Вера Владимировна Калмыкова

Литература для нервных

© Калмыкова В. В., 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

От автора

Памяти филологов —

моего первого и единственного учителя Валерия Валентиновича Сергеева и моей подруги Елены Михайловны Грибковой (Огняновой)

Первый вопрос: для кого эта книга? Она для тех, кто хочет или должен понимать литературу. Понять – не значит только ответить на вопрос, о чем литературное произведение, хотя и это важно. Понять – значит извлечь из него максимум смыслов. А для этого нужно научиться его анализировать, объясняя самому себе, почему автор сделал так, а не этак. То есть иметь представление об особых законах, по которым произведение построено, и о понятиях, с помощью которых уясняются эти законы, и уметь их применять на практике, при чтении.

Понятия и законы изучаются в рамках специальных научных дисциплин – теории и истории литературы, литературоведения, поэтики, литературной критики.

Сразу возникает вопрос второй. А зачем владеть навыками литературного разбора? Зачем знать, как что называется? Не лучше ли просто читать, погружаясь в интересный прозаический сюжет или наслаждаясь звучанием стихов? Более того, не произойдет ли с романом или стихотворением то же, что с каким-нибудь механизмом: разобрать-то разобрали, а потом собрать не смогли, остались лишние детали, куда их девать – непонятно, а устройство не работает… Скучно, говорят некоторые, поверять «алгеброй гармонию» – непосредственность восприятия пропадает.

Просто читать художественную литературу необходимо, чтобы: 1) тренировать гибкость мышления; 2) умножать собственный опыт за счет не прожитого лично, а прочувствованного и продуманного при чтении; 3) уметь становиться на точки зрения разных людей – ведь героев в художественном произведении, как правило, больше одного. Современный литературовед Сергей Николаевич Зенкин в статье «6 доказательств того, что литература полезна в обычной жизни. На примере шести понятий из теории литературы» приводит свои аргументы. Вместе с моими получается девять, но на самом деле их намного больше…

Если вы хотите получить от произведения всё, что оно может дать для развития, – просто чтения недостаточно. В ходе разбора вы получите больше, а не меньше, потому что проникнете в глубину авторского замысла. На поверхности лежит зачастую далеко не самое главное. Автор же – писатель – прозаик, драматург, поэт – чаще всего рассчитывает на читателя-товарища, сотворца, единомышленника.

Желание читать проявляет любой человек независимо от возраста или профессии. А вот обязанностью понимание прочитанного становится для школьника, студента, преподавателя. Поэтому в основу книги положены термины и самые важные произведения из школьной программы по литературе (хотя не только они). Сверх того, определяются понятия, часто встречающиеся в современных исследованиях и не всегда корректно используемые. Термины эти научные, а классика на то и классика, чтобы давать ключи к пониманию многих и несхожих явлений. Литература, а значит, и науки о ней так устроены, что объемы понятий пересекаются, поэтому в различных статьях могут быть рассуждения на близкие темы.

Некорректное использование понятийного аппарата – беда большая, но не единственная. Сегодня гуманитарная область так перегружена разного рода текстами и оценками, что разобраться, кажется, невозможно. Сбита планка вкуса, отсутствуют какие-либо критерии, что такое в литературе хорошо, а что такое плохо. Читатель открывает модный роман и думает: «Я этого не понимаю». Пытливый ищет ответ. С XIX века посредником между автором и читателем служил литературный критик. Именно он объяснял, что к чему. С ним можно было соглашаться или спорить, но направление мысли он давал. В XX веке, конечно, в нашей стране было не так-то просто с литературной критикой: вместо анализа она зачастую ставила оценки – кому пятерки, кому троечки, а кому и колы. Обусловливалось это критериями, литературе посторонними – идеологическими прежде всего. Бывало, что хвалили произведения, того не заслуживающие, а по-настоящему интересные ругали. Тогдашний читатель научился понимать от противного и искал как раз те книги, которые ругали.

Однако сегодняшние критики далеко не всегда могут или хотят служить даже таким мостом. Недаром остро стоит вопрос, что такое современная литературная критика, есть ли она, нужна ли вообще.

Есть и более серьезные проблемы. С конца 1890‐х и до 1920‐х годов в нашей стране развивалась методика изучения литературных произведений. Очень неоднородная и вместе с тем действенная – настолько, что, проникнув в 1920‐е годы на Запад, стала основой целого ряда школ и дисциплин XX века. Она не была полной и всеобъемлющей, да и не могла быть. Причина проста: теория литературы принадлежит к гуманитарным наукам, изучающим человека и его культуру. А человек – и соответственно его культура – все время меняется. Об этом писал один из гениальных филологов того времени, Юрий Николаевич Тынянов (1894–1943), соратник Виктора Борисовича Шкловского (1893–1984) по формальной школе, кстати говоря, кто не знает, – замечательный прозаик.

То поколение ученых – от Михаила Михайловича Бахтина до Шкловского – вырастило учеников. Они продолжали вести теоретические разработки. В 1970‐е годы выходили написанные ими пособия и монографии, некоторые в вузах, некоторые в издательстве «Наука».

