посмотреть, кто меня трогает.

Увидела двух девушек. Тоненькую, с испуганными глазами, и полную, просто-таки округлую молодую женщину, внимательно меня рассматривавшую.

– Она жива, слава тебе господи, – произнесла та, что тоненькая. И, уже обращаясь ко мне: – Как вы себя чувствуете?

– Ужасно, вот как, – сказала я чистую правду.

– Глаша, ты слышала? Она говорит на английском! – И снова обращаясь ко мне: – А вы по-русски понимаете?

– Конечно, понимаю… – ответила я уже на русском. На таком, за который в Кембридже мне ставили довольно высокие баллы.

– Глаша, – прошептала в каком-то восторге девушка, – она и на русском может! Так это же отлично!

– Вы кто? – спросила я, понимая, что со мной происходит что-то непонятное и что все это – не сон.

– Меня зовут Глафира, – ответила мне приятным голосом пышнотелая молодая женщина в вязаном белом свитере. Очень чистом, подумалось мне, находящейся в очень странном состоянии нечистоты и холода. – А это – Валентина. Вы ехали с ней в одном купе, в поезде. Ей показалось, что вам требуется помощь. И вот мы здесь. Возможно, мы вмешиваемся в вашу частную жизнь…

– Подождите. Я сама ничего не могу понять…

– Пожалуйста, переключитесь на русский, – попросила меня та, что звалась Валентиной.

– Да уж, так будет легче общаться, – улыбнулась Глафира. – Я, конечно, неплохо училась в школе, но говорю на английском медленно и с жуткими ошибками. Так что ваш беглый…

– Извините. Да, конечно.

Я и сама понимала, что говорю со страшным акцентом, но это было все же лучше, чем болтать на родном, английском. Так, во всяком случае, была надежда, что меня поймут.

– Можно полюбопытствовать, что вас привело в… э… Татищево? – спросила Глафира.

Я еще раз взглянула на них, пытаясь понять, не аферистки ли они и что им вообще от меня нужно. Но, с другой стороны, в том состоянии, в котором я находилась, вряд ли стоило требовать аудиенции с английскими дипломатами. Да еще на станции Татищево!

– Я понятия не имею, что это за станция… – честно призналась я. Да оно и так ясно было. Если бы у меня здесь было дело или меня кто-то ждал, вряд ли меня обнаружили бы спящей на вокзальной скамье.

– Ну, что я говорила? – чуть ли не обрадовалась Валентина.

– Послушайте, может, здесь есть какое-нибудь приличное заведение, где мы бы могли спокойно поговорить, выпить кофе? – спросила Глафира. – Что-то не нравится мне здесь…

– А уж как мне не нравится, – согласилась я с ней.

– Нет здесь ничего подобного, можете даже не искать. Тем более в пять утра. Вы что?

– Предлагаю поехать домой, – вздохнув, сказала Глафира. – Я вижу, что вам требуется помощь. Вы и промерзли, и помыться не мешало бы, да и одеться потеплее… Хоть и май месяц, но ночью и утром вот холодрыга.

– Что? – не поняла я.

– Очень холодно, – извиняющимся голосом пропела Валентина. – Ну, так как? Поедете с нами?

– Если у вас дома есть горячая вода и горячий чай, то поеду, – ответила я и с трудом поднялась со скамьи.

Толстушка со звучным именем Глафира уселась за руль. Валентина же усадила меня рядом с собой на заднее сиденье «Мерседеса». И мы поехали. Незнакомый поселок, незнакомая дорога, унылый пейзаж. К несчастью, я никак не могла вспомнить, каким вообще образом оказалась в России.

– Что с вами произошло? – спросила Глафира. – Вы помните, как вас зовут и каким образом вы оказались в Татищеве?

– Меня зовут Джейн Чедвик, – ответила я с готовностью, словно давно уже ждала этот вопрос. – И я не помню, каким образом оказалась здесь. Вернее, я помню, как меня несколько часов тому назад…

– Почти три часа назад, – подсказала мне Валентина.

– …три часа тому назад высадили из поезда здесь, на этой станции. Поначалу я подумала, будто бы мне все это снится. Но теперь-то я понимаю, что это не так.

– Это хорошо, что вы помните свое имя, – заметила Глафира. – И где вы живете? Помните?

– Да, я все отлично помню! В Кобэме! В графстве Суррей! Это всего-то в сорока километрах от Лондона.

– У вас есть документы?

– Нет, – призналась я. – Ни документов, ни денег.

– Когда вы в последний раз были дома?

– Я отлично помню мой день рождения – 15 апреля.

– Где вы его праздновали?

– Нигде. Дома, в Кобэме. Я слушала музыку, испекла себе миндальные пирожные… Все было хорошо.

– Вы помните домашний телефон? Или номер телефона ваших близких?

– Последний мой родственник, дядя Мэтью, умер в прошлом году. От старости. Он был прекрасным человеком, и я его очень любила. Иногда мне кажется, что он до сих пор жив, просто забывает мне послать открытку с Рождеством или днем рождения… Так вот. У меня нет такого человека, которому я бы могла позвонить, понимаете?

– Вы серьезно?

– Вполне.

– Но каким-то образом вы оказались здесь, значит, это нужно было либо вам, либо тем, кто задумал вас обмануть или вообще погубить, – говорила, глядя на дорогу, Глафира. Она время от времени тяжело вздыхала, как если бы сама очнулась без документов и денег на незнакомой станции. – Очень странная история… Постарайтесь вспомнить, что могло вас привлечь в Россию. Трудно представить, что вас насильно усадили в самолет, так ведь? Значит, вы сами приняли решение полететь в Россию. Но причина-то должна быть довольно веская, постарайтесь вспомнить, какая именно.

– У меня кузен в России, – ответила я. – Знаю только, что его зовут Юрий, что живет он в Москве. Но адреса я его не знаю.

– Каким образом вы общались с ним?

– По Интернету.

– Адрес сумеете вспомнить?

– Понимаете, вот если бы у меня под рукой был мой компьютер, то там автоматически всплыл бы его электронный адрес, думаю, вы понимаете, о чем я… А вот так, вспомнить последовательность букв… Нет, не думаю, что смогу.

– А попасть в свою почту с чужого компьютера сможете?

– Думаю, что смогу. Хотя ни разу не пробовала.

– Фамилию своего кузена… Так. Стоп. Кузен. Кузен – это двоюродный брат. Вы хотите сказать, что ваши родственники – дядя или тетя – русские?

– Сестра моей мамы вышла замуж за русского и переехала в Москву. Юрий – ее сын.

– А ее фамилию, адрес или телефон можете вспомнить?

– Да, конечно. Фамилия ее Александрова. Зовут Эстер.

– Понятно. Александровых в Москве, я думаю, миллион, однако имя Эстер встречается не так часто. Надеюсь, она жива?

– Во всяком случае, Юрий не писал о ее смерти.

– Вот и хорошо. Сейчас приедем, вы придете в себя, отоспитесь, и после этого мы поможем вам отыскать ваших русских родственников… Знаете, Джейн, своему спасению вы обязаны вот этой девушке, Валентине. Если бы не она, вы бы так и остались на этой станции. И неизвестно, что было бы с вами, если бы вас обнаружила милиция.

– Спасибо, – я пожала руку Валентине, которая просто-таки светилась от счастья.

Меня привезли в большой и какой-то серый город. Неизвестный мне Саратов. Возможно, таким неприветливым он мне показался в бледном утреннем свете. Или же я чувствовала себя так, что все вокруг казалось мне серым. Наброшенная на мои плечи куртка не спасала. Меня буквально колотило от холода.

– Все, приехали.

Мы оказались на мрачноватой улочке с серыми домами. Парадное крыльцо одного из двухэтажных отреставрированных особняков в серо-белых тонах, было освещено подвешенным над козырьком фонарем.

Глафира с хозяйским видом достала из сумки ключи и отперла двери.

– Прошу вас, Джейн, проходите.

– Это ваш дом?

– Нет, это скорее офис, но случается, мы здесь и живем. Во всяком случае, моя хозяйка, Елизавета Сергеевна Травина, сделала все, чтобы этот офис больше походил все же на комфортную теплую квартиру.

– А чем вы занимаетесь со своей хозяйкой?

– Да… чем придется, – пожала своими пышными плечами Глафира.

– Надеюсь, меня здесь не разрежут на кусочки, а мои органы не отправят на трансплантацию? – мрачно пошутила я, отлично понимая, что, доверившись этим двум молодым женщинам, я все равно рисковала.

Глафира не обманула, когда сказала, что офис похож на нормальное жилище. Повсюду ковры, красивая мебель, бронза, картины.

– Сейчас я провожу вас в ванную комнату, потом, если вы не против, мы пригласим врача, который осмотрит вас.

– Хорошо. Но я должна напомнить вам, что у меня при себе только сто ваших, русских, рублей. И я понятия не имею, сколько это фунтов.

– Два фунта, – ответила Глафира. Она уже кому-то звонила. – Лиза? Это я. У нас гостья. Из Англии. Судя по всему, у нее частично повреждена память. Мы с Валей привезли ее сюда, к нам. Ей требуется врачебная помощь. Сейчас она отправится в ванную комнату, потом мы ее накормим… Хорошо, позвони доктору. Ждем.

Ванная комната, ванна, уже наполовину наполненная горячей водой… Вот о чем я мечтала все последнее время.

– У вас что-нибудь болит? – участливо спросила меня Валентина, помогая мне раздеться.

– Да, признаться, у меня почему-то болит все.

Я с трудом стянула свитер, под которым оказалась грязная майка. Джинсы и вовсе словно окаменели от грязи. Мне было так стыдно перед этой чистенькой девушкой, что я попросила ее выйти из ванной.

– Извините… Просто я хотела помочь. У вас на виске кровь… и на волосах… Кто вас ударил? Или вы сами упали, ударились? Не помните?

Я не помнила. Перешагнув через ворох грязной одежды, я забралась в ванну, окунулась с головой в горячую воду и замерла. То же самое я любила проделывать в своем родном доме, когда, наработавшись в саду, утомившись и даже промерзнув, согревалась в своей ванне. Мне вдруг показалось, что, вынырни я сейчас, я снова окажусь у себя, в своей собственной ванной комнате, где напротив меня будет большое овальное зеркало в белой резной раме. Запотевшее, на котором можно будет нарисовать смешных человечков…

Я вынырнула, но никакого зеркала не увидела. Лишь стену, выложенную бирюзовыми кафельными плитками. Провела руками по волосам. Они показались неестественно шершавыми, как если бы их облили воском. Я не помнила, когда последний раз мыла голову. Осмотрела тело. Ноги, руки, бедра, живот, плечи – все было в синяках и кровоподтеках. Кто меня бил и за что? Да ко мне в жизни никто пальцем не притронулся, не говоря уже о том, чтобы ударить! Где я была? Что со мной произошло за тот месяц, который буквально выпал из моей памяти.

К двери время от времени подходили то Валентина, то Глафира, они спрашивали, не нужно ли чего.

Я отвечала, что все в порядке, и продолжала в который уже раз поливать волосы шампунем и намыливать тело. Когда же я почувствовала, что смыла с себя всю грязь, мне пришлось вылезти из ванны, слить почерневшую воду с клочьями серой пены и снова наполнить ее чистой водой. Горячая вода согрела меня, но и сделала совсем слабой. Я едва выползла из ванны, вытерлась насухо и набросила приготовленный для меня толстый махровый халат. После чего завернула волосы в полотенце, сделав тюрбан, и, пошатываясь, вышла из ванной комнаты.

Глафира подхватила меня на пороге и отвела в комнату, где на кожаном диване для меня была приготовлена постель. Устроившись на подушках, я лежала, медленно приходя в себя. Голова кружилась, от голода тошнило. Глафира принесла горячий бульон.

– Это из ресторана. Свежий куриный бульон. Вот хлеб.

Через несколько минут принесла жареную курицу, потом – чай с малиновым вареньем. Вот уж никогда бы не подумала, что я когда-нибудь буду испытывать такое страшное чувство голода. Однако я старалась соблюдать приличия и ела медленно, аккуратно, сдерживаясь, чтобы не наброситься на еду как сумасшедшая и не начать есть руками!

А потом, и сама не знаю как, я уснула.

4. 2009 г., Саратов

– Что с ней? – спросила Лиза недовольным тоном, какой бывает у человека, которого отвлекли от более важных дел, чем то, ради которого он пришел. – Амнезия, что ли?

Она, вся в шелках и на тоненьких шпильках, решительным шагом вошла в большую комнату, служившую им с Глафирой одновременно приемной, кабинетом и гостиной, уселась за свой большой письменный стол, на котором аккуратными стопками (усилиями Глаши) лежали пачки документов, толстые справочники и книги по юриспруденции, тряхнула своими длинными волосами, достала из сумочки пачку легких дамских сигарет и закурила.

– А… Валя? Привет.

Валентина с растерянным видом готова была сделать книксен, лишь бы задобрить Лизу. Она уже успела себя почувствовать виновной в том, что привлекла к своему делу такого серьезного и занятого человека, как Лиза.

– Валя, да расслабься ты, думаешь, не вижу, как ты напряглась? Девочки, давайте по порядку.

Начала Валентина, ее рассказ продолжила Глафира.

– Все как-то туманно, непонятно… Здесь помню, – Лиза провела пальцем по правой части своей прически, – здесь – не помню (по левой).

– Что же это получается? Что англичанка, молоденькая девушка, как я понимаю, зовут Джейн Чедвик, месяц тому назад отметила свой день рождения в городке Кобэм, по сути, в пригороде Лондона, причем отметила его в полном одиночестве, если не считать миндальных пирожных, после чего в ее памяти образовался провал. И вот во время этого провала она каким-то немыслимым образом оказалась в России, в поезде, следовавшем из Москвы в Саратов, откуда ее и высадили, как бы по ее же просьбе, в Татищеве. И все бы ничего, если бы она выглядела так, как и должна выглядеть англичанка, имеющая свой дом и владеющая русским языком на базе Кембриджа… Однако по вашему рассказу я поняла, что она избита, ограблена, что у нее нет ни документов, ни денег…

– Ты доктора позвала? – спросила Глаша.

– Да.

– Кофе хочешь?

– Хочу.

Глафира отправилась на кухню готовить кофе.

– Так жалко ее, – сказала Валентина, – вся избитая… Может, ее даже изнасиловали. Не знаю, она ни о чем таком и не заикалась. Может, стеснялась. Но постоянно твердила, что у нее все болит. Да, вот еще что. У нее есть кузен – Юрий Александров, это сын ее родной тетки Эстер.

– Ну, вот, уже теплее.

– Только адреса она не знает, а Александровых в Москве, сама понимаешь сколько…

– Не думаю, что много женщин по имени Эстер. И что, думаешь, стоит этим заняться?

– Да я уж и не знаю…

– Хорошо, посмотрим.

Вернулась Глафира с подносом, на котором стояли три чашки кофе, кувшинчик с молоком и вазочка с печеньем.

– А я хотела сегодня отоспаться. Знаете, я вдруг поняла, что неправильно живу, – задумчиво произнесла Лиза. – Что занимаюсь устройством чужих жизней, кого-то вытаскиваю из тюрьмы, кому-то помогаю, наоборот, туда не попасть. Ищу людей, провожу много довольно-таки странной работы, чтобы помочь разыскать убийцу или насильника. И что в конечном итоге?

– Лиза, что за пессимизм! – воскликнула Глаша. – Тебя послушать, так ты жалеешь о том, что спасла стольких людей!

– Да я не об этом.

– Значит, Гурьев… – вздохнула Валентина. – Понятно.

Дмитрий Гурьев, коллега Лизы, еще весной намеревался жениться на ней, и были сделаны последние приготовления к свадьбе, как вдруг у него появился один таинственный клиент, который заставил Диму отправиться по делам в Марокко. С тех пор они с Лизой общались только по Интернету. Вроде бы и не поссорились, но и о свадьбе как-то забылось. Все, кто знал Лизу, переживали за нее и сочувствовали ей.

– Он вчера, например, – оживилась Лиза, – вообще не вышел на связь! Я проторчала перед компьютером битых два часа, у меня уже глаза слипались, а он так и не вышел.

– Успокойся, Лиза, ты же прекрасно знаешь, что у него там, в Марокко, дела. Что он денежки зарабатывает.

– Да я сама ему денег заработаю, только бы он поскорее вернулся. Если бы вы только знали, сколько раз я примеряла свое платье… Мне кажется, еще месяц-другой, и я его подарю какой-нибудь своей подружке.

– Жаль, что я уже замужем и мне это не грозит, – засмеялась Глафира, хрустя печеньем. – Хотя ради такого платья можно было бы развестись и снова выйти замуж.

Раздался звонок – пришел доктор. Немолодой, суховатый мужчина в светлом костюме и с саквояжем. Шапка седых волос, крупный нос, очки в золоченой оправе. Если бы актера готовили на роль доктора, то одели бы его именно так и загримировали тоже. И даже очки подобрали примерно в такой же интеллигентной оправе. Словом, настоящий доктор, которому хочется доверить все свои болезни и тайны.

– Доброе всем утро, – произнес он, пытаясь улыбнуться открывшей ему Глафире. – Надеюсь, Глашенька, помощь требуется все же не тебе? Ты, надо сказать, чудесно выглядишь. И кожа у тебя словно персик…

– Здравствуйте, Виктор Сергеевич, проходите, пожалуйста. И спасибо за комплимент. А что касается моей кожи, так это от масла…

– От какого? – Он, склонив голову набок, продолжал внимательно рассматривать ее.

– Сливочного, Виктор Сергеевич. Я много масла ем. Вот и весь секрет.

– Лиза? – Виктор Сергеевич посмотрел поверх Глашиной головы на сидящую за письменным столом Лизу. – А с тобой-то? На тебе просто лица нет.

– Так, ничего особенного. Просто жених бросил. Думаю вот, кому платье подвенечное продать. Или, может, пустить на занавески?

– Вот-вот, отличная мысль, на занавески! – улыбнулся Виктор Сергеевич, подходя к Лизе. – То-то Гурьев обрадуется, когда узнает, что ты сделала с платьем. Успокойся, Лизавета, он вернется, и вы поженитесь. Уж я-то Диму отлично знаю. Просто ему деньги нужны. Я не знаю ни одного адвоката, который отказался бы от предложения заработать на одном только, кстати, не очень-то и сложном деле такую сумму. Вся сложность как раз и состояла в том, чтобы он какое-то время пожил в Марокко.

– Виктор Сергеевич, но всех денег все равно не заработаешь, – вздохнула Лиза. – Ладно, пойдемте, я покажу вам нашу пациентку. Она сейчас спит, но, думаю, ее лучше разбудить, чтобы поскорее выяснить, что с ней случилось.

После их ухода Валентина какое-то время смотрела на дверь, за которой они скрылись, после чего сказала:

– Ну, скажи, я правильно сделала, что обратила на нее внимание?

– Конечно, правильно. Но ты все равно уникальная личность. Да, конечно, не только ты одна заметила, что с ней что-то не так. И ваша соседка по купе, и проводница тоже, конечно же. Но почему-то никому не пришло в голову оставить ее в поезде и хотя бы предложить обратиться в милицию. Нет, просто ссадили с поезда лишь по той причине, что она сама сказала проводнице, что едет до Татищева, вероятно, и деньги за проезд заплатила соответственно этому расстоянию.

– А ты как поступила бы на моем месте?

– Думаю, я поступила бы так же, как и… твоя соседка по купе. Не уверена, что попыталась бы помочь этой девушке. И не потому, что такая равнодушная и бессердечная. Скорее всего, просто попробовала бы убедить себя в том, что все нормально и что девушке на самом деле надо в Татищево. Ведь она сама озвучила название этой станции. Это она открывала, грубо говоря, рот и произносила это слово. Ее никто не заставлял. Значит, ее конечный пункт следования был именно этот – Татищево. Другое дело, почему она оказалась в таком плачевном состоянии. И без документов. И без денег. И почему она разговаривает то на русском, то на английском и несет всякий бред про графство Суррей! Согласись, что выгляди она иначе, более презентабельно, то и тебе не пришло бы в голову, что она нуждается в помощи.

– Да, жалко будет, если окажется, что она обыкновенная сумасшедшая, которая в детстве хорошо училась в школе и поэтому прилично знает английский язык. Не думаю, что Лизе понравится такой поворот. Получится, что я только отвлекла ее от дел. Потратила ее драгоценное время.

Вернулась Лиза. Вид у нее был крайне растерянным.

– Ну, что? – спросила Глафира.

– Знаешь, мне как-то неудобно стало, когда он начал ее осматривать…

– Она хотя бы проснулась?

– Да, конечно. Лежит, красная вся… Стыдно ей, что ее осматривают. Это я к тому, что она отлично понимает, что происходит. Понимает, где она находится, что ее осматривает доктор. Я просто хочу сказать, что она как бы вполне адекватна. Правда, жалко ее… Я успела заметить на ее теле синяки и кровоподтеки. На плечах, руках, животе, бедрах… Трудно предположить, что с ней случилось. Ни одного живого места. Думаю, что ее все-таки били. А что еще? Если бы она попала в катастрофу, то следы от ударов были бы иными. Атак… словно ее пинали ногами. Еще у нее рана на виске и, кажется, на голове. Да и лицо тоже. Такое впечатление, будто бы сначала девушка обладала нежной и холеной кожей, а потом ей пришлось долгое время обходиться без горячей воды, мыла, крема. Обветренное все, шелушится, словом, кожа сильно огрубела. Хотя черты лица очень правильные. Да и взгляд, скажем так, умный. Не похожа она на дуру и уж тем более на сумасшедшую.

– Похоже на то, что она действительно все про себя помнит и знает, за исключением какого-то определенного временного отрезка. И именно тогда с ней что-то произошло. Причем в России, – рассуждала Глафира.

– Не в Лондоне, конечно… – не сразу ответила Лиза. Она стояла посреди комнаты и прислушивалась к звукам, доносящимся из-за двери. – Ничего не слышно. Ладно, скоро все узнаем.

У Глаши проснулся телефон. Звонил муж, Адам.

– Адамчик, я на работе. Мы с Лизой. Я жива и здорова. Потом перезвоню.

Она отключила телефон:

– Обещала же ему позвонить и сказать, где я, но так и не позвонила. Свинья, одним словом.

– Это я во всем виновата, – снова запричитала Валентина.

– Валя, говорю же тебе, успокойся, – нахмурившись, сказала Лиза. – Дело-то и вправду начинает вырисовываться интересное. И, конечно же, трудное. Вот только сначала надо будет определиться, какую именно ставить перед собой цель: либо попытаться заставить нашу гостью все вспомнить, либо – просто доставить домой и забыть о ней навсегда.

– Думаю, что с последним будет проще всего, – сказала Валентина. – Раз она все помнит: и свой адрес, и кто она такая, надо будет купить ей билет и отправить домой. Хорошо бы, конечно, сопроводить ее туда…

– Валя, но это же не так просто, когда нет документов! – воскликнула Глафира. – И как она докажет, что она и есть Джейн… как ее…

– Чедвик.

– Вот именно! Ни билета купить, ни в Англию попасть без документов не получится. Разве что обратиться в английское посольство с заявлением о пропаже документов.

– Чувствую сердцем, что мне придется поехать в Москву, – сказала Лиза. – Может, это и к лучшему. Во всяком случае, я прекращу эти бдения перед компьютером в ожидании, когда появится в скайпе Дима. Займусь делом, которое отвлечет меня от него. И, если понадобится, поеду даже в Лондон. А когда Гурьев вернется, то пусть тогда он меня ждет. Месяц-два, сколько придется. А не дождется – тем лучше. Уж лучше сразу все расставить по своим местам, чем так мучиться, переживать…

– И все равно, – сказала Глафира, – можно же себе представить, каким образом Джейн попала в Россию. Самолетом. Это однозначно. Значит, надо будет сделать запрос в информационный центр и попытаться выяснить, когда и каким рейсом она летела.

– Да, конечно, мы это непременно сделаем. Но для начала надо подождать, что скажет Виктор Сергеевич.

Глафира уже помыла чашки и вернулась в комнату, когда там появился Виктор Сергеевич.

– Ну, что с ней такое? – спросила Лиза. – Присаживайтесь, пожалуйста. Хотите чаю?

– Можно.

– Виктор Сергеевич, не томите.

– Состояние вашей подопечной требует помещения ее в больницу. Но поскольку вы пригласили меня, а я знаю, что это значит, стало быть, будем приводить ее в норму в домашних, так сказать, условиях. Так?

– Так-так.

– Она что, серьезно больна?

– Скажу так. Ее серьезно избили дней семь-пять тому назад. Два сильных удара пришлись на голову – по теменной области и в висок. Девушка к тому же еще истощена. Организм ее ослаблен. Прибавьте к этому нервное состояние, вызванное шоком, и вы получите полную картину ее недомоганий. Что же касается ее адекватности, то здесь все намного легче. Она вполне нормальна, хорошо понимает, что с ней произошло нечто, о чем она забыла, но помнит свое имя, откуда она родом, чем занималась и все такое. Судя по тому, что мне удалось у нее узнать, она живет в Англии, приехала в Россию по каким-то делам, с ней что-то произошло, в результате чего она потеряла документы, деньги и частично – память. Возможно, это было простое ограбление.

– Какое лечение ей необходимо?

– В первую очередь – покой. Я сам привезу ей все необходимые лекарства, витамины, распишу ее диету. Поделаем ей системы. Если хотите, приглашу хорошего психиатра, он попробует восстановить ей память при помощи гипноза. Словом, как пожелаете. И насколько вам все это нужно.

– Спасибо, Виктор Сергеевич. Думаю, что нам нужно будет попробовать гипноз, может, она и вспомнит, что с ней произошло.

– Хорошо, я все понял. Сегодня вечером приеду, чтобы забрать кровь на анализы, постараюсь провести некоторое более глубокое обследование, привезу, как я уже сказал, лекарства, а завтра утром, если получится, мы организуем сеанс гипноза.

– Спасибо вам, Виктор Сергеевич. – Лиза сердечно поблагодарила своего доктора и пожала ему руку. – Родина вас не забудет.

После ухода доктора Валентина вдруг вспомнила о каком-то неотложном деле и ушла, а Лиза и Глафира устремились в комнату к Джейн.

Она лежала на кровати, глаза ее были заплаканы. Растрепанные волосы разметались по подушке.

– I want home, – прошептала она и, спрятав в ладонях лицо, разрыдалась.

5. N-ск, 2005 г. Нина Цилевич

– Да, папа, я все понимаю. Надо жить, как все. И мне на самом деле пора выходить замуж. Я знаю, что Андрей всегда нравился тебе, что в нашем городке он, пожалуй, единственный человек, которого можно было бы назвать надежным, порядочным, интеллигентным и даже красивым. Но если бы ты только знал, как же мне трудно сделать этот шаг. Я понятия не имею, что такое замужество. Я никак не могу взять в толк, почему молодой мужчина, неглупый вроде бы, должен переехать ко мне домой, со своим чемоданом, в который его мама уложит его трусы и носки, рубашки и штаны. Почему я должна буду готовить ему гренки и кофе на завтрак, щи – на обед и пироги с капустой – по воскресеньям. За что мне такое наказание – стирать для него грязное белье. Гладить те же рубашки. Мыть ему спину, если попросит. Ставить горчичники. Я не люблю его и вообще не знаю, что такое любовь. Для меня Андрей Щекин – просто приятный молодой человек, преподаватель музыкальной школы в нашем городе, которого обожают дети. Это все. Я каждый день должна буду будить его, видеть его заспанное лицо, растрепанные волосы, видеть, как он будет бриться, чистить зубы, мыться, одеваться. Должна буду докладывать ему, чем мне придется заниматься в течение дня, отчитываться, на что я буду тратить деньги (заработанные, кстати говоря, мной же), и объяснять, насколько целесообразны мои покупки. Я должна буду подстраиваться под его ритм жизни, его привычки, угождать ему, ухаживать за ним, когда он ест, мыть за ним посуду, выслушивать его рассказы о том, как прошел день в его музыкальной школе, а вечером еще делать вид, что мне доставляет удовольствие его игра на фортепьяно. Если же он захочет поиграть мне что-нибудь из собственного сочинения, я должна буду, закатив глаза, охать от восторга в то время, как хочется сказать, что все, что он сочинил, – кошачья муть, чепуха, переигрывание классики… Ну почему я должна так жить? И почему так живут все, кого я знаю? И что такого особенного в этих мужчинах, что мы должны им служить и быть кроткими?! Ты извини меня, папа, но я не упомянула и еще об одной обязанности, которую мне придется выполнять, – это спать со Щекиным. Раздеваться перед ним, ложиться, отдаваться… Да с какой это стати? И почему бы не сделать все в точности до наоборот? Почему бы мне не переехать к нему в квартиру? И чтобы мамаша его потеснилась. И чтобы это Андрюша мне чулочки-сорочки стирал и кружавчики разглаживал. И чтобы омлеты на завтрак готовил с какао, и котлетки бараньи на обед, и макароны с мидиями на ужин? И чтобы…

Нина Цилевич замерла, прислушалась. Кажется, хлопнула входная дверь. В подъезде. В вонючем, пропахшем кошками и сыростью подъезде.

Она снова посмотрела на портрет отца, которого схоронила в прошлом году, и тяжело вздохнула.

– Тебе-то хорошо, – прошептала она, всхлипывая, – ты маму любил, и до последней минуты ухаживал за ней, все стирал и гладил, и утку за ней выносил. Любил, понимаешь? А я как буду с Щекиным жить? Как? И зачем ты только мне сказал, чтобы я выходила за него замуж. Я же его не люблю, не люблю! Понимаю, что некрасивая, что с таким рылом можно вообще одной остаться. Но что делать-то? У меня пока нет сил все бросить и уехать отсюда, оторваться от этого города, от тебя… Если я уеду, то как буду навещать? Разве ты простишь мне, если я перестану приходить к тебе на кладбище? Папа, ну подай хотя бы знак!

Борис Цилевич, отец Нины, смотрел с портрета как-то отстраненно, словно даже портрет изменился и транслировал изображение покойника откуда-то оттуда, с другой стороны жизни. При жизни, подумала Нина, отец никогда не смотрел вот так странно, словно насквозь и одновременно мимо. И морщинка разгладилась на лбу. И губы словно дрогнули в улыбке, мол, сама решай, Ниночка, как тебе поступить: выходить замуж за Щекина или нет. Варить ему щи или нет.

В дверь позвонили. Нина вздрогнула, хотя и понимала, что и дверью хлопнул Щекин, и по лестнице поднимался тоже он, и на пороге топчется, репетируя речь кандидата в мужья, он же.

Она подошла к зеркалу, взглянула на свое отражение. Брюнетка. Короткая стрижка. Бледное лицо. Тонкие губы. Серые невыразительные глаза. И это при том, что у отца была яркая внешность, огромные темные глаза, крупный нос, полные губы. А мама так и вовсе была красоткой – длинные зеленые глаза, пышные светлые кудри. И что в результате их любви получилось? Точнее, получилась? Невзрачная девочка с мелкими чертами лица, да еще к тому же наделенная ворохом комплексов. И на что ей рассчитывать? На принца? На сынка какого-нибудь богатенького бизнесмена? Даже сочетание этих слов вызывало в ней отвращение. Сынок, а не сын. Богатенький, а не богатый. Бизнесмен, а не миллионер. И чего ради так уж сильно истеризоваться по поводу своей неустроенной жизни и невозможности стать членом одной из местных, более-менее состоятельных семей, когда все равно все вокруг так серенько, убого и скучно? Пусть уж лучше будет Андрюша Щекин, милый, спокойный и влюбленный по уши молодой человек. С приятными манерами. Пианист какой-никакой. Она согласится стать его женой, постарается не сильно пугать его своими претензиями и придирками. Будет такой поначалу, какой он хочет ее видеть. А там – видно будет. Надо уже начинать жить по-другому. Сколько можно прозябать одной, без семьи, без детей. Может, рождение ребенка изменит ее жизнь к лучшему, может, она почувствует вкус к тому, что прежде вызывало в ней презрение? Дети… Еще недавно она старалась вообще не задумываться о них, но прошло время, и возраст, возможно, дал о себе знать, и в ней начали пробиваться ростки материнства? Если миллионы женщин страстно хотят детей и потом, родив их, забывают о своих мужьях, стало быть, материнство не так уж и плохо, и эти новые, пока еще неизведанные ею чувства наполнят жизнь новым смыслом?

Нина провела щеткой по гладким густым блестящим волосам и, услышав второй уже звонок в дверь, пошла открывать.

Андрей Щекин, высокий худощавый молодой человек в костюме, белой рубашке и с букетом розовых роз в руках, вызвал в Нине умиление. Она уже знала, что сегодня он сделает ей предложение.

– Проходи, не стесняйся. – Она схватила его за руку и с силой втянула в прихожую. – Ну? Откуда цветы? По какому поводу?

– Сейчас… – покраснел Андрей, аккуратно укладывая букет на столик и снимая черные начищенные туфли. – Сейчас…

Потом подхватил цветы, взял за локоть Нину и провел в комнату.

– Ниночка, дорогая… – Он глубоко вздохнул, словно ему было невыносимо трудно разговаривать. – Прошу тебя…

И тут он совершенно театрально опустился перед Ниной на колено и, склонив голову, проговорил:

– Будь моей женой.

Ей почему-то захотелось плакать. Она вдруг явственно ощутила, что теперь, с этого момента она станет реже разговаривать с папиным портретом, вспоминать маму и вообще считать себя частью семьи Цилевич. Что теперь у нее появятся новые обязанности, она заживет в другом ритме, да и вообще перестанет принадлежать себе. И все это ради чего? Ради нового Цилевича, маленького ребенка – мальчика или девочки, которых она собиралась родить от Андрея Щекина.

– Андрей… – спохватилась она, заглядывая ему в глаза. – Да, конечно, я выйду за тебя, ты же знаешь, но фамилию оставлю свою, мы с тобой уже говорили на эту тему. Цилевичей в городе больше нет. Мы с папой были последние. И я хочу, чтобы наш ребенок тоже носил фамилию Цилевич. Выйду за тебя замуж только при этом условии. Надеюсь, что твоя любовь ко мне перевесит твое желание сделать меня Щекиной. Ну же? Ты почему молчишь?

– Ты серьезно хочешь быть моей женой? – Казалось, он и не слышал всего того, что она только что сказала, и до сих пор находился под впечатлением ее ответа. Ее «да».

– Ну да! Так мы договорились?

– Ты любишь меня, Ниночка?

Если бы знать еще, что такое любовь, подумала она с тоской, но вслух сказала:

– Да, я люблю тебя.