Открытия исследователей далеко не сразу попадали в содержание учебников. Процесс этот, естественно, медленный: разработка должна пройти проверку временем, обрести сторонников и противников, обкататься в дискуссиях. Постепенно тезисы, сформулированные Вадимом Соломоновичем Баевским, Михаилом Леоновичем Гаспаровым, Лидией Яковлевной Гинзбург, Леонидом Константиновичем Долгополовым, Юрием Михайловичем Лотманом, Ольгой Михайловной Фрейденберг и другими замечательными исследователями, начали торить дорогу к учащимся: положения теорий понемногу входили в практику вузовского обучения.

Но наступили 1990‐е годы, и началось стремительное погружение отечественных специалистов в изучение европейских и американских методик. Каждому хотелось быть современным, идти с веком наравне. В результате возникло множество новых литературных терминов, понятных даже не всем профессионалам, и способов изучения произведений, которыми порой пользовался только один человек или узкая группа. Это никого не смущало.

Казалось бы, что плохого-то? Человек развивается и меняется, появляются новые понятия для описания его душевной жизни и деятельности. Разве не об этом только что шла речь?.. Но беда в том, что новшества в изучении литературы появлялись спонтанно, внедрялись искусственно, без преемственной связи с тем, что уже было сделано даже не двумя, а скорее тремя поколениями исследователей.

Ближайшим следствием стало разобщение научных школ и ситуация, которую хочется обозначить неологизмом безнормица – утрата нормы знания (существует понятие аномия – буквально «беззаконие, отсутствие нормы»). В науке безнормица мало чем отличается от бескормицы, недаром слова похожи по строению и звучанию.

Повсеместно распространилась манера говорить и писать «не для профанов». Под профанами понимался кто угодно, вплоть для представителя другой исследовательской школы.

Такая речь ученых еще со времен Александра Ивановича Герцена называется «птичьим языком». В «Былом и думах» Герцен приводил пример собственного юношеского творчества, которое когда-то искренне полагал научным: «Конкресцирование абстрактных идей в сфере пластики представляет ту фазу самоищущего духа, в которой он, определяясь для себя, потенцируется из естественной имманентности в гармоническую сферу образного сознания в красоте». Герцен прибавлял скептически: «Замечательно, что тут русские слова <…> звучат иностраннее латинских».

Конечно, человек – это стиль, и каждый изъясняется так, как ему свойственно. Но, например, Михаил Леонович Гаспаров (1935–2005) был уверен, что самые сложные вещи можно изложить простым и внятным языком. Лучшую, по признанию коллег, книгу по истории культуры античной Греции («Занимательная Греция») написал именно он, а расходится она в очень широкой читательской среде.

Нынче все же не девяностые годы, и количество любителей «птичьего языка» резко сократилось, потому что они, кажется, уже и сами себя понимать перестали. Но отдельные ученые нет-нет да и предложат какое-нибудь новое понятие. Итог печален: формирование единой методики изучения и преподавания литературы отодвигается на неопределенный срок, потому что выросло поколение филологов, воспитанных на безнормице и незнакомых с важнейшими трудами.

Что уж говорить о людях, не имеющих филологического образования! В печати ругают то, что понравилось, хвалят то, что скучно или непонятно… Как поступить в этом случае? Либо доверие к эксперту преобладает, и тогда человек, которому не нравится какой-нибудь новый роман, решает: «Значит, я недостаточно умен», – и перестает читать вообще (увы, знаю много, очень много таких случаев). Либо авторитет профессионалов падает, а результат тот же самый: зачем тратить время на сомнительные опусы? Лучше в театр сходить или в кино.

Вся моя надежда – на тех, кому по-прежнему хочется разобраться. Они-то и есть «нервные», которым адресована эта книга.

Верю, что удастся сослужить добрую службу и школьным учителям, и ученикам, сдающим экзамен по литературе. И даже – страшно сказать! – студентам-первокурсникам.

В этой книге вы найдете объяснение самых важных явлений, составляющих специфику литературы как вида искусства.

Много лет посвятив преподаванию в школе и репетиторству, я, как и многие коллеги-словесники, замечаю: базовый уровень подготовленности нынешних учащихся падает. Все сложнее становится им читать, особенные трудности возникают с поэзией. Далеко не все понимают: чтобы стать личностью, необходимо трудиться – познавать.

Причина вовсе не в чьей-то злой воле или лености. Наступила эпоха, когда современная цивилизация и устоявшийся тип культуры вошли в противоречие.

Цивилизация в собственном смысле – это навыки совместной жизни в городах, условия и средства, делающие такую жизнь приемлемой. Культура – система ценностей в обществе. Каждая новая цивилизация – а развитие, переход от одной фазы к другой можно остановить лишь искусственно, – связана со своим типом культуры, отчасти порождает его. За радио и телевидением пришли компьютерные технологии, а они принесли с собой новый тип мышления, которое принято называть клиповым. Оно основывается на быстром, дробном восприятии информации, поскольку объект существует недолго и почти мгновенно сменяется другим, таким же ярким. Информация представляется скорее в виде фрагментов мозаики.

Напротив, чтение – долгий процесс, требующий длительного времени. Восприятие информации происходит линейно, последовательно. Это, конечно, труд, и нелегкий, несущий с собой интеллектуальные усилия и эмоциональные затраты. Правда, со временем они оборачиваются личностным обогащением, но до этой стадии доходят не все… Так и получается, что читающий человек вынужденно противостоит новому, стремительно распространяющемуся типу культуры – для простоты назовем его виртуальным. Об опасностях, которые он несет с собой, о грядущем духовном вакууме как его следствии полвека и больше назад в своих антиутопиях предупреждали писатели-фантасты, чьи произведения вошли в «Библиотеку современной фантастики» в 25 томах (выходила в «Молодой гвардии» в 1965–1973 гг.). В рассказе Ллойда Биггла-младшего «Какая прелестная школа!..» (том 10, в который он включен, вышел в 1967 г.) описано дистанционное обучение со всеми его прелестями, нам сегодня столь хорошо известными…

Глупо, однако, было бы только сетовать на обстоятельства, над которыми мы не властны. Есть нечто положительное. Пока я не встретила ни одного человека, которому – независимо от возраста или уровня знаний! – не было бы интересно узнать, как устроено литературное произведение. Для всех оказывается открытием, что в его структуре есть смысл, свои законы, и они работают, да еще как неожиданно получается!

Здесь вы найдете некоторые лайфхаки, позволяющие при желании составить собственное мнение о прочитанном, уловить структуру произведения, расстановку и соотношение его элементов.

Многие уверены, что достаточно изучать точные или естественные науки: вот они-то и дают базу надежных, устойчивых знаний! Число π равно себе при любой погоде. Но от одного математика, обладателя ученой степени, я слышала, что математика никакая не наука… А что – непонятно. Есть афоризм: «Математика – не наука, а инструмент, язык науки». Так что и здесь вопрос небесспорный.

Воспитать ум и душу, сформировать мышление, развить фантазию, научить внимательному и бережному отношению к другому человеку может только художественная литература. И те, кто сегодня отказывается читать, через некоторое время увидят, что стали хуже проектировать, считать, придумывать планы развития предприятий. Замедлится или вовсе прервется полет исследовательской мысли в их профессиональных областях…

До недавнего времени в МГТУ им. Н. Э. Баумана преподавал математику Эммиль Погосович Казанджан. Педагогом он был не просто великолепным – о нем слагали легенды. А еще он библиофил, коллекционер графики и музыковед, причем по всем трем направлениям у него множество публикаций и научных работ.

Конечно, многое решают природные способности. Писателем, ученым-филологом или литературным критиком станут далеко не все, кто даже окончил филологический факультет или Литературный институт. Но грамотного, внимательного, сочувствующего читателя может вырастить из себя любой человек.

Если, конечно, он нервный и ему не всё равно.

В основе текста – мои методические разработки, которые использовались с 2010 года. Трижды за это время мои ученики получали 100 баллов по литературе при среднем балле 80. Так что на практике все это проверено.

Статьи здесь расположены не по алфавиту, а скорее по внутренней логике самого предмета, но алфавитный перечень с указанием страниц располагается в конце, и можно при необходимости читать с его помощью. Курсивом выделены места, на которые следует обратить внимание. Полужирным шрифтом – названия статей. Полужирным и курсивом одновременно – отсылки к другим статьям в основном тексте. Если в цитате присутствует авторское выделение, оно подчеркивается. Значком <…> обозначаются пропуски в цитатах. Художественные произведения цитируются без ссылок на издания. Источники научных текстов приводятся в библиографическом списке в конце книги.

Выражаю благодарность Светлане Эдуардовне Симаковой, учителю русского языка и литературы Центра образования № 49 г. Твери, моей однокашнице, подруге и коллеге, взявшей на себя труд критически читать рукопись.

Приятного и полезного чтения, дорогие нервные, неравнодушные, заинтересованные читатели!

Искусство

– род и результат осознанной человеческой деятельности, направленный на создание особого рода объектов, выполненных в материале.

Их появление возможно лишь в специфических условиях, предполагающих хотя бы элементарные необходимые ремесленные орудия (глина для керамиста, писчие принадлежности для писателя, краски и кисти для художника), и представление, как и с какой целью ими пользоваться (далеко не каждый, кто умеет писать, – писатель). Такие объекты, или произведения искусства, соотносятся с представлениями художника (в широком смысле, т. е. работающего в любом виде искусства) о наличном или желанном состоянии мира (красоте или уродстве, гармонии или хаосе), о лучшем или худшем для человека способе пребывания в мире, об отношениях с миром. Все это в произведениях воплощено. В результате произведения искусства производят эстетическое воздействие.

Что же такое эстетическое? Традиционно выделяют пять физиологических чувств: зрение, слух, обоняние, вкус, осязание. С их помощью мы воспринимаем окружающий мир, получаем практический опыт. Но мы можем реагировать и на то, что выходит за пределы жизненной практики: на картину, скульптуру, музыку, – и наслаждаться ими, интерпретировать их. Тогда можно говорить о музыкальном слухе, художественном вкусе (это понятие впервые ввел в научный обиход испанский ученый XVII в. Бальтазар Грасиан-и-Моралес).