И ей показалось, что она с этого момента вдруг стала невозможно кроткой, ласковой и даже как будто бы успокоилась. Больше того, с ней вдруг произошло нечто невообразимое: цветными картинками пронеслись фрагменты их будущей с Андреем жизни. Освещенный полуденным солнцем ее собственный профиль на фоне окна – она поглаживает ладонью распухший от новой жизни живот. Она же, склонившаяся над детской кроваткой, и розовая прозрачная занавеска, украшенная сентиментальными сладкими розочками. Запах подгоревшей манной каши и идиотски-счастливое выражение лица Андрея, держащего на своих руках завернутого в одеяльце малыша.

Она обвила его шею руками и поцеловала в губы. Вот и все, уже очень скоро они отправятся в город за покупками. Свадебное платье, новый костюм для жениха, ящик шампанского, колбаса, торт… Или они все-таки раскошелятся на ресторан? Пригласят самых близких друзей, закажут живую музыку…

Но тогда получится, что завесь этот праздник придется заплатить ей, Нине. Да, так случилось, что она зарабатывает больше своего жениха. И что теперь делать? Постоянно думать об этом, зацикливаться на этом больном моменте? Но тогда лучше и вовсе не выходить за него замуж. А если выходить, то принимать его таким, какой он есть, – бедным, бедным и еще раз бедным. А еще – бесстыдным. Он уже давно спокойно и без стыда пользуется ее деньгами, принимает ее подарки, причем делает это так, как если бы он был актером в провинциальном театре и играл роль альфонса – манерно, фальшиво, наигранно. И этот человек считает себя образчиком благородства. И при каждом удобном случае подчеркивает, что деньги в жизни – не главное. Это, пожалуй, единственное противоречие, которое им предстоит преодолеть. И это огромный раздражающий фактор, на который ей предстоит не обращать внимания. Но как не обращать внимания, если этот вопрос опускает Щекина ниже плинтуса? Если она из-за этого фактора не может его уважать, поскольку считает, что, раз у мужчины нет денег, значит, он, по меньшей мере, не умен. И не ответственен. И вообще – болван и лентяй, тщательно это скрывающий за умением выводить вальсы Шопена и фортепьянные концерты Бетховена. И что их ждет?

Они устроились на диване, Андрей привлек ее к себе и обнял. Потянув носом, она подумала о том, что в самое ближайшее время надо бы ему сменить туалетную воду.

6. 2009 г., Саратов

Я так и не дала ему себя осмотреть, хотя понимала, чего именно он добивается – выяснить, не изнасиловали ли меня. Уж не знаю, как кто, но я могу согласиться на такого рода осмотр лишь в кабинете гинеколога, но никак не в постели, в чужом доме, доверившись незнакомому мужчине с внешностью доктора. Я понимала, что мне прислали врача, чтобы выяснить, что со мной произошло, но все равно произвести хотя бы поверхностный осмотр моих бедер я не позволила. Он прощупал живот, грудь, заглянул в рот, внимательно осмотрел мою голову, да, я все это понимаю, но раздвигать мои ноги… нет уж, увольте. Да если бы меня даже и изнасиловали, так что же теперь? Если я забеременела от какого-нибудь подонка, то это выяснится уже очень скоро, и я непременно сделаю аборт. Но все эти процедуры должны происходить в кабинете доктора, как я уже сказала.

Щеки мои пылали, когда он осматривал меня. И я силилась вспомнить, что же со мной произошло и как могло случиться, что я оказалась в России. Я достаточно хорошо помнила всю свою жизнь до этого, то есть до того, как сесть, предположим, в самолет, держащий курс в Россию (хотя я и этого не помнила). Конечно, меня непременно начнут расспрашивать, что меня может связывать с Россией, и мой ответ будет довольно скупым: мой кузен Юрий Александров. Это единственная ниточка, которая связывала меня конкретно с Москвой. Но сказать, что у нас с Юрием есть какие-то дела, – трудно. Вот сколько существует в моей жизни Интернет, столько я и общаюсь с ним. Просто так. Разговоры ни о чем. В самом начале нашего общения, как мне казалось, он пробовал в своих сообщениях, обращенных ко мне, свой английский. Он настолько хорошо в нем преуспел, что потом общался со мной так, как если бы английский был его родным языком. Мы в своих письмах (скорее даже, записочках, которыми обменивались уже в скором времени инерционно, по привычке) говорили о погоде в Лондоне и Москве, сравнивая климат. Когда кто-нибудь из нас отправлялся в путешествие, мы обменивались впечатлениями. Когда нам удавалось прочитать одну и ту же книгу, мы тоже комментировали ее друг другу. Иногда, когда кто-нибудь из нас болел или просто хандрил («Джейн, у меня настоящий английский сплин…» – «Ау меня, Юра, настоящая русская хандра…»), то мы тоже как бы спасались виртуальными разговорами. Причем когда появилась возможность общаться более живо, то есть с помощью видео и звуков, мы все равно предпочитали общаться старым способом – письменными сообщениями. Возможно, это шло от меня, человека более закрытого. Мне не хотелось, чтобы Юрий увидел меня, быть может, растрепанную или в пижаме, на фоне моего кабинета. То есть мне не хотелось впускать в свою жизнь, пусть даже и виртуально, своего кузена. Да и ему, как я поняла, не очень-то хотелось появляться на экране моего монитора. Словом, Интернет шагнул вперед, а мы с Юрием продолжали заниматься эпистолярными упражнениями, считая это наиболее приемлемым для нас.

Редко в наших разговорах мы упоминали наших общих родственников – тетю Эстер и моего дядю Мэтью. Мы оба понимали, что они живут своей жизнью, в то время как мы с Юрием, более молодые, – своей. И это было нормально. Однако я не могу не заметить, что если поначалу я общалась с Юрием по Интернету из вежливости, поскольку он сообщил мне как-то по телефону свой электронный адрес, то потом мы настолько привыкли к нашему общению, что это стало частью нашей личной жизни. И это при том, повторюсь, что наши виртуальные беседы носили нейтральный характер.

Конечно, мы приглашали друг друга в гости, и каждый в душе надеялся, что рано или поздно эти визиты состоятся, тем более что нам уже хотелось увидеть страну, о которой мы знали из нашей переписки. К тому же каждому из нас было где остановиться. Конечно, назвать наши взаимные приглашения конкретными было сложно. Чаще всего, делясь впечатлениями о родном городе, мы как бы вскользь произносили: эх, жаль, что тебя здесь не было, ты не представляешь себе, какой это был чудесный праздник на площади! Или что-нибудь в этом духе. И понимали, что если один из нас все же решится на поездку, то она непременно состоится. И каждый мог рассчитывать на то, что, оказавшись в Москве или Лондоне, остановится в доме одного из нас. Конечно, я могла бы себе позволить дорогой номер в столичном отеле, но понимала так же и то, что Юрий обидится, если я предпочту гостиницу его квартире. Юрий же, в свою очередь, в целях экономии уж точно смог бы остановиться в одном из моих домов. И, скорее всего, он предпочел бы тот, где в данный момент живу я. Это мог быть дом в Белгравии – мое основное жилище, дом в самом центре Лондона, мог быть пансион в пригороде или же дом в Кобэме, где я жила в последнее время и где мне так хорошо писалось. Уж не знаю почему, но именно там, в тихом и уютном Кобэме, мне удавались самые романтичные страницы моих пока еще не изданных романов.

Все это я говорю к тому, что единственным человеком, к которому я все-таки могла бы собраться в Россию, в частности, в Москву, был Юрий. Я не помнила, что именно подтолкнуло меня к этой поездке, возможно, от Юрия последовало вполне определенное приглашение, которое я с легкостью приняла, но тот факт, что я оказалась в России, был неоспорим. И я уже не спала, нет. Это было не наваждение. Я жила в России вполне реальной жизнью и вполне реально страдала физически. Про моральную сторону я вообще промолчу, тем более что мне трудно было понять, что именно со мной произошло. Но понимала я также и то, что в конечном итоге мне повезло, что я оказалась в доме людей, которые желали мне добра. Я еще не совсем поняла, чем именно они занимаются, возможно, я волею судьбы оказалась в каком-нибудь благотворительном центре, но то, что меня изъяли из чужого и такого непривлекательного поселка, каким был Татищево, и поместили во вполне комфортный дом, где я могла прийти в себя и даже была осмотрена доктором, говорило о многом. И в первую очередь о том, что я могла надеяться: там мне помогут. В сущности, на тот момент, когда я почувствовала в себе силы передвигаться, мне нужно было единственное – вернуть свои документы. И, желательно, банковские карты.

После ухода доктора в комнату, где я лежала, вошли Лиза и Глафира. И уж не знаю, что со мной произошло, нервы мои сдали, и я, не стыдясь их, разрыдалась.

– Ты можешь вспомнить, что забыла здесь, в этой стране? Куда ты ехала и к кому? – спросила меня Лиза, когда я немного успокоилась.

– Я уже говорила, что могла приехать только к Юрию, моему кузену.

– Ты помнишь номер его телефона?

– Нет, я его держала в своем телефоне, но его тоже нет. Вероятно, его украли вместе с документами и кредитками.

– Имя в skype тоже не помнишь?

– Нет, но можно попытаться найти его в Интернете.

– Ты можешь влезть в свой почтовый ящик и найти свои письма к нему и все такое? Таким образом мы разыщем его, реального, свяжемся с ним и все выясним!

– О, да, конечно!

– Ты в состоянии передвигаться или еще полежишь?

Но мне не терпелось сделать так, как она сказала, – попытаться связаться с Юрием.

– У меня есть силы, чтобы дойти до компьютера.

– Я принесу тебе ноутбук. Просто мне надо было выяснить, насколько ты пришла в себя.

С этими словами Лиза вышла из комнаты и вернулась с ноутбуком. При виде компьютера сердце мое учащенно забилось. Вот она, цивилизация. В сущности, теперь, когда у меня под рукой Интернет, я бы могла взглянуть на свою банковскую страничку. Хотя что мне проку с нее? Свой пароль я отлично помнила, но сеансовых ключей у меня под рукой не было! Значит, я не смогла бы, если бы захотела, к примеру, перевести деньги на счет той же Лизы, с тем чтобы она дала мне денег. И получалось, что с деньгами ничего не выйдет. Конечно, я могла бы позвонить в свой банк, где очень хорошо меня знали, но я не помнила номер этого отделения банка. Конечно, я могла бы его найти через Интернет, и мой голос узнала бы девушка по имени Роуз, которая в свое время и оформляла все мои договора и занималась моими финансовыми делами, но что она может сделать без моего присутствия? Перевести деньги она не сможет. Если бы она могла это делать, то все служащие банка, нечистые на руку, пользовались бы доверием своих клиентов и потаскивали у них деньги. Может, кому-то позвонить и просто одолжить денег? Юре? Но удобно ли это будет? К тому же вряд ли у него имеются свободные деньги. Насколько мне было известно, он не был богат. Хотя разве мы говорили с ним когда-нибудь о деньгах? Да никогда.

– Нина… – вдруг произнесла я имя и почувствовала приятное волнение.

– Ты сказала «Нина»? Кто это такая? – спросила Лиза.

Подушечки моих пальцев между тем мягко постукивали по новеньким клавишам ноутбука – я искала свой почтовый ящик в поисковике Abrexa uk.

– Вот! – обрадовалась я, увидев знакомую до боли страничку. – Вот они… мои письма…

– Так, может, у тебя есть друзья в Лондоне, которые могли бы тебе одолжить денег на поездку в Москву. Там ты бы обратилась в посольство с просьбой восстановить паспорт.

Она говорила правильные вещи. И у меня в Лондоне действительно были знакомые, но все же не друзья. Я не знала, как объяснить ей, что я практически всю свою сознательную жизнь жила в полной гармонии с собой и не особенно-то нуждалась в друзьях. Некоторым это покажется неестественным, и это в какой-то мере правильно, но это так. Это факт. Возможно, я повторюсь, но единственным человеком, с которым я общалась, которого боготворила и без которого не могла сделать ни одного решительного шага, был мой родной дядя Мэтью. Но когда его не стало, я научилась жить самостоятельно. Быть может, отсутствие друзей в моей жизни было обусловлено одной из сторон моего характера – недоверием? Как бы то ни было, но я отлично жила и без целой своры друзей. Почему своры? Да потому что одно лишь слово «друзья» у меня ассоциировалось с шумной, подвыпившей компанией. Глупо, конечно, я понимаю. Возможно также, отсутствие друзей было вызвано определенным воспитанием, за которое я могла поблагодарить дядю Мэтью. Он всегда говорил мне: «Джейн, богатым людям нельзя иметь близких друзей. Рано или поздно они тебя предадут. И ограбят. Так было во все времена». И я так хорошо усвоила это, причем на реальных примерах, которые он приводил из собственной жизни и жизни наших общих знакомых и родственников. Кроме этого, поскольку я в этом плане стала как бы его воспитанницей, он именно мне и завещал свое состояние. И это при том, что мне немало досталось от моих родителей.

Быть может, цинично заявлять, что я, имея деньги, могла прекрасно обходиться и без друзей.

Так вот. О друзьях. Возможно, если бы у меня были близкие люди, которым я в какой-то момент жизни оказывала финансовые услуги, проще говоря, давала бы денег в долг, то и сейчас бы, возможно, могла бы надеяться на то, что они выручат меня. Но таких людей у меня в Лондоне не было. Все, с кем я там общалась, знали, что у меня есть деньги, поэтому звонок из России с просьбой выслать денег мог быть воспринят ими как мошеннический шаг со стороны тех, кто может, скажем, воспроизвести мой голос. И разве кто-нибудь из моих знакомых может поверить в то, что я каким-то непонятным образом оказалась в России, что меня ограбили, избили? Это не было похоже на меня. Такого кошмара просто не должно было быть в моей биографии.

– У меня нет друзей, которые могли бы выслать мне денег, – честно ответила я Лизе. – Вот так.

– Ну, что ж. Нет так нет. Я помогу тебе добраться до Москвы и встретиться с твоим кузеном. Попытаюсь помочь и с посольством. Не уверена, но мне думается, что один мой знакомый может помочь тебе встретиться с послом Великобритании. А дальнейшее – уже не в моей компетенции. Так что там, в твоей почте?

– Сейчас… Минутку…

Вот! Это было последнее письмо Юрия, датированное прошлым месяцем. И в нем не было ни строчки о том, что он жаждет увидеть меня в Москве.

«Jane’s expensive, I congratulate you with the birthday…» («Дорогая Джейн, поздравляю тебя с днем рождения…»)

– Вот, взгляни, он поздравляет меня с днем рождения. Даже открытку музыкальную прислал…

– А skype?

– Сейчас попытаюсь разыскать себя… Свое имя-то я помню. Sara-Jane1990.

– А почему Сара? – полюбопытствовала Лиза.

– Потому, что моя мама сначала хотела назвать меня Сарой, но папа настоял на Джейн. Это семейная история.

– Понятно. Отлично, что ты все помнишь. Думаю, тебе потребуется всего несколько дней, чтобы восстановиться в этой жизни, обрести свое имя, документы и вернуться домой.

Слушая бодрый голос Лизы, мне тогда тоже так показалось. И я даже успела испытать чувство, близкое к радости. Но как же я тогда ошибалась!

– Смотри. Я нашла переписку с Юрием! Да, все так и есть! – обрадовалась я. – Смотри, он говорит, что рад будет увидеть меня у себя. Так. А раньше? Подожди…

Я прокрутила текст назад и увидела: «Дорогой Юрий, я решила, что приму твое приглашение…» Так, понятно. Значит, где-то выше должно было быть его приглашение.

И я его нашла.

«Дорогая Джейн! Сейчас весна, погода стоит прекрасная. Думаю, самое время отправиться нам с тобой в Петербург! Дом стоит пустой, и неизвестно, когда его кто-нибудь купит. Думаю, ты по праву можешь там поселиться, пожить некоторое время и сделать то, что ты оттягиваешь уже много месяцев. Другая бы на твоем месте никогда не упустила такой случай…»

Я прочла это вслух. Лиза посмотрела на меня вопросительно. Она ждала от меня объяснений.

– Там, в Питере, когда-то жили какие-то наши родственники по материнской линии. Их уже давно нет, дом стоит пустой. Юрий считает, что мы должны заявить свои права на него. Он мог бы сделать это один, но ему кажется, что, поскольку нас, наследников, двое, то и действовать надо как бы вместе. Думаю, что мой визит и был вызван как раз этой причиной. Вероятно, мы договорились, что я приеду в Москву, к нему, а уже из Москвы мы отправимся с ним в Петербург, найдем хорошего адвоката, который и займется этим вопросом.

– Между прочим, я тоже адвокат, – скромно заметила Лиза. – Если нужно, я могу заняться этим.

– Отлично! Просто замечательно! – воскликнула я. – Правда, сейчас мне как-то не до наследства. Тем более что у меня в Лондоне немало собственных домов и пансионов. Мне бы сначала просто оформить документы и вернуться домой, что называется, зализать раны. Но самое главное, хотелось бы узнать, что же случилось со мной, когда я прилетела в Россию?

– Сначала мы узнаем, каким рейсом и когда именно ты прилетела. Еще надо связаться с Юрием.

Лиза говорила очевидные вещи. А я думала о том, как мне хотелось бы заплатить ей, чтобы она занялась моими проблемами. Я не привыкла, что у меня нет денег и что мной занимаются из жалости. Это противоречило моему характеру, моему стилю жизни. Отсутствие документов и денег лишило меня уверенности в себе. Кроме того, во мне поселился страх. Страх за свою жизнь. Страх смерти, наконец.

В комнату заглянула Глафира. Лицо ее сияло.

– Джейн! Джейн Чедвик! Все правильно! Есть такая информация! Ты прилетела в Москву из Лондона 16 апреля этого года, рейс SU 240. Ну, вот! Это уже кое-что! Твоя фамилия находится в списке пассажиров этого рейса. Значит, ты сошла с трапа самолета, получила багаж, я так предполагаю, вышла из аэропорта Шереметьево, возможно, взяла такси и поехала к Юрию. Ты не помнишь его адрес?

– В вашей переписке с ним адреса тоже нет, – сказала Лиза. – Быть может, он должен был тебя встретить?

– Вероятно. Да, скорее всего, так и было. Но если бы он меня встретил, то я бы уже давно была у него. Он – чудесный человек, и, как мне кажется, ответственный. Но раз со мной такое случилось, значит, он меня по какой-то причине не встретил… Может, заболел или…

– …попал в пробку, – мрачно заметила Глафира. – Вот скажи, Джейн, ты могла бы, прождав Юрия какое-то время и решив, что он уже не приедет, взять такси и поехать в гостиницу?

– Да, могла. Я терпеть не могу ждать.

– И в какую гостиницу ты бы поехала?

– «Националь».

– Почему?

– Там останавливался дядя Мэтью.

– Глаша, пожалуйста, свяжись с гостиницей «Националь» и попытайся выяснить, не регистрировалась ли там в апреле Джейн Чедвик, – сказала Лиза, после чего снова обратилась ко мне: – Ты когда-нибудь была в этой гостинице? У тебя сохранились ассоциации с ней? Где, в каком номере ты, быть может, останавливалась, когда бывала там с твоим дядей Мэтью?

– Нет, не помню… Может, когда я была девочкой. Мы бывали в Москве, но мои воспоминания расплывчаты, и самое сильное впечатление – это Красная площадь. Как видите, я не оригинальна.

– Хорошо. Поговорим о багаже. Если бы ты, к примеру, отправилась в Москву, то какой багаж бы с собой взяла? Чемодан – какого цвета, сумку…

– У меня есть среднего размера виттоновский коричневый чемодан и такая же дорожная сумка.

– Гм… Один чемодан стоит целое состояние, – заметила Лиза. – Ладно. И ты не помнишь, когда ты их видела в последний раз? Когда открывала и открывала ли вообще? Я просто пытаюсь выяснить, когда на тебя напали, избили и все отняли. Ну не могло это произойти в аэропорту, на глазах у людей. Значит, ты могла либо сесть в такси, и этот таксист увез тебя куда-то, где тебя избили и ограбили. Или же ты приехала в Москву, оставила в гостинице багаж, вышла оттуда, и вот после этого с тобой все и произошло.

Вернулась Глаша. Глаза ее сияли, как и тогда, когда она пришла с новостями относительно списка зарегистрированных на рейс Лондон – Москва.

– Я дозвонилась до гостиницы «Националь». На самом деле, номер люкс на 16 апреля был забронирован на имя Джейн Чедвик!

Глафира смотрела на меня, ожидая моей реакции, но, когда этого не последовало, закончила свою новость победным:

– И Джейн Чедвик на самом деле там остановилась, в журнале регистрации имеется соответствующая запись.

– Как остановилась? – удивилась я. – Значит, я, не дождавшись Юрия в аэропорту, взяла такси и отправилась в «Националь»…

– Но если, как говорит Глаша, номер был забронирован заранее, значит, ты, находясь еще в Лондоне и собираясь в дорогу, заранее подстраховалась и забронировала номер в гостинице.

– Да, это может быть. Я такая. Всегда рассчитываю только на себя. Единственным человеком, которому я полностью доверяла и с которого всегда брала пример, – это мой дядя Мэтью.

– Джейн, и ты не можешь вспомнить, когда и при каких обстоятельствах ты бронировала номер?

– Да это легко проверить. Скорее всего, я сделала это по Интернету.

Но через несколько минут, порывшись в своей почте, я поняла, что такого письма нет.

– Вероятно, я сделала заказ по телефону, – сказала я неуверенно. – Иначе – как?

– Подробностей я не знаю, – проговорила Глафира. – Но все равно, я считаю, что теперь, когда мы знаем, что ты останавливалась в гостинице, у нас появилась надежда, что твой багаж и твои документы находятся именно там!

– Чемодан с сумкой, возможно, но что касается дамской сумочки с документами и деньгами, то, скорее всего, ты, Джейн, вышла из номера все же с ней, – возразила Лиза. – Не думаю, что ты вышла из своего номера, отправляясь на прогулку по Москве, без документов и кредитных карт.

– Значит, я еще не скоро получу свои документы, – расстроилась я. – Что теперь делать?

– Поедем в Москву. На машине, – ответила Лиза. – Мы с Глашей тебя отвезем. Можно было бы на поезде, но без документов это невозможно.

– Хорошо, я согласна! Лиза, я так тебе благодарна. И тебе, Глаша, тоже, и Валентине, вашей подруге… Не представляю, что было бы со мной, если бы вы не приехали за мной на эту станцию…

– Скорее всего, тобой заинтересовалась бы милиция. Тебя задержали бы, начали разбираться, кто ты и откуда. Возможно, тебе пришлось бы отвечать на точно такие же вопросы, как и сейчас. Другое дело, что ты страдала бы не только морально, но и физически. Не думаю, что тебя обеспечили бы ванной с горячей водой, чистой одеждой, хорошей едой.

– Вот! И я об этом же! Так вам благодарна! Я не совсем поняла, чем вы занимаетесь, но в любом случае я должна сказать, что, как только у меня появятся мои документы и я буду в состоянии распоряжаться своими финансами, я отблагодарю вас за все! Я умею быть благодарной.

– Ладно, Джейн, не переживай. Жаль, конечно, что ты, наша гостья, попала в какую-то нехорошую переделку, в результате которой потеряла здоровье и деньги с документами, и что вместо того, чтобы осматривать столичные достопримечательности, оказалась в богом забытом Татищеве…

– Да уж, Татищево… Я никогда прежде не слышала о такой станции.

– Однако, как сказала Валентина, ваша проводница утверждала, что ты, садясь в поезд, попросила ее довезти тебя именно туда и что ты и денег ей дала именно столько, сколько стоит поездка до Татищева.

– Ты только что сказала, что без документов меня не посадят на поезд… Но эта проводница-то посадила!

– Она нарушила правила, она взяла безбилетного пассажира, а деньги, которые ты ей дала, положила себе в карман. Понимаешь?

Я с трудом, но понимала. Одно отказывалась понимать – зачем я назвала ей эту станцию – Татищево?

– Знаешь, что мне еще пришло в голову?! – воскликнула Глафира. – А что, если не ты сама садилась в поезд и расплачивалась с проводницей и станцию не ты ей называла, а те изверги, что напали на тебя? Ограбив, решили избавиться от тебя таким вот странным образом – отправить подальше от Москвы.

Я не знала, что ей ответить. В принципе, и такое могло случиться.

– Хорошо, – подытожила Лиза. – На этом и остановимся. Сначала тебя Виктор Сергеевич подлечит, потом мы все вместе отправимся в Москву, где и начнем действовать: «Националь», посольство и, если понадобится, московская милиция.

В ту минуту, когда я лежала в постели и чувствовала себя очень слабой, этот план действий показался мне просто грандиозным, невероятным!

– Yes, is good, the thanks… (Да, хорошо, спасибо…) – И я снова расплакалась.

7. N-ск, 2005 г. Нина Цилевич

Как-то так вышло, что сразу после моего замужества у меня случилось много командировок. Думаю, это было вызвано тем, что мой шеф, Михаил Яковлевич Шаронов, зачастил в Москву и ему просто необходима была компания. К счастью, больше всего его все же интересовали деньги, а не женщины, поэтому ко мне он, молодой еще мужчина, во время этих командировок не приставал, но всячески намекал, что мое женское присутствие на переговорах помогает ему при подписании договоров. Сказать, что мне моя работа нравилась, – слукавить. Да, мне платили хорошо, и я должна была бы любить свою работу, но, признаюсь, от природы я все же лентяйка. Я люблю поспать, люблю смотреть видео часами, рассматривать альбомы с репродукциями импрессионистов, люблю рисовать цветы акварелью, люблю печь пирожные… Словом, в идеале я хотела бы просто сидеть дома и наслаждаться жизнью в ожидании рождения ребенка. Однако забеременеть мне пока не удавалось, Андрей же раздражал меня все больше и больше. Стерпится – слюбится – эта формула хороша лишь там, где есть богатый муж, которого можно еще полюбить и потерпеть. Если же он беден, то ты сначала просто не уважаешь его, потом начинаешь его презирать, а еще позже открыто ненавидишь и видишь в нем источник всех своих проблем и неприятностей.

Конечно, уже очень скоро я пожалела о своем замужестве, и, пользуясь редкими минутами, когда Андрея не было дома, я подолгу беседовала с портретом своего отца, рассказывая ему, насколько я несчастлива в этом браке, как мне осточертел мой муж, как он мне противен и вообще, что я была бы счастлива, если бы разошлась с ним. Все чаще и чаще меня стали посещать мысли завести ребенка и воспитывать его самостоятельно. И наплевать мне уже было на общественное мнение. Ну и пусть, что маленький городок и все всё знают. Пусть осуждают, что, забеременев, я ушла от мужа. Значит, такой муж. Меня-то шлюхой никто назвать не может – я никогда и никому не давала такого повода. Напротив, наша семья здесь всегда была на хорошем счету. Пожалуй, это единственная семья интеллигентов, ученых и вообще разносторонне образованных людей.

Мы с Андреем не ругались. Жили тихо, каждый в своем углу занимался своим делом. У каждого была своя комната с телевизором, книгами и даже пепельницами. Первые дни завтракали и ужинали в кухне за одним столом, но потом и это исчезло: каждый стал есть в своей комнате, перед телевизором. Признаюсь, дошло до того, что мне кусок в горло не лез без телевизора.

Спали мы, правда, вместе, в одной постели. Мне же надо было как-то забеременеть. Однако интимная наша жизнь протекала убого и была лишена всякого удовольствия. Я ложилась со своим мужем, как на больничную кушетку – в ожидании сеанса оплодотворения. Ни о какой любви не могло быть и речи. Быть может, поэтому, обманутая моей нелюбовью к Андрею, природа и не награждала меня плодом. Все-таки дети должны рождаться либо по любви, либо, как это чаще всего бывает, от удовольствия. В нашем же случае не было ни того, ни другого.

Вот люди решили жить вместе, создать семью. А как ее создавать, когда видеть мужа не хочется? Когда, услышав звон ключей в прихожей, понимаешь, что твое время вышло, что пришел мужи теперь ты себе как бы не принадлежишь. Что ты должна тратить свое время и энергию на другого, в сущности, чужого тебе человека. И вот тогда начинаешь сожалеть о том, что ты не одна, что в свою квартиру ты поселила постороннего, с которым теперь приходится считаться! И все это ради чего? Ради ребенка, которого, по сути, можно было бы родить и без брака!

– Это ты виноват, – говорила я, обращаясь к портрету отца, – это ты идеалист и всю жизнь учил меня жить правильно. Что женщина должна рожать в браке, что у ребенка должен быть отец. Понимаю, что ты подразумевал хорошего отца для моего ребенка, но если его нет? Если бы я была красива, то у меня был бы выбор. Атак… Что ни говори, папа, но мужчины в первую очередь смотрят на внешность женщины. На ее лицо, волосы, грудь, бедра, ноги… Спасибо, конечно, вам с мамой, что я получилась более-менее стройной, но лицо… Лицо можно было сразу отправить на помойку и купить новое.

Поскольку моя жизнь семейная протекала уныло и безрадостно, командировки как-то даже скрашивали ее. Чистенькие купе с ресторанной едой, долгие деловые поездки по Москве, хождение по магазинам, когда выпадала свободная минутка, деловые ужины или обеды в дорогих ресторанах в обществе зомбированных бизнесменов, забота начальника, который почему-то испытывал всякий раз вину, когда брал меня с собой в командировку, – все это, как ни странно, отвлекало меня от поднадоевшего мужа и скучных домашних будней.

Я спрашивала себя, а что испытывает сам Андрей в этой обстановке нелюбви и лжи, ведь он-то часто говорил мне о том, что любит меня, и приходила к выводу, что он чувствует себя так, как должен чувствовать нищий и ничего не представляющий собой человек, неожиданно выигравший в лотерею четырехкомнатную квартиру с прислугой и любовницей в одном лице. Он присмирел, успокоился и теперь со вкусом пользовался доставшимися ему даром комфортом, хорошей едой и бесплатным сексом.

Однажды человек, на встречу с которым мы с Шароновым отправились в Москву, позвонил, когда мы были уже в поезде, и сказал, что заболел. Отменил встречу. Но поезд мчался в Москву, да и настроение было командировочное. Прибыли в столицу, прогулялись по Москве, наелись пирогов в «Штолле», еще с собой прикупили в дорогу и сели на тот же поезд, отправлявшийся уже вечером из Москвы в N-ск.

– Жаль, время потеряли, зато пирогов наелись, – говорил мой шеф, уплетая пирог с капустой и запивая его принесенным проводницей чаем. – И тебя от мужа оторвал…

Он сидел, раскрасневшийся, сияя добродушной миной сытого и всем довольного человека, и был явно расположен поговорить по душам. Я знала, что он вполне счастлив в браке, что у него трое взрослых уже детей и что его торговая фирма процветает, несмотря на мировой экономический кризис. На этого человека иногда было просто приятно посмотреть уже хотя бы потому, что он являл собой как бы образчик нормального, удачливого и в то же самое время скромного бизнесмена средней руки, рядом с которым чувствуешь себя увереннее и все внешние финансовые катаклизмы, благодаря тому, что ты работаешь на него, обходят тебя стороной.

– Я вот все хочу у тебя спросить… Как тебе живется со Щекиным? Не обижает? – спросил Михаил Яковлевич, пронзая меня неожиданно очень серьезным взглядом.

– Да нет… – Я предпочла нейтральный тон беседы, не желая особенно-то делиться своими разочарованиями. – Сойдет… для сельской местности.

– Вот! Вот! – неожиданно оживился он и даже привстал с места, выставив вперед указательный палец. – Именно что для сельской местности. Андрей, конечно, симпатичный малый и музыкант как-никак, но ты-то девушка умная, образованная, талантливая! Разве тебе может быть интересно с ним?! Мне вот иногда кажется, когда я вижу его, что он какой-то, несмотря на его профессию, неромантичный, что ли. Не знаю, как выразиться… Ну, то есть понимаешь… И полета не чувствуется – взгляд не тот. И глаза плутоватые, как у кота, собирающегося съесть чужой кусок сала. И такое впечатление, словно он чего-то вечно недоговаривает. Если открывает рот, то начинает говорить не живым, человеческим языком, а какими-то словно заученными фразами. Ты уж извини меня, Ниночка, но мне почему-то кажется, что ты вышла замуж за него из жалости, что ли.

– В смысле? – напряглась я. – Из жалости к кому?

– Ну, не к нему же!

– Не понимаю…

– Ну, жилья у парня собственного нет, зарплата маленькая. А физиономия вроде смазливая. Да и замуж пора… Ты уж извини, я повторяю, что вмешиваюсь, но, на мой взгляд, ты достойна лучшего. Вот и решила взять его к себе под крылышко, пригреть, да и ребеночка от него завести. А ты подумала, какой ребеночек-то родится, с какими генами? Ведь у Андрея отец пьяница был, да и мать – не приведи господь… Словом, он из неблагополучной семьи, и ты прекрасно об этом знаешь. Зачем тебе от него ребенок, когда, я же вижу по тебе, не такой тебе нужен человек для жизни. Уж если так захотелось ребенка, то могла бы сама родить от хорошего человека или, грубо говоря, от породистого какого-нибудь профессора или ученого, чтобы генетика была хорошая. Думаешь, не вижу, что ты совершенно не скучаешь по своему Щекину, что, когда он тебе звонит (а звонит он, скорее всего, из вежливости, ну не верю я в его сильное к тебе чувство, разве что к твоей квартире и деньгам!), у тебя лицо какое-то каменное становится. Мы вон с Машкой, моей женой, когда только поженились, ни минуты не могли прожить друг без друга. Тогда сотовых телефонов не было, но мы все равно как-то исхитрялись, звонили друг другу, разные ласковые слова говорили, да мы просто светились счастьем! А ты? Зачем тебе Щекин? Может, ты думаешь, что некрасивая?

Я сидела, чувствуя, как мое лицо наливается кровью от стыда. У меня было такое чувство, будто меня раздели и выставили на сцену перед всеми теми, кто знал меня с детства и кто думал примерно так же, как и мой начальник. Так вот, значит, каково общественное мнение о моем браке. Выходит, людей не обманешь.

– Нина, дорогая… Только не вздумай плакать! Я тебе запрещаю! Я не мог не сказать тебе то, о чем часто думаю, глядя на тебя. Брось, пока не завела ребенка, этого Щекина. Ну не нужен он тебе! Знаешь, я человек с фантазией, я могу себе представить, как вы живете. И как нервирует тебя твой новоиспеченный муж. Придет, поест, приляжет на диванчик, потом засядет за компьютер… Уверен, что ты ему уже и ноутбук подарила…

Я вытаращила глаза. Точно ведь, подарила!

– И как он сначала игрушками увлекся, потом наверняка в Интернет погрузился, порнушкой балуется, а то и переписку с барышнями ведет на сайте знакомств. А чего ему, когда на чувства глубокие не способен? В три часа ночи придет к тебе в кроватку, плюхнется, мол, устал, наработался, милый… И захрапит. А утром вскочит, позавтракает и умчится в свою школу музыкальную, будет деток гаммам да этюдам учить. А что? Работа не пыльная. Не мужик он, понимаешь?