Эстетическое – тоже чувственное, но принадлежащее сфере за пределами практического опыта, т. е. к области искусства. Эстетический объект – добавленный в мир к тому, что в нем уже есть, но без практической цели. Эстетическая реакция – способность чувственно реагировать на то, чего нет в практической жизни, что создано художником в соответствии с его представлениями о мире таком, какой он есть, каким он может или должен быть, а может, какой он и есть в идеале. Основа всего этого – эмоциональное переживание сначала автора, а потом и читателя, их рефлексия, способность к переработке чужого опыта, чужих эмоций. Вот что писал Валерий Игоревич Тюпа в «Аналитике художественного»: «Влюбленность, веселье, ужас и т. п. первичные, непосредственные реакции эстетическими не являются; субъективной стороной эстетического отношения выступает вторичное, опосредованное эстетическим объектом [произведением искусства] переживание влюбленности, веселья, ужаса и т. д. <…>».

Эстетическая реакция на воздействие произведения искусства возникает, когда человек как будто перемещает себя в обстоятельства, не связанные с его обыденным опытом, полученным в ходе непосредственного участия в различных жизненных процессах. Если сегодняшний 15‐летний мальчик плачет над «Доктором Живаго» Бориса Леонидовича Пастернака, значит, роман оказал эстетическое воздействие, а читатель отреагировал эстетически, потому что он, конечно, не причастен к революционным событиям, не имел длительных и болезненных любовных отношений и т. д. Но написанное когда-то каким-то автором, если оно здесь и сейчас пережито эмоционально, неожиданно входит в сферу опыта читателя.

Животные, насекомые, птицы (и даже ангелы…) не создают произведений искусства.

Когда мы что-то говорим или делаем в обыденности, то нам результат важнее способа, которым мы его добиваемся. В искусстве же «что делать» (план содержания) значит не больше, чем «как делать» (план выражения). Те художественные приемы, с помощью которых возник эстетический объект, приобретают самостоятельную ценность.

Когда искусство перестало быть чисто религиозным (а оно было таким примерно до начала эпохи Возрождения), само содержание художественного произведения перестало быть заранее определенным. В Новое и Новейшее время (с XVII века) все чаще происходило так, что содержание формировалось в процессе творчества, по мере развития художественной идеи (см. Замысел).

Искусство появилось примерно 50 000 лет назад, в эпоху Великого оледенения, когда человек, уже умелый и прямоходящий, вынужден был переселиться с поверхности земли в пещеры, где было теплее. Что произошло дальше, можно только предполагать. Наверное, сработал один из основных методов мышления – по аналогии: пещера похожа на то место в теле женщины или самки животного, откуда появляется на свет новое существо. Начав жить в пещерах, люди словно вернулись домой, в материнское лоно. Недаром в любой мифологии мира есть богиня-мать, а одна из древнейших метафор – мать-земля, у славян «мать сыра́ земля». В новую среду обитания люди начали переносить и свои представления о внешнем мире, используя для этого сажу, цветную глину, толченый известняк. Так в пещерах появились первые произведения изобразительного искусства – наскальные росписи. Одновременно возникли и такие формы деятельности, которые спустя тысячелетия превратились в театр, танец, литературу, музыку, мелодекламацию…

Вот что интересно. Чтобы убить и съесть мамонта, искусство не нужно. Чтобы снять с животного шкуру и сшить из него кое-какую одежду – тоже. Огонь можно добыть без искусства. То есть условий для биологического выживания достаточно, а для существования homo sapience – нет. Получается, что человеческий разум напрямую связан с искусством, иначе он угаснет. Это единственное зеркало, в котором человек может увидеть самого себя. Никаких других не существует.

Определений искусства множество: «мышление в художественных образах»; «образное осмысление действительности»; «процесс и итог выражения внутреннего или внешнего мира творца в художественном образе»; «творчество, направленное так, чтобы отражать интерес к жизни не только самого автора, но и других людей». Художественному образу посвящена отдельная статья, а сейчас просто запомним: в литературе это своего рода «картинка», которая встает перед мысленным взором читателя. Этот процесс мало кому приходит в голову отслеживать, но он происходит.

Приращение, прибавление личного опыта за счет эстетического восприятия воспринимается как чудо. По меньшей мере странно: ты сидишь с книгой в руках в своей комнате, и вдруг тебе начинает казаться, что ты в Африке или на Севере, становится холодно или жарко, ты чувствуешь запахи, хотя пахнуть здесь нечему, ежишься от порыва ветра при закрытом окне. Но в этом-то и назначение искусства – создать для читателя вторую реальность, параллельную обыденной, расширить границы его личности, научить его быть не только самим собой, но и любым из множества других людей: ведь, читая, мы невольно отождествляем себя с тем или иным литературным героем.

Чтобы создать произведение искусства, требуются способности (одаренность, талант, гениальность) и мастерство. Способности в любой степени проявляются в том, что художник, писатель, будучи отдельным человеком и описывая, казалось бы, только то, что касается лично его, высказывается за многих или даже за всех. Возьмем простой пример – хрестоматийное произведение Александра Сергеевича Пушкина. У него нет названия, и оно везде публикуется по первой строке, инци́питу (этот термин не входит в программу, но лучше его запомнить, т. к. неозаглавленных произведений в поэзии много):

Я вас любил: любовь еще, быть может,

В душе моей угасла не совсем;

Но пусть она вас больше не тревожит;

Я не хочу печалить вас ничем.

Я вас любил безмолвно, безнадежно,

То робостью, то ревностью томим;

Я вас любил так искренно, так нежно,

Как дай вам Бог любимой быть другим.

Читатель может лишь догадываться, что перед ним итог непростых и, вероятно, продолжительных личных отношений. Ни о них, ни о возлюбленной лирического героя мы не знаем ничего. Употреблена форма прошедшего времени «любил», но тут же сделана оговорка: «быть может…» – и ясно, что любовь никуда не ушла, но страдания, связанные с нею, в дальнейшем взяты любящим на себя одного. Он принимает горечь расставания, а ее отпускает, желая счастья.

Автор недаром использует столько повторов (повторений одного и того же слова в той же грамматической форме). Ключевая формула «Я вас любил» – анафора (повтор в начале симметричных отрезков речи) – дана трижды, в словах «безмолвно, безнадежно» одна и та же приставка, удваиваются «то» и «так». Но здесь не только повтор как прием, который Пушкин часто использовал. Ключевая формула подается через инверсию (нарушение прямого порядка слов): вместо «я любил вас» – «я вас любил». В русской речи фразовое ударение накапливается к концу предложения, акцент падает на последнее слово. Получается, что «любил» важнее, чем «я» или «вас» – потому-то и анафора: она передает основную художественную идею. В чем же она?

Любовь, способность испытывать ее важнее всего – вот что мы прочитываем, если начинаем размышлять. И недаром здесь олицетворение (представление неживого как живого): любовь сама по себе (а не лирический герой) тревожила возлюбленную, а теперь «угасла», но «не совсем»: захочет – разгорится вновь, и никто над ней не властен.

Но другая инверсия, «в душе моей» вместо «в моей душе», подчеркивает, что и от себя, от своей роли в ситуации лирический герой не отказывается.

Перед нами формула идеального расставания, после которого каждый получает свободу. Она избавлена от тревог и печалей, он – от томления робости и ревности. Ему достается боль, но это расплата за освобождение. А у нее впереди новая любовь, искренняя и нежная.

Всего восемь строк, а как много смыслов: любовь и свобода – глубинные человеческие ценности; любовью нельзя управлять; не стоит придавать значение боли, ведь она не препятствует душевной гармонии.

Могут ли эти эстетические открытия стать частью нашего человеческого опыта? Риторический вопрос, не требующий, как известно, ответа…

В таком небольшом тексте Пушкин, известный своим лаконизмом, сделал эстетические открытия частью человеческого опыта. Это возможно, если в совершенстве владеть литературным мастерством. Автор умеет из множества вариантов выбрать единственный, не столько передающий, сколько образующий художественный смысл. Этимология слова «искусство» как в русском, так и в греческом языке (греч. τέχνη [читается: технэ́] – «мастерство, умение, ремесло») подчеркивает искусность создателя (обратим внимание, что слова однокоренные!).

В искусстве естественно уживаются эмоциональное (без чувства, порыва, воодушевления желаемого результата не будет), рациональное (необходимо трезво оценить, что получается, и выбирать не только между плохим и хорошим вариантами, но часто из двух и более хороших) и иррациональное (никто ведь не знает и не узнает никогда, откуда берется талант и почему один способен к творчеству, а другой нет. Для людей религиозных бесспорно, что талант дается Богом). Далеко не все делается автором сознательно, иногда он сам не вполне понимает, что у него получается. В процессе творчества материал как будто обретает самостоятельность. Для русских поэтов тема самостоятельности и даже самодеятельности языка – одна из важнейших:

Поэт – издалека заводит речь.

Поэта – далеко заводит речь.

(Марина Цветаева)

Иосиф Александрович Бродский обожествлял язык. Анна Андреевна Ахматова в страшный для Родины момент обращалась на «ты» к русской речи, произнося как клятву:

И мы сохраним тебя, русская речь,

Великое русское слово.

Свободным и чистым тебя пронесем,

И внукам дадим, и от плена спасем

Навеки.

(«Мужество»)

Существуют виды искусства (архитектура, декоративно-прикладное, изобразительное – прежде всего живопись и графика, фотография, музыка, литература, театр, хореография; этот список в разных источниках уточняется и дополняется). Различаются они прежде всего по материалу, из которого создаются произведения: архитектура работает с камнем, деревом, металлом, стеклом; для возникновения театра нужны как минимум актер и сцена; живопись требует поверхности, красок и кистей и т. д. Еще одно глубинное различие – находятся произведения в пространстве (пространственные, например, архитектура) или длятся во времени (временны́е, например, кино).