Я понимала. И оттого, что слышала всю правду, как есть, от человека, который даже не был мне родственником, еще больше сгорала от стыда и страдала от отчаяния. Может, правда развестись?

Оказывается, я произнесла это вслух!!!

– Думаешь, теперь это будет так легко? Теперь, когда твой Щекин так хорошо устроился, когда ему так тепло и сытно стало жить, когда у него появились карманные деньги, которые ему и не снились, он вот так возьмет и бросит тебя? Чтобы вернуться к своей мамаше? Не так-то просто тебе будет избавиться от него. Ну, даже если предположить, что ты заявила ему о своем намерении развестись с ним. Как ты ему это объяснишь?

– Не знаю, надо подумать… – Я и сама удивлялась тому, как легко я согласилась на развод!

– Вот – твоя первая ошибка! Ты никому и ничего не обязана объяснять. Просто заявишь, что не хочешь с ним жить, и все. Сказала – и вышла из комнаты. Принесла ему чемодан, мол, собирай свои трусы-носки и дуй отсюда. Можешь, конечно, оставить ему ноутбук, но только при условии, чтобы он убрался в течение суток.

– Думаете, уйдет?

– Уверен, что нет. Что будет находить миллион способов, как остаться. Будет много говорить о любви неземной, о том, как дорожит тобой, как ценит… Конечно, ценит! Еще бы ему тебя не ценить. Да, кстати… Я тогда не договорил… Может, ты считаешь себя некрасивой там или… ну, я не знаю… Так вот, Нина, послушай, что тебе говорит мужчина с опытом. Ты – девушка, наделенная редкой внутренней красотой. У тебя очень красивые глаза, нежная кожа, чудесные белые зубы. У тебя богатые от природы волосы. Ну и что, что твоя красота не броская? Не всем же быть такими, как размалеванные телезвезды! И фигурка у тебя что надо. Да если бы у меня не было Маши, я женился бы только на тебе. Ты умна, а это дорогого стоит. К тому же ты – человек на редкость ответственный, на тебя можно во всем положиться. Да с тобой можно такие дела проворачивать! И вдруг… Щекин… Я когда узнал, за кого ты собралась, ужасно, если честно, расстроился. Взять твой уровень – и его. Просто смешно. Конечно, я преувеличил, когда сказал, что ты вышла за него из жалости. Одиночество – вот что толкает молодых женщин на такие вот неравные браки. Но тебе просто надо было немножко подождать, вот и все! К тому же ты со своим образованием и интеллектом могла бы найти себе применение и в Москве. Да я бы сам помог тебе, у меня же там столько влиятельных знакомых, которые с радостью взяли бы тебя к себе. А Москва – огромный город. Там тебе было бы проще найти хорошего мужа. Вот такие мои мысли… Ладно, не раскисай… Хочешь пирога с капустой?

Признаться, после разговора с Шароновым мне стало и вовсе тошно. Мы возвращались в N-ск, домой, и я вдруг поняла, что больше всего на свете мне сейчас хочется, чтобы в моей квартире никого не было. Чтобы она была чистой и тихой, как прежде. И чтобы в ванной с полочки исчезли его бритвенные принадлежности и одеколон. Чтобы испарились его сорочки из моего шкафа, а также брюки и ботинки (я успела за месяц поменять весь его гардероб!). И так далее. Чтобы, короче, духу его не было в моем доме. Вот что значит поговорить с умным человеком, таким, как Шаронов. Я нисколько не сомневалась, что он, разговаривая со мной так вот откровенно, желал мне только добра.

В N-ске шел снег. Мы сошли с поезда, Шаронов взял мою сумку (в Москве я купила Щекину два свитера и зимние меховые ботинки) и донес до своей машины, которую оставлял на стоянке. Отвез меня домой.

– Ты сама должна принять решение, – сказал он мне напоследок и почему-то вздохнул.

Я подхватила сумку и открыла дверь подъезда. Вошла, поднялась на несколько ступенек и остановилась возле почтовых ящиков. Видно было, что помимо рекламных проспектов, которыми обычно забивали наши ящики, было и письмо – я сумела рассмотреть красивую почтовую марку.

Достав ключ, я открыла почтовый ящик и достала конверт. От радости мне почему-то захотелось плакать. Это было письмо от Джейн. От моей подружки, с которой мы познакомились в Кембридже, куда мой отец отправил меня изучать английский. Вот, вот кого мне сейчас не хватало рядом – моей Джейн! Уж она-то рассудила бы, как правильно поступить – продолжать и дальше тянуть с разводом и надеяться неизвестно на что, или… Джейн. Да, конечно, я знала, что она бы мне ответила. Она, для которой мужчины всегда были на втором или вообще десятом плане! Так получилось, что на наших глазах страдало столько девушек от парней, и мы видели их слезы… Словом, Джейн, конечно же, поддержала бы мнение Шаронова и посоветовала мне как можно скорее развестись со Щекиным.

И еще я подумала в тот момент, когда вскрывала письмо Джейн, что эта весточка от моей подруги – знак. И что все в жизни не так просто и, главное, не случайно! И разговор с Шароновым в поезде, и это письмо… Все это знаки.

Словом, все эти события придали мне сил, быть может, поэтому я и по лестнице-то поднималась особенно быстро, проворно, да я просто ног под собой не чувствовала. Мне уже хотелось поскорее увидеть Щекина, хотелось объявить ему о своем решении. Конечно, мысленно я репетировала свою речь и даже заготовила варианты объяснения («я влюбилась в другого мужчину и уезжаю в Москву», «я поняла, что не люблю тебя, прости, но ты должен уйти»…), и это несмотря на то, что Шаронов настаивал на том, что я не обязана ему ничего объяснять. Да хотя бы потому, что мы так мало с ним прожили.

Однако я нервничала, когда шла домой. В одной руке у меня была сумка с подарками для Андрея, в другой – еще не прочитанное, но уже успевшее стать знаковым письмо от Джейн, а на языке вертелась фраза, с помощью которой я намеревалась получить обратно свою свободу: извини, Андрей, но нам надо расстаться… Правда, когда я подошла к двери, слово «извини» куда-то делось. Исчезло, пропало. Осталось: Андрей, нам надо расстаться. И все.

Сунув в карман письмо и опустив на пол сумку, я, позванивая ключами, открыла дверь и, по обыкновению стараясь особенно-то не шуметь, поскольку раннее утро и Щекин, быть может, еще спит (ну и пусть спит, силы ему уже очень скоро понадобятся, рассудила я), я вошла в темную, душную прихожую. В квартире было жарко. Это значило, что, помимо центрального отопления, работают два моих обогревателя, плюс, я не удивлюсь, электрокамин. Наш музыкант такой мерзляка!

Сняла сапоги, шубу и на цыпочках двинулась в сторону кухни. И вот тут-то и остановилась как вкопанная. Сквозь матовое стекло двери увидела какое-то движение силуэта в розовом. Я даже подумала, что это я там, в кухне, в розовом халатике. Варю себе кофе в пять утра!

– …Тебе сколько ложек? Две, как обычно? – услышала я высокий женский голос и почувствовала, как у меня зашевелились волосы на темени. – С молоком?

– Да, ты же знаешь…

– Послушай, такая вкусная ветчина… А это ничего, если мы ее всю съедим?

– Ничего, еще купим. Да ты расслабься. Представь себе, что это твой дом.

– Да уж, ну ты и сказал! – Женщина нервно хохотнула. – Я никогда не смогу представить себе такое. Во-первых, потому, что у меня никогда в жизни не будет такой кухни, во-вторых, ты никогда не разведешься со своей Цилевич, и в-третьих, выхода из создавшейся ситуации я просто не вижу. Так и будем встречаться с тобой как воры. И все почему? Потому что ей родители оставили такую шикарную квартиру и деньги?

– Не начинай. И вообще, веди себя осторожнее. На прошлой неделе я нашел под кроватью твою сережку. Прямо как в мелодраме. Ты что, нарочно ее туда закинула?

– Зачем мне это нужно? Чтобы она нашла ее и устроила тебе скандал? Чтобы не давала тебе денег? Ты что, милый, я не такая дура.

– Но сережка-то…

– Ладно, хватит об этой сережке! Это вышло случайно, клянусь тебе!

По моим щекам текли слезы. И я не знала, что делать. То ли открыть дверь и бросить им в лицо все, что я о них думаю, или же на цыпочках выйти из дома. Так. Стоп. И куда это мне идти? И с какой стати? Это же мой дом, мой!!! И вот здесь, в моем доме, живет предатель, жалкий альфонс, которого я содержала в надежде завести с ним настоящую семью. И вместо этого получила такую пощечину.

Я схватилась за ручку и с силой рванула дверь на себя.

8. 2009 г., Саратов

Сеанс гипноза ничего не дал. Джейн, сидя прямо на стуле, казалось, уснула. И лицо ее не выражало абсолютно ничего. Психиатр-гипнотизер, которого привел Виктор Сергеевич, задавал ей какие-то вопросы, пытался ввести в транс и выяснить, что же с ней произошло после того, как она прилетела в Москву, но все оказалось тщетным.

После сеанса она долгое время не могла не то что проснуться, а просто прийти в себя. Смотрела на нас растерянным взглядом, пытаясь, вероятно, понять, где она находится и кто ее окружает. Но потом все же узнала нас и даже нашла в себе силы улыбнуться.

– Ну, что, как все прошло? – спросила она у гипнотизера, Станислава Васильевича, суховатого серьезного старика, который то и дело бросал на свою подопечную подозрительные взгляды.

– К сожалению, пока не удалось что-либо выяснить, но это же был лишь первый сеанс. Думаю, что в следующий раз, если вы, конечно, не возражаете и позволите мне поработать с вами, нам удастся пробудить вашу память, – сказал он чуть слышно. Его задумчивый вид почему-то расстроил Глафиру, которая всегда верила в гипноз и считала, что это единственный способ вернуть человеку память.

После сеанса Джейн снова уложили в постель, и Виктор Сергеевич поставил ей систему. После чего пациентка осталась одна в комнате, а все остальные собрались в гостиной за чаем.

– Ну, что скажете, Виктор Сергеевич? И вы, Станислав Васильевич? – спросила Лиза. – В каком состоянии находится Джейн?

– Здесь и предполагать нечего – ее били. Причем по голове. У нее наверняка сотрясение головного мозга, и ей просто необходимо сделать томограмму, – сказал Виктор Сергеевич. – Она перенесла сильный шок, плюс реальные физические травмы, однако следует заметить, что, несмотря на пережитые страдания, она находится сейчас в более-менее стабильном состоянии и, что самое главное, вполне адекватна. К счастью, она не помнит себя лишь в течение вполне конкретного отрезка времени, то есть одного месяца, в остальном же она отлично понимает и помнит, кто она такая, адрес и все остальное, что значительно повышает ее шансы вспомнить интересующие нас факты ее жизни. Ее, безусловно, необходимо обследовать как можно тщательнее и назначить лечение. Но, насколько я понимаю, девушка эта попала к вам случайно, поэтому я не представляю, кто оплатит обследование и лечение…

– Я все оплачу, – произнесла Лиза. – Но хотелось бы, конечно, узнать, кто же такое с ней сотворил. И не связано ли это нападение на нее с теми обстоятельствами, о которых она упоминала.

Глафира взглянула на Лизу и вдруг поняла по ее виду, что она увлеклась этой историей и что теперь, какие бы расходы ей ни грозили, она сделает все, чтобы понять, не пахнет ли здесь питерским наследством. Или, напротив, может, то, что с Джейн произошло, имеет английские корни? Ведь она, если ей верить, богатая девушка, и у нее тоже могут быть наследники, родственники.

Лиза поблагодарила Станислава Васильевича, расплатилась с ним за визит, пообещав, что позвонит, когда они будут готовы к следующему сеансу. К тому времени пора было останавливать систему, Виктор Сергеевич захлопотал возле Джейн, заклеивая пластырем ранку от иглы на руке, щупая пульс, и даже взбил ей подушки. Лиза заплатила и ему за работу, после чего спросила Джейн, смогут ли они вернуться к ноутбуку, чтобы заняться конкретным делом – поиском в Интернете ее кузена Юрия. Утомленная Джейн закивала головой: мол, она на все согласна.

– Лиза, ты садистка, – прошептала ей на ухо Глафира. – Оставь ее в покое. Откуда мы знаем, какие лекарства в нее влили, смотри, как она раскраснелась, и глаза просто горят.

– Глаша, ну пусть она хотя бы попытается связаться с ним! Тогда, когда мы просматривали ее переписку, его в сети не было, а вдруг он сейчас на связи? И ждет ее?!!!

Джейн, которая слышала все, устало улыбнулась.

– Лиза права. Давайте уже посмотрим, может, он действительно в сети?

Через несколько минут все трое замерли перед экраном – Юрий был в сети!

Джейн тоненькими пальчиками быстро набрала текст по-английски: «Юрий, как дела?»

Это была совершенно нейтральная фраза, после которой в случае, если Юрий ждал ее, вызовет реакцию: «Где ты? Куда пропала? Что с тобой?..» По этой реакции уже можно будет судить о том, причастен ли кузен к несчастьям, которые обрушились на голову Джейн, или нет.

Немедленно последовал ответ:

«Джейн, это ты?»

«Да, Юрий, это я».

«Ты где?»

– Подождите! – вдруг воскликнула Лиза. – Смотрите, он спрашивает, на самом ли деле это Джейн, во-первых. Во-вторых, интересуется, где она.

– Правильно, – сказала Глафира. – И что же в этом удивительного?

– Удивительное заключается в том, что он почему-то не задавал этих вопросов месяц тому назад, когда они не встретились или когда он не встретил ее.

– Но я же могла разговаривать с ним по телефону, – неожиданно проговорила Джейн. – У меня роуминг, мы могли спокойно общаться не только по Интернету. Думаю, именно поэтому в нашей переписке нет этих вопросов. Если, предположим, на меня кто-то напал и ограбил, значит, украл и телефон. Юрий мог звонить мне, но ответа он, естественно, не получил. Я знаю себя, знаю, как я бы поступила, если бы прилетела в Москву. Первым делом позвонила бы тому, к кому я летела, то есть Юре, и сказала бы, что я на месте. Думаю, что я договорилась с ним, что он меня встретит, но он, предположим, не встретил, и тогда я тем более позвонила бы ему из аэропорта. А он, наверняка зная, каким рейсом я лечу и что я уже в Москве, понимал, что я не могу уже выйти на связь в Интернете. Вот, собственно, и все, что я хотела сказать.

– Девочки, мы сделали очень большую паузу. Смотрите, что он еще написал! – сказала Лиза. – «Джейн, куда ты пропала? Почему не отвечаешь? Что с тобой?» Джейн, для нас главное сейчас узнать номер его телефона и московский адрес. Поэтому напиши, что ты хотела бы поговорить с ним прямо сейчас, чтобы он сообщил тебе номер телефона.

– Хорошо, я поняла.

И Джейн тут же настрочила:

«Юрий, мне необходимо с тобой поговорить. Напомни мне, пожалуйста, номер твоего телефона».

Буквально через несколько секунд появилось сразу три номера – два мобильных и один, судя по коду, домашний.

– Прекрасно! – воскликнула Лиза. – Ну вот, сейчас все и выяснится! Я принесу тебе телефон, и ты поговори с ним. Постарайся узнать все, что было связано с твоим приездом в Москву.

Через пару минут Джейн уже разговаривала со своим кузеном на английском.

– Она так хорошо владеет русским, почему они говорят на английском? – удивилась Глафира.

Джейн так разволновалась, что по щекам ее потекли слезы.

– Ты понимаешь, о чем они говорят? – спросила Глафира у Лизы.

– Да, почти все. Она расспрашивает его, должен ли он был ее встретить. И, судя по ее репликам, он ее все-таки встретил, вернее, он был в аэропорту. Вот только ее там не оказалось. Глаша, наберись терпения, она сейчас сама все расскажет.

Между тем разговор Джейн подобрался к теме адреса, Лиза дала ей ручку, и Джейн написала на листке домашний адрес Юрия.

– Я объяснила ему, что в данное время нахожусь в больнице, что не помню, что со мной случилось, что меня, судя по всему, избили и ограбили и все в таком духе. Он ужасно расстроился, сказал, что готов приехать за мной прямо сейчас.

– И что ты ему ответила?

– Сказала, что позвоню, что пока еще не знаю, когда меня выпишут.

– Очень хорошо, – похвалила ее Лиза. – И вообще, по-моему, все замечательно складывается. Да, жаль, что у тебя нет документов, очень жаль… Если был бы паспорт, отвезли бы мы тебя сейчас в Москву, а там бы ты уже сама решила, куда тебе ехать – в Питер или Лондон.

– Да какой уже Питер – только домой, домой! – воскликнула Джейн. – Хватит, напутешествовалась уже.

– Ну, что ж, давайте подведем итоги и выработаем план действий. Сначала тебе надо поправиться. Пока будешь находиться здесь, будь на связи с Юрием. Общайся с ним так, как раньше. Поскольку он откликнулся и ваш разговор с ним состоялся, больше того, теперь мы знаем его телефоны и адрес – все это свидетельствует о том, что он не имеет к этой истории никакого отношения. То есть это не он напал на тебя и все такое.

– Да конечно же нет! – замахала руками Джейн. – Я с самого начала это знала. Юрий – прекрасный человек!

– Вот и чудесно. Значит, на тебя напал кто-то другой. Да, жаль, что нельзя, позвонив в «Националь», спросить напрямую, остался ли в номере твой багаж и нет ли там твоей сумки с документами, – сказала Глафира.

– Сложно что-то предполагать. Да, скорее всего, такой информации мы не получим, но, с другой стороны, ведь ты же, поселившись там, вряд ли оплатила месячное пребывание. Возможно, ты заплатила за пару дней вперед, а потом исчезла. По-хорошему, тебя должны искать. И наверняка обратились в милицию. И как это я раньше об этом не подумала?

Лиза кому-то звонила, Глафира же не спускала с нее восхищенных глаз. Она знала, что у Лизы в Москве много друзей – и в адвокатуре, и в прокуратуре, и в милиции. Со многими из теперешних «москвичей» она училась вместе.

– Седов, это я, Лиза Травина, – услышала Глафира с Джейн. – Как там столица? Понятно. Ты можешь сейчас говорить? Вот и хорошо. Послушай…

И Лиза в двух словах объяснила своему московскому приятелю ситуацию с Джейн.

– Помоги выяснить, что стало с ее багажом и, главное, сохранились ли ее документы. Запиши: Джейн Чедвик.

Седов перезвонил через час. Лиза, слушая его, не проронила ни звука. И только в самом конце, когда лицо ее выражало уже крайнюю степень удовлетворения, она проговорила:

– Вот спасибо тебе! Ты просто молодец! – И она чмокнула трубку. – Девочки! И багаж на месте, и документы, и все кредитки!!! Джейн, у тебя все хорошо! Можно сказать, что тебе сказочно повезло!

Джейн обхватила ладонями лицо и замотала головой. Она снова заплакала, но теперь это были слезы радости.

9. N-ск 2005 г. Нина Цилевич

– Гражданин Шаронов? Михаил Яковлевич?

– Да, это я.

– Пройдите, пожалуйста, вот сюда. Вы понимаете, что вас пригласили для опознания?

– Да, я в курсе.

– Подойдите сюда.

Женщина с прокуренным лицом и в буром от застарелых кровавых пятен фартуке, надетом поверх белого халата, подозвала Шаронова к столу, на котором лежал труп женщины.

– Да, это она, Нина.

– Нина?

– Да, это моя сотрудница – Нина Цилевич, – он судорожно всхлипнул. – Это ужас… Что с ней сделали?

– Убили, – сухо ответила женщина-эксперт и, проворно достав из кармана фартука пачку крепких сигарет, закурила. – Вы уверены, что это ваша знакомая? Ведь прошло так много времени, труп много времени пролежал в земле…

– Я… Как бы это вам сказать. Я был с ней довольно близко знаком, а потому могу сказать, что тело ее мне знакомо до мельчайших деталей, до родинок, до изгибов… Надеюсь, что мои слова так и останутся здесь, в этом страшном месте, кабинете, комнате, не знаю, как это называется… У меня жена, дети…

– Да не беспокойтесь вы так, – усталым голосом проговорила эксперт. – Курить хотите?

– Да, хочу.

– Знаете. В нашем городе редко встречаются такие вот трупы.

– Вы же слышали, она пропала еще зимой. Извините, что я разговариваю с вами об этом, но мне и поговорить-то не с кем. К тому же я сильно волнуюсь.

– Присаживайтесь. Хотите кофе?

– Пожалуй.

Через несколько минут Шаронов с женщиной-экспертом, которую звали Людмила, пили кофе и беседовали.

– Я все знал о ее личной жизни. И хотя Нина мне ничего не рассказывала, но я понимал, что она напрасно вышла замуж за этого Щекина.

– Это пианиста местного, что ли? – не скрывая иронии, спросила Людмила. – Такого… холеного, сладенького?

– Вот именно! Понимаете, Ниночка всегда считала себя некрасивой, думала, что ей будет трудно выйти замуж, а детей хотелось. Однажды ей приснился сон, будто бы ее покойный отец…

– Цилевич. Знаю. Говорят, он был необычайно талантливым человеком, физиком, кажется.

– Да, это ее отец. Так вот, Нине приснилось, как будто бы ее отец советует ей выйти замуж именно за Щекина. И она вышла. Сказала, что этот сон – не случайность, что это знак и что она не может не прислушаться к словам отца. Вот и вышла. А Щекин – настоящий альфонс, каких поискать! Как раз незадолго до того, как Нине исчезнуть, с ней произошел досадный случай. Мы как раз возвращались с ней из командировки из Москвы и приехали домой раньше времени, на два дня раньше. Ну и… Она застала своего мужа, этого сладенького, как вы сказали, Щекина с любовницей! С музыкантшей из той же музыкальной школы, в которой работал Щекин, – Ириной Инфатьевой. Оказывается, у них уже была давняя связь, и они попросту доили Нину, понимаете? У нее всегда были деньги, она же была такой умной… Господи, мне словно дурной сон снится… Неужели ее больше нет? Такая светлая голова…

– Я тоже слышала эту историю. Но слышала, что после того, как она застала Щекина, она сразу же развелась с ним, продала свою квартиру.

– Она продала две другие квартиры, которые ей остались от родителей. Ату, в которой она жила со Щекиным, собиралась сдавать квартирантам. И вот как раз на встречу с этими квартирантами и не пришла. Исчезла. И ко мне не приехала попрощаться. Нина не такая. Она очень обязательная, ответственная, к тому же мы были с ней в прекрасных отношениях. Она не могла вот так взять и не прийти ко мне. К тому же я должен был познакомиться с квартирантами, чтобы потом брать с них плату и перечислять на ее счет.

– И куда она собиралась?

– Кажется, в Петербург. У нее было два варианта – Москва или Питер. Она все твердила, что теперь она свободна, что она даже благодарна этой Инфатьевой, что та помогла ей расстаться с мужем. И вообще, Нина выглядела счастливой, как человек, вышедший на свободу. Скажите, что с ней случилось? Как ее убили?

– Может, это и громко сказано, что убили, но, судя по состоянию ее тела, по травмам, ее, возможно, сбила машина. Водитель, как это иногда бывает, испугался и сбежал с места преступления. Но перед этим отволок женщину в лес. У нее, как вы видели, разбита голова.

– Голова. Если бы вы только знали, какая это была необыкновенная женщина и какая умная! Да ее голове цены не было!

– Скажите, Михаил Яковлевич, а что, кроме вас, у нее вообще никого из близких людей не было?

– Нет. Она вела такой… своеобразный образ жизни. И одиночество ее никогда не тяготило. Единственное, чего она хотела, это ребенка. Но, видите, со Щекиным ничего не получилось. Что касается близких людей… Была у нее одна подруга, но она, во-первых, не русская, во-вторых, живет в Лондоне. Ее зовут Джейн.

– Да уж, далековато… И что, ей как-то сообщили о смерти Цилевич?

– Пока еще нет. Да и кто может сообщить, кроме меня? Вот пойду к Нине на квартиру, разыщу записную книжку и свяжусь с Джейн. Хотя не представляю, как буду с ней беседовать. Правда, Нина говорила, что Джейн очень хорошо говорит по-русски. Господи, какая кошмарная история…

– Хотите коньячку?

– Да, хочу.

Спустя некоторое время Шаронов уже входил в квартиру Нины. Он был не один, с участковым милиционером.

– Нина мне давала ключи от своей квартиры потому, что доверяла только мне, – говорил он участковому убитым голосом. – Знаете, до сих пор не верится, что я ее больше никогда не увижу. Кажется, вот сейчас открою дверь, и она выйдет мне навстречу, улыбнется… Спросит, что случилось. И почему я сам к ней пришел. Я же был ее начальником. Она меня повсюду сопровождала. Она была блестящей переводчицей, но я считал, что она не должна ограничиваться лишь этой деятельностью. Думаю, из нее получился бы хороший экономист.

Квартира была чистая, как если бы в ней недавно убирались. Все блестело – паркет, зеркала, посуда в застекленных шкафах. И даже запах был жилой, теплый, человеческий.

– Я должен найти ее записную книжку и телефон и по возможности обзвонить знакомых, чтобы сообщить о смерти и о том, когда состоятся похороны, – объяснял он участковому, даже не глядя на него, а медленно обходя квартиру.

– Что же это, вы сами будете ее хоронить?

– Конечно. Больше некому. Если она при жизни доверяла только мне, то и после смерти, думаю, доверилась бы тоже только мне.

– Какие странные вещи вы, однако, говорите, – заметил участковый, совершенно бесцветный и безликий молодой мужчина в форме.

– Что думаю, то и говорю. Вам-то что – вы ее совсем не знали. Вы работайте, смотрите, чтобы я ничего не украл… Но если серьезно, то надо бы, конечно, постараться найти ее наследников, чтобы квартира не досталась государству. Это было бы обидно.

– Хорошо, я доложу начальству. А этот… ее муж?

– Она, слава тебе господи, успела с ним развестись.

– А может, это он ее… того… сбил?

– Да у него никогда не было машины. Разве что на велосипеде. По снегу… Урод!

– Кто это урод?

– Щекин, кто же еще!

– А… Понятно.

Шаронов вошел в спальню, участковый двигался широкой тенью за ним.

– Послушайте, а завещание? Может, она оставила завещание?

– Может, и оставила. Я еще не занимался этим вопросом. Вы же прекрасно знаете, что я только сегодня опознал тело.

– Может, она как раз вам и оставила завещание?

– Не говорите глупостей! Я ей никто. Просто начальник, с которым она была в хороших, добрых отношениях. К тому же я не беден. И мне ничего не нужно. А вот если окажется, что у нее где-то есть двоюродные сестры-братья… Вот их-то и надо будет найти. Клянусь, я сделаю все, что смогу, только бы эта квартира не досталась государству…

– Понятно.

В шкафу он нашел дамскую сумочку с документами. Там же были и три записные книжки – две старые и одна совсем новая, с вписанными в нее последними, актуальными, как понял Шаронов, номерами.

Джейн Чедвик он нашел сразу. Устроился на кровати, достал свой мобильник и набрал номер. Когда послышались долгие гудки, напрягся, как если бы в спальню могла войти сама Джейн.

Потом послышалась нежная женская речь, понятное дело, английская.

– Алло! Вам звонят из России, – сказал он громко, почти заорав в трубку. – Если вы Джейн, то должны знать русский!

– Да… Я понимаю, – ответили ему с сильным акцентом. – Что случилось? Кто вы?

– Моя фамилия Шаронов. Дело в том, Джейн, что ваша подруга, Нина Цилевич… Она умерла. Я ее друг, нашел вот ваш телефон и решил позвонить.

– Нина? Умерла?

– Вы извините, барышня…

– А как она умерла?

– Ее сбила машина. Но уже давно, несколько месяцев назад, зимой. А труп только что нашли. Я ее бывший начальник, меня зовут Михаил Яковлевич Шаронов. Вот так. Я сам похороню ее. Мы были с ней в… дружеских отношениях. Да, чуть не забыл! Джейн, вы не знаете, у Нины были наследники – братья там, сестры? Две квартиры она успела продать перед смертью, а вот третья, самая большая и дорогая, может отойти государству. Вы что-нибудь об этом знаете? Можете сказать?

– Сестра ее матери живет в Новосибирске. Ее тетя, значит. Но адреса ее у меня, разумеется, нет.

– А фамилия?

– И фамилию ее не знаю. Но если у вас есть Нинина записная книжка, то поищите страницу, где указан город Новосибирск…

– Я понял, поищу. Вам спасибо.

– Нина умерла… Это невозможно. – Голос далекой англичанки, казалось, растворился в тумане.

– Примите, так сказать, мои соболезнования, – вздохнул Шаронов и отключил телефон. Он был удовлетворен тем, что дозвонился до Джейн. Подумал, что Нина, если ее душа еще мечется где-то под потолком, будет рада, что Джейн сообщили о ее смерти.

– Ну, что, дозвонились? Хорошо, – обрадовался участковый. – Но все равно как-то странно, что молодая девушка вела такой образ жизни. Ни друзей, ни любовников. Я видел ее, вполне симпатичная, хотя красавицей ее, конечно, не назовешь. Ну, что, гражданин Шаронов, может, вы останетесь здесь, в квартире? Я знаю, что вы не вор, что порядочный человек. Я пойду, пожалуй, а? А вы уж сами ищите родственников Цилевич. Потом позвоните мне, когда все закончите, мы опечатаем квартиру. А то мало ли что, кто…

Шаронов, вместо того чтобы поблагодарить участкового за выказанное доверие, лишь отмахнулся от него, как от назойливой мухи. Но парень, к счастью, не обиделся. Время было обеденное, его ждали дома с бараньими котлетами.

После того, как он ушел, Шаронов принялся изучать записи в последней записной книжке и уже через несколько минут внимательного поиска разыскал некую Абрамову Верочку, проживающую в городе Новосибирске, на улице Никитина. К Верочке прилагался и телефон.

Михаил Яковлевич, снова вздохнув, принялся набирать номер.

10. 2009 г., Саратов

Конечно, мне хотелось отправиться в Москву как можно скорее, но Лиза, подчиняясь советам доктора, оставила меня у себя еще на неделю. Все мои прежние принципы, касающиеся общения с людьми, в частности, дружбы, пошатнулись, когда я увидела, как прекрасно ладят друг с другом Лиза с Глафирой. И это при том, что они были совершенно не похожи друг на друга. Глафира, пышнотелая, однако энергичная и яркая особа, в меру хозяйственная, аккуратная, схватывающая на лету все, что говорит ей ее хозяйка, замужняя, заботливая и очень добрая. И Лиза – тоненькая, изящная, внешне как бы ленивая, но чрезвычайно умная, медлительная, задумчивая, совершенно не хозяйственная, не замужем и, как мне показалось, очень закрытая. Вместе они составляли как бы единый организм и прекрасно дополняли друг друга.

Вскоре я разобралась, чем занимаются подруги, и меня это даже позабавило. Вроде частной адвокатской фирмы, под прикрытием которой они занимались параллельным расследованием уголовных дел, поисками пропавших людей, да и вообще выполняли массу самых разных, хорошо оплачиваемых и большей частью секретных поручений. Получалось, что я попала как раз по адресу. Ведь и у меня к ним тоже образовалось дело – мне необходимо было как можно скорее получить свои документы, деньги, вещи, чтобы вернуться домой. О том, чтобы отправиться в Петербург и заняться наследственными делами, не могло быть и речи. Я очень хотела домой. И не к кому-нибудь, как это бывает у нормальных людей, а именно оказаться в своем доме, в родных стенах. Дом – как живой организм, как самый преданный мне родственник, человек, возлюбленный, друг – дожидался меня в далеком Кобэме. Я тысячу раз уже представляла себе, как возвращаюсь, как запираюсь на все замки и обхожу комнату за комнатой, проверяя, все ли на месте. Потом, если будет пасмурно, непременно растоплю камин. Я, оказывается, так соскучилась по своему камину, словно и он тоже был живым существом. Приготовлю себе что-нибудь вкусное и расположусь в гостиной перед камином. И больше мне ничего не надо будет. Ничего. Абсолютно. Может, на следующий день я сяду в свой автомобиль и объеду окрестности. Позвоню и предупрежу о своем возвращении администраторов в своих пансионах, сделаю соответствующие распоряжения. Господи, как же мне хотелось домой!!!

Однажды за ужином Лиза задала мне вопрос, который удивил меня, но потомя вспомнила, что сама дала ей пищу для размышлений, когда невольно проронила это имя. А много ли надо такому человеку, как Лиза, для которого случайно оброненное слово, как улика, покажется важнее длинных и пространных речей о моей прежней жизни.

– Джейн, кто такая Нина Цилевич?

Сказать, что у меня сразу испортилось настроение – ничего не сказать. На глаза снова навернулись слезы, как всегда, когда я вспоминала о моей бедной подруге.

– Нина? Нина Цилевич. Это моя подруга. Мы с ней познакомились в Кембридже. Она русская, приезжала, чтобы изучать язык. Да, я припоминаю, что вспомнила о ней, когда стала думать о том, кто может мне помочь с деньгами. Кажется, так. Но потом вспомнила, что ее уже давно нет в живых.

– И что с ней случилось?

– Ужасная история. Надо начать с того, что Нина отличалась от нас ото всех, кто ее знал, своей низкой самооценкой и считала, что она очень некрасива. Вот поэтому и выскочила замуж за первого встречного, кто предложил ей руку и сердце. За одного музыкантишку.

– Постой, это было в Англии?

– О, нет! Она родом из Татищева.

Лиза уронила вилку. Глафира так и вовсе уставилась на меня, как если бы я на ее глазах стала превращаться в пчелу.

– Откуда она родом? Я не ослышалась? – спросила меня Лиза набитым ртом.

– Из Татищева. А что?

– Ты вообще как, в порядке?

– Ну, да.

– Так ты же из Москвы как раз туда и отправилась.

Я и сама не могла тогда объяснить, как это вышло. Моя память и мои мозги продолжали играть со мной в прятки. Как же это я тогда, когда мы только познакомились с Лизой и Глафирой, не сопоставила станцию Татищево с Ниной Цилевич? Вероятно, это произошло потому, что на этой станции я прежде никогда не была, это во-первых. Во-вторых, Нина давно погибла, а до своей смерти всегда ассоциировалась только с Кембриджем. В-третьих, разве могла я предположить, что в самую трудную минуту своей жизни я вспомню о Нине и, садясь с разбитой головой в поезд, назову родной город моей подруги? Как если бы она была жива. Как если бы она и после смерти могла бы помочь мне.