Той ситуации, которую переживает читатель (или, при восприятии произведений других видов искусства, слушатель, зритель), нет нигде, кроме как в художественном произведении. Она вымышлена, даже если основана на реальных событиях, а у героя есть прототип. Но переживания по ее поводу у читателя – самые настоящие, и иногда эстетические реакции сильнее физиологических ощущений. События, описанные в тексте, разворачиваются и продолжаются в сознании, в воображении. А значит, что и эти переживания, и само произведение представляют собой отдельную реальность и вместе с материальным или социальным миром входят в область действительности, которая охватывает вообще все, что есть на свете – а ведь мы даже помыслить не можем очень многое, что на свете есть.

Все это накладывает на читателя важные ограничения. Недопустимо высказываться о героях в субъективном ключе, подобно тому как мы описываем людей в повседневной обыденной речи (нравится – не нравится, дурак – умный, хороший – плохой). Следует всегда помнить, что перед нами – не живой человек, а герой литературного произведения. Это совершенно не значит, что мы не реагируем на литературных героев остро и живо, не принимаем близко к сердцу их ситуации, коллизии, что их переживания не становятся нашими. Эти реакции столь же сильны и имеют на нас такое же влияние, как и любые другие. Нам жалко Владимира Ленского или Татьяну Ларину, мы удивляемся поведению Евгения Онегина, хотим разгадать загадку Печорина. И все это потому, что произведения художественны, то есть автор сумел вложить в них больше, чем обычно могут передать слова.

Понимание, что искусство вообще и литература в частности – особая, вторая реальность (если считать первой мир вне искусства), пришло к людям далеко не сразу. Великий эллин Аристотель писал, что искусство – не более чем подражание природе, у которой оно постоянно учится. Это понимание доминировало в науке две с лишним тысячи лет. К концу XIX века точка зрения начала меняться: все-таки не подражание… или не всегда подражание… может быть, преображение?..

Лишь в первые десятилетия XX века было найдено ключевое соотношение между реальностями, назовем их внеэстетической и эстетической: у них различная природа, но они равны по статусу и взаимосвязаны. Это открытие было сделано русскими формалистами, т. е. основателями формальной школы в литературоведении, сделавшей основным направлением изучение художественного текста, его художественной формы. Среди них В. М. Жирмунский, Е. Д. Поливанов, Б. В. Томашевский, Б. М. Эйхенбуам, Л. П. Якубинский, Р. О. Якобсон и др. Позже этим вопросом продуктивно занимался Юрий Михайлович Лотман (1922–1993).

Чтобы выйти в другую реальность, совершенно не обязательно лететь в космос. Достаточно открыть, скажем, роман Ивана Сергеевича Тургенева…

Что-то с нами происходит, когда мы читаем повесть, созерцаем живописное полотно, смотрим спектакль. Художественный смысл входит в наш личный опыт, эстетическое переживание начинает формировать наши представления о мире, об отношениях с другими людьми, а там, глядишь, и поведение. Это и имел в виду Ян Мукаржовский (1891–1975), чешский последователь русского формализма, когда говорил о нормообразующем факторе. Это и есть важнейшее основание считать искусство – особой реальностью: ведь в самой дальней проекции оно формирует и социальную норму поведения. А значит, искусство – один из способов познания мира. Равноправный с наукой.

Интересно, что как только искусство перестает быть нормообразующим и за дело образования нормы берется, скажем, юриспруденция, получается не очень хорошо. Почему-то художественный образ более человечен, чем текст самого лучшего закона.

Сегодня в области искусства происходят процессы, затрудняющие его восприятие и понимание. Во-первых, появилась литература нон-фикшн (калька с английского non-fiction, т. е. невымысел). О ней поговорим в статье «Художественная литература». Во-вторых, возникло направление contemporary art, смысл которого вовсе не исчерпывается буквальным переводом «современное искусство». Это создание разного рода объектов на стыке различных областей человеческой деятельности – здесь и дизайн, и техническое творчество, и компьютерные технологии, словом, что угодно. Порой профессионализм художника – в широком смысле – вовсе не нужен автору такого рода произведений. А зритель, особенно российский, удивляется, почему то или иное выставляется в музее – ему, зрителю, это непонятно, часто даже чуждо.

С самых древних времен предполагалось, что искусство обращено к Прекрасному, Идеальному, к Красоте (это научные категории эстетики, поэтому здесь с заглавной буквы). Под красотой со времен эллинов понимается завершенное единство и целостность, говоря попросту – когда ни убавить ни прибавить. Идеальное соотношение достигается с помощью композиции произведения.

Объясняется такой подход само́й природой творческой способности: люди верили, что талант имеет божественное происхождение как дар Господа человеку. Доходило до, с нашей точки зрения, курьезов: в античной Элладе скульптуры почитались как упавшие с небес, а скульпторы приравнивались к обычным ремесленникам, чье творчество эллины, с долей презрения относившиеся к ручному труду, ставили значительно ниже интеллектуального.