– Действительно. Получается, что я села в поезд, следующий именно в этом направлении – как бы к Нине. Но ее нет в живых. Я не договорила. Она вышла замуж за музыканта, который изменил ей со своей коллегой, пианисткой. Нина очень тяжело все это пережила, сразу же развелась с Андреем.

– Как его фамилия?

– Щекин. Андрей Щекин. Легко запоминается.

– И что случилось с Ниной? Она что, покончила с собой?

– Нет-нет! Она была как раз очень жизнелюбивым существом. Она развелась и решила переехать в Москву или Питер, она тогда еще сама не выбрала, потому что ей нравились оба этих города. Ей от родителей осталось неплохое наследство, она продала квартиры, что-то еще и вот как раз собиралась уехать, как вдруг пропала. Она сначала перестала отвечать на мои письма и звонки. А потом мне позвонил один человек, представился ее бывшим начальником, Шароновым Михаилом Яковлевичем. Вот он-то как раз и рассказал мне о том, что Нину нашли. Ее сбила машина. Она погибла, и ее труп, я так поняла, куда-то спрятали, кажется, так. Этот Шаронов и похоронил ее. А еще он спросил меня, не знаю ли я, есть ли у Нины наследники, родственники. Я и сказала, что, кажется, в Новосибирске живут родственники матери Нины.

– Ну, что ж. Могу только поздравить всех нас, что мы теперь хотя бы знаем, каким образом ты оказалась в Татищеве, – сказала Лиза. – А то я уже себе голову сломала, думая над этим. Вероятно, когда ты пришла в себя после нападения, у тебя оставались какие-то мелкие деньги, и ты отправилась на вокзал, причем именно на Павелецкий вокзал, чтобы добраться до своей подруги. В тот момент у тебя произошло помутнение рассудка, и ты забыла, что Нина мертва.

Я вздрогнула. Так неприятно было услышать эти слова. Мертва. Самое слово отдает мертвечиной. А Нина была всегда такой свежей, румяной, живой-преживой.

– Да, вероятно, так оно и было. Странно, что я не вспомнила этого в тот момент, когда утром, проснувшись в поезде, услышала название станции. В голове почему-то не щелкнуло.

– Зато теперь понятно, почему ты осталась на станции. Даже если бы ты и поняла, что приехала как бы к Нине (забыв о том, что ее нет в живых), то ты же никогда не была у нее раньше?

– Конечно, нет!

– Поэтому и не знала, куда пойти и к кому обратиться. К тому же ты тогда была совсем больна и не отдавала себе отчета в своих действиях. И это чудо, что у тебя все же сохранилась память и ты знала свое имя и откуда ты родом. Это большое счастье, учитывая сложившиеся обстоятельства.

– Да я понимаю…

– Джейн, еще немного осталось. Потерпи. Я вижу, что тебе стало намного лучше. Анализы у тебя хорошие, Виктор Сергеевич сказал. Сканирование показало, что ничего серьезного у тебя тоже нет. Думаю, тебя просто оглушили, чтобы отнять кошелек, к примеру. Хотя… Седов сказал, что твоя сумка с деньгами… Да, он так и сказал: с деньгами и пластиковыми картами в гостинице. Значит, тебя ограбили, когда при тебе не было кошелька, и сняли с тебя, предположим, какие-то драгоценности. Ты же помнишь, что на тебе было надето?

– Честно говоря, нет, не помню. Но я постоянно носила перстень с брильянтом, ожерелье с изумрудами. Но его не должно было быть видно под свитером. И вообще, где моя одежда? И где меня все это время держали? Ведь прошел почти месяц с тех пор, как я приземлилась в Москве.

– Ты сказала, что с месячными все в порядке, значит, ты не беременна. Да и инфекции никакой нет, травм тоже. Думаю, что и в этом плане никто на тебя не посягал. Просто какие-то отморозки продержали тебя где-то, чтобы попытаться выяснить, где твои деньги, но, видимо, так сильно ударили по голове, что ты все забыла, вот они и отпустили тебя. Давай не будем уже все это ворошить. Главное, ты здорова, скоро получишь свои вещи, документы, сможешь расплатиться за гостиницу, уладить все дела, купить билет на самолет и вернуться домой. А мы тебя проводим.

– Хотела бы сказать, что доберусь сама, – сказала я, – но после всего, что со мной произошло, я уже не доверяю сама себе. Думаю, так будет правильнее, если кто-нибудь из вас меня проводит. Думаю, это могут сделать Глафира или Валентина. Чтобы не отвлекать вас от работы. Я передам им деньги для вас, когда у меня на руках появятся мои карты.

– Ты нам ничего не должна. Считай, что мы просто помогли тебе по-дружески. Представь себе, что в твоем доме оказалась бы одна из нас вот в таком же ужасном состоянии, неужели ты бы не оказала помощь, не проявила гостеприимство?

Не хотелось разочаровывать Лизу, но, скорее всего, я никогда не впустила бы в дом постороннего человека, пусть даже это будет и русская девушка. Этому меня учил дядя Мэтью. Быть может, поэтому я практически никогда не вляпывалась во всякого рода авантюры и неприятности. Да у меня, кроме Нины, к которой я была очень привязана и находила, что мы с ней – родственные души, не было друзей. Но кто знает, как сложились бы наши отношения, если бы Нине пришлось жить в одном доме со мной? Атак… Она снимала небольшую квартиру в Кембридже, была независима, никогда не попадала в неприятные или двусмысленные ситуации, для выхода из которых ей могла бы понадобиться моя помощь, никогда не одалживала у меня денег, ничего не просила. Если представить себе, что она бы, к примеру, заболела, то я, конечно же, приехала навестить ее, купила бы ей лекарств, предложила, быть может, денег. Но этого, к счастью, ни разу не случилось. В те редкие минуты, когда у нас не было занятий, мы пили чай с яблочным пирогом в кондитерской неподалеку от учебного корпуса, подолгу гуляли, разговаривали. Нина много рассказывала о России, и мы постоянно сравнивали англичан и русских. Получалось, что в России у людей очень много проблем и жизнь там нестабильна. Сейчас-то я понимаю, насколько я была далека от этих разговоров и как же легко относилась к тем серьезным вещам, о которых мне рассказывала моя русская подруга. У меня было стойкое чувство, что проблемы могут коснуться кого угодно, только не меня. Ведь меня воспитывал дядя Мэтью, а он практически никогда не ошибался. И если бы существовал способ прожить двести лет, он прожил бы все двести, и ни дня меньше. Он очень любил жизнь.

Гостеприимство. Лиза сказала, что я проявила бы гостеприимство. Вот сейчас, когда я познакомилась с ней и Глафирой поближе, я непременно оказала бы им самый лучший прием в своем доме. Выделила бы отдельные спальни, готовила бы вкусную еду, покупала бы подарки. И мне бы хотелось сделать им что-то приятное – в благодарность за то, что они сделали для меня. Если бы они были мне чужие, то вряд ли бы они вообще когда-нибудь попали в мой дом. Однако вопрос был задан, и я ответила с улыбкой:

– Да, конечно! Если бы вы попали в сложную ситуацию, я непременно помогла бы вам.

Дни тянулись медленно. Я продолжала переписываться с Юрием. Он в своих письмах ко мне постоянно выражал свою озабоченность тем состоянием, в котором я оказалась. Задавал великое множество вопросов, связанных с тем, что могло со мной произойти сразу после того, как я прилетела в Москву. Судя по тому, что он писал, получалось, что он на самом деле должен был меня встретить, он и прибыл в аэропорт в положенное время, да только меня не нашел. И на его телефон, как он говорит, никто не звонил. А я, судя по фактам, которые удалось выяснить Глафире, практически сразу из аэропорта поехала в центр и сняла зарезервированный ранее номер в «Национале». В одной из самых дорогих гостиниц Москвы. И только лишь потому, что там любил останавливаться дядя Мэтью. Эгоист Мэтью. И я – эгоистка Джейн. Если бы дядя Мэтью был помоложе, мы были бы с ним отличной парой.

Наконец наступил день, когда мы сели в большой и комфортный «Крайслер» и не торопясь поехали в Москву.

– Конечно, можно было бы на самолете, это совсем быстро, – говорила перед этим Лиза, объясняя свое решение отправиться в далекое путешествие (все-таки тысяча километров в одну сторону!) на автомобиле, – но в Москве, боюсь, нам придется покружить. Терпеть не могу метро, а уж такси и подавно. Предпочитаю иметь свой дом на колесах.

Как я понимала ее! И как же я соскучилась по своим машинам!

– Так хочется уже увидеться с Юрием, – говорила, разглядывая сквозь стекло автомобиля проносящиеся мимо пожелтевшие от жары поля, тускло поблескивающие на солнце пруды и маленькие речушки. – Не представляю, что я ему скажу. Если он, как пишет, приехал в аэропорт, чтобы встретить меня, то почему же я его не увидела? Да, он написал, что стоял в группе встречающих с плакатом, на котором было написано «Джейн Чедвик». Я не слепая, я бы увидела и никогда не прошла бы мимо.

– Ты могла пройти мимо в одном случае, – заметила Глафира.

– Это в каком же? – спросила я, не представляя, что она ответит.

– Если бы ты не захотела встречаться с этим Юрием.

– Не встречаться? – удивилась я. – Но почему? Вы же сами видели нашу переписку, у нас были хорошие отношения. И я до последнего часа, до самого момента отъезда была с ним на связи.

– Может, тебе позвонил кто-то, когда ты находилась в пути.

– Но в самолете я отключила свой телефон!

– Представь себе, что Юрий – вовсе не тот человек, за которого себя выдает, – неожиданно заявила молчавшая до этого Лиза.

– Постойте… Вы что-то знаете?

– Нет, пока еще мы ничего не знаем, – сказала Лиза. – Но у нас есть факты, и они свидетельствуют о том, что ты либо не захотела встретиться со своим кузеном по какой-то причине, какую мы пока не знаем. Либо он солгал, когда написал тебе, что встречал тебя с плакатом. Либо с тобой переписывался вовсе и не Юрий, и тебе, предположим, откуда-то стало об этом известно.

– Ну у вас и фантазия! – воскликнула я, уязвленная тем, что моего родственника подозревают в том, что он – это не он. Или же подозревают, что я такая глупая и что вместо того чтобы общаться со своим кузеном, переписывалась и была на связи с посторонним, выходит, человеком!!! И этот человек, заманив меня в Москву, увез в неизвестном направлении, избил и ограбил. Но когда же он тогда успел все это проделать, если я сразу же после аэропорта поехала в гостиницу?! Это просто невозможно!

– Ты могла договориться по телефону, что встретишься с ним уже в гостинице, – словно прочла мои мысли Лиза. – Понимаешь?

– Не знаю… – пробормотала я, тупо представляя себя в гостинице в обществе незнакомого мне человека и, возможно, в маске, какие носят бандиты.

– Скорее всего, тебя поджидали именно в гостинице. Давай представлять, как все это могло произойти, – поддержала Лизу Глафира. – Ты регистрируешься внизу, и тебя проводят в твой номер. С багажом. Тебе вручают ключи, объясняют все, что положено объяснять в таких случаях, и ты остаешься одна. Что ты обычно в таких случаях делаешь? Чем занимаешься в первую очередь?

– Сначала я бы распаковала вещи, если бы собиралась оставаться там надолго. Потом отправилась бы в ванную комнату.

– Вот, отлично. Что потом? Предположим, что ты вышла из ванной комнаты, и в это самое время в дверь твоего номера постучали. Ты бы открыла?

– Это же гостиница, а не мой дом, поэтому открыла бы. Подумала бы, что это пришла горничная или дежурный.

– А вдруг это пришел как раз тот, кто и напал на тебя?

– Это невозможно! Потому что тогда бы меня нашли в гостинице без чувств. Ведь если бы на меня напали, то я, скорее всего, потеряла бы сознание. Разве меня можно в таком состоянии вынести из гостиницы?

– Нет, невозможно, – согласилась Глафира. – Значит, ты вышла сама.

– Может, под воздействием какого-нибудь наркотика… Вышла, как пьяная… – Я тоже включилась в процесс развития предполагаемых событий, но потом резко замотала головой: – Да это же настоящий бред!!! Если бы на меня напали в гостинице, да еще и в номере, то меня бы обокрали до нитки! И уж кошелька с деньгами точно не оставили.

– Не скажи. Может, кто-то просто не хотел, чтобы ты встречалась с Юрием? И чтобы вы с ним отправились в Питер?

11. 2009 г., Москва

Джейн постоянно перезванивалась с Юрием, и Глафиру, которая, оказавшись в Москве, начала вдруг испытывать странное беспокойство, которое не отпускало ее ни на минуту, так и подмывало сказать ей: мол, Джейн, будь осторожна, а что, если это вовсе и не Юрий! Лиза, как казалось Глафире, думала об этом же. Поскольку слишком многое свидетельствовало о том, что человек, покусившийся на свободу Джейн, все-таки не простой грабитель и что ему от Джейн были нужны все-таки не деньги и не украшения, которых она недосчиталась.

Все крутилось вокруг «Националя». Ни одна живая душа, проживавшая в этом дорогом отеле, не могла бы покинуть его пределы без кредитных карт или наличных, не говоря уже о личных документах. Значит, Джейн вывели оттуда насильно. Но если бы она была в ясном сознании, то нашла бы способ обратить на себя внимание работников гостиницы, стала бы кричать, звать на помощь. Но ничего этого не было, иначе ее запомнили бы и уж наверняка вызвали милицию. Получалось, что Джейн довели до состояния, когда она не владела собой и не понимала, что с ней происходит, или же… или же ее вывели под угрозой чего-то такого, что было для нее хуже, чем то, что с ней сделал ее похититель. Если бы, предположим, у Джейн был маленький ребенок или мать, которая находилась там же, в отеле, то тогда с ней было бы договориться проще простого: вы идете с нами, иначе мы убьем вашего ребенка (мать, сестру, жениха). Но Джейн – одна. Она идет по жизни одна. И ей нравится быть одной. Поэтому ничего подобного с ней никогда бы не случилось.

Но если нападение было, рассуждала Глафира, пока они ехали по необъятной Москве в поисках дома, где, по оперативным данным, должен был проживать Юрий Александров (его вычисляли не только по имени-фамилии, но и по скайпу и электронному адресу), то оно могло произойти только в «Национале». А простой человек туда так просто не войдет. Седов звонил еще раз по просьбе Лизы, и всякий раз они ждали от него интересных подробностей. Но информация была на редкость скупой: никто не помнит, чтобы Джейн Чедвик кто-то спрашивал, никто не видел, чтобы она с кем-то выходила из гостиницы. Хотя саму Джейн помнят хорошо. Было даже устное описание Чедвик, полностью совпадающее с описанием реальной Джейн. Причем девушка, которая заполняла карточку регистрации, заметила, что гостья из Англии вполне сносно, хоть и с сильным акцентом, говорит на русском. Она еще заметила, сказал Седов, что ей, русской, это было особенно приятно, потому что всегда приятно, когда останавливающиеся в гостинице иностранцы разговаривают на русском.

Они приехали в Москву поздним вечером. Огромный город сиял огнями, переливались богатые витрины магазинов, горели подсвеченные лампами чистенькие, аккуратные церкви, мерцала влажная после дождя листва деревьев, и в открытое окно машины вливался густой ночной воздух большого города и запах мокрого асфальта. На стеклах дрожали капли воды, сверкая от электрического света, заливавшего столицу. Лиза сама вела машину. Рядом с ней сидела напряженная, постоянно вертевшая головой Джейн. Глафира устроилась посередине заднего сиденья и во все глаза смотрела на дорогу. Если в начале пути с Юрием разговаривала только Джейн, то потом, чтобы проехать к нему наикратчайшим путем, по телефону общалась с ним Лиза. В паузах между разговорами она чертыхалась и говорила, что лучше бы она пользовалась навигатором, чем колесить по одним и тем же дорогам по три раза, слушая объяснения Юрия.

– Я нервничаю, – не выдержав, призналась Глафира. – А вдруг окажется, что это не Юрий? Ты в лицо-то его знаешь?

– Знаю по фотографии, – ответила Джейн. Она тоже заметно нервничала и, возможно, скрывала то, что и сама боится этой встречи.

– Думаешь, что узнаешь?

– Думаю, что да. К тому же ну не может так случиться, что по адресу, который вам дали в московской милиции, проживает тот самый бандит, который напал на меня. Это просто невозможно.

– А голос? Голос ты его помнишь? Знаешь?

– Вот про голос ничего хорошего сказать не могу. Мы же общались по Интернету. И я никогда не включала видео и звук. Не хотела, чтобы меня видели в пижаме или растрепанную. Не считала это нужным. Вот если бы я переписывалась с парнем, который мне нравится, тогда нам обоим хотелось бы увидеть друг друга. Атак… Мы же с Юрием переписывались, как я рассказывала раньше, сначала просто из вежливости, а потом уже это вошло в привычку. Он практиковался в английском, а я в русском.

– Да-да, я понимаю, – сказала Лиза, и машина нырнула в темную подворотню. – Все, девочки, приехали.

Из темной арки мы выехали в довольно прилично освещенный дворик, плотно заставленный машинами. Мокрая изумрудная листва огромных лип роняла на крыши припаркованных авто капли недавно прошедшего дождя.

На крыльце стоял молодой человек в джинсах и белом джемпере. Он всматривался в нашу машину, после чего неуверенным шагом двинулся нам навстречу. Джейн вышла ему навстречу. Приблизительно в двух шагах от него остановилась, после чего, воскликнув «On God, Yuri!», бросилась ему на шею. Она рыдала, как маленькая девочка, потерявшаяся и внезапно нашедшая своего родного брата.

Юрий успокаивал ее, поглаживал, как маленькую, по голове. Лиза с Глафирой тоже подошли к нему, поздоровались.

Симпатичный молодой человек с очень добрым интеллигентным лицом. Глафира, разглядывая его, подумала про себя, что он не мог напасть на Джейн и что это сделал кто-то другой.

– Лиза, Глафира, пожалуйста, пойдемте ко мне. Я ждал вас, приготовил ужин, – сказал он, продолжая поглаживать плечи Джейн. – Если бы вы только знали, как я благодарен вам за то, что вы приняли участие в моей кузине. Просто какая-то невероятная история с ней приключилась. Думаю, нам есть о чем поговорить.

Они поднялись к Юрию в квартиру. Точнее сказать, это была современная студия – практически без стен, с колоннами-подпорками. Кухня, холл, спальня, гостиная – все в одном флаконе. Разве что ванная и туалет раздельные. Высокий потолок, ниспадающие длинные занавески, красивыми складками лежащие на паркетном полу. Толстые ковры, повсюду горящие светильники. Накрытый на четверых стол, покрытый белой скатертью, и аромат жареного мяса.

– Душевненько, – проговорила Глафира в спину Лизе. – Чувствуется, что нас здесь ждали.

Юрий между тем не отпускал от себя Джейн и держал ее за руку, словно боялся, что она снова исчезнет в неизвестном направлении.

– Вот, проходите, пожалуйста. Ужасно рад вас всех видеть, правда. Понимаю, что вы на машине, что устали, что вам хочется, вероятно, принять душ и немного отдохнуть. Пожалуйста, в вашем распоряжении спальни на втором этаже. Это в конце комнаты, видите лестницу?

Узкая винтовая лестница находилась в самом темном углу квартиры. Глафира облегченно вздохнула, представив себе, как сейчас освежится и немного полежит. Хотя бы самую малость – полчасика.

– Вы идите, а я останусь здесь, мне надо поговорить с Юрием, – сказала Джейн.

Лиза и Глафира поднялись на второй этаж, где сразу же, автоматически зажегся свет. Без труда нашли ванную комнату, по очереди приняли душ, закутались в мужские халаты, которые там нашли.

– Нет, это не он напал на нее, – сказала Лиза, заматывая свои мокрые волосы в тюрбан. – Он не похож на идиота. Если бы даже он это и сделал, то не оставил бы ее живой.

Глафира вздрогнула.

– Лиза, что ты такое говоришь!

– Да то и говорю, что этот человек знает цену деньгам, понимаешь? А Джейн должна была приехать в Россию как раз для того, чтобы уладить вопрос с питерским наследством. А кто еще знал о ее визите, учитывая, что она ведет такой уединенный образ жизни? Думаю, что никто! Вот и получается, что если не сам Юрий, то кто-то по его просьбе мог попытаться убить ее, но у него не получилось, она осталась жива. И теперь вот мы привезли ее, получается, прямо ему в пасть!!!

И Лиза, перепрыгивая через ступеньки, бросилась вниз, туда, где был Юрий с Джейн. Глафира поспешила за ней, моля бога, чтобы Лиза не сломала себе шею.

Возможно, увидев их, мирно беседующих за столом, она и посмеялась в душе над своими опасениями, но потом рассудила, что не станет же он второй раз пытаться убить Джейн, когда в доме находятся еще два человека, причем таких, с которыми шутки плохи. В своих телефонных разговорах с Юрием Лиза не скрывала, что она юрист, адвокат и занимается частным сыском и прочими подобными вещами.

– О, я рад, что вы немного отдохнули, – сказал Юрий, ослепляя своих закутанных в халаты гостий добродушной улыбкой. – Пожалуйста, присаживайтесь к столу. Я так много всего приготовил, что не знаю, с чего и начать. Что подавать сначала.

– Мне – водку, – сказала Лиза, усаживаясь рядом с Джейн.

– А я помогу тебе на кухне, – Глафира решила не церемониться с проблемным кузеном и перешла на «ты».

Юрий приготовил салат из морепродуктов, Глафира разложила его на тарелки и поставила на стол. Затем сложила в одно большое блюдо тушеное мясо с овощами. Юрий принес хлеб и бутылки с водкой и вином.

– Джейн, как же я рад тебя видеть! – сказал он дрогнувшим голосом. – Но, помилуйте, все, что вы рассказали мне и о чем поведала мне Джейн, – какой-то кошмар! Она могла погибнуть! И почему ты не дождалась меня в аэропорту? Почему не позвонила?

– Да я звонила! – отчаянно воскликнула Джейн. – И ты ответил мне, что через несколько минут уже будешь у главного входа в Шереметьево! Может, ты спутал аэропорты?

– Я не мог спутать, потому что я вполне нормальный взрослый человек. Я вообще никогда и ничего не путаю. Я и был в Шереметьеве.

– Получается, мы разминулись, – вздохнула Джейн, и видно было, что она уже устала от этой темы.

Однако примерно два часа за столом все только и делали, что сопоставляли время в минутах, чтобы понять, как так могло произойти, что они были в одно и то же время в одном и том же аэропорту, но не увидели друг друга. Конечно, могло сказаться, что они никогда не видели прежде друг друга, что называется, живьем, только на семейных фотографиях. Но Юрий и сейчас утверждал, что и на фотографии Джейн выглядела точно так же, как и в жизни. Да и Джейн говорила, что представляла себе Юрия именно таким.

Потом долго говорили о том, что могло произойти в гостинице, после чего было решено немедленно туда отправиться. Лиза едва отговорила их не делать этого, во-первых, потому, что никто не станет отвечать на их вопросы, во-вторых, более продуктивный визит в «Националь» получится, если они будут там с Седовым.

– Послушайте, уже ночь, мы только что приняли душ, к тому же я довольно много выпила… – честно призналась Лиза. – Ну, что, уговорила?

– Да, конечно, – устало улыбнулась Джейн, которая вдруг переменилась в лице и воскликнула срывающимся голосом: – Но кто-то же хотел меня убить!!!

12. 2009 г., Москва

– Глаша, я целыми днями один, – говорил Адам в трубку, прижимая ее плотно к уху и пытаясь услышать то, что говорит жена.

Он все еще находился на своем рабочем месте, в баре ресторана «Ностальжи», где работал барменом, и в который уже раз ругал себя за то, что позволил Глафире продолжать работу у Лизы.

– Послушай, я скоро забуду, как ты выглядишь. Забуду твое лицо, улыбку… утром просыпаюсь – тебя уже нет, ты укатила в Москву. Ложусь спать тоже один.

Он перешел совсем на шепот, боясь, что его услышит кто-нибудь из посетителей, сидящих в отдалении за столиками.

– Адам, ну что я могу сделать, если Джейн надо было доставить в Москву? Завтра утром мы поедем в гостиницу, дождемся там Седова, который поможет нам вызволить ее багаж, сумку с кошельком и деньгами. Должны же мы помочь ей!

– Я понимаю еще, если бы вы занимались своими непосредственными обязанностями – поисками убийцы и все такое. Но ваше-то дело – бесперспективное! Вот вернете вы ей завтра деньги и багаж, посадите в самолет – и все! Хорошо еще, если она скажет вам спасибо.

– Адам, я понимаю, что ты имеешь в виду, но вопрос гонорара я не решаю. К тому же мне вообще как-то даже неудобно об этом говорить. Думаю, что и Лиза находится примерно в таком же положении. Понимаешь, она же не сама к нам обратилась за помощью, нам ее подсунула Валя. Вернее, не подсунула, это как-то нехорошо звучит. Адам, ты все знаешь, как было. Зачем спрашиваешь лишний раз?! Человек оказался в беде. У Лизы достаточно средств, чтобы оказать ей помощь безвозмездно. А я работаю у Лизы, и как я могу отказаться от этой поездки? Независимо от гонорара Лиза платит мне зарплату, ты же знаешь. Адам, давай договоримся. Если ты против того, чтобы я работала у Лизы, так и скажи. Знаешь ведь, что я приму решение в твою пользу.

– Но, Глаша. Так не может дальше продолжаться.

– Хорошо, Адам, я вернусь, и мы обо всем поговорим.

– Ты обиделась?

– Нет, я просто расстроилась. В таких условиях мне и самой нелегко будет работать.

– Ну, прости… просто мне тут ужасно скучно. Мне противно стало протирать рюмки, делать коктейли и улыбаться всем подряд.

– Ты можешь пойти учиться в тот же юридический, и у тебя появится новый смысл в жизни.

– Хорошо, я подумаю над этим.

– А пока мог бы поработать у Лизы. У нее очень много дел, и мы с ней просто не справляемся. К тому же мы с ней женщины, а зачастую в нашей работе нужно, чтобы что-то сделал мужчина. Понимаешь? Хочешь, я поговорю с Лизой?

– Да я и так знаю, что она скажет.

– И что же?

– Примет меня на работу.

– Тогда почему такой грустный голос?

– Не уверен, что у меня что-то получится. Я так обленился за этой барной стойкой.

– Зато в людях научился хорошо разбираться.

– Глаша, так хочется тебя обнять…

– Мне тоже. Знаешь, Адам… Не хочу тебя расстраивать, но сдается мне, что планы Джейн изменились.

– В смысле? Она решила переехать на постоянное жительство к нам, в Россию?

– Нет. Завтра мы поедем в гостиницу за ее вещами. Но, поскольку целью ее визита сюда явились все же наследственные дела, и Юрий, и Лиза, да и она сама теперь, когда уже все страшное как бы миновало, собираются в Питер.

– И Лиза?

– Вообще-то она говорит, что у нее два суда на этой неделе, что работы невпроворот. Но и Джейн одну оставить боится.

– И что же, ты собираешься сопроводить эту парочку?

– А что делать? Ведь, если на нее напали из-за питерского дома, из-за этого наследства, которое они должны поделить с Юрием, то где гарантия, что на Джейн не нападут еще раз?

– Глаша, может, мне приехать в Питер?

– А кто тебя заменит в баре?

– Я договорюсь с Сашкой, он выручит.

– Честно говоря, я об этом не могла и мечтать!

– А где мы там будем жить?

– Я все уточню и тебе перезвоню. Но, думаю, что в этом наследственном доме и остановимся. Джейн рассказывала, что это старинный и очень красивый особняк с множеством комнат. Видишь, еще недавно, когда у нее на душе кошки скребли, ей было не до наследства, у нее ведь в Лондоне полно недвижимости, а теперь, когда стало получше, засобиралась в Питер. Что ж, это ее право.

– Но в таком случае она должна заплатить вам за работу.

– Возможно, что и заплатит, – неуверенно предположила Глафира.

– Ладно, солнышко, ты извини, что потревожил тебя так поздно. Спокойной ночи. Завтра еще поговорим. Целую тебя, Глашенька.

13. 2009 г., Москва

– Глаша, ты спишь?

Глафира подняла голову с подушки. Рядом с кроватью, где она спала, она увидела в голубоватых сумерках Лизу в пижаме.

– Лиза? А ты чего не спишь?

– Услышала, как ты с кем-то разговаривала.

– С Адамом.

– Понятно. Не хочешь послушать, о чем наши голубки воркуют?

– В смысле?

– Джейн сон потеряла, все никак не может наговориться с Юрием. Вот я и решила прояснить ситуацию и установила «жучок», да такое место удачное выбрала – все видно и слышно. Пойдем ко мне, запремся.

В спальне, где было постелено Лизе, на ее кровати стоял раскрытый светящийся ноутбук. Глафира, сгорая от любопытства, устроилась на коленях на мягком ковре, облокотившись на кровать, и уставилась на экран. Рядом уселась и Лиза.

– Вот сейчас-то мы все и узнаем…

На экране было видно, как за столом сидят Джейн и Юрий и беседуют.

– Тсс. Давай слушать.

– А о чем они говорили, пока меня не было? – Глафира хотела быть в курсе всего, что успела узнать Лиза.

– Джейн нас расхваливала, говорила, что, если бы не мы, ее не было бы уже в живых.

Глафира обратилась в слух.

– Ты сама должна решать, ехать нам или нет. Все зависит от твоего состояния, – говорил приглушенным голосом Юрий. Он – это было видно даже на экране компьютера – раскраснелся и был возбужден. – Я слышал, что ты сказала при Лизе, что готова поехать в Питер. Но я же понимаю, в каком состоянии ты находишься. Разве тебе сейчас до этого? Вот соберешься с силами, и поедем.

– Но я сказала им, что этот дом – наше наследство. И мне не хотелось бы, чтобы они нас сопровождали.

– Наследство? Да, ты напрасно им это, конечно, сказала. Лиза – юрист, она может предложить тебе свои услуги. Я наводил о ней справки, она адвокат, причем первоклассный, и ее услуги стоят очень дорого, и у нее нет практически ни одного проигранного дела. Так что тебе, можно сказать, даже повезло. Если она предложит тебе свои услуги, отказываться будет не очень-то вежливо. Получится, что мы ей не доверяем.

– Тогда надо сказать, что ни в какой я Питер не поеду, что поживу какое-то время здесь, в Москве, проведаю своих родственников, погуляю…

– Думаешь, поверит?

– Но ведь это же мое дело – возвращаться домой или нет. Вот и скажу, что остаюсь в Москве. Поблагодарю за помощь, заплачу им. Знаешь, они чудесные девушки. Но теперь, когда я с тобой, в безопасности, думаю, я со всем могу справиться сама.

– Вот и отлично.

– Значит, отправим их домой, а сами поедем в Питер, да?

– Конечно! Когда еще представится такой случай? Я узнал из Интернета. Я же писал тебе, помнишь, в прошлом году, что этот особняк выставлен на продажу. И цена – просто астрономическая. Мы с тобой должны осмотреть его.

– Юрий… Я должна тебе кое-что объяснить. Дело в том, что я не знаю, зачем нам с тобой ехать в Питер. Время от времени всплывает что-то, связанное с каким-то наследством, домом и мельницами или мельничихами. Что это за дом?

– Джейн… неужели ты все забыла?

– …

– Этот дом… Когда дядя Мэтью был жив, он собирался подарить его нам двоим. Но никаких юридических действий в этом направлении он вроде бы не сделал. Или сделал… Словом, последний раз, когда мы с тобой об этом говорили, ты сказала, что в завещании об этом ничего не было сказано. Но поскольку дядя умер, то вполне вероятно, что этот дом должен достаться нам по закону.

– В завещании ничего не сказано? Но дядя Мэтью был очень аккуратным человеком и уж не болтуном, это точно. Может, он уже продал его или подарил кому-нибудь?

– Вот это-то мы и хотели узнать. А еще в этом доме хранится коллекция серебряных статуэток, изображавших пастушек и мельничиху, выполненных Августом Хольмштромом – главным ювелиром Фаберже. Ты сказала мне тогда еще по телефону, что эта коллекция принадлежит моей матери. Дело было так. Когда умер ее дед, Джеймс Фишер, половину жизни проживший в Петербурге, дом перешел по наследству нашему дяде Мэтью. Этот Фишер написал в завещании, что коллекция серебряных статуэток после его смерти должна перейти его внучке, моей матери, Эстер. Ведь Фишер – ее девичья фамилия. Но наш дядя Мэтью был непростым человеком и… как бы это сказать, чтобы не обидеть тебя… не совсем чистым на руку. Словом, он припрятал эту коллекцию. И вот, уже будучи совсем больным, он рассказал тебе о том, где в настоящее время хранятся эти статуэтки – все в том же доме. Это были твои слова, Джейн!

– И что?

– Да то, что мы – единственные наследники дяди Мэтью, и если он не оставил завещания и не успел распорядиться этим домом, то мы можем попробовать получить его. Еще он сказал, что, помимо этой коллекции, там есть кое-что еще, какая-то гравюра или рисунок, который, в свою очередь, должен достаться тебе. И все это хранится в Голубой комнате особняка.

– Но почему я не знаю даже адреса, где находится этот дом?!

– Вот уж не знаю. Вероятно, тебе здорово настучали по голове.

– И ты до сих пор думаешь, что это случайно? Что я приехала в Россию, можно сказать, за наследством, и именно в первый же день приезда мне, во-первых, не дали встретиться с тобой, во-вторых, пытались убить. Или, во всяком случае, сделали что-то, возможно, какой-то укол, после чего я потеряла память.

– Джейн… Успокойся. Теперь, когда все позади, ты должна успокоиться и настроиться на то, что мы в самое ближайшее время отправимся в Питер.

– Юрий… Ты только что сказал, что особняк выставлен на продажу. Но кто продавец, если дядя Мэтью умер? Я что-то не понимаю.

– Я тоже много думал над этим. И пришел к выводу, что дом продает все-таки дядя Мэтью. Больше некому. Старческий маразм, понимаешь? Сначала пообещал нам, а потом решил переиграть и продать его. Он уже умер, а объявление продолжает болтаться в Интернете.

– Ты не звонил по указанному телефону в фирму, которая занимается продажей дома? Ведь это должна быть очень солидная фирма.

– Звонил. Пытался узнать, кто продает, хотел узнать фамилию, но мне, понятное дело, ничего не ответили. Посоветовали прийти и поговорить лично.

– А что, если этот дом уже купили? Причем раньше, чем дядя Мэтью умер?

– Тогда мы не сможем не только заполучить его, но и забрать статуэтки и эту гравюру или что-то там еще.

– И что же делать? Нужно же как-то проникнуть в этот дом.

– Думаешь, я об этом не думал? Но если этот дом выставлен на продажу, то не думаю, что дядя Мэтью оставил внутри его все эти сокровища.

– Но проверить-то надо.

– Надо.

– Скажи, Юрий, если бы ты проник в этот дом, ты сам бы мог их найти?

– Думаю, что мог. Джейн, ты все забыла. Мы же с тобой как хотели? В случае если дом еще не продан, ты сама покупаешь этот дом, и мы спокойно его обследуем.

– Покупаю???!!!

– Во всяком случае, когда мы говорили об этом раньше, никакого удивления ты не высказывала. Насколько мне известно, у тебя есть деньги. Извини, что приходится об этом говорить, но дядя Мэтью и при жизни передал тебе много чего.

– Извини, Юрий. Но это была его воля. Напомни мне, пожалуйста, про Голубую комнату.

– Да ничего особенного. Просто в доме есть Голубая комната, и, кажется, там была спрятана эта коллекция. Да, кузина, ты на самом деле все забыла.

– Юрий, мне страшно.

– Почему? Надеюсь, во мне-то ты уверена?

– Уверена. Ведь если бы ты был мошенником, то сам бы справился… И давно.

– Ты вот говоришь, что тебе страшно… Я понимаю, почему тебе страшно – ведь тебя, судя по всему, пытались убить или, во всяком случае, напичкали какими-то психотропными веществами, чтобы ты все забыла. И ты думаешь, что это сделал тот, кто знает о цели твоей поездки в Россию, так?

– Ну, да. А что еще мне прикажешь думать?

– Так вот. Я понимаю тебя. Но со своей стороны хочу сказать, что я тоже испытываю страх, но только совершенно другого рода. Сейчас, когда я понимаю, что цена на особняк поднялась до одиннадцати миллионов евро и что ты не можешь его купить, поскольку тебе это вложение просто не нужно, получается, что мы должны проникнуть в этот дом сами, как воры. А что, если нас поймают? И меня посадят? Да я больше всего на свете боюсь тюрьмы! Я так много всего сделал в этой жизни, чтобы достичь определенного положения в обществе, материального благополучия, нашел себя в профессии, что лишиться всего этого вот так, за полчаса… Мне страшно. Может, на свете и существуют люди, для которых проникнуть в чужой, пусть и пустой дом – обычное дело. Для меня же это геройский и очень опасный поступок.

– Да ладно, Юра, можешь не продолжать, я уже все поняла. Не комплексуй. Ты нормальный человек. И страхи твои мне понятны. Думаю, мы сумеем найти такой способ, при котором ты ничем не будешь рисковать. Быть может, я действительно куплю этот дом. Или, во всяком случае, посмотрю его. Для начала мне надо хорошенько изучить то, что я вроде как собираюсь покупать, и ты в этом мне поможешь. Мы с тобой влезем в Интернет, и ты мне все покажешь и расскажешь. Приступим к осуществлению нашего плана уже завтра. Думаю, мне вернут мои вещи и деньги. Господи, хоть бы они там только были! Мне надо будет хорошенько одеться, привести себя в порядок. И только после этого отправимся в Питер.

– Может, перед приездом мы свяжемся с фирмой-продавцом?

– Неплохо было бы. Словом, надо действовать. Пока меня кто-нибудь снова не ударил по голове. Все, Юрий, я устала. Смертельно хочется спать.

– Тогда пойдем, я провожу тебя наверх. Я постелил тебе в одной комнате с Глафирой.

Глафира вздрогнула, подскочила на месте.

– Лиза, мне пора. Не знаю еще, что они придумали, не поняла пока еще, но мне пора к себе. Сейчас там будет Джейн.

– Подожди. Тебе ничего не показалось странным? – спросила Лиза.

– Как раз нет. Теперь я точно знаю, что на Джейн на самом деле кто-то напал. И что это не Юрий. Еще мы знаем, что в Петербурге выставлен на продажу дом, в котором есть какая-то Голубая комната с «мельничихами», относительно которых дядя Мэтью отдал какие-то распоряжения. Что Юрий в силу своего характера и сложившихся обстоятельств не может воспользоваться полученной от Джейн информацией, чтобы присвоить этих, как я понимаю, ценных пастушек или «мельничих», а потому ему просто необходима Джейн. Еще я поняла, что эта девушка очень богата, если вот так спокойно может предположить, что она в состоянии купить этот дом. Словом, дело становится интересным, – возбужденно шептала Глафира, потирая ладошки.

– А я считаю, что нам пора возвращаться домой и что мы ей больше не нужны, – обиженным тоном проговорила Лиза. – В лучшем случае она попытается завтра с нами расплатиться, думаю, это в ее характере – не чувствовать себя кому-то обязанной. И потом придумает какую-нибудь причину, чтобы как можно скорее с нами расстаться.

– Лиза, ты никогда не была такой чувствительной и эмоциональной. Какая тебе разница, что с ней будет дальше? Попросит нас о помощи – хорошо. Не попросит – вернемся домой. Это же просто наша работа!

– Да нет, Глаша… Ладно… Слышишь шаги? Это Джейн поднимается… Иди к себе. Завтра будет новый день. Утро вечера мудренее.

14. 2009 г., Лондон

Даниэль Лавджой заглянул на кухню, где готовился завтрак для постояльцев гостиницы, и вновь поймал себя на том, что даже работа, в которой он прежде находил успокоение, теперь раздражает его. Душевную неразбериху и тревогу, связанную с исчезновением Джейн, которые он пытался заглушить порядком внешним, отдавая себя целиком работе, побороть так и не удалось. И если сначала он только злился на нее за то, что она отправилась в путешествие, о котором как-то упомянула вскользь, не предупредив его и не позволив ему проводить ее до аэропорта, то теперь в его душе прочно поселилась тревога. Он даже помнил точно тот день, когда его что-то кольнуло в сердце – это произошло в день ее рождения, на который его так и не пригласили. Он знал, что этот день Джейн по обыкновению проведет одна, что этот день будет похож на остальные, на его взгляд, однообразные и безрадостные дни ее жизни. Джейн не любила праздников, считала, что жизнь – это уже праздник и что все эти подарки-шампанское – причуды людей, которые хотят напомнить своим близким и друзьям о себе. День рождения придумали эгоцентрики – так считала Джейн, которая не нуждалась во внимании к своей персоне со стороны окружающих. Любой человек, склонный страдать от одиночества, позавидовал бы ее внутренней гармонии и покою, который царил в ее душе.

Сказать, что Джейн бесчувственная, Лавджой не мог. Она тонкая и чувствительная натура, о чем свидетельствуют ее, пока еще не изданные, но, несомненно, талантливо написанные книги. Да и книги-то все – сплошь сентиментальные, тонкие, полные любви и страсти. По мнению Лавджоя, своим тихим творчеством, не претендующим на мировую известность или даже на элементарное признание, Джейн как бы компенсирует внешнее отсутствие эмоциональности. То есть внутри она страстная и пылкая натура, внешне же – холодная и спокойная девушка, живущая в полном ладу с собой и не стремящаяся что-либо менять в своей жизни.

– Глэдис, у вас пережарился бекон, и миссис Йондж будет недовольна. У нее и так проблемы с зубными протезами, – бросил он кухарке, отлично понимая, что просто придирается к ней и что на самом деле бекон еще не дожарен, и что Глэдис поймет, что он срывает на ней свое раздражение. И от этого ему стало еще хуже. Тем более что к Глэдис он всегда относился с уважением и ценил ее профессиональные и человеческие качества.

– Мистер Лавджой, от мисс Чедвик нет известий? – спросила она, не глядя на него, маявшегося на пороге кухни. Кухарка стояла возле плиты и следила за жарившимся беконом с вилкой в руке. Тон ее голоса был не насмешливым, каким мог бы быть после сделанного ей замечания, а, напротив, добрым, полным сочувствия и понимания.

– Нет, Глэдис, и вы прекрасно об этом знаете. Мисс Чедвик отправилась в путешествие, никому не сказав, куда отправляется. Я предполагаю, что в Москву, где живет ее кузен и где они давно уже собираются встретиться, чтобы отправиться в Петербург по каким-то своим, родственным делам. Кажется, у них там родня со стороны матери мисс Чедвик. Но точно я ничего сказать не могу.

– Если так, как вы говорите, мистер Лавджой, то она вернется. Мисс Джейн никогда не отлучалась надолго из Лондона. Она вообще домоседка, и вам это отлично известно. Думаю, что когда мистер Чедвик, ее дядя, умирал, он отдал какие-то распоряжения, касающиеся наследства в России. Думаю, вы слышали, что его предки жили в России еще до революции и принадлежали к дворянскому роду. Поэтому Джейн и уехала так неожиданно для вас и без предупреждения. Она всего лишь выполняла волю своего дяди.

– Откуда вам все это известно, Глэдис?

– Я же работала в их доме, пока мистер Чедвик не купил этот пансион, «Рыжая белка», куда и пригласил меня работать кухаркой. Может, я и не рассказала бы вам всего этого, если бы не видела, как вы страдаете, как переживаете по поводу этой поездки Джейн. Это не мое, конечно, дело, но мне кажется, что мисс Джейн очень привязана к вам.

– Глэдис! – воскликнул Лавджой и вернулся на кухню, встал за спиной кухарки, сжав кулаки. – Вечно вы лезете не в свое дело!

– Я очень хорошо знаю Джейн. Вижу, что в последнее время вы не встречаетесь, что она как бы избегает вас, но это вовсе не потому, что она разлюбила вас, просто у нее сейчас такой период в жизни. Словом, она увлечена творческим процессом, она заканчивает роман, и ей важно, чтобы ее личные чувства не мешали ей сосредоточиться на чувствах своих героев.

– Вы сами-то понимаете, что несете? Глэдис?! Вы хотите сказать, что женщины-писательницы живут жизнями своих героев даже в том случае, если у них есть семья и дети? И что они отказывают во внимании своим мужьям, чтобы не отвлекаться от своих книг? Вы что? У писателей, к вашему сведению, самые крепкие семьи, в отличие от семей, где есть актрисы или художницы. И все это вы говорите мне только лишь для того, чтобы успокоить меня… Но Джейн уехала, даже не позвонив мне! Разве это нормально для девушки, которая говорит, что любит? Я же собираюсь на ней жениться!

– Джейн вообще девушка не такая, как все. И не думаю, что к ней нужно подходить с традиционными мерками. Она с детства была необщительной, задумчивой, но очень доброй девочкой. И это счастье, что она окончательно не погрузилась в себя, а превратилась в сильную и уверенную в себе молодую женщину. У нее прекрасное образование, она сама, лично занимается бухгалтерией всех доставшихся ей от мистера Чедвика пансионов и гостиниц, следит за налогами на собственные дома и земли, аккуратно ведет все записи и, помимо этого, занимается творчеством. Мистер Лавджой, наберитесь терпения и дождитесь ее возвращения. Думаю, она готовит вам какой-нибудь сюрприз.

Глэдис лопаткой сняла с плиты яичницу и разложила по тарелкам. Лавджой сам предложил ей отнести тарелки в столовую, куда уже спустилась основная часть жильцов «Рыжей белки». В основном это были пожилые супружеские пары, сдающие свои дома иностранцам и экономящие деньги на разнице в цене за проживание в недорогом пансионе, одинокие мужчины и женщины, студенты и специалисты, обслуживающие местный футбольный газон. Здесь же, в пансионе, представляющем собой уютный трехэтажный дом с садиком, примыкающим к скверу, жили две девушки – уборщица и официантка – Сара и Эмили.

Проспавшая все на свете Эмили ворвалась на кухню, на ходу повязывая вокруг талии белый передник. Извинилась за опоздание и принялась раскладывать уже нарезанный белый хлеб в маленькие плетеные корзинки.

– Вы посчитали нашего нового жильца? – спросила она Глэдис, стараясь не смотреть на Лавджоя, администратора пансиона, который не мог не заметить ее опоздания и теперь молчал лишь потому, что просто не успел еще, по ее мнению, сделать ей замечания.

– Да, посчитала. Вместе с ним шестнадцать человек.

– …еще две собаки, четыре кошки, – тараторила Эмили, выкладывая из морозилки квадратики замороженного и запаянного в пластик сливочного масла. – Знаете, я считаю, что это даже хорошо, что в нашем пансионе живут животные. Есть хотя бы кому скормить оставшуюся еду. Я и сама уже подумываю взять себе щенка бассет-хаунда.

– Между прочим, мистер Лавджой, наш новый жилец, господин Шаронофф, вчера почти не притронулся к ужину. Видно, он не приучен там, в России, есть копченого угря. Да и картофель ему тоже почему-то не понравился, в то время как все остальные жильцы не оставили в своих тарелках ни крошки, – сказала Глэдис.

Лавджой, чтобы не стоять столбом, принялся помогать Глэдис разливать чай из большого чайника. Он давно бы уже ушел, если бы кухарка не говорила с ним о Джейн. Сейчас он даже любил Глэдис за то, что она то и дело повторяла ее имя, рассказывала ему о достоинствах Джейн, и вообще Глэдис сейчас была единственным человеком во всем мире, с кем он мог хотя бы просто поговорить о своей возлюбленной.

Со стороны столовой доносились оживленные голоса, звяканье посуды, уличный шум – окна были распахнуты, и слабый утренний ветер развевал короткие воздушные занавески. Лавджой, разлив чай, занял свой наблюдательный пост у входной двери и теперь следил за тем, как Эмили разносит подносы, как улыбается жильцам. Нет, все идет нормально, жизнь продолжается. Джейн, когда вернется и проверит работу этого пансиона, останется довольна.

Надо бы к ее возвращению отремонтировать фонтан, купить новый водяной насос, почистить бассейн.

Внезапно Даниэль почувствовал, что на него смотрят. Он медленно повернул голову и увидел сидящего возле окна господина в светлом джемпере и с бледным лицом. Это и был как раз тот самый русский, которому вчера не понравился копченый угорь. Мужчины посмотрели друг на друга, и мистер Шаронофф неожиданно встал и прямиком направился к Лавджою. Вероятно, ему не понравилась и яичница, подумал Лавджой и заранее настроился на не очень-то приятный разговор с иностранцем. Между прочим, русские и раньше проживали в этом доме, и никто никогда не жаловался на кухню. Напротив, они считали, что английский завтрак, к примеру, чрезмерно сытный и обильный. Но все с удовольствием ели жирный бекон и сосиски.

– Скажите, господин Лавджой, – обратился к нему Шаронофф, в сущности, приятный господин с добрым и умным лицом. – Где я могу увидеть Джейн Чедвик?

Вот уж этого вопроса Даниэль никак не ожидал. Интересно, и зачем это ему понадобилась Джейн?

– Джейн Чедвик здесь не проживает.

– Да, я знаю. У меня нет ее точного адреса, я приехал в Лондон по делам, но специально остановился здесь, в вашем городе, потому что у меня есть одно поручение для Джейн Чедвик. И, как мне кажется, оно очень важное.

– Джейн – хозяйка этого пансиона, надеюсь, вы это знаете. И давать кому бы то ни было ее адрес я просто не могу. Поэтому, если у вас есть для нее какое-то письмо, можете передать через меня.

– Но я не знаю вас. Вернее, я знаю, что вы – Даниэль Лавджой, что вы управляющий или администратор этого пансиона, но вы же не ее брат или муж, извините.

Этот русский старался быть вежливым, но Даниэля почему-то задело, что ему не доверяют.

– Хорошо, можете оставить сообщение нашей кухарке, Глэдис, она – единственный человек, который имеет отношение к семейству Чедвик, кормилица… няня… Это может подтвердить любой человек, живущий здесь.

– Только она? Разве она не замужем?

– Откуда у вас такие сведения?

– Господин Лавджой, я вижу, что мои вопросы и мое желание увидеть людей, которые бы близко знали мисс Джейн, нервируют вас. Если бы вы уделили мне пару минут, я объяснил бы вам причину, заставившую меня поселиться именно здесь, в Кобэме.

Даниэль, заинтригованный, предложил русскому прогуляться. Он не хотел, чтобы даже часть разговора была подслушана притихшими за своими столами (не в меру любопытными и изнывающими от скуки) постояльцами.

Они вышли на свежий воздух, отошли от дома на несколько шагов и присели на скамейку, как раз напротив розового куста, успевшего обрасти нежными кремовыми бутонами.

– Мистер Шаронофф, вы только что спросили меня, не замужем ли мисс Джейн.

– Дело в том, что у каждой молодой девушки есть, как правило, жених или муж.

– Только лишь поэтому вы так сказали?

– Конечно.

– Хорошо, тогда я признаюсь вам, что, помимо Глэдис, которая была кормилицей или няней (точно не знаю) Джейн, у нее есть еще один человек, которого она могла бы назвать близким.

– Мне кажется, я знаю, о ком вы говорите, – улыбнулся русский. – Вероятно, вы жених Джейн. Поэтому так и занервничали, когда я ею заинтересовался.

– Да, вы угадали.

– Тогда тем более мне есть с кем обсудить мое дело. Нина Цилевич – это имя вам знакомо?

– Нина? Постойте… Нина… У Джейн была подруга… приятельница… Они познакомились в Кембридже. Но она погибла в автомобильной катастрофе несколько лет тому назад. А в чем дело?

– Я – друг Нины. И у меня к Джейн есть одно поручение, касающееся последней воли Нины. Я должен, понимаете, должен встретиться с Джейн и поговорить с ней.

– Но ее сейчас нет в Англии. Она уехала как раз в Россию. По делам.

– И когда она вернется?

– Думаю, в самое ближайшее время. В Москве у нее родственники.

– Понятно. Что ж, я дождусь ее. Как вы понимаете, я приехал сюда не только по этой причине, у меня в Лондоне тоже есть дела. Думаю, я все же увижу ее.

– Да, конечно! Думаю, Джейн обрадуется, когда узнает, что есть такой человек, с которым она сможет поговорить о своей русской подруге.

– Вы не будете возражать, если мы обменяемся номерами телефонов и вы позвоните мне, когда Джейн вернется домой?

– Да, без проблем.

– Спасибо вам, мистер Лавджой.

– Господин Шаронофф… Кухарка сказала мне, что вам не понравился наш вчерашний ужин.

– Нет-нет, все было прекрасно. Просто у меня вчера болела голова. И вообще, мне ваш пансион очень нравится. Такой уютный, поистине семейный. Думаю, мне удастся подружиться с соседями. Пожалуйста, продиктуйте мне ваш телефон.

15. 2009 г., Москва

Как-то так случилось, что именно Юрий помог мне практически вернуть мою память. Тогда, ночью, когда мы беседовали с ним на кухне, я вдруг полностью вспомнила, зачем прилетела в Москву. И сразу моя жизнь наполнилась смыслом. И дело не только в том, что у нас с Юрием снова обозначились вполне конкретные цели, просто я снова почувствовала себя сильной и уверенной в себе. Правда, все услышанное мной от него представлялось мне каким-то двусмысленным, туманным, нереальным. Как мог дядя Мэтью, пообещав нам дом, причем очень дорогой, в центре Петербурга, выставить его на продажу? Или же объявление действительно старое, и дом не продается, а ждет, когда на него заявят свои права наследники?

Покоя не давало и то, что Юрий, обладая такой ценной информацией, даже не попытался забрать себе этих пресловутых мельничих. Может, это я такая храбрая и отчаянная и успела мысленно поставить себя на место Юрия? Однако если бы я на самом деле оказалась на месте Юрия, то непременно постаралась бы сама пробраться в дом и попытаться забрать принадлежащие мне статуэтки (если, конечно, они такие ценные, как считает Юрий, то есть было бы ради чего стараться!). И сделала это хотя бы из чувства обыкновенной справедливости: мне-то дядя Мэтью оставил много чего, плюс еще наследство моих умерших родителей, а Юрию, получается, – практически ничего. Будь у него на руках копия завещания, где говорилось бы о том, что Юрию отписываются эти статуэтки, он смог бы заявить свои права на них. А так… Сомнительно было, что нам удастся просто попасть в чужой дом.

Еще эта «Голубая комната». Как в дешевом детективе. Хотя у меня тоже в некоторых домах были Розовые, Зеленые и Голубые комнаты, в зависимости от цвета стен.

Кроме того, меня смущала стоимость особняка, цифра была астрономической, хотя, возможно, дом того и стоил. Сможем ли мы с Юрием (в случае, если все-таки дядя Мэтью не успел его продать) доказать свои права на него?

Вот сейчас главное – выяснить, сохранились ли в моей сумке, с которой я прилетела из Лондона, документы, подтверждающие наше с Мэтью Чедвиком родство?!

Словом, завтрашний день объяснит многое. И многое будет зависеть от содержимого моего багажа. Радовало, однако, то, что чувствовала я себя на тот момент прекрасно. У меня полностью восстановились физические силы. Что же касалось моего душевного состояния, то и тут произошли некоторые перемены. После того как я увидела Юрия, все мои страхи, которые терзали меня все то время, что я проживала в чужом городе и среди чужих мне людей, оставили меня. К тому же после подробного разговора с Юрием о том, что же могло произойти в день моего приезда в Москву, мы оба пришли к выводу, что нападение на меня – случайность. И что никто меня не отслеживал, никто не мог знать, зачем я прилетела в Россию. Ведь о нашей переписке знали лишь я и Юрий. Значит, и по голове меня ударили не для того, чтобы я потеряла память (да и как можно так точно рассчитать удар, чтобы память была гарантированно вышиблена), а, скорее всего, чтобы я просто отключилась. Скорее всего, все-таки меня собирались ограбить в моем же гостиничном номере, но грабителя (или грабителей, бандитов) спугнули. Иначе вряд ли Седов, знакомый Лизы, сказал, что все документы и деньги на месте.

Несмотря на долгую и утомительную дорогу и непростой разговор с Юрием, заснуть я все же долгое время не могла. Все думала о том, что мне предстоит в скором будущем, о Лизе, о том, как мне придется расстаться с ней и чудесной девушкой по имени Глафира, ее помощницей. Как объяснить им, что я больше не нуждаюсь в их помощи? Солгать, что я собираюсь немного погостить в Москве, у кузена? Что ж, подумала я тогда, это, вероятно, будет самый лучший вариант. Но потом, представив, как мы приезжаем в Питер, и оказывается, что нам надо срочно готовить какие-то документы, я поняла, что помощь юриста нам все равно потребуется. Налаживать какие-то новые знакомства, уже с питерскими юристами, не хотелось, вот я и пришла к выводу, что честно признаюсь Лизе, что сначала хочу немного отдохнуть в Москве, а потом уже видно будет, захочу ли я поехать в Питер или нет. И что вся ответственность за мое самочувствие и безопасность теперь ляжет на плечи моего кузена. Во всяком случае, тогда не надо будет врать этим добрым людям, и в случае, если вдруг мне в Питере понадобится помощь Лизы, я смело смогу к ней обратиться.

Так, обдумывая завтрашний день, я уснула.

Проснувшись, я решила в первую очередь поговорить с Лизой и Глафирой. Но, к счастью, так случилось, что они сами начали разговор, спросив меня, требуется ли мне еще их помощь. Я сказала, что для начала мы должны отправиться в гостиницу, чтобы я получила обратно свои вещи и документы, и только после того, как мне удастся все это сделать и я расплачусь с ними, я смогу им ответить. Ведь в случае, если их знакомый полицейский Седов что-то напутал и денег и документов в гостинице не окажется, то вполне может быть, что мне и дальше понадобятся их услуги.

Может, мне показалось, но Лиза выглядела чем-то озабоченной и даже удрученной. Глаша тоже посматривала на меня как-то странно. Может, они просто с интересом следили за мной, как за человеком, к которому постепенно возвращается память?

Мы отправились в «Националь», где нас уже поджидал господин Седов. Приятный молодой мужчина, из которого, правда, слова клещами не вытянешь. Лиза нас познакомила, и только после этого мы подошли к администратору, который проводил нас в помещение, где хранился мой багаж.

Я не могла сдержать своей радости по поводу того, что все вещи оказались на месте. Нашелся и кошелек с кредитками и наличными, и документы!!! И это удивило всех присутствующих больше всего. Я поблагодарила администрацию гостиницы за сохранность моих вещей, заплатила ровно столько, сколько была должна, и мы решили отметить это событие прямо в ресторане «Националя».

Там же, в ресторане, за столиком, я торжественно поблагодарила своих спасительниц, сказав, что готова незамедлительно отправить на их счет десять тысяч евро. Что для этого мне требуется лишь Интернет. У Лизы брови поползли вверх.

– Это очень много, Джейн, – сказала она.

– Не думаю, что много, особенно если учитывать, что вы спасли мне жизнь, – ответила я, взглядом показывая Глафире, чтобы она открыла ноутбук. – Я даже представить себе не могу, что было бы со мной, если бы не вы. Наверное, мне стало бы плохо на той станции. Может, сердце бы прихватило. И, главное, как бы я добралась до дома? Как бы вернула себе документы? Да и кто бы стал со мной возиться без денег?

Пальцы мои защелкали по клавишам – на моих глазах открылась страница с моими банковскими счетами. Достав карточку, я скопировала свой пароль, чтобы сделать электронный перевод.

– Еще пять тысяч – Валентине, – сказала я, радуясь тому, что смогу теперь отблагодарить и ее, самого неравнодушного участника последних, случившихся со мною событий. – Ведь если бы не она, мы бы с вами не познакомились.

Так случилось, что Юрий, все время до этого находящийся рядом с нами за столиком, отошел, и мы остались одни. Лиза посмотрела мне прямо в глаза:

– Скажи, Джейн, ты доверяешь ему? Какие у тебя планы? Утром ты сказала, что не исключаешь возможности поездки в Петербург. Что у вас там за дела?

Я рассказала.

– Скажи, – Лиза не скрывала своего волнения, – почему ты так сразу доверилась Юрию? Ведь ты же его практически не знаешь! Скажи, вы виделись с ним до сегодняшнего дня?

– Нет, – призналась я. – Но мы переписывались много лет! Вы же должны понимать, что иногда по переписке узнаешь человека лучше, чем если с ним видишься.

– Но кто-то ведь напал на тебя, Джейн, – проговорила Лиза с сочувствием. – Пойми, я думаю о твоей безопасности. Тот человек, который ударил тебя, не взял денег. Разве можно сказать о нем, что он грабитель?

– Нет… – проговорила я растерянно. – Он точно не грабитель. Но тогда что ему было от меня нужно?

– Ты. Или твое беспамятство. Понимаешь, спустя месяц трудно определить, взяв у тебя кровь, что именно в тебя вкачали тогда, в гостинице. Но думаю, что это был какой-то наркотик, действие которого направлено на удаление памяти. Однако она была удалена частично и, к счастью, временно. Ведь ты же так и не вспомнила, где была целый месяц. Месяц!!! Но где-то была, жила, причем не в гостинице. И хотя здесь, в «Национале», никто не видел, чтобы ты выходила, ты точно выходила. Возможно, обколотая наркотиками и в мужской одежде. Тебя где-то держали. И не убили лишь потому, что ты впоследствии была этому человеку нужна. И ты после этого так спокойно заявляешь, что готова отправиться в сомнительное путешествие, к тому же с человеком, который претендует на половину наследства! Что это за статуэтки, насколько они ценны?

– Говорю же, они работы главного ювелира Фаберже – Августа Хольмштрома.

– Язык сломаешь, – покачала головой Глафира. – Холь…

– Хольмштрома, – помогла я произнести ей эту сложную фамилию.

– Одной фамилии маловато будет. Но меня больше интересует тема особняка. С одной стороны, получается, что твой дядя Мэтью собирался оставить вам с Юрием этот дом по завещанию, но сам Юрий говорит, что дом выставлен на продажу.

– Дядя Мэтью сам мог выставить его на продажу, перед тем, как понял, что ему осталось недолго. Может, это старое объявление.

– Хорошо, в сущности, я веду себя неправильно. И сую нос не в свое дело. Вон, твой Юрий идет. Пожалуйста, Джейн, будь осторожна. Ты была в опасности, и какое-то чудо спасло тебя. И это не Валентина, которая обратила наше внимание на тебя, я имею в виду совершенно другое. Существует реальный человек, который освободил тебя из плена, спас и посадил на поезд. Думаю, что тебе и денег дали на дорогу, возможно, в поезде тебя еще раз ограбили.

– Или же этот человек был очень беден, – предположила Глафира. – И он наскреб денег, только чтобы ты добралась до Татищева. Но я не понимаю, почему именно эта станция.

– Возможно, все было иначе. И я сама попросилась к проводнице и сказала, что мне до Татищева потому, что там жила Нина Цилевич. Может, мне было так плохо и я ничего не соображала, а потому у меня и в памяти не осталось, что Нины уже нет в живых. Всплыло название городка в России, где у меня живет близкий человек, а то, что он давно уже умер, – исчезло из памяти.

– Да, скорее всего, так оно и было, – вздохнула Лиза.

Подошел Юрий.

– Вы понимаете, Юра, что теперь вся ответственность за вашу кузину ложится на вас? – сказала ему Лиза. – Мы ей теперь не нужны.

Я между тем на их глазах, глядя на экран компьютера, перевела деньги на сообщенный мне Глафирой Лизин счет, после чего в знак совершения сделки заказала еще одну бутылку шампанского.

Все, уже очень скоро они, эти милые девушки, исчезнут из моей жизни, вернутся к себе и, скорее всего, забудут обо мне. Мне же предстояла непростая поездка в Питер, и от предчувствия того, что меня там ожидает, у меня захватывало дух. Не знаю, почему они решили, что я должна опасаться Юрия. Возможно, у них просто профессия такая – всех опасаться и быть готовыми к любой, даже самой неожиданной, подлости. Мне же было спокойно и как-то радостно на душе при мысли, что я жива, здорова и что, возможно, мы с помощью привезенных мной документов сможем доказать свое родство с Мэтью Чедвиком, моим расчудесным дядей.

16. 2009 г., Лондон

Даниэль Лавджой уже сто раз готов был взломать замки дома, в котором жила Джейн, но каждый раз его сдерживало то обстоятельство, что жившая по соседству женщина, миссис Трейси, могла увидеть его.

Конечно, если бы это случилось, то он сумел бы объяснить свой поступок тем, что в отсутствие Джейн он по праву жениха может бывать в ее доме. Но все равно, раз Джейн не оставила ему ключей от дома, стало быть, не хотела, чтобы он приходил сюда.

Сколько раз он спрашивал себя, что заставляет его почти каждый день, вместо того чтобы проводить вечера дома, перед телевизором или в пивном баре, торчать перед темными окнами ее дома, но ответа так и не находил. Хотя понимал, что он просто играет с собой в иллюзию. Стоя в полумраке, под ветвистыми старыми дубами, в тени которых поблескивали золоченые луковицы ограды массивных ворот, ведущих на территорию дома Чедвиков, он представлял себе, как открывает двери и видит спешащую к нему навстречу Джейн. Он даже видел ее тонкий свитерок и брюки и даже как будто бы слышал запах ее рыжих, послушных волос. Джейн всегда душилась каким-то невероятным лимонным ароматом, словно у нее повсюду, во всех карманах и складках одежды были разложены свежие лимонные корки. Он и познакомился-то с ней благодаря этому запаху. Она вошла в пансион, куда он только что устроился управляющим, и в большом и залитом солнцем холле, устланном коврами, сильно запахло лимонами. Он спросил у официантки, кто эта дама и куда она направляется, на что ему ответили, что это хозяйка пансиона – мисс Чедвик. В тот день ему так и не удалось с ней познакомиться, у него были дела в Лондоне, и он увидел ее лишь через неделю. Оказалось, что она приехала в пансион, чтобы поздравить с днем рождения свою няню, а ныне кухарку этого пансиона Глэдис, пожилую и очень приятную особу. Джейн была расстроена тем обстоятельством, что Глэдис на месте не оказалось, она уехала к сестре в Гилфорд, и что она не успела подарить ей подарок – коробку с саженцами роз, целых двадцать штук! Все знали, как Глэдис любит розы и что позади пансиона она развела настоящий розарий, за которым ухаживает в свободное от кухни время. Словом, Лавджой предложил Джейн оставить розы в кладовке и пообещал, что непременно передаст их Глэдис, когда та вернется.

– А вы наш новый управляющий? – спросила она, и он увидел, как прищурились ее глаза за стеклами дымчатых очков. Солнце, бьющее в стекла, сделало их прозрачными, и Даниэлю удалось увидеть густые ресницы и тяжелые веки Джейн.

– Да, меня зовут Даниэль Лавджой.

– Меня – Джейн. Как вам работается в нашем пансионе?

Они разговорились, Лавджой рассказал ей, что ему хотелось бы переделать в пансионе, какой ремонт предстоит на втором этаже, в двух спальнях, где протекает крыша. Так, разговаривая, они вышли из пансиона и совершили трехчасовую прогулку по Кобэму. Несмотря на то, что днем по-весеннему светило солнце, к вечеру заметно похолодало, и они вернулись продрогшие и голодные. Поужинали в столовой (Лавджой отлично помнил этот вечер и даже вкус картофельной запеканки и черничного пирога), после чего Джейн села в свою машину и укатила домой, на днях пообещав заглянуть еще, чтобы обсудить детали ремонта.

Вот так они и познакомились. Потом было еще множество прогулок, причем если сначала они предпочитали тихий Кобэм, то потом их маршрут изменился, и Джейн возила своего нового знакомого в Лондон. Со временем он выяснил, что Джейн живет совершенно одна, что ужасно горюет по поводу смерти своего родного дяди, к которому была сильно привязана и который, по ее словам, сделал ее богатой и независимой, за что она ему страшно благодарна. Джейн показала ему свой лондонский дом и даже пригласила в святая святых – свой кабинет, где она работала над своими любовными романами.

– Конечно, я пишу не серьезные романы, но в них все равно много правды. Женской правды. И вам, мужчинам, этого никогда не понять. Вы можете часами философствовать или разговаривать ни о чем, пусть даже о высших материях, не понимая, что самое главное в жизни – это любовь. Еще я занимаюсь психологией мужчин и, как мне кажется, многое уже стала понимать. Все-таки не зря говорят, что мужчины и женщины – существа с разных планет. И что им очень трудно друг друга понять. Но, возможно, сам процесс распознавания женщиной мужчины и является самым приятным в нашей жизни.

Джейн. И сентиментальная, и практичная, романтичная и циничная… Всегда разная, непредсказуемая и обидчивая. В одежде она предпочитала простоту, поэтому чаще всего ее можно было увидеть в джинсах, кофточках спокойных тонов и свитерах. Еще очень любила плащи-макинтоши. Худенькая и высокая, она заворачивалась в них, как в средневековые плащи, и иногда Даниэлю казалось, что она сама родом оттуда – материализовавшийся призрак средневекового рыцарского замка Олнуик.