И если раньше художник показывал Безобразное, то оно воспринималось в том же контексте – как антитеза (противопоставление) Прекрасному. Но в contemporary art такое противопоставление отсутствует: объекты не соотносятся ни с Прекрасным, ни с Идеальным. То есть антитеза снимается, а раз ничто ничему не противопоставлено, исчезает и категория Безобразного.

Но мы-то по-прежнему, чаще всего неосознанно, имеем в виду эти категории!..

Нравится нам такое произведение или нет?.. Эстетическая реакция у каждого своя. В среде искусствоведов крепнет точка зрения, что нужно во всяком случае не причислять contemporary art к сфере искусства, а называть его, скажем, акционизмом и вырабатывать для него собственные критерии оценки.

Искусство и действительность

– конечно, их взаимодействие волнует как литераторов, так и всех пишущих о литературе. Как соотносится результат творческого труда писателя с объективно существующим в целом мире, включая строение атома, микробов и пространства Космоса, с необъятным разнообразием явлений и еще хуже представимым множеством связей между ними – а это и есть примерное, ненаучное определение действительности?

Действительность, конечно, вовсе не дана нам в ощущении, как гласит распространенное определение: попробуйте-ка вот сейчас, не сходя с места, ощутить, допустим, соседа по лестничной клетке! Что уж говорить о городах и странах, где вы никогда не бывали. Так что условимся: в ощущении дана нам только непосредственно окружающая реальность, в представлении – знакомая по опыту, при эстетическом восприятии – художественная.

Может ли писатель быть свободным от действительности? Ни в коей мере. Читатель, открывая книгу и переносясь в ее мир, должен определить время и место своего пребывания. Значит, на страницах должен быть создан хронотоп – единство художественного времени и художественного пространства. Но вот что именно считать действительно существующим? Только материальные объекты? Современные ученые, не говоря уже о художниках, склонны предельно расширять эту область. В объем понятия «действительность» входят не только создания природы, цивилизации и культуры, но и наши мысли, чувства, переживания. Недаром все большее распространение приобретает понятие ноосферы, введенное мыслителем Владимиром Ивановичем Вернадским. Как атмосфера – окружение Земли воздухом, пригодным для дыхания, так ноосфера – окружение разумом.

По-настоящему современное понимание действительности дано в последнем, седьмом романе Джоан Роулинг о Мальчике, Который Выжил – «Гарри Поттер и Дары Смерти». После того, как Волан де Морт второй раз попробовал убить героя, Гарри оказался в странном месте, похожем на вокзал, и там встретился с профессором Дамблдором – погибшим, но живым. Их последний разговор заканчивается так:

«– Скажите мне напоследок, – сказал Гарри, – это все правда? Или это происходит у меня в голове?

Дамблдор улыбнулся ему сияющей улыбкой, и голос его прозвучал в ушах Гарри громко и отчетливо, хотя светлый туман уже окутывал фигуру старика, размывая очертания.

– Конечно, это происходит у тебя в голове, Гарри, но кто сказал тебе, что поэтому оно не должно быть правдой?»

Мы уже говорили о концепции отражения в трудах Аристотеля и сменившей ее концепции второй реальности, предложенной в XX веке после открытий формальной школы. В переходный момент, в середине XIX века, появилась знаменитая диссертация Николая Гавриловича Чернышевского «Эстетические отношения искусства к действительности» (1853). Автору внеэстетическая реальность представлялась и более ценной, и более красивой, чем эстетическая.

Поставим вопрос по-другому: может ли действительность быть свободна от авторского субъективизма, в каком-то смысле даже предвзятости? Ответ – нет. Автор всегда, даже когда уверен, что изображает все «как есть», вносит оттенок субъективности, передает свою точку зрения – мировоззренческую прежде всего. Поэтому перед нами в художественном произведении никогда не разворачивается объективная картина мира: она появляется в том виде, в котором ее понимает и словесно изображает литератор (поэтому и говорят об образе мира в слове писателя). Говорить об объективности в искусстве вообще не стоит: всегда перед нами индивидуальная картина мира – и так же каждый из нас, читателей, индивидуально воспринимает текст.

Читая произведения писателей, работавших в русле такого литературного направления, как реализм, мы по умолчанию полагаем: здесь будет дано изображение действительности, максимально близкое к тому, что и как происходило на самом деле. И вот мы открываем сочинения Николая Алексеевича Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» или Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина «История одного города». Какую картину мира мы в них видим? Злоупотребления чиновников и посткрепостнические ужасы, приводящие к тотальному искажению нормальных взаимоотношений в обществе. Словом, как говорил Алексей Максимович Горький, «свинцовые мерзости» русской жизни. Было такое? Да. Но только ли это? Конечно, нет! Картина мира, обрисованная писателями, складывалась на основе их личного опыта, психологических и биографических особенностей, тяжелых, травматичных детских и юношеских впечатлений. Ее они и воссоздают: таково их представление.