Внутренний мир Джейн можно было разгадать, побывав в ее доме, хоть в Лондоне, хоть в Кобэме. Сдержанность в сочетании с дорогими, редкой красоты вещами. Глядя на нее в лондонской толпе, невозможно представить себе, что эта рыженькая худенькая девушка с умными глазами – практически миллионерша. Что она владеет большой недвижимостью и землями, доставшимися ей от родителей и дяди, Мэтью Чедвика, и что, несмотря на ее солидный доход, сама контролирует все принадлежащие ей гостиницы и пансионы.

Лавджой не понимал, почему Джейн до сих пор не замужем или хотя бы почему вокруг нее не вьются потенциальные женихи. Конечно, красивой ее назвать трудно, но все равно внешность ее приятная, не отталкивающая. К тому же у нее чудесная белая кожа, которую нисколько не портят веснушки. Еще яркий румянец. Прибавьте к этому пышные рыжие мягкие волосы, карие глаза. Может, крупноват нос или слишком тонкие губы, но Лавджою так нравилось их целовать.

Они сблизились примерно через полгода, и Джейн буквально расцвела. Во всяком случае, она не скрывала своих чувств к нему и была очень нежна, страстна. Они встречались все чаще и чаще, Даниэль признался ей в своих чувствах, но делать предложение не спешил, боялся, что Джейн воспримет это как попытку жениться на богатой. Хотя когда-нибудь он же все равно сделает это, как сделал бы на его месте кто-нибудь другой. Но никого другого, как считал Даниэль, у Джейн не было, иначе он бы знал, понял бы, увидел, услышал.

Прошел почти год с тех пор, как они познакомились, и отношения их развивались так, как и положено развиваться, когда дело близится к свадьбе, как вдруг Джейн исчезла. Конечно, она не исчезла так, как исчезают, чтобы не вернуться, молодые девушки, и никакого криминала в этом не было. Он знал, просто понял, что Джейн улетела в Москву, и доказательств тому было предостаточно. Какие-то телефонные разговоры о Москве, заказы билета (или билетов? Он так и не понял), упоминание о кузене Юрии, который живет в Москве и с которым она знакома лишь по переписке, но с которым необходимо уже познакомиться, поскольку дядя Мэтью оставил им один дом на двоих. Он знал, что она собирается туда в принципе, но когда именно – она так и не сказала. Просто улетела, и все. Он потом просил одного своего приятеля, у которого подружка работает в Хитроу, выяснить, не числится ли Джейн Чедвик в списке пассажиров самолета, вылетевшего 16 апреля в Москву. Выяснилось, что да, числится, что она действительно полетела в Москву, даже не предложив ему поехать вместе. Конечно, у них, богатых, свои правила, и там, где дело касается наследства, лучше действовать самостоятельно.

Лавджой обиделся. Попробовал позвонить, но связи не было. Он даже подумал, что Джейн заблокировала его номер. Вот как.

Но долго злиться на Джейн у него не получилось. Он сам нашел множество причин, по которым Джейн не предупредила его о своем отъезде. Нашел, но потом все равно понял, что все они ничтожны по сравнению с теми отношениями, которые между ними существовали, и что Джейн не должна была с ним так поступать. Разве что в ее жизни появился кто-то другой? Другой мужчина? Может, этот самый кузен? Но ведь она же никогда прежде его не видела.

Лавджой попался в ту же психологическую ловушку, в которую попадались его прежние подружки. Только он разрывал отношения с кем-нибудь из них, как эта девушка, уже успевшая привыкнуть к нему, вдруг опомнившись, что может потерять его навсегда, развивала бурную деятельность. Звонила Лавджою, напрашивалась в гости, дарила подарки, прикидывалась больной, чтобы только обратить его внимание на себя. И это при том, что еще недавно как бы не дорожила его присутствием и даже позволяла себе пропускать свидания ради встреч с подружками или поездками к родственникам в Шотландию, к примеру. Может, так же все получилось и с Джейн? Может, он настолько привык к тому, что она всегда встречает его с улыбкой искренне и радуется ему, что ему даже представить было бы трудно, что в их отношениях может что-то измениться и что Джейн однажды станет ему почти чужой, что возьмет один билет в Москву и улетит туда по своим, личным делам. Как будто бы ее дела не касаются его, Лавджоя.

Все эти размышления, страдания, обиды и стыд, что он, может быть, когда-то допустил ошибку и сказал что-нибудь не так или поступил, обидев Джейн, лишь подогревали его чувства к ней. И с каждым прожитым без нее днем она казалась ему все более красивой, интересной, а потому недосягаемой и в то же самое время особенно желанной.

Конечно, ему хотелось с кем-нибудь поговорить о Джейн, но с кем? Единственным человеком, кто хорошо знал ее, была Глэдис. Но о чем можно говорить с пожилой женщиной? Разве что просто озвучить имя Джейн. Что он, собственно, и сделал. И как награду получил уверения старой няньки в том, что Джейн неравнодушна к нему. «Это не мое, конечно, дело, но мне кажется, что мисс Джейн очень привязана к вам». Хотя тут же он получил как обухом по голове: «Вижу, что в последнее время вы не встречаетесь, что она как бы избегает вас». С чего она это взяла? Да они встречались буквально до ее дня рождения. То есть он видел ее всего дня за три до ее отъезда. Но разве это означает, что она избегает его? Потом еще придумала, что Джейн вроде как увлечена творческим процессом, заканчивает роман, «и ей важно, чтобы ее личные чувства не мешали ей сосредоточиться на чувствах своих героев». Полный бред!!! Быть может, старуха просто воспользовалась случаем, чтобы указать ему, простому управляющему пансионом, на свое место! Чтобы он и не помышлял стать мужем Джейн? Но с какой стати ей это делать, если до этого разговора он чувствовал со стороны кухарки лишь симпатию по отношению к нему?

Между тем телефон Джейн молчал. Если бы Лавджой, к примеру, был ее мужем и имел возможность войти в ее skype, чтобы написать Юрию, то… Хотя, если бы он был ее мужем, разве она не предупредила бы его о своем отъезде? Нет, если они когда-нибудь поженятся, они непременно обо всем договорятся, как будут жить вместе, что им можно будет, а что нельзя. Все-таки, может, она и богатая барышня, но мужа должна будет слушаться. Или хотя бы не допускать его унижения.

И вот однажды, в какой-то момент, Лавджой понял, что не хочет больше видеть Джейн. Что она перешагнула грань, которую перешагивать было нельзя, что она поступила по отношению к человеку, которого еще недавно любила, непорядочно, жестоко и тем самым дала ему понять, что совершенно не уважает ни его самого, ни его чувства. А что, если ее поступок был продиктован элементарным желанием разорвать с ним отношения, которые зашли слишком далеко и которые она не хотела переводить в супружеские? Возможно, дядя Мэтью перед смертью успел ей найти более подходящего для нее жениха, которого Джейн держала про запас, и теперь, когда пришло время определиться с ним, она решила расстаться с Лавджоем таким вот грубым и бесцеремонным образом?

Но и это сиюминутное настроение пропало, когда он поговорил с человеком по имени Шаронофф. Особенно его заинтересовала фраза: «У меня к Джейн есть одно поручение, касающееся последней воли Нины. Я должен… встретиться с Джейн и поговорить с ней».

Какого рода поручение? Что это может быть? Еще он не понял, то ли этот русский приехал специально для того, чтобы выполнить поручение подруги Джейн, Нины Цилевич, то ли просто прибыл в Лондон по своим делам, но заехал в Кобэм, чтобы встретиться с Джейн. Но зачем он тогда остановился в пансионе? Может, из-за дешевизны? Жить в Лондоне значительно дороже.

Из головы не выходила еще одна фраза: «Я знаю, что вы – Даниэль Лавджой, что вы управляющий или администратор этого пансиона, но вы же не ее брат или муж, извините». Быть может, именно в этот момент Лавджой почувствовал себя уязвленным, и именно тогда ему ох как захотелось ответить, что да, он и есть муж Джейн Чедвик. Но, к сожалению, он не был ее мужем, да и теперь вряд ли когда станет. И все почему? Потому что Джейн поступила с ним, мягко говоря, по-свински. Уехала, даже не предупредив. Почему? По-че-му???

Между тем он продолжал стоять возле ворот, поглядывая на черные очертания большого дома на фоне ночного фиолетового неба. Иногда воображение рисовало ему, как одно за другим загораются окна – мягким, карамельно-оранжевым светом, и он видит в окне тень. Тень Джейн. Вот она появилась в одном окне, потом промелькнула в другом. Неужели между ними все кончено? Неужели она предпочла ему кого-то другого, и, уж конечно, не управляющего пансионом. А что, если она и в Москву отправилась с тем, другим?

В кармане завибрировал телефон. Так некстати. Может, это Джейн?

– Слушаю.

Это была Эмили. Официантка из «Рыжей белки». Голос ее был взволнованным, она чуть ли не плакала в трубку.

– Мистер Лавджой, пожалуйста, приезжайте немедленно в «Рыжую белку». Там Глэдис… Она лежит… в кладовке… Я не знаю, вызывать полицию или нет. Похоже, она, мистер Лавджой, мертва. Но я никогда не видела мертвых. Я не знаю… А Сара… Сару тошнит в коридоре.

17. 2009 г., Москва – Татищево – Саратов

– Знаешь, Глафира, у меня от шоколада и твоего кофе, которым ты поишь меня вот уже десять часов, пока мы едем, все внутри стало шоколадным, сладким и липким. Хочется уже соленых огурцов или жирного винегрета…

Лиза нервно вела автомобиль. Поездка из Москвы в Саратов была не такой интригующе-интересной, как в Москву в компании Джейн. Глафира понимала, что Лиза, несмотря на то, что Джейн расплатилась с ними сполна, чувствовала себя неудовлетворенной и вообще оскорбленной недоверием своей нечаянной клиентки.

– Посуди сама, она влипает в очень странную историю, где сам черт ногу сломит, выкарабкивается оттуда чудом, то есть я хочу сказать, что она чудом остается живой, и снова предпринимает эту странную поездку в Питер. Глаша, тебе ничего не показалось странным в этой истории с наследством?

– Лиза, ну, конечно, показалось.

– И что именно?

– Да если говорить честно, то примерно девяносто процентов. Ты когда-нибудь слышала, чтобы на человека напали, избили, каким-то невероятным образом вывели из ресторана, а деньги, украшения, часы, золото, кредитные карточки, документы (причем документы, насколько я поняла, имеющие отношение к наследству дяди Мэтью (Глафира, зажав нос, прогнусавила последние два слова), оставили на месте?

– Еще.

– Полное отсутствие страха. Почему ей не страшно отправляться в Питер с человеком, которого она знает только по переписке и который, самое главное, претендует на половину наследства? А что, если он с ней что-то сделает, и тогда он сам, единолично, станет владельцем дорогущего особняка?!

– Глафира… Еще!

– Стоимость этого питерского особняка. Я понимаю, что отремонтированные дома в центре Питера столько и стоят, если не дороже, но речь ведь идет о миллионах евро, и наша Джейн ведет себя так, как если бы ей ничего не стоило выкупить его в случае, если он не достанется ей в наследство.

– Тебя поражает только то, что она так богата?

– Нет, не только это. Понимаешь, она при этом своем богатстве какая-то безрассудная, что ли. Вот если бы я, к примеру, была также богата и имела кучу гостиниц в Англии, и если бы мне светило наследство в России, уж, поверь, я ни за что не отправилась бы за этим наследством одна! Это какую же надо прожить жизнь, чтобы ни с кем не дружить? Это какое же влияние мог оказать на нее этот дядя Мэтью со своей болезненной теорией о самодостаточности человека, чтобы во всей Англии не нашлось ни одного человека, у которого можно было бы, не испытывая стыда и унижения, попросить денег в долг. А ведь если бы не мы и если бы ей действительно по-настоящему понадобились деньги, она просто вынуждена была бы обратиться к кому-нибудь из своих знакомых за помощью.

– Скажи, ну почему мы едем домой, когда сейчас там, в Питере, будет так интересно?! Ужасно хочется посмотреть на этот дом. Лиза, пожалуйста, давай повернем обратно.

– А ты знаешь, куда ехать? И где искать этот дом?

– Знаю. Думаю, достаточно связаться с крупной риелторской фирмой в Питере и сказать, что мы ищем особняк Фишера, который продается за одиннадцать миллионов евро.

– И что дальше?

– Ничего особенного. Просто представимся покупателями, вот и все. В сущности, если разобраться, то не такие это уж и крупные деньги.

– Да вообще копейки! – загоготала Лиза. – Что нам стоит дом построить – нарисуем, будем жить.

– Ну, Лиза, давай уже повернем обратно. История настолько интересная, что я бы на твоем месте отправилась в Лондон, чтобы только собрать побольше сведений о Джейн.

– В Лондон?! Ну, это ты погорячилась. К тому же это не так быстро – визу придется ждать долго.

– Зато в Питер не надо никакой визы.

– Глафира, это пустая затея. Предположим, мы даже нашли этот дом. И что дальше? Ну, осмотрим мы его…

– Так попробуем выяснить его историю. Кому он прежде принадлежал и, главное, имеет ли к нему отношение Мэтью Чедвик.

– Может, еще попытаемся найти коллекцию этих статуэток, а? – усмехнулась Лиза. – Ну, скажи, какое ко всему этому мы имеем отношение? Никакого, понимаешь? Отправляться в Петербург исключительно из любопытства – глупо. Все-таки я – профессионал и занимаюсь делами только тогда, когда меня об этом просят, – произнесла она важно.

– Эх, Лиза-Лиза… Зачем себя обманывать? Сколько раз мы занимались менее интересными делами исключительно из любопытства?! А потом получалось реальное, денежное дело, если уж ты такая практичная.

– Ты мне лучше скажи, что это за статуэтки такие, а?

– Как это… ты что, впервые слышишь? У тебя что-то с памятью или ты просто издеваешься надо мной?

– Назови этого ювелира.

Глафира прикусила губу.

– Нет, вот так сразу назвать не могу. Я записала у себя в телефоне, так, на всякий случай.

– Так посмотри!

Глафира достала телефон, открыла папку с заметками и прочла по слогам:

– Август Хольм-штром. Говорю же, язык сломаешь.

– А теперь ответь мне, как могло такое случиться, что Джейн, многое позабыв, отлично запомнила имя этого ювелира?

– Память, она вообще странная штука.

– Ладно, Глаша, мне все понятно. Выкарабкавшись из одной неприятной истории, Джейн решила погрузиться в другую. Что ж, это ее право. Наследство – это их семейное дело, и пусть они уже договариваются сами.

– А тебе не кажется, что она заплатила нам слишком много?

– Это смотря с какой стороны посмотреть. Если подсчитать потраченные на нее деньги и наши хлопоты, то многовато, а если взглянуть на это с позиции богатого человека, который благодарит за спасенную жизнь, то нормально.

– А мне показалось, что она от нас как бы откупилась. Или же проавансировала следующее свое обращение. Может, собираясь в Питер, она предполагала, что и там ей понадобится наша помощь.

– Я так не думаю. Если ее еще раз ударят по голове, то ей потребуется уже помощь профессиональных медиков, а не нас. И вообще, Глафира, предлагаю тебе забыть это дело. Понимаю, что вопросов множество, что не все так просто и что за всем этим наследством кроется что-то, о чем можно только догадываться, но это уже не наше дело, понимаешь?

– И тем не менее кто-то же ее посадил на поезд, чтобы она доехала до Татищева. Спрашивается, зачем? Что ей там было делать? Ладно бы еще, если ее там кто-то встретил. А так?

– Да понимаю я, что ты хочешь сказать. Что мы могли бы заехать в Татищево, чтобы попытаться узнать, к кому она все-таки направлялась. Но, поверь мне, это не она направлялась, а ее кто-то направил. Тот, кто посадил ее на поезд. Конечно, мне самой любопытна вся эта история, но у меня дома дел полно, надо готовиться к судам, отрабатывать деньги, понимаешь?

– Лиза!

– Посмотрим. Не хнычь. Позвони лучше своему мужу, успокой, скажи, что мы возвращаемся домой.

– Я уже позвонила. Честно говоря, я еще в Москве успела его предупредить о том, что мы можем поехать в Питер, и даже попросила его быть готовым составить мне компанию.

– Нет-нет, никакого Питера. В Татищево еще можем заехать, чтобы попытаться узнать что-нибудь о смерти Нины Цилевич, подруги Джейн, к которой она, вероятно, находясь не в себе, и приехала. Или, повторяю, ее кто-то посадил на поезд в эту сторону. Но и только. Хотя и в этом плане не думаю, что нас ожидает что-то интересное. Ну, умерла женщина. Жаль, конечно. Для Джейн, не особо нуждавшейся в друзьях-приятелях, Нина, вероятно, была исключением. Может, поэтому-то, оказавшись в экстремальных условиях или под воздействием каких-нибудь химических препаратов, она вспомнила о ней. И в то же самое время заметь, что анализы не показали в ее крови присутствия наркотиков или снотворных. Разве что они уже успели выветриться… Я не врач, многого не понимаю. Да и вообще история удивительная. Ну, если бы она помнила, к кому приехала в Татищево, то почему тогда не спросила прямо там, на станции, где живет Нина Цилевич?

– Все очень просто. Когда ее высадили из поезда, она была уже адекватна и понимала, что приехала сюда напрасно и что никакой Нины здесь она уже не найдет.

– А теперь представь себя на ее месте, – предложила Лиза. – Вот ты приехала к кому-то в гости, куда-то очень далеко, денег у тебя нет, предположим, у тебя их украли, и вернуться домой ты тоже не можешь. Но в этом городке у тебя жила подруга. Ты не попробовала бы найти родственников или друзей Нины, чтобы обратиться за помощью? Да чтобы хотя бы переночевать, собраться с силами или найти Интернет, при помощи которого ты бы обратилась за помощью уже к своим родственникам?

– Я – человек общительный. Уж я бы не растерялась, это точно. Но Джейн – совсем другой человек. С другим менталитетом. Она, как мы поняли, не может, не почувствовав себя знаменитой, попросить денег даже у своих хороших знакомых. Стыдно ей, видите ли. Но в жизни всякое случается.

– Ладно, уговорила. Я позвоню Сереже Мирошкину, попрошу его найти информацию по Нине Цилевич. Хоть это и Татищево, но все равно попробуем. Может, чем и поможет. Хотя, уже в который раз повторюсь, история очень интересная: девушка из Татищева училась в Кембридже. Не каждый день такое встретишь.

– Лиза, звони! – обрадовалась Глафира возможности прикоснуться немного к прошлому Джейн.

Но Мирошкин ничего о Нине Цилевич рассказать не мог. Не привлекалась, не была замечена. Пообещал узнать к следующему утру.

…Летели по Пензенской трассе, до Сторожовки добрались за восемь часов, не доезжая моста, свернули направо и покатили в сторону Татищева. Глафира ликовала. Лиза же, напротив, погрустнела, пожаловалась, что устала вести машину, что проголодалась и что скоро они мало чем будут отличаться от голодной и находящейся не в себе Джейн, которую ссадили с поезда.

В десять вечера даже летом уже темно. Машина проехала по центральной улице Татищева, развернулась, вернулась к железнодорожному переезду и встала неподалеку от павильонов местного рынка.

– Ну, вот, собственно, и все, – сказала Лиза. – Приехали, моя ты общительная. Что будем делать?

Глафира, чувствуя себя по сравнению с Джейн куда более уверенно на своей российской земле, пусть даже и в незнакомом поселке, постучала в первые же ворота. Объяснила, что они из Москвы, что приехали навестить Нину Цилевич, но не знают адреса.

Женщина в накинутой на плечи мужской куртке, источая запах свежего чеснока, посмотрела на визитеров с недоверием.

– Уж не знаю, кто вы такие, но лучше бы вам по этому вопросу обратиться в милицию. Ну а если окажется, что там все закрыто, то скажу на всякий случай, что в ее единственной квартире, которую она не успела продать перед смертью…

– Как перед смертью? – Глаша довольно натурально сыграла удивление.

– А вы, что же это, не знаете, что Нина умерла еще пять лет тому назад? И какие вы после этого родственники?

– Да, вы правы, мы дальние родственники. Но Нина, когда ездила в Москву, частенько у нас останавливалась. И тогда мы не считали ее своей дальней родственницей. Сейчас же мы путешествуем в сторону Волги, в Саратов и дальше. Вот решили переночевать в Татищеве. Но мы действительно не знали, что Нина умерла. Вы говорите, пять лет тому назад. От чего? Что с ней случилось? Вроде бы была такая молодая, крепкая, здоровая девушка.

Лиза, сгорая от стыда, отвернулась и закрыла лицо руками.

– Ее машина сбила. Но тело нашли не сразу. Такая вот страшная история. Ладно, записывайте адрес. Улица Красноармейская, дом пятьдесят шесть.

– Я запомню, – оживилась Глаша. – И что, там квартира стоит пустая, что ли?

– Как же. Свято место пусто не бывает. После смерти Ниночки сюда приехала ее родственница, Вера Абрамова. Вступила в права наследства и продала квартиру бывшему начальнику Нины – Шаронову Михаилу Яковлевичу. Вот он там теперь и живет. Знаете, вы не бойтесь, идите к ним. У них хорошая семья, замечательные люди. К тому же Шаронов очень хорошо относился к Нине, уважал ее. Думаю, они приютят вас на время. В память о Нине. Заодно с ними и поговорите о ней. Вот. Чем смогла, тем помогла. Вы уж извините, что от меня пахнет чесноком… Мы гостей не ждали.

– Спасибо большое! – Глафира тепло попрощалась с незнакомой женщиной, и они с Лизой вернулись в машину.

С трудом, расспрашивая редких прохожих, им удалось найти нужный дом. Двухэтажный, уютно светящийся новенькими пластиковыми окнами.

– Я знаю эти дома. Там внутри большие квартиры с высокими потолками, паркетом и узкими деревянными лестницами, – говорила Глафира, уверенно открывая дверь подъезда. – Еще в таких домах всегда пахнет сладковатым сухим деревом и… чаем…

– Фантазерка ты, Глаша. Скажи лучше, откуда у тебя так много энергии? – устало спросила Лиза, плетясь за своей помощницей и спотыкаясь о ступеньки.

– Это мое любопытство, понимаешь?

– Но Нины Цилевич ты здесь все равно не встретишь.

– Пусть. Зато здесь живут люди, которые были с ней хорошо знакомы.

Они позвонили. Судя по светящимся окнам в интересующей их квартире, внутри еще не спали.

– Кто там? – послышался женский голос.

– Мы к Шароновым. Родственники Нины Цилевич, – сказала, с трудом сдерживая эмоции, Глафира.

Дверь моментально открылась, и они увидели перед собой полноватую, с распущенными для сна волосами женщину, кутающуюся в халат. За ее спиной светилась ярким оранжевым светом квартира, где было чисто и тихо.

– Вы – родственники Нины? – переспросила женщина, окидывая взглядом незваных гостей. – Но разве вы не знаете, что ее давно нет в живых?!

Пару минут пришлось объяснять, что они ничего, мол, не знают. И что хотели бы где-нибудь провести ночь. Что не хотелось бы спать в машине.

– Но я тоже не могу впустить в дом незнакомых мне людей, – развела руками женщина.

– Хорошо, тогда, пожалуйста, ответьте на некоторые вопросы, связанные со смертью Нины. Как это так. Она умерла, а вы в ее квартире, да еще и не пускаете ее родственников.

– Она погибла в автомобильной катастрофе пять лет тому назад. Ее наследница из Новосибирска, Верочка Абрамова, продала эту квартиру нам. Так что теперь это жилье не имеет никакого отношения к Цилевичам.

– А где ваш муж, господин Шаронов?

– Он в командировке, за границей.

– Послушайте, – вмешалась Лиза. – Вы извините нас, что мы вынуждены были лгать. Моя фамилия Травина. Елизавета Сергеевна Травина. Я – адвокат, занимаюсь делами близкой подруги Нины, Джейн Чедвик. А это – моя помощница Глафира Кифер. У нас работа такая… собирать информацию. Вот, посмотрите документы. И извините еще раз. Но у нас к вам одно важное дело. Мы сейчас едем из Москвы, очень устали, но и проехать интересующий нас город тоже не могли.

– Джейн? – Шаронова, склонив голову набок, внимательно посмотрела на Лизу. – Джейн Чедвик? Да, конечно, я все знаю. Проходите, пожалуйста… И не стоит извиняться. Это я должна извиниться. Меня, кстати говоря, зовут Мария Викторовна Шаронова.

Она впустила посетителей и заперла за ними двери, после чего предложила пройти на кухню, где сразу же поставила на плиту чайник.

Лизе понадобилось всего несколько минут, чтобы рассказать, каким образом они познакомились с Джейн и как расстались.

– Удивительная история! – всплеснула руками Мария. – Действительно непонятно, каким образом она оказалась здесь, в Татищеве, да еще и без денег, документов. Трудно представить, что бы с ней тут случилось. Но самое непонятное заключается в том, что она-то сама, Джейн, прекрасно знала о смерти Нины. Миша сам, лично позвонил ей и сообщил об этом. Поэтому ее появление здесь все-таки следует расценивать как абсолютно бессознательный поступок.

– Совершенно с вами согласны, – сказала Лиза. – Но все же не верится, что она сама села на этот поезд.

– А вы что конкретно хотите выяснить? – спросила ее Шаронова. – Кто посадил ее на поезд?

– И это тоже. Ведь тот, кто это сделал, и продержал ее месяц неизвестно где.

– Но тогда почему же ее не отправили на поезде в Воркуту? Или Тамбов? А именно сюда, в Татищево, где когда-то жила ее единственная, если вас послушать, подруга!

– В том-то и дело!

– К сожалению, ничем не могу вам помочь.

– Вы сказали, что ваш муж в командировке, за границей.

– Да, он в Англии. И, между прочим, он должен был заехать к Джейн, чтобы передать ей кое-что на память от Нины. Но пока что ему это сделать не удалось, потому что Джейн в Москве. Да-да, я вспомнила! Видите ли, поначалу я не придала значения этим словам, потому что мне как-то все равно, увидится ли он с этой английской подружкой Нины или нет, но вот сейчас понимаю, что это может быть важным.

– Получается, что ваш муж поехал в Англию специально для того, чтобы передать что-то Джейн?

– Нет-нет, что вы! Я просто не так выразилась! У него в Лондоне дела по бизнесу.

– Бизнес? Послушайте, Мария Викторовна… Ваш муж живет в Татищеве, маленьком поселке. Что за бизнес здесь может быть, связанный с Лондоном?

– У моего мужа склады с техникой, оптовка, куда приезжают со всей округи, и из Саратова тоже. Что же касается Лондона непосредственно, я, конечно, не знаю. Но то, что он отправился туда не из-за Джейн, это точно. Мой муж – вполне адекватный, нормальный человек, и он ни за что не стал бы тратить деньги попусту.

– Хорошо. Оставим вашего мужа и перейдем к более загадочной фигуре – бывшему мужу Нины Цилевич.

– Андрею Щекину? Тоже мне, нашли загадочную фигуру. Так, серая, никчемная личность, альфонс, которому так и не пришлось воспользоваться своим положением мужа Цилевич. Она, Нина, застала его вместе с его коллегой по работе, пианисткой Ириной Инфатьевой. Понятное дело, что она тотчас же с ним разошлась и выгнала из своей квартиры. Ну а потом случилось то, что случилось, – она погибла. Причем сначала она просто исчезла. Ее все искали. Думаю, что она сама с собой что-то сделала. А потом нашли труп.

– Поселок у вас маленький, все друг друга знают, не правда ли? Может, в смерти Цилевич кого-то подозревают?

– Самое логичное было бы предположить, что ее смерть – дело рук Щекина. Но у него даже машины не было, вот какое дело! Поэтому он просто не мог ее убить. Понимаете?

– Должно быть, плохо, когда муж беден, – задумчиво проговорила Лиза.

– Да уж, чего хорошего, – согласилась с ней Шаронова. – Хотя, конечно, о человеке судят не по количеству денег.

Шаронова предложила им переночевать у нее, но Лиза наотрез отказалась.

– Нет, спасибо, до Саратова всего тридцать километров, думаю, минут за сорок доберемся до дома. Жаль, что вы так мало знаете о своем муже и о том, зачем он все-таки отправился в Лондон, – сказала она уже в дверях, обращаясь к Марии Викторовне.

– Почему же, – чувствовалось, что Шаронова уязвлена этим замечанием, – я все про своего мужа знаю. И у него на самом деле дела в Лондоне. Он не первый раз ездит в Лондон, подписывает там договора на поставку товара. Обычное дело!

Лиза прокомментировала это уже, когда они с Глафирой были в машине.

– Бизнесмен средней руки, что он может покупать в Англии? Если даже он занимается «белой техникой», то все товары ему выгоднее покупать в Москве, на оптовке, чем летать в Лондон.

– А с чего ты взяла, что он занимается «белой техникой»? Может, он продает русский антиквариат или какие-нибудь старинные рукописи. Да мало ли какие дела могут быть у бизнесмена в Лондоне? – пожала плечами Глафира. – К тому же он может заниматься недвижимостью в Лондоне! И совсем необязательно, чтобы его жена была в курсе! А если так, то не вижу ничего особенного в том, что он хочет обратиться за помощью в этом вопросе к Джейн Чедвик, человеку, который на этом собаку съел.

– Ну, не знаю… Может, ты и права. Все, Глаша, на этом тему Джейн мы закрываем, чтобы никогда больше к ней не возвращаться.

Глафира промолчала. Получалось, что по ее вине они, заехав в Татищево, лишь потеряли время. Во всяком случае, ничего нового им узнать о Джейн или Нине Цилевич не удалось. Разве что растревожили жену Шаронова.

Зато возвращение домой было приятным. Лиза осталась в своей квартире, Глафира же поднялась к себе, быстро приняла горячий душ и нырнула под одеяло к Адаму. В квартире было темно, тихо, сонно и спокойно.

– Адам, я так по тебе соскучилась!

– Ты мне снишься? – спросил он ее, не открывая глаз и пытаясь обнять ее.

– Да, дорогой, я тебе снюсь.

– И плечи твои мне тоже снятся? И грудь? И бедра?

– Да, все снится. Особенно грудь и бедра.

– Думаю, что в приблизительно такую же игру сейчас играет и твоя подружка Лиза, – загадочно сказал Адам.

– Как это? С кем?

– Дима вернулся. Я ему ключи от ее квартиры дал. Знаешь, он так осунулся, похудел. Думаю, ему несладко было там, где он был.

– Представляю, как обрадуется Лиза. Она в последнее время какая-то нервная стала.

– Теперь успокоится. Не думаю, что ты была бы спокойна, если бы я накануне свадьбы уехал в длительную командировку.

Адам поцеловал Глафиру.

– Ну, рассказывай, как у вас дела? Ты уже была в Петербурге?

18. 2009 г., Саратов

Лиза собственноручно приготовила на завтрак глазунью, густо посыпала ее солью и перцем и принялась варить кофе.

Дима вернулся! Причем так неожиданно. Теперь все в ее жизни будет по-другому. И она станет меньше работать. Она забеременеет и родит ребенка. И Глаша тоже родит. Все, хватит работать, пора уже начать просто жить.

Где-то в груди разбухло до неимоверных размеров счастливое сердце. Оно, как ей казалось, давило на горло, даже плакать хотелось. Все упреки, которые она готовила Дмитрию, трансформировались в поцелуи, о чем она нисколько не жалела.

Обнаружить в своей постели любимого мужчину – что может быть прекраснее?!

– Дима, какой же ты худой!!! Кожа и кости! Где ты был, что с тобой произошло?

– Утром, все утром, – пробормотал он, зарываясь лицом в ее ладони. – Дай досмотреть этот чудесный сон, где только ты и я.

Лизе так хотелось позвонить Глаше и рассказать, что приехал Дима, но она сдержалась. Подумала, что и Глаша, наверное, сейчас тоже уснула в объятьях Адама. И, главное, с возвращением в Лизину жизнь Дмитрия чувство досады и неудовлетворения, которые она испытывала ровно с тех пор, как рассталась с Джейн, стало ослабевать. В сущности, право каждого человека выбирать свой, собственный путь. И если Джейн, поправившись, вернула себе чувство уверенности, то что в этом плохого? Конечно, вопросов в этом деле много и нестыковок тоже, и ведь существует же кто-то, кто напал на Джейн и превратил ее на целый месяц в бесчувственный и беспамятный овощ, но, вероятно, она не боится, что этот «кто-то» проявит себя еще раз. Что ж, ее психическому здоровью можно только позавидовать.

Утром она тем не менее рассказала про Джейн Дмитрию.

– А что тебя так удивляет? Что она не попросила тебя сопровождать ее, когда она будет предъявлять свои права на этот особняк? Вероятно, это произошло оттого, что она уверена в своих правах и не допускает мысли, что ей откажут. Если есть нотариально заверенное завещание плюс документы, подтверждающие ее личность и родство с этим дядей, то ей и переживать нечего. Меня насторожило другое. Почему этот ее русский родственник, кузен, все это время, точнее, с тех пор, как умер этот дядя, сам не попробовал заявить свои права на этот особняк? Почему он ждал Джейн? А почему сама Джейн ждала почти год?

– Думаю, они действовали в соответствии с завещанием. То есть ждали, когда можно будет вступить в права наследства, – ответила Лиза. Сейчас, когда они были вместе, она не чувствовала себя такой неуверенной, как еще совсем недавно.

– Я больше чем уверен, что на Джейн было совершено покушение, и это чудо, что ей удалось спастись. Думаю, ты еще услышишь продолжение этой истории. А пока что расслабься. Я так по тебе соскучился!

После второй чашки кофе раздался звонок в дверь – пришли Глафира с Адамом.

– Глаша, смотри, кто приехал! – Лиза не скрывала своего восторга. – Дима! Из Марокко пожаловал!

Глафира тепло поздоровалась с Дмитрием. Все, что хотела сказать, прокомментировать в связи с его долгим отсутствием, оставила при себе, сдержалась, чтобы не портить никому праздника. Хотя за подругу переживала, и было что сказать.

– Девочки, я привез вам подарки! – Дмитрий достал из чемодана кожаные марокканские тапочки бабу́ши без задника и с узким носом. – Вот тебе, Лизонька, а это, Глаша, – для тебя. Несмотря на свой экзотический фасон, они очень удобные.

Девушки принялись расхаживать по квартире в новых тапочках. Мужчины вышли на балкон – покурить.

– Знаешь, я жалею, что не поехала в Питер, – внезапно сказала Лиза. И, не дав возможности отреагировать Глаше, продолжила: – Но если бы мы поехали в Питер, то я не встретилась бы с Димой. Значит, все случилось так, как и должно было случиться.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Только то, что сказала.

– Может, ты жалеешь еще и о том, что не полетела в Лондон?

– Без Димы мне там делать нечего, – вполне серьезно ответила Лиза. – И дело не только в визе. Я плохо знаю английский, да и в пространстве запутаюсь. Но мне почему-то кажется, что ответы на все наши вопросы следует искать все же там. Думаю, что человек, напавший на Джейн в «Национале», родом оттуда, из ее прежней жизни, и что он единственный знал достоверно, что она направляется в Москву, а оттуда в Питер. И этот «кто-то» не хотел, чтобы Джейн досталось ее наследство. Судя по тому, что у нее ничего не украли, этот человек не вор, и целью его было лишить ее памяти. Вот так. Может, у Джейн есть еще родственники, которых забыли при распределении имущества Мэтью Чедвика. Может, это внебрачные дети этого господина. Да мало ли кто! Вот если бы Дима согласился поехать со мной в Лондон, если бы захотел помочь мне распутать это дело, вот тогда другое дело. Атак… Нет, я сама ни за что туда не отправлюсь.

– Удивляюсь я тебе, – сказала Глафира. – Какой-то бизнесмен из Татищева спокойно отправляется в Лондон по своим делам и не боится, что потеряется там. Не думаю, что он так уж хорошо владеет английским. А ты… Лиза!

– Говорю же, поеду только с Димой! Это мое последнее слово. Да и то, эта поездка будет скорее туристической, чем деловой.

– Ты с Димой уже говорила об этом?

– Нет.

– О чем это ты со мной еще не поговорила? – Дмитрий, вернувшийся с Адамом в комнату, подошел и обнял Лизу.

– О Лондоне, – тихо ответила Лиза. – Да и вообще, почему бы нам вчетвером не навестить столицу Британии?

19. 2010 г., Павловск – Петербург

Джейн крепко спала, когда они въехали в Павловск. Так случилось, что Юрий не успел рассказать ей о своих планах. Конечно, можно было бы остановиться в каком-нибудь дорогом отеле в Петербурге и, проживая там, делать свои дела, связанные с наследным домом. Но Юрий решил, что после покушения на Джейн им лучше всего остановиться в квартире его матери, в Павловске. Мать давно уже переехала в Москву, но квартиру в пригороде Петербурга никому не сдавала, держала ее для себя, для своих частых поездок и друзей.

Был поздний вечер, машина остановилась возле подъезда, осветив фарами ступени парадного крыльца. Джейн застонала во сне и проснулась. Села, испуганная тем, что вокруг так темно, и принялась вертеть головой.

– Юра? Где мы?

– Успокойся, Джейн. Мы в Павловске, а это дом, где находится квартира моей матери, думаю, что здесь мы будем в безопасности, и если за нами кто-то следит, то ни за что нас здесь на найдет.

– Квартира твоей матери?

– Здесь жили ее родители, а до этого – бабушка и дедушка. Видишь, какой старый дом. Но внутри он очень даже ничего. Квартиру мы даже в прошлом году отремонтировали.

– И кто же сейчас в ней живет?

– Никто. Мама перебралась в Москву, а квартира эта стоит пустая. Иногда я сюда приезжаю с друзьями, иногда – ее друзья. Почему у тебя такое испуганное лицо?

– Нет-нет… – Джейн попыталась улыбнуться. – Это я спросонья. Конечно, пожить в такой тихой квартире в пригороде Питера – это отличная идея. Надеюсь, там есть горячая вода?

– Конечно, есть! Я провожу тебя сейчас туда, а сам схожу в магазин, куплю чего-нибудь на ужин.

– Как это мило с твоей стороны!

Юрий проводил Джейн в квартиру, включил свет во всех комнатах, телевизор. Поставил на плиту чайник, а сам пошел в магазин. Купил сыру, колбасы, печенья. Когда вернулся, Джейн уже заварила чай.

– Какая чудесная квартира! Просторная, уютная! – встретила она его с довольной улыбкой. – Знаешь, когда управимся со всеми нашими делами, я, пожалуй, здесь немного поживу, если ты, конечно, будешь не против. Заодно осмотрю все достопримечательности здесь и в других пригородах. Но особенно хочу посетить Петергоф. Мне думается, что я уже была здесь в детстве. Хотя, может, я что-то и путаю… Юрий, как хорошо, что я поехала с тобой в Петербург! Представляю себе, как мне было бы скучно там, в Лондоне. И, самое главное, рано или поздно я снова бы собралась в Россию, и снова нужно было бы делать визу. А так… У меня еще целый месяц в запасе!

Находясь в отличном расположении духа, Джейн приготовила бутерброды, разлила по чашкам чай, и они с Юрием поужинали.

Еще днем, по дороге сюда им удалось связаться с фирмой, которая занималась продажей наследственного особняка на Мартыновской улице в Питере, и сообщить о своем желании осмотреть дом на предмет покупки. И, что самое удивительное, никто не удивился этому звонку, как если бы желающих купить такой дорогой дом было много. Главное, что они поняли, что дом на самом деле продается, а раз так, значит, он не может быть наследственным. Юрий, понятное дело, расстроился.

– Да ты не волнуйся, – успокаивала его Джейн. – Думаю, что произошла либо ошибка, либо кто-то, кто не дождался нас, решил провернуть выгодное дельце. Словом, в России полно мошенников, меня предупреждали. Вот встретимся с риелторами и спросим, кто же продает наш дом. Юра, возьми себя в руки, главное, что мы – живы и здоровы, и уже очень скоро все встанет на свои места, и мы докажем, что этот дом – наш.

– Джейн, но если мошенники завладели этим домом, то, значит, и от коллекции этих статуэток, может, уже ничего не осталось. Где ты видела, чтобы антикварные ценности продавались вместе с домом?

– Не видела. Ты прав. Но эти статуэтки… Быть может, они украшают каминную полку или какую-нибудь горку. Подожди, не паникуй раньше времени. Завещание-то у меня! Вот оно!

Джейн на самом деле несколько раз демонстрировала Юрию подлинник завещания Мэтью Чедвика, где черным по белому (по-английски, разумеется) было написано, что дом в Санкт-Петербурге на улице Мартыновской с содержащимися в нем ценностями (шло перечисление этих ценностей) принадлежит в равных частях Джейн Чедвик и Юрию Александрову, племянникам. Отдельной строкой шло упоминание о серебряных статуэтках мастера Августа Хольмштрома, которые отходят Юрию Александрову, и гравюра неизвестного автора, изображающая бурю на море, – Джейн Чедвик.

– Может, мы зря отказались от помощи Лизы и Глафиры? – спросил, не скрывая своего разочарования, Юрий.

– Никогда не поздно позвонить им и попросить приехать. Теперь, когда Лиза поняла, что я платежеспособна, не думаю, что она откажется нам помочь.

За ужином о делах почти не говорили. Юрий – чтобы не расстраиваться лишний раз. Джейн – чтобы не волновать своего кузена.

После утомительной дороги спали оба крепко, не просыпаясь. Утром же Джейн тщательно привела себя в порядок, надела элегантный серый костюм, украсив лацкан брильянтовой брошью, туфли на шпильке, Юрий отогнал машину на мойку и вернулся в чистеньком сверкающем «Мерседесе».

– Что-то мне не по себе, – признался он, помогая Джейн сесть в машину. – Не знаю, чего боюсь.

– Зато я знаю. Вполне вероятно, что наш дом присвоили бандиты. Но ничего, обратимся в полицию.

– В нашу полицию? – усмехнулся Юрий. – Нет, надо было все-таки обратиться за помощью к Лизе. Она подсказала бы, как нам правильно действовать.

– Для начала неплохо было бы выяснить, кто продает дом, – сказала Джейн.

– А ты совсем не волнуешься?

– Чего мне волноваться, когда у меня в Англии таких домов знаешь сколько?! Правда, они стоят не так дорого, как здесь, в Питере. Но у вас в России вообще все дорого. Невероятно дорого.

– Так и дом тоже не простой, а старинный, к тому же, если верить тому, что написано на сайте, – отреставрированный.

Юрий сел за руль, Джейн – рядом. Перекрестившись, направились в Петербург – на улицу Мартыновскую, где у них была назначена встреча с риелтором.

Риелтор, девушка лет двадцати пяти, в летнем брючном костюме белого цвета, встретила их ослепительной улыбкой. Юрий еще подумал, что не каждый день встретишь такую вот девушку-риелтора с внешностью фотомодели. Вероятно, такие девушки занимаются лишь особняками стоимостью десять миллионов евро и выше.

– Меня зовут Элизабет Барретт, – представилась Джейн вымышленным именем, которое они придумали вместе с Юрием за завтраком.

– Очень приятно, а меня – Елена, – улыбнулась еще шире девушка-риелтор. – Что ж, давайте осмотрим дом. Надеюсь, вы понимаете, что дом стоит дорого, и мне бы хотелось знать, на самом ли деле вы располагаете такими средствами. Одиннадцать миллионов евро!

– Да-да, я знаю, – ответила Джейн и решительно направилась к дому. Елена с Юрием – за ней.

Елена достала связку ключей и принялась открывать двери. Одну, вторую, третью… Утро было свежее, солнечное. Внутри дома было прохладно и пахло как в музее и еще сырой штукатуркой. На мозаичном полу просторного холла лежали разноцветные блики, отбрасываемые подсвеченными солнцем витражами.

– Пойдемте за мной! – с улыбкой скомандовала Елена, и все последовали за ней осматривать дом.

– Знаешь, меня не покидает ощущение, словно я уже когда-то видела этот дом, – шепнула Джейн Юрию, когда они притормозили на одной из лестничных площадок.

– Может, ты была здесь в прошлой жизни? – улыбнулся он. – Ты заметила – повсюду гобелены, настоящие экранные камины, старинные… А на них – какие-то серебряные статуэтки. Как ты думаешь, это те самые?

– Не знаю.

– Ау, вы где? – К ним вернулась Елена. – Что-то вы отстаете.

– Скажите, Лена, – обратилась к ней Джейн. – Кто продает этот дом?

– Хозяева.

– Дело в том, что этот дом достался нам с моим кузеном, – она кивнула на Юрия, – в наследство от нашего дяди. И вдруг мы узнаем, что он выставлен на продажу. Как бы вы поступили, если бы оказались в подобной ситуации?

– Ах, вон оно что, – разочарованно протянула Елена, и лицо ее при этом побледнело. – Значит, вы не собираетесь покупать этот дом… Так я и знала. Вы – уже четвертая пара, которая осматривает этот дом.

– И что? Тоже все наследники?

– Нет. Просто предлагают скинуть пару миллионов. Или делают вид, что недопоняли, сколько на самом деле он стоит. А вы вот и вовсе придумали сказочку о наследстве.

– Но это не сказочка, у нас и документы есть! Это же знаменитый особняк Фишера! А Фишеры – наши предки по материнской линии! – воскликнула Джейн.

– Подождите минутку. Я должна связаться с хозяйкой. В свое время ей тоже этот дом достался по наследству.

Джейн с Юрием переглянулись. Между тем Елена отошла от них на пару шагов, достала записную книжку и куда-то позвонила. И буквально через несколько секунд замурлыкал телефон самой Джейн. Она включила его:

– Да, слушаю? – ответила она по-английски.

– Могу я поговорить с Джейн Чедвик? – обратилась стоящая к ней спиной Елена, еще не понимая, что происходит.

– Да, можете, – ответила ей, распахнув глаза, Джейн. После чего быстро подошла к ней и тронула ее за плечо. Елена резко обернулась.

– Вы звоните мне, – сказала ей Джейн. – Понимаете? Мне! Это я – Джейн Чедвик.

– Но… Позвольте… Как же так? – Девушка покраснела. – Зачем же вы тогда пришли сюда? Вы передумали продавать? Или вас интересовала наша цена?

Теперь уже была очередь Джейн объясняться с Юрием.

– Извините, – сказала она девушке, и они с Юрием уединились в одной из комнат.

– Джейн, в чем дело?

– Я не знаю. Она говорит, что женщина по имени Джейн Чедвик – хозяйка этого дома и продает его.

– Тогда что же мы здесь делаем?

– Я собиралась вступить в права наследования, – попыталась Джейн оправдаться. – Но я не помню, чтобы приезжала сюда.

– Так спроси, когда эта сделка была совершена.

– Какая сделка?

– Когда ты вступила в права наследования.

Джейн вышла из комнаты и принялась расспрашивать Елену. Та, потеряв к сорвавшимся клиентам всякий интерес, отвечала скупо и раздраженно:

– Откуда мне знать, когда она приняла наследство?! Дом уже давно выставлен на продажу.

– А точнее нельзя узнать?

– Нельзя. Получается, что вы – Джейн Чедвик, и сами же решили купить у себя дом? Вы что, развлекаетесь таким образом? Пойдемте уже отсюда.

– Нет, подождите. Меня интересует один камин, вернее, то, что находится на нем. Серебряные статуэтки.

– Я в курсе. Они тоже продаются. Но вместе с домом. Это очень дорогие серебряные украшения одного из главных мастеров Фаберже.

Джейн повернулась, чтобы увидеть довольное лицо Юрия.

– Ну, вот, видишь? Разобрались. Можешь их забирать.

– Постойте!!! Как это – забирать?! – встрепенулась девушка-риелтор. – Минуточку! Я сейчас позвоню своему шефу и объясню ситуацию. А пока что предлагаю вам покинуть этот дом.

– Хорошо, как скажете, – покорно согласилась Джейн, но на всякий случай достала паспорт и протянула его Елене.

Елена между тем дозвонилась до своего шефа, объяснила ситуацию, назвала паспортные данные Джейн, после чего долго кивала, пока наконец не закрыла телефон и не уставилась на Джейн немигающим, ледяным взглядом.

– Послушайте, госпожа Чедвик. Зачем вам это было нужно? Приходить сюда и устраивать этот спектакль? Вы передумали продавать дом?

– Не то что передумала, – растерялась Джейн.

– Елена, вы извините ее, но с ней не так давно произошла одна неприятная история. Месяц тому назад она прилетела из Лондона в Москву и исчезла. Где и с кем она была – неизвестно, Джейн частично потеряла память. Мы приехали сюда для того, чтобы она все вспомнила, теперь понятно? Мы просим у вас извинения за причиненные неудобства.

– Так вы… что же… забыли, что сами выставили этот дом на продажу?

– Да… забыла… Я вообще многое забыла.

– Так вы продаете дом или нет? Я это спрашиваю потому, что буквально неделю тому назад приезжал один господин, который заинтересовался этим домом. Сказать ему, что дом не продается?

– Продается-продается, только без этих серебряных статуэток! – поспешила объяснить Джейн. – Эта коллекция по завещанию принадлежит Юрию.

– Вы извините меня, но без своего шефа я ничего не смогу позволить вам отсюда забрать. Даже несмотря на ваш паспорт. – От улыбки на лице девушки-риелтора не осталось и следа.

– Хорошо, как скажете, – улыбнулась Джейн. – Главное, что все прояснилось. А то, представляете, мы нашли ваше объявление в Интернете, и я никак не могла вспомнить, когда я выставила дом на продажу. Не дай бог никому потерять память…

– Пожалуйста, позвоните своему шефу и пригласите его сюда, – потребовал Юрий. – Я же должен забрать свою коллекцию.

– Да, я поняла. – Елена принялась звонить своему руководству.

И только спустя два часа возле особняка остановились две машины представительского класса, и из них вышли хозяин риелторской фирмы и его заместитель. Первый, увидев Джейн, направился к ней.

– Мисс Чедвик! Рад снова видеть вас в наших краях!

Джейн, несколько растерявшись, протянула ему руку.

20. 2010 г. Лондон

– Интересно, и долго она будет держать нас за воротами?

Лиза и Глафира стояли возле ворот дома, принадлежавшего Джейн Чедвик, под одним большим зонтом, и смотрели, как дождь поливает деревья и дорожку, посыпанную гравием. Над Кобэмом нависли неприветливые, пасмурные сумерки. В такую погоду лучше всего сидеть дома и пить чай.

– Ведь видит, что это мы, у нее камеры, почему не открывает? – возмущалась Глафира.

– Ну, во-первых, она удивлена нашим появлением, во-вторых, у нее характер такой – старается вообще никому не открывать и ни с кем не общаться.

– Знаешь, характер характером, но вообще-то мы ее не так давно спасали и приводили в чувство. Неужели хорошие дела так быстро забываются?

– Да ничего она не забыла, – отмахнулась Лиза. – Все она отлично помнит. Другое дело, что она за все расплатилась, а потому не считает нужным расшаркиваться.

В эту самую минуту рядом с ними притормозила машина, из которой вышел молодой человек в длинном плаще и новой пижонской фетровой шляпе.

– Лавджой! Наконец-то! – воскликнула Глафира на отвратительном английском. – Лиза, скажи ему, что мы промерзли.

Лиза перевела, Лавджой широко улыбнулся, принимая это за шутку.

– Хоть бы Дима твой не опоздал… Иначе никакого чаепития не получится. – Глафира так нервничала, что принялась притоптывать каблучками по асфальту. – К тому же он должен привезти букет. От нас, ото всех!

Лиза перевела и это Лавджою. Тот снова улыбнулся.

Наконец послышался звук мотора, и все увидели приближающийся к ним черный автомобиль – знаменитое лондонское такси. Оттуда вышел Дмитрий Гурьев, муж Лизы, с огромным букетом роз.

– Дима, наконец-то! Она не открывает, представляешь? – пожаловалась Глафира. – Сидит в своем доме, такая важная, и не открывает. Уверена, что она нас всех видит.

И тут вдруг они услышали, как внутри замка металлической калитки что-то щелкнуло, Лавджой бросился вперед и открыл ее.

– Ну вот, прошу вас! Думаю, что Джейн просто не сразу заметила нас, – принялся защищать Джейн Даниэль. – Пойдемте! Уверен, что Джейн уже заварила чай и испекла свои любимые малиновые пирожные.

Вся компания, прячась под зонтами, двинулась по дорожке к дому. На крыльце их встретила нарядная, сияющая Джейн.

– Извините, что не сразу заметила вас. Я была на террасе, выносила пирожные на холод. Как же я рада вас всех видеть!!!

По сравнению с тем, как Джейн выглядела год назад, сегодняшняя Джейн радовала своим ярким румянцем во всю щеку, блеском в глазах и энергией. Да и вообще она выглядела счастливой женщиной. Да и почему бы ей не быть счастливой, если она на днях собиралась узаконить свои отношения с Лавджоем, которого обожала и который обожал ее. К тому же у нее вышла первая книга из цикла любовных романов под названием «Найти Голубую комнату».

– Джейн, мы поздравляем тебя! – Лиза обняла раскрасневшуюся от волнения Джейн и поцеловала в щеку. – Не поверишь, но мы специально приехали в Лондон, чтобы поздравить тебя.

– Я тебе, конечно, не верю, тем более что знаю, ты тоже совсем недавно устроила свое личное счастье и твой визит в Лондон – что-то вроде свадебного путешествия, но все равно приятно, что именно в этот момент вы все здесь. Проходите, проходите, пожалуйста! Даниэль, помоги гостям разместить мокрые зонты. Да уж, ливень сегодня такой, что из дома вообще не хочется выходить. Поэтому я вдвойне рада вашему визиту! И правильно сделали, что предупредили, я успела кое-что приготовить.

– Джейн, мы с Глашей так рады тебя видеть! Мало того, что ты полностью восстановилась, так еще и книгу написала и даже издала!!! Ты просто умница!

– Ладно-ладно, не перехвалите.

Джейн пригласила гостей в гостиную, усадила в кресла перед пылающим камином и принялась накрывать на стол.

– Как жаль, что Адам не смог приехать, – всплеснула руками Глафира. – Он так хотел…

– И чего же?

– У него важное дело – собирается открывать собственный бар. – Глаша чуть не плакала.

На журнальном столике стопками высились экземпляры новой книги Джейн.

– Какое же это, наверное, счастье, держать в руках свою собственную книгу, а, Джейн? – Лиза нежно поглаживала гладкую, белую с золотым тиснением обложку.

– Да, это правда.

– Джейн, у меня вопрос. – Лиза подвинулась к виновнице торжества поближе. – Вот ты пишешь любовные романы, так?

– Ну, так…

– А я вот собираюсь написать криминальный роман.

– В чем проблема?

– Да это даже не проблема. Просто тот случай, который произошел с тобой в России и все последующие за ним события показались мне достойными того, чтобы об этом написать книгу.

– Ты хочешь расспросить у меня детали? – смутилась Джейн. – Что ж, хорошо, я готова.

– Послушайте, к написанию книги я отношусь крайне серьезно. И пока я раздумывала над сюжетом, у меня возникло очень много вопросов. Вы поймите меня. – Лиза была не в меру эмоциональна, и все смотрели на нее с интересом. – Не так часто встретишь в глубинке настоящую англичанку, да к тому же еще с частично потерянной памятью. И все равно, несмотря на то что в моей практике было довольно много интересных случаев, все они недостаточно полнокровны, что ли, для написания книги. Читателя, как правило, не привлекают реальные случаи из жизни, они простоваты для того, чтобы лечь в основу сюжета. Поэтому я хотела спросить позволения у Джейн использовать некоторый материал ее собственного дела, тем более что она не собирается писать криминальный роман, и написать книгу, так сказать, по мотивам ее приключений! Ты как, Джейн?

– Отлично, – без воодушевления ответила виновница торжества, возвращаясь в гостиную с подносом, на котором были разложены уже успевшие остыть малиновые пирожные. – Тем более что мне ну совершенно не хочется возвращаться каем событиям.

– Вот-вот! К тому же в том, можно сказать, жизненном сюжете осталось много открытых вопросов. Вот я и решила, что моей фантазии хватит для того, чтобы самой ответить на них, причем самым необычным образом. Ну а те, кто был вовлечен в эту историю, смогут по достоинству оценить мой роман. Таким образом, еще до того, как он будет напечатан, у меня будут пусть ваши устные, но все же рецензии. Еще. Меня всегда волновал вопрос – форма произведения. Конечно, когда писатель талантливый, то в какой бы форме ни было написано произведение, оно воспринимается на одном дыхании и там все ясно. Но я-то – новичок, а потому решила, что писать буду в дневниковой форме. Думаю, что так читатель поверит мне больше. А вы как думаете?

– Неплохой прием для новичка, – заметила Джейн. – Но поскольку я тоже новичок, то тоже воспользовалась этим приемом. Думаю, так читателю легче поверить в написанное. Но, признаюсь, пользоваться этим приемом не так-то и легко. Надо постоянно ставить себя на место автора, точнее, главного героя.

– Ну, хорошо! Итак, с приемом мы разобрались. А теперь я расскажу вам свой сюжет.

– А вот сюжет рассказывать, говорят, плохая примета, – сказал Гурьев.

– Это почему же?

– Выболтаешь все, что хочешь написать, и самой ничего не останется, – поддержала его Глафира.

– Если я твердо решила написать книгу, то меня уж точно ничто не остановит.

– Да брось ты, Лиза, у тебя же вечно нет времени. – Глафира подлила ей еще чаю. – Если ты будешь писать книгу, то всем остальным кто будет заниматься?

– Ты, конечно! – рассмеялась Лиза. – Ну, так вам интересно, о чем я хочу написать, или нет?

– Интересно-интересно, – Гурьев погладил ее по руке. – Просто мы пришли сюда, чтобы поздравить Джейн!

– Считайте, что уже поздравили. – Джейн выглядела по-настоящему счастливой. – Спасибо за цветы, это потрясающий букет… Я поставила его в серебряное ведро для шампанского, но уверена, что в доме найдется подходящая для него ваза.

– Знаете, а ведь у меня написано уже несколько глав… – С этими словами Лиза достала из куртки карманный компьютер и быстро включила его. – Сейчас, подождите минуточку… Вот, уже… Между прочим, это начало.

И она начала читать:

«Мне снилось, что я еду в поезде, и мое сердце стучит в одном ритме с металлическими ударами колес о стыки рельсов. Тук-тук, тук-тук… И казалось, что поезд огромный, неестественно огромный, до небес, и что крыша вагона со скрежетом царапает края заледеневших облаков… Потом кто-то подошел ко мне, спящей, и принялся колотить по моей голове металлической палкой: тук-тук, тук-тук… И кровь моя густыми и тяжелыми каплями закапала на железный пол вагона: тук-тук… Потом моя голова затрещала и принялась раскалываться, как гигантское чугунное яйцо, и куски ее отваливались и падали вниз, на промерзшую землю: тук-тук… И боль была просто невыносимой. И позвоночник тоже начал рассыпаться, и косточки с сухим и почему-то тоже металлическим звуком посыпались на пол вагона: тук-тук… А потом мне стало трудно дышать, и проводница, склонившись ко мне, спросила меня:

– С вами все в порядке?..»

– А почему ты решила начать именно с этого момента?

– Так надо же с чего-то начинать… Но вообще-то я собиралась рассказать сюжет, а не мучить вас чтением своих глав… Джейн, какие вкусные ты испекла пирожные! И начинка такая нежная… Итак, я начинаю.

Все началось с несоответствия. Семья Цилевичей, о которой пойдет речь, как бы не соответствовала тому месту, где проживала. Умные, одаренные люди. Отец семейства преподавал в Саратовском университете, но ни за что не хотел переезжать в город, предпочитал добираться до него электричкой, а потом уже, спустя время, – собственным транспортом. Думаю, у него была «Волга»…

– Вы хотите написать о моей подруге Нине Цилевич? – Тонкие выщипанные брови Джейн поползли вверх.

– А почему бы и нет? – пожала плечами Лиза. – Очень благодатный материал. К тому же есть где развернуться. А еще, что немаловажно, я видела декорации к своему будущему роману.

– Лиза, никогда бы не подумала, что у тебя есть склонность к писательству, – сказала невозмутимая Глафира. – Ну, и что дальше?

– Да то, что Нина Цилевич произрастала в своем Татищеве, как экзотический цветок, и долгое время не осознавала этого. Она была развита не по годам, к тому же ей легко давались языки. Отец, который души в ней не чаял, начал возить ее сначала к частным преподавателям, не жалея денег, а потом, когда Ниночка, его единственная дочка, подросла, сделал так, что ее отправили на учебу в Кембридж – от Саратовского университета, на курсы английского. Надо ли говорить, насколько благодатной оказалась эта английская почва для провинциального цветка?! Нина, окунувшись в атмосферу волшебного Кембриджа, буквально растворилась в ней и приобрела бесценный навык английской разговорной речи. К тому же у нее появились друзья, подруги. Поскольку она жила автономно и никому не досаждала своим присутствием, она тем самым привлекла к себе внимание Джейн Чедвик, то есть вас.

– Что-то я не пойму, – вмешалась Глафира. – Ты, Лиза, обращаешься к Джейн то на «ты», то на «вы»…

– На «ты», – успокоила ее Лиза. – Так ведь, Джейн?

– Конечно! Мы уже давно без церемоний! Только я пока что не поняла, это твоя фантазия или ты собрала реальные факты?

– Конечно, фантазия!

– Ужасно интересно.

Между тем мужчины потягивали виски и, казалось, мало обращали внимания на рассказ Лизы.

– Поверьте мне, это очень интересно! – воскликнула Лиза. – Дима, плесни-ка и мне чуть-чуть виски. Для храбрости. Не каждый же день рассказываешь сюжет своей будущей книги.

Гурьев, поймав руку Лизы, поцеловал ее, после чего налил ей виски.

– Вот, душа моя, и не надо так нервничать.

– И что было дальше? – спросила Джейн, решив, что и ей пора подзаправиться спиртным. Гурьев, перехватив бутылку, плеснул и ей виски.

– Они подружились, – сказала Лиза весело. – Но здесь надо упомянуть одного человека, родственника Джейн – дядю Мэтью, который своим воспитанием оказал довольно сильное влияние на племянницу. Мэтью Чедвик – одинокий человек, который никогда и ни в ком особо не нуждался. Кроме разве что Джейн. Он был привязан к ней и все свободное время посвящал воспитанию племянницы. Он внушал ей, что жизнь – штука сложная и жестокая, что люди вокруг склонны к предательству и по сути своей весьма эгоистичны. А потому надо уметь так построить свою жизнь, чтобы не зависеть ни от кого и, главное, от так называемых друзей. Это он вбил в голову Джейн мысль, что друзья еще никому и никогда не приносили пользы, что они лишь отнимают время и деньги. Что друзьям вечно что-нибудь нужно от тебя, что они любят только твое благополучие и твои деньги, и когда ты попадешь в беду, никто о тебе не вспомнит. Скажи, Джейн, это так?

– Да, именно так он и говорил, – отозвалась Джейн с задумчивым видом.

– Поэтому у Джейн и не было друзей, – продолжила Лиза. – Однако, когда она встретила Нину Цилевич, ее представления о друзьях сильно пошатнулись. И ей показалось, что она встретила свое отражение. И хотя внешне девушки сильно отличались – одна была натуральной блондинкой, вернее, рыжей с длинными волосами, а другая – брюнеткой, причем предпочитала короткие стрижки, – характеры их были схожи, и они хорошо понимали друг друга. Больше того, им постоянно хотелось проводить время вместе. Они подолгу гуляли, беседуя на самые разные темы, мечтали, строили планы. Нина рассказывала Джейн о своей жизни в Татищеве, о том, как ей там тесно и неинтересно, однако Джейн, помня наставления своего дяди Мэтью, так ни разу и не предложила Нине перебраться в Англию. Хотя и намекала несколько раз, что существует вариант, при котором Нине надо будет выйти замуж за гражданина Великобритании.

Надо ли рассказывать, в каком восторге юная, восприимчивая девушка была от Англии, особенно от Лондона, который они обошли с Джейн вдоль и поперек! Лондонский аквариум, Гайд-парк, собор Святого Петра, башня Биг-Бена, Вестминстерское аббатство!.. Поездки в Шотландию, в Эдинбургский замок… Джейн, ты помнишь, как все это было?

– Конечно, помню. Но не могу не отметить, что Нина, хоть и находилась под постоянным впечатлением, эмоции свои все равно умела сдержать. Правда, взгляд ее выдавал восхищение и любопытство. Да, мы с ней тогда много где успели побывать.

– Она хоть словом обмолвилась, что хотела бы променять Татищево на Лондон?

– Нет, конечно же, нет. Что происходило в ее голове – разве ж это кто знает?!

– Между тем я слишком затянула свой рассказ. Если бы я писала роман, то, вероятно, задержалась бы на ее впечатлениях и мыслях, но сейчас не время. Итак. Выучив английский и попрактиковавшись в нем с Джейн, она поняла, что достигла даже некоторого совершенства в нем, и… вернулась обратно, в Россию. Спрашивается, и что бы она там делала с этим чудесным английским?

– Вероятно, устроилась бы переводчиком, – сказал Гурьев, который пьянел прямо-таки на глазах.

– Правильно, Дима, именно так она и сделала. Устроилась в одну местную фирму. Довольно скромную, но где ее оценили не столько за знание английского (тем более что произношение ее там никому не требовалось, речь шла о переводах технической литературы, в частности, инструкций к так называемой «белой» технике), сколько за гибкий ум, сообразительность и такт. Еще, я думаю, характер. Но об этом, конечно, мог бы рассказать ее непосредственный начальник – господин Шаронов. Михаил Яковлевич. Да, забыла рассказать об одном трагическом событии, также оказавшем мощное влияние на психику Нины, – смерть отца. Он умер, когда Нина была уже взрослой, в то время как мать ее умерла гораздо раньше. И так случилось, что к отцу Нина была привязана очень сильно и многое, что она делала в своей жизни, делала под влиянием отца. Когда же он умер и она осталась совсем одна, ей захотелось свою семью, и даже не столько мужа, сколько детей. Но для того чтобы дети ни в чем не нуждались, вернее ни в ком не нуждались, требовался отец. То есть муж для Нины. И она решила для себя, что должна выполнить волю отца и выйти замуж за местного музыканта, пианиста, преподавателя музыкальной школы Андрея Щекина. Тебе, Джейн, что-нибудь об этом известно?

– Даже несмотря на то, что английский у тебя хромает, я все отлично понимаю, – отозвалась Джейн. – Да, я все это знала и как могла отговаривала Нину от этого брака.

– Да-да, сохранилось даже письмо… А вот выписка из моих черновых страниц: «Достав ключ, я открыла почтовый ящик и достала конверт. От радости мне почему-то захотелось плакать. Это было письмо от Джейн. От моей подружки, с которой мы познакомились в Кембридже, куда мой отец отправил меня изучать английский. Вот кого мне сейчас не хватало рядом – моей Джейн! Уж она-то рассудила бы, как правильно поступить: продолжать и дальше тянуть с разводом и надеяться неизвестно на что, или… Джейн. Да, конечно, я знала, что она бы мне ответила. Она, для которой мужчины всегда были на втором или вообще десятом плане! Так получилось, что на наших глазах страдало столько девушек от парней, и мы видели их слезы… Словом, Джейн, конечно же, поддержала бы мнение Шаронова и посоветовала мне как можно быстрее развестись с Щекиным».

Джейн медленно переводила взгляд своих полных слез глаз с Лизы на Лавджоя, словно хотела им что-то сказать, но так и не сказала, промолчала.

– Скажите, Джейн, я права? Вы поддержали бы мнение Шаронова, что нужно развестись с этим альфонсом Щекиным? И что было в этом письме?

– Да, я отговаривала ее от этого брака. И не потому, что Щекин был ей не пара. Просто я хотела, чтобы она связала свою жизнь с человеком, проживающим в Лондоне. Я хотела, чтобы она переехала сюда. И несмотря на те наставления дяди Мэтью, которых я придерживалась всю свою сознательную жизнь, мне бы очень хотелось, чтобы Нина жила где-то поблизости от меня. К тому же потом-то его не стало, то есть меня никто не контролировал, я стала сама себе хозяйка и имела право сама выбирать себе друзей.

– Ты хочешь сказать, что Нина была твоей подругой?

– Да, безусловно. И если поначалу я только присматривалась к ней и не знала порой, как мне себя с ней вести, то потом, после длительного общения с ней, все как-то встало на свои места, и я поняла, что она единственная после дяди Мэтью могла бы стать для меня близким человеком.

– Что было потом?

– Она все-таки вышла замуж за Щекина, – с горечью в голосе сказала Джейн. – И ее брак был несчастливым. Но, к счастью, недолгим.

– Мне повезло, и я познакомилась с господином Шароновым, – сказала Лиза. – И узнала, так сказать, из первых рук, в чем заключался конфликт этих людей…

– Лиза, как можешь ты называть конфликтом тривиальную измену? – возмутилась Глафира. – Так и скажи, что у этого Щекина была любовница, Ирина Инфатьева, которую Щекин, скорее всего, любил и мечтал, чтобы Нина куда-нибудь исчезла, оставив так необходимую ему жилплощадь.

– Да, этот Щекин оказался настоящим подонком, причем Шаронов предупреждал ее. Вот здесь у меня написано: «Ты никому и ничего не обязана объяснять. Просто заявишь, что не хочешь с ним жить, и все. Сказала – и вышла из комнаты. Принесла ему чемодан, мол, собирай свои трусы-носки и дуй отсюда. Можешь, конечно, оставить ему ноутбук, но только при условии, чтобы он убрался в течение суток.

– Думаете, уйдет?

– Уверен, что нет. Что будет находить миллион способов, как остаться. Будет много говорить о любви неземной, о том, как дорожит тобой, как ценит… Конечно, ценит! Еще бы ему тебя не ценить. Да, кстати… Я тогда не договорил… Может, ты считаешь себя некрасивой там или… ну, я не знаю… Так вот, Нина, послушай, что тебе говорит мужчина с опытом. Ты – девушка, наделенная редкой внутренней красотой. У тебя очень красивые глаза, нежная кожа, чудесные белые зубы. У тебя богатые от природы волосы. Ну и что, что твоя красота не броская? Не всем же быть такими, как размалеванные телезвезды! И фигурка у тебя что надо. Да если бы у меня не было Маши, я женился бы только на тебе. Ты умна, а это дорогого стоит. К тому же ты человек на редкость ответственный, на тебя можно во всем положиться. Да с тобой можно такие дела проворачивать!»

Джейн покраснела. И это стало так заметно, что даже Лавджой выразил это удивление взглядом.

– А ты неплохо подготовилась, – наконец произнесла Джейн. – И с Шароновым встретилась…

– Да ни с кем я не встречалась, если честно! Говорю же, все придумала! Но как естественно все воспринимается, ведь правда? Но самое интересное вас всех ждет впереди. Вот смотрите, как все несправедливо в этой жизни. Мало того, что Щекин ей изменял, что пользовался ее деньгами и квартирой, так еще какой-то негодяй сбил ее на своей машине и скрылся с места преступления. И получается, что справедливости в жизни нет совсем. Ну абсолютно. Так вот. Я решила, что хотя бы в моей книге все будет по-другому. Чем хорошо быть писателем? Можно все придумать, сочинить, кого-то убить, а кого-то воскресить. Вот и я тоже воскресила Нину Цилевич!

– И как же? – хором спросили Гурьев и Лавджой.

– Очень просто. Я представила себе степень отчаяния женщины, которую использовали и предали, и поставила себя на ее место. Ведь теперь в родном поселке ее ничто не держало, она, разочаровавшись в своем муже, приняла решение бросить его и начать новую жизнь, и первое, на что она решилась, это…

– Развод, – подсказала Глафира. – Лиза, ты погоди со своими фантазиями, попробуй лучше эти пирожные. Ни за что не догадаешься, из чего сделан крем.

– После того, как она развелась, она продала свои квартиры и исчезла из города. Ей хотелось, чтобы Щекин чувствовал свою вину за все то, что с ней произошло (или произойдет), а потому попросила единственного верного ей человека, чтобы тот помог ей сымитировать ее смерть. Сделать это довольно просто, если есть связи в медицинских кругах и, само собой, деньги. Нашли труп, женский, отдаленно напоминающий Нину Цилевич, Шаронов его опознал, вот и все – по Татищеву поползли слухи о том, что труп Нины нашли на обочине дороги. Вот, послушайте, сцена опознания…

Лиза прокрутила несколько страниц на экране своего ноутбука и, не обращая внимания на то, что ее практически никто не слушает, прочла:

«– Вы уверены, что это ваша знакомая? Ведь прошло так много времени, труп много времени пролежал в земле…

– Я… Как бы это вам сказать… Я был с ней довольно близко знаком, а потому могу сказать, что тело ее мне знакомо до мельчайших деталей, до родинок, до изгибов… Надеюсь, что мои слова так и останутся здесь, в этом страшном месте, кабинете, комнате, не знаю, как это называется… У меня жена, дети…

– Да не беспокойтесь вы так, – усталым голосом проговорила эксперт. – Курить хотите?»

Вот видите, господа присяжные заседатели! – Лиза даже палец кверху подняла. – Я придумала такой ход, компрометирующий Шаронова, исключительно с целью придания достоверности сцене опознания трупа. Придумала, что якобы Шаронов состоял с Ниной в связи.

– Нине бы это не понравилось, – заметила Джейн.

– А я думаю, что понравилось бы, – ничуть не смутившись, проговорила Лиза. – Вы не знаете, что я придумала еще, чтобы образ Нины выглядел более полным и, главное, достойным ее харизмы! Кто помнит, какая у нее была цель до того, как она пожелала заиметь семью, выйти замуж за Щекина и родить ему детей?

– Лиза, я понимаю, что вам не дают покоя лавры Джейн, но нельзя ли отложить ваши литературные чтения хотя бы на завтра? – взмолился Лавджой, наливая своей невесте виски. – Посмотрите на Джейн, на ней ведь лица нет.

– А на ней и так нет лица! – вдруг воскликнула Лиза, поднялась и, к удивлению всех присутствующих, плеснула в лицо Джейн порцию остывшего чая.

Джейн вскрикнула, Глафира вскочила со своего места, а Гурьев зачем-то полез в карман (должно быть, за пистолетом, подумала Глаша).

Джейн не спешила отнимать руки от лица. Ее ладони словно прилипли к нежной белой коже.

– Ну, ну, Джейн, покажи всем свои веснушки! – потребовала Лиза.

Джейн отняла руки, и все увидели коричневые акварельные разводы на скулах и переносице ее узкого лица.

– Так на чем мы остановились? – хриплым голосом переспросила Лиза.

– Ты спросила, какая цель была у Нины до того, как она пожелала заиметь семью, – подсказал ей Гурьев.

Джейн достала носовой платок и вытерла лицо.

21

– Понимаете, – рассказывала позже Лиза, немного успокоившись. – Каждое действие, каждый поступок человека должен быть объяснен. То есть в нем должен быть заложен смысл. Особенно если речь идет о действии, носящем криминальный характер. В нашем случае все было непонятным, необъяснимым и, главное, лишенным всякого смысла и логики. Но ведь кто-то все это придумал! И этот «кто-то» очень хотел, чтобы мы поверили в то, что наша Джейн потеряла частично, заметьте, память, причем эту память ей выбивали в течение целого месяца, и она забыла лишь то, что ей удобно было забыть.

– Я ничего не понимаю, – сказал Лавджой. Джейн же достала сигарету и закурила. Глафира не спускала с нее глаз.

– Мы остановились на том, что у Нины Цилевич была мечта – жить в Англии, – сказала Лиза. – И какое-то время благодаря тем деньгам, которые она выручила от продажи своих квартир, она могла пожить в Кембридже, снимая комнату.

– Я ничего не понимаю, – повторил Лавджой. – О каком времени идет речь? Когда Нина жила в Кембридже?

– Да, вероятно, я опережаю события… Словом, после того как Нина застала своего мужа с любовницей и поняла, что Щекин никогда не любил ее, больше того, что они с Ириной Инфатьевой спят и видят, как Нина каким-то волшебным образом исчезает из их жизни, она решила на самом деле исчезнуть. Но не погибнуть, а инсценировать свою смерть. Для начала она просто развелась со Щекиным и продала все свое имущество. После этого она отправилась в Москву, а оттуда, получив обыкновенную туристическую визу, – в Англию. Тем временем ее сообщник и хороший, верный друг Шаронов расстарался и нашел труп неизвестной женщины, который и опознал как труп Нины Цилевич. Все, теперь Цилевич как бы не существовало. Но пока все это происходило, Нина тоже не сидела в Лондоне сложа руки. Она осваивала новую профессию – стала настоящим сквоттером[1]. И помогла ей в этом, сама того не подозревая, Джейн Чедвик, ее единственная подруга, которая настолько доверяла ей, что спокойно рассказывала о своих многочисленных домах и гостиницах. Больше того, она, ничего не подозревая, вводила ее в курс всего происходящего в своем большом недвижимом хозяйстве. Так, к примеру, Нина постепенно узнала, где и какой требуется ремонт, где и что надо прикупить из мебели или инвентаря, какую завезти рассаду или продукты. Понимая, что одной Джейн заниматься всем этим трудно, Нина предложила свои услуги, но ее предложение Джейн мягко отклонила – она по-прежнему не хотела быть никому обязанной. А может, до конца не доверяла Нине. В любом случае, плотно общаясь с Джейн, Нине было нетрудно составить себе представление о том, какие из домов, принадлежащих Джейн, заселены, а какие пустуют по разным причинам. Так случилось с домом в Кобэме. Дому требовался основательный ремонт дымохода и парового котла, поэтому там пока никто не жил. Еще Нина знала от самой Джейн, что этот дом никогда не сдавался, что Джейн прежде сама жила там, пока не переехала в дом Мэтью Чедвика в Лондоне. И Нине пришло в голову поселиться в этом доме под видом самой Джейн. Тем более что ее присутствие не вызывало бы у соседей лишних вопросов. Самым сложным было преобразиться внешне так, чтобы походить на Джейн. Но когда долго общаешься с человеком, нетрудно перенять какие-то его манеры, движения, не говоря уже о деталях внешности и подделке подписи, которая у Джейн оказалась довольно-таки простенькой. Так и случилось, что в один прекрасный день в Кобэме, в доме, принадлежащем семейству Чедвиков, поселилась никем не узнанная «Джейн» – на самом деле русская девушка Нина Цилевич. И именно в эту «Джейн», появившуюся в пансионе «Рыжая белка» под видом хозяйки буквально на несколько минут, и влюбился новый управляющий Даниэль Лавджой.

И кто знает, сколько бы продолжалось действие этого спектакля с подменой главной героини, если бы настоящей Джейн не позвонила Глэдис, ее няня, работавшая в «Рыжей белке» кухаркой, и не извинилась за то, что не поздравила ее вовремя с Рождеством. Что видела ее на кухне в пансионе, пошла в свою комнату за подарком, но, когда вновь появилась на кухне, Джейн уже не было. Джейн, заинтригованная услышанным, решила сама приехать в Кобэм и поговорить с няней. Она села в машину, приехала в Кобэм, вышла у ворот и вдруг увидела… саму себя, играющую в снежки с молодым управляющим «Рыжей белки». Если учесть, что она и прежде видела Лавджоя мельком и даже успела признаться себе в том, что он ей нравится, то получалось, что она настолько далеко ушла в своих фантазиях, что увидела себя играющей с Лавджоем в снежки! И где? В своем собственном доме, в Кобэме! На ней была ее любимая цветная вязаная жилетка, длинная желтая шерстяная юбка и даже белая маленькая шапочка, из-под которой выбивались ее собственные рыжие локоны… Кроме того, ей показалось, что в морозном воздухе разлит тонкий аромат лимонных корочек – так пахли ее любимые духи! Но она же не могла увидеть себя, значит, с ней что-то не в порядке. Словом, у Джейн закружилась голова и она упала…

Лиза сделала паузу и посмотрела на сидящую перед ней с опущенной головой «Джейн». Лавджой с каменным лицом смотрел на Лизу.

– Да, примерно так все и случилось… – наконец заговорила Нина. – И я бы, может, и дальше продолжала молчать, но я же вижу, что меня здесь все подозревают в убийстве. Но я не убивала Джейн! У нее на самом деле закружилась голова, когда она увидела как бы себя, играющую в снежки с Лавджоем!

– Так ты не Джейн? – Даниэль медленно повернул голову в ее сторону.

– Не крути так головой, а то и у тебя тоже закружится голова, – усмехнулась Нина.

– Что с ней случилось? – спросил потрясенный Лавджой.

– Она ударилась головой о лед, – ответила Нина. – Ты вернулся в дом, а я вышла за ворота. Я видела ее. Даже если бы я не увидела ее, то почувствовала бы. К тому же я видела ее машину. Словом, я подбежала к ней, но было уже поздно. Она была мертва. И я поняла, что надо действовать. Причем как можно быстрее. Мне надо было все хорошенько обдумать, прежде чем превратиться в настоящую Джейн Чедвик! Но как ты, Лиза, об этом узнала? Когда мы играли с Даниэлем в снежки, ты была в России и ничего не знала о существовании Нины Цилевич, не говоря уже о Джейн Чедвик!

– А я ничего и не знала! – пожала плечами Лиза. – Все твои тексты я выудила из твоего компьютера. У меня есть хорошие друзья-хакеры. А иначе как бы я могла прочесть все то, что ты писала, обращаясь к неизвестному читателю от первого лица? Кажется, ты пробовала написать повесть о своих похождениях, которую назвала «Найти Голубую комнату», которая была, конечно же, не повестью, а твоей попыткой объяснить каждый свой шаг. Но потом все это почему-то забросила и переключилась на сентиментальный роман самой Джейн, но название сохранила. И в Голубой комнате у тебя почему-то стали развиваться совершенно другие события… любовные…

– Джейн писала любовные романы, – с трудом произнесла Нина.

– Правильно! А свой вроде как автобиографический роман ты оставила лишь потому, что почувствовала себя вне опасности, ведь так?

– Ну да. Прошло полгода, и никто за все это время не заметил, что я – не настоящая Джейн.

– Но зачем тебе понадобилось лететь в Москву, к своему кузену? Зачем все это было?

– Вам не понять, – проговорила она с горечью.

– Почему же – не понять? Основной целью твоей жизни в последний год было убедить всех и вся, что ты – Джейн Чедвик. Для этого тебе нужны были свидетели. И не простые, а заслуживающие доверия. Такие, к примеру, как Даниэль Лавджой, который с самого начала познакомился с тобой не как с Ниной, а именно как с Джейн. Или как твой кузен, который, правда, тебя никогда в глаза не видел, – Юрий Александров, с которым Джейн вела переписку. И именно на него ты возлагала особенные надежды, тем более что вас с ним связывало наследственное дело. Ведь Джейн и Юрию, своим единственным наследникам, Мэтью Чедвик оставил дом в Петербурге. Но ты, Нина, допустила ошибку, настолько грубую, что удивительно, как это Юрий не сдал тебя сразу в милицию сразу после того, как ты появилась в Москве. А дело, господа, заключалось в том, что Джейн, настоящая Джейн, вела переписку с Юрием относительно наследства по одному skype-адресу, а Нина Цилевич, обращаясь к Юрию и не зная о том, что дело о наследстве уже закрыто, что дом выставлен на продажу, продолжала общаться с Юрием по старому адресу, который нашла в компьютере. Вот и получилось, что Нина приезжает по документам Джейн в Москву и, конечно же, не собирается встречаться там с Юрием. Она приезжает, не зная, что настоящая Джейн здесь уже была и встречалась с Юрием, с которым они договорились, что дом будет выставлен на продажу, а деньги они поделят. Вот и представьте себе удивление Юрия, когда по новому адресу, по которому он вел простую переписку с Джейн, приходит сообщение, что она собирается в Москву, чтобы разобраться с наследным домом. Спрашивается, чего разбираться, когда Джейн уже оформила дом на себя и выставила его на продажу, причем они оба принимали решение, во сколько миллионов им оценить этот дом. Конечно, со стороны может показаться, что Юрий поступил крайне неосмотрительно, позволив Джейн оформить дом на себя, но он пошел на это, зная Джейн как исключительно порядочного человека. Разве мог он предположить, что случится с Джейн? И что появится ее двойник?

Постепенно он догадывается, что ведет переписку не с настоящей Джейн, а с мошенницей, выдающей себя за Джейн. Ему приходит в голову, что неплохо бы выяснить, что это за личность, чтобы потом заработать на своей информации, на знании правды. Поэтому он и соглашается встретиться с ней. В надежде получить хоть что-то! Но встреча откладывается на целый месяц. И где была все это время женщина, выдающая себя за Джейн, он и понятия не имеет. А Нина между тем спокойно жила себе где-то в Подмосковье, я так думаю, и тянула время. Ей важно было появиться перед Юрием в таком виде для того, чтобы было, чем оправдать свое беспамятство. Мол, ты напомни мне, Юра, зачем я вообще приезжала в Москву. Что это за дом, который достался нам в наследство, и так далее. Словом, после того, как она сама себе разбила голову и помучила изнурительной диетой, у нее появилась возможность задавать Юрию бесчисленные вопросы, связанные с наследным домом. Она знала со слов Джейн, что ей по наследству достался дом в России и что она собирается туда поехать, чтобы встретиться с Юрием, но вот тот факт, что она туда поехала и все оформила, плюс даже еще и выставила его через риелторскую фирму на продажу, не знала. Джейн об этом умолчала.

– Но зачем ты поехала в Татищево? – спросила, изменившись в лице, Глафира, обращаясь к воскресшей Нине Цилевич.

– Разве не понятно? – всплеснула руками Лиза. – Ей нужны были свидетели, которые могли бы подтвердить, что по России странствует англичанка – Джейн Чедвик. Понятное дело, что она не могла рассчитывать на то, что встретит сыщиков и адвокатов в одном лице, словом, профессионалов. Она рассчитывала исключительно на милицию, на помощь органов. Что ее рано или поздно вернут в Москву, в «Националь», где она благополучно вернет себе свои документы и деньги. Но она оказалась у нас, Глаша, понимаешь? И с тех самых пор, как я увидела ее, я ни на минуту не переставала подозревать ее во всех смертных грехах. Когда еще мне доктор сказал, что у нее хорошая кровь и даже гемоглобин в норме, я забеспокоилась. Получалось, что тот, кто ее похитил или держал где-то, не изнасиловал ее, не ограбил, не причинил особого вреда. Для того чтобы рассеять все мои подозрения, я должна была встретиться с кем-то из этой семьи, кто мог бы мне рассказать хотя бы немного о настоящей Джейн. И тогда я, расставшись с тобой, Нина, в Москве и уже вернувшись в Саратов, вновь поехала в Москву и разыскала там мать Юрия, Эстер Фишер. От нее я узнала много интересного. Объяснив, что я пишу книгу о Фишерах, я докопалась сначала до тайны имени Сара. Если помните, имя Джейн в системе skype – Sara-Jane1990. Я еще спросила, почему Сара, и тогдашняя Джейн ответила мне примерно так: «…моя мама сначала хотела назвать меня Сарой, но папа настоял на Джейн. Это семейная история». Так вот, никакой семейной истории тогдашняя Джейн не знала. А суть заключалась в том, что у Джейн была сестра-двойняшка, которая умерла через несколько дней после родов, и родители успели ее назвать Сарой. Ты, Нина, не могла знать об этом, а потому не смогла рассказать, почему Джейн выбрала (и всегда выбирала) имя, связанное с Сарой. Рассказала мне Эстер и об особняке, за который Джейн в случае продажи должна выплатить Юрию половину его стоимости. История же с Голубой комнатой, равно как и с серебряными танцовщицами работы Августа Хольмштрома, была выдумана тобой от первого до последнего слова. Сначала она появилась в переписке, и автором выдумки была Нина Цилевич, потом она была подхвачена Юрием. Он поддержал и развил эту фантазию в расчете на то, чтобы не спугнуть мнимую Джейн. Он даже сделал вид, что не заметил, что завещание, которое привезла с собой Нина, – фальшивое, и что не надо эксперта, чтобы это понять. (Хотя среди привезенных в Москву документов есть и настоящее завещание, но именно в фальшивом идет речь о серебряных статуэтках и гравюре.) К тому же, а я с ним разговаривала, он, понимая, что перед ним матерая мошенница, рассчитывал получить свои проценты от сделки с недвижимостью, в частности, от продажи дома в Питере. Тем более что настоящей Джейн, как он догадался, уже не было в живых. Словом, он тоже рисковал, но знал, за какие деньги. Получалось, что у него с мошенницей одни и те же планы.

– А зачем было вообще придумывать этих танцовщиц и эту Голубую комнату, если речь шла только об особняке? – спросила Глафира. – Как отвлекающий маневр?

– Ничего подобного. Джейн, вернее, Нине важно было привязать к себе Юрия обещаниями каких-то сокровищ, хотя на самом деле ей нужно было от Юрия совершенно другое.

Лавджой медленно, но верно напивался. Ему уже стало так тошно, что захотелось плакать. Он слушал сложные объяснения Лизы и никак не мог поверить, что сидящая напротив него девушка, которую он так любил, так боготворил, вовсе и не добрая и ласковая Джейн Чедвик, о которой он так много слышал от Глэдис, а совершенно чужая и посторонняя русская девушка, Нина Цилевич, которой в свое время так не повезло в жизни.

И тут вдруг он понял кое-что еще, что заставило его сердце биться сильнее. Глэдис! Единственный человек, который знал Джейн Чедвик с детства. Как вовремя она умерла от инфаркта! А что, если она не умерла, а ее убили? Отравили. Ведь есть же яды, действие которых по своим симптомам схоже с инфарктом!

– Извините, – перебил он Лизу, – назовите, пожалуйста, фамилию человека, с которым была дружна Нина Цилевич? – Задавая этот вопрос, Лавджой старался не смотреть на свою недавнюю невесту.

– Михаил Яковлевич Шаронов, – ответила Лиза. – Мне кажется, Лавджой, что я знаю, зачем вам понадобилось это уточнение. Ведь именно господин Шаронофф поселился в прошлом году в вашем пансионе, в «Рыжей белке». И в это же самое время скоропостижно скончалась няня Джейн – Глэдис.

– Неужели это он ее отравил? Но все это чего ради? Чтобы она – рано или поздно – не поняла, что это вовсе и не Джейн? Но, насколько мне известно, у Глэдис с возрастом возникли проблемы с глазами, и она и так бы не узнала в преобразившейся Цилевич чужую… Она была уверена, что это Джейн. Тем более это стало ясно, когда Джейн, вернее, Нина появилась там впервые, и Глэдис ничего не заметила. Потом, правда, Нина старалась бывать там именно тогда, когда Глэдис отсутствовала. Так кто ее отравил?

– Этот вопрос вам, Даниэль, лучше задать самой Цилевич, – пожала плечами Лиза.

– Я должна была быть уверена, что на свете не существует ни одного человека, который смог бы разоблачить меня, – внезапно оживилась Нина, и все увидели перед собой страстную, сильную натуру. – Глэдис была единственной, кто знал Джейн с детства.

– И вам не жалко ее было убивать? – спросила Глафира.

Лавджой закрыл лицо руками и замотал головой. Замычал, не в силах постичь разумом все то, что происходило на его глазах.

– Но все равно я не понимаю, – говорил он, – зачем все это надо было придумывать, эту поездку в Россию, в Москву, эту инсценировку с разбитой головой, ведь это же надо было ударить себя, причем не один раз, а потом скрываться где-то… И, повторяю, все ради чего? Ведь дом в Петербурге в случае, если бы он продался, все равно в денежном выражении принадлежал бы Джейн и Юрию. Я понимаю, что ты, не знаю, как тебя называть… Джейн или Нина… Но ты все равно рано или поздно узнала бы и адрес этого дома, и все-все, что имело к нему отношение, будь он продан. Зачем ты потащила с собой этого Юрия? Ты ведь не знала, что дом уже выставлен на продажу самой Джейн, и, интересно, как отреагировал на это Юрий? Ты и ему, видно, сказала, что забыла это! Как удобно ничего не помнить!!!

– Вопрос задан очень правильно, – согласилась с ним Лиза. – Ведь если Нина приехала в Петербург не за деньгами от продажи дома, то за чем-то, что стоит гораздо больше. Но за чем??? И что может стоить так дорого?

Нина Цилевич, нервным движением поправив волосы, покачала головой и усмехнулась.

– Для того, чтобы понять мотив поступков госпожи Цилевич, надо внимательно изучить содержимое ее интернетовских закладок, – тихо проговорила Лиза, и Нина резко обернулась, чтобы взглянуть на нее.

– Конечно, молодая женщина много чем увлекается, и я бы окончательно запуталась в интересах госпожи Цилевич, если бы не наткнулась на знакомую фамилию. А пока что предлагаю вашему вниманию некоторые вырезки из старых газет. Вот, к примеру, газета «Новое Время». Июль 1909 г. Заголовок ИЗЪ-ПОДЪ МОСКВЫ.

Оригинальное лечение

Ремонтный рабочий ряз. – уральской жел. дор. кр. Егор Гудков, страдающий ревматизмом, слышал, что от болезни хорошо помогает электричество. Недолго думая, Гудков применил дешевый способ лечения.

14 июня, днем, рабочий добыл проволоку, согнул конец ее и перекинул через провод правительственного телеграфа на 59-й версте от Москвы в 6 верстах от ст. Барыбино.

К другому концу проволоки он прикрепил железный болт. Сеансы начались. Гудков хватался за болт и «лечился» электричеством.

Обрадованный Гудков поспешил поделиться своим открытием с товарищами. Придя в рабочую казарму, он обратился к товарищам со словами:

«Братцы, у кого что болит, – пойдемте, вылечу, я нашел средство от ломоты».

Рабочие с недоумением взглянули на него, но все-таки пошли посмотреть вновь изобретенное «средство» от болезни. Гудков научил одного из рабочих, Рязанцева, взяться за болт, но тут Рязанцева отбросило со страшной силой в сторону. Другие рабочие последовали примеру Рязанцева.

Пока рабочие лечились электричеством, телеграф бездействовал на протяжении 49 верст. Телеграфисты забили тревогу. Со станции Кашира выслали на дрезине для выяснения причины порчи телеграфа надсмотрщиков телеграфа, которые усмотрели перекинутую через провод проволоку. Пошли искать виновника.

Гудков чистосердечно сознался. «Надоело болеть, я хотел полечиться», – заявил он при допросе.

Жандармская полиция составила протокол, привлекая изобретателя «нового способа лечения» к ответственности за порчу телеграфа».

Или вот: «Падение с автомобиля

16 июня на Театральной площади вечером мчался полным ходом автомобиль. Лишь только автомобиль повернул к гостинице «Метрополь», у него открылась боковая дверца, через которую вывалился на мостовую ехавший в автомобиле пот. поч. гражд. И. М. Моргунов. При падении на мостовую он получил большую рассеченную рану на лбу и сотрясение мозга. Пострадавший отвезен в Яузскую больницу».

Но меня привлекла вот эта заметка, обратите внимание: «25 июня Г-н Фишер выкупил квартиру в г. Павловске, принадлежавшую ранее одному старому антиквару Д. Г-н Д. скончался от сердечной болезни и все свое имущество завещал государству. Из списка принадлежащих ему ценностей исчез рисунок Рафаэля. Говорят, что этим рисунком г-н Фишер закрыл дыру на стене. Но, может быть, это только слухи».

– Сука, – прошипела Нина Цилевич, вскочила со своего места, но была силой удержана на стуле Дмитрием Гурьевым. Лицо ее пошло розовыми пятнами, на лбу выступила испарина.

– Адрес квартиры, которую выкупил Джеймс Фишер, вот за чем приезжала, точнее, прилетала в Россию Нина Цилевич! – со вздохом произнесла Лиза. – И Юрий, которого она зацепила выдуманными статуэтками работы мастера фирмы Фаберже, так до последней минуты ни о чем и не догадывался! Чтобы не тратиться на дорогую гостиницу в центре Питера, он, как нормальный человек, сам предложил «Джейн» остановиться в пригороде Петербурга, в Павловске, в скромной квартире деда, даже и не подозревая, что рисунок за запыленным стеклом, на который никто из членов семейства Фишеров никогда не обращал внимания и который висел много лет в большой кухне прямо напротив двери, является рисунком самого Рафаэля, причем не простым рисунком, а эскизом к знаменитой фреске «Парнас», изображающей Аполлона, играющего на виоле. Человеку непосвященному это ни о чем не говорит. Но даже для простых смертных для сравнения приведу лишь такой факт. Вернее, зачитаю: «Аукционный дом Christie’s подвел итоги прошедших 8 декабря 2009 года в Лондоне торгов «Старые Мастера и живопись XIX века». Суммарная выручка аукциона составила 68 миллионов 380 тысяч фунтов стерлингов (более 112 миллионов долларов США). Топ-лотом аукциона стал рисунок Рафаэля «Голова музы», являющийся подготовительным наброском к его знаменитой фреске «Парнас», украшающей Станца делла Сеньятура в Ватикане. Лот ушел с молотка за 29 миллионов 161 тысячу фунтов стерлингов (почти 48 миллионов долларов США), превысив свой первоначальный эстимейт (12–16 миллионов фунтов) и установив мировой ценовой рекорд на рисунки «старых мастеров». Нина!

Нина подняла голову:

– Да, я бы сама ни за что не догадалась об этом рисунке, если бы не Джейн. Она сама рассказала мне об этом. Сказала, что раз «Голова музы» ушла за такие деньги, то, стало быть, и другой подобный рисунок, тем более изображающий центральную фигуру фрески, Аполлона, стоит не меньше. Она, поделившись со мной своими мыслями и планами, нарушила все правила, по которым ее учил жить дядя Мэтью. Зато со мной она была честна, искренна и естественна. Мы вместе планировали с ней это путешествие в Петербург. Она была так богата, что и сама не знала, что ей с этим богатством делать. Возможно, она когда-нибудь сама предложила бы мне пожить в одном из ее домов. Но не предложила же! Потому я и поселилась в Кобэме. Вы поймите, моя жизнь мгновенно преобразилась, я зажила новыми чувствами, я почувствовала себя другой – более богатой и уверенной в себе! Конечно, я понимала, что рано или поздно эта сказка кончится, но я не боялась разоблачения хотя бы потому, что разоблачить меня могла только Джейн. Кто бы мог предположить, что она вместо того, чтобы разоблачить меня, почувствует дурноту, увидев меня, загримированную под нее, подумает, что она сошла с ума, раз видит себя, и потеряет сознание, ударится головой о лед… и умрет?! Я не хотела ее смерти. Я хотела удивить ее, потрясти, хотела предложить ей пожить вместе, предложить ей мою помощь, наконец! Но она умерла, и все мои планы пришлось корректировать и подключать к ним Шаронова. Вы не представляете себе, как долго я обдумывала свои дальнейшие шаги. Я была совершенно одна. Без Джейн. И меня в любой момент могли разоблачить и лишить всего. Поэтому я и придумала это путешествие в Россию, чтобы запастись необходимым количеством свидетелей, начиная с проводницы или соседки по купе и заканчивая администратором в «Национале», которые подтвердили бы, что я – Джейн Чедвик. Все, чем я владела в этой жизни, – это безукоризненный английский язык, и он должен был сослужить мне хорошую службу по превращению в английскую миллионершу. Поверьте мне, Джейн не блистала особым умом, она была обыкновенной, правда, очень осторожной девушкой. И ей просто повезло, что у нее был такой дядя. А вот у меня дяди вообще не было, во всяком случае, я никогда не слышала о своих родственниках. И наследства мне было ждать неоткуда. Все, что можно было, я уже получила от своего отца. Но и он ушел, оставил меня. Щекин меня предал. После смерти Джейн, которую мне просто необходимо было скрыть, у меня оставался один преданный мне человек – это Михаил Яковлевич Шаронов. И он на самом деле помог мне избавиться от Глэдис. Я говорю об этом сейчас так открыто потому, что его тоже нет больше в живых. Человек, который из-за больших денег пошел на преступление, не смог совладать с охватившим его раскаянием. И сердце его не выдержало.

– Про Шаронова нам все известно. Он умер от сердечного приступа спустя месяц после того, как отравил Глэдис. Скажите нам лучше, где рисунок? – жестко спросила Лиза.

– Да-да, я понимаю…

– Так где он?

– Я подумала, что лучшее место для него – все та же стена там, в Павловске. Я даже не прикоснулась к нему. Скажите лучше, зачем вы все сюда пришли? Чтобы посмеяться надо мной? – По ее тону нетрудно было догадаться, что она близка к истерике.

– Мало того, что вы, Нина, присвоили себе недвижимость Джейн, вы присвоили себе ее жизнь! А заодно и ее рукописи! Несмотря на то, что вы пытались сами написать свой роман, свою версию происшедшего, вы тем не менее издали первый из ее, Джейн, любовных романов, даже глазом не моргнув! На вашей совести три жизни: Джейн, Глэдис и Шаронова, и вы хотите, чтобы после этого вас оставили в покое и позволили вам дождаться следующего аукциона, чтобы вы продали Рафаэля?

Глафира смотрела на нее, на Лизу, яростно жестикулирующую, взвинченную до предела, возмущенную, и понимала, что все то, что накопилось у нее за последние полгода, которые она занималась делом Джейн Чедвик, упорно, не отвлекаясь на другие дела, сейчас выплескивалось на голову самой настоящей преступницы, которая, в свою очередь, совершенно не испытывала чувства вины ни перед кем. Выражение лица Цилевич можно было охарактеризовать как жалость к себе. Чувствовалось, что она видит себя в этой ситуации исключительно как жертву обстоятельств.

Невидимой тенью Лиза проследовала по тайным тропам Цилевич, пытаясь разобраться в мотивах каждого из ее поступков и преступлений, встречалась со всеми теми людьми, которые оставались в живых после столкновения с ней, и вот теперь, когда она, заявившись в этот дом, так сказать, в конечный пункт этой истории, чтобы схватить Нину за руку и объявить ее настоящей убийцей, собиралась сдать ее полиции, что-то останавливало ее от этого шага. Что? Выражение полной растерянности на лице ее жениха, ничего не подозревающего и еще недавно романтично настроенного Даниэля Лавджоя? Или?..

– Куда вы спрятали тело Джейн? – неожиданно спросил Гурьев, верный спутник Лизы во всех ее поездках, связанных с этим делом.

– Да, кстати? – оживилась Глафира.

Лавджой встал и подошел к окну. Нина, внезапно ужаснувшись тому, что самое главное обретение ее, любовь, мужчина, без которого она уже не могла дышать и который принадлежал только ей, а не призраку Джейн, может прямо сейчас исчезнуть из ее жизни, сорвалась со своего места и, подойдя к нему сзади, обняла его, крепко прижалась губами к его затылку. Все видели, что она держит его мертвой хваткой.

– Он мой, – прошептала она, глядя в окно на поливающий сад дождь, и ей показалось, что с того места, где буйно росли поздние ромашки, поднялась Джейн, отряхнулась и, помахав ей рукой, проворно направилась к дому. – Только мой. И ничей больше.

1

См. Сквотирование, или сквоттинг (англ. Squatting) – акт самовольного заселения покинутого или незанятого места или здания лицами (сквоттерами), не являющимися его юридическими собственниками или арендаторами, а также не имеющими иных разрешений на его использование.

Content

Анна Данилова
Меня зовут Джейн

1. 2009 г., Татищево

2. 2009 г., Саратов

3. 2009 г., Татищево

4. 2009 г., Саратов

5. N-ск, 2005 г. Нина Цилевич

6. 2009 г., Саратов

7. N-ск, 2005 г. Нина Цилевич

8. 2009 г., Саратов

9. N-ск 2005 г. Нина Цилевич

10. 2009 г., Саратов

11. 2009 г., Москва

12. 2009 г., Москва

13. 2009 г., Москва

14. 2009 г., Лондон

15. 2009 г., Москва

16. 2009 г., Лондон

17. 2009 г., Москва – Татищево – Саратов

18. 2009 г., Саратов

19. 2010 г., Павловск – Петербург

20. 2010 г. Лондон

21

1