Противоположный пример – творчество Афанасия Афанасьевича Фета. Один из тончайших русских лириков, автор знаменитого стихотворения «Шепот, робкое дыханье…» жил мучительно. Его родители познакомились и полюбили друг друга в Германии. Будущий отец поэта, состоятельный русский дворянин Афанасий Неофитович Шеншин, и будущая мать, Шарлотта Фёт, связали свои судьбы и вступили в близкие отношения до того момента, как был заключен брак по православному обряду. Старший сын, названный в честь отца, до 14 лет носил фамилию Шеншин и был уверен в своем будущем. Но однажды, находясь в пансионе, он получил уведомление, что с этого дня должен носить фамилию матери, т. к. его права наследования отцовской фамилии, дворянского достоинства и имущества не подтверждаются в связи с обстоятельствами рождения. Вся дальнейшая жизнь Фета (точки над ё, как часто бывает, со временем затерялись) была посвящена восстановлению родового имени и дворянского статуса. Ради этого он пошел на военную службу, которую ненавидел, хотя служил исправно. Ради этого не женился на любимой девушке, пианистке Марии Лазич, трагически погибшей вскоре после их разрыва. Ради этого купил имение, работал там как каторжный, что стоило ему здоровья… И постоянно писал прошения на высочайшее имя с просьбами признать его законным сыном родного отца. Лишь в 1873 году ему были возвращены фамилия и социальные права.

В стихах Фета из всего перечисленного отразилась только гибель Марии Лазич: к ней он постоянно обращался в поэзии. От всего остального нельзя найти и следов. Одухотворенная природа, мельчайшие оттенки чувств, поиски способов выразить мимолетные ощущения жизни – вот основные мотивы творчества Фета.

Так что вместо слова «объективность» лучше использовать «убедительность»: вызывает ли у нас ощущение сопричастности созданный автором мир, как если бы мы побывали в нем? Возникает ли у нас сочувствие к героям?.. Один из крупнейших литературоведов и писателей XX века, Андрей Донатович Синявский (1925–1997), говорил, что переселяется в книгу, которую читает. При каких условиях и для нас возможно переселение?..

Что касается правдоподобия, то здесь искусство заметно уступает жизни. Именно жизнь бывает неправдоподобна, а вот искусство требует меры, отсева фактов, тщательного обдумывания деталей. Замечательный поэт и переводчик Александр Михайлович Ревич (1921–2012) написал на рубеже 1940–1950‐х годов поэму «Начало» о первых месяцах Великой Отечественной войны. Вот вехи ее сюжета: окончание автобиографическим героем военного училища – начало Великой Отечественной, призыв в армию – первый бой – плен – побег из плена – возвращение к своим. Но дело в том, что в плен Ревич, в отличие от героя поэмы, попадал дважды, и бежал тоже дважды. Как только он попытался вместить в текст поэмы оба биографических эпизода, оказалось, что они затрудняют чтение, замутняют смысл. И от второго автор вынужденно отказался.

Безусловно, фактуру автор черпает, что называется, из жизни, из внеэстетической области. Но не только: другие произведения тоже могут быть источником для него. Тогда возникает интертекстуальность, в двух словах – перекличка текстов, их диалог. Если два или более произведения начинают совпадать по образам и мотивам, это само по себе вовсе не означает, будто их художественное качество снижается. В интертекстуальном ключе работали и Александр Александрович Блок, и Осип Эмильевич Мандельштам – великие русские поэты, подчеркивавшие свою связь с мировой литературой.

А если перед нами – поэзия символизма или абсурдистская проза, допустим, Виктора Александровича Сосноры? Не сразу понятные стилистические эксперименты, как в «Между собакой и волком» Саши Соколова? Разве все это имеет отношение к действительности? Ответ – да, но в этом случае это действительность языка.

Миф

– представление о законах мироздания, высказанное в форме повествования и зародившееся в доисторическую эпоху.

Миф непротиворечиво объясняет, почему все в мире происходит так или иначе и как взаимосвязаны явления. Исследователей мифа в XX веке множество, их определения близки. Так, Фрейденберг привела ряд общих законов первобытного мышления, породившего миф: оно конкретно, целостно и образно. Первобытному человеку все вокруг виделось живым и одушевленным, он не выделял себя из природы (поэтому совершенно естественно, что деревья разговаривают, люди превращаются в воду или камни или в каких-то обстоятельствах вступают в брак с животными). Для него не было границ и различий между тем, что мы считаем естественным или неестественным, истинным или вымышленным. Поэтому молния и гром, конечно, никакие не атмосферные явления, а гнев верховного божества – Зевса, Перуна, шумерского Адада, древнеегипетского Махеса и др. Фрейденберг описала и суть явления: «Мифология – выражение единственно возможного познания, которое еще не ставит никаких вопросов о достоверности того, что познает, и потому и не добивается ее».

Сознание человека устроено так, что не облеченное в слова для него не существует. Миф выполнял задачу назвать, т. е. сделать существующим, все окружающее. Так из совокупности мифов появлялись мифологии, самая известная из них – древнегреческая, она легла в основу европейской культуры, к которой мы с вами принадлежим с древнейших времен. Но мифологии были в древности у всех народов – и у жителей Месопотамии, и у египтян, и в обеих Америках. Индийцы объясняли мир по-своему, китайцы, эскимосы, другие народы – иначе.

В мифе мир не просто обозначен словами: миропорядок выступает как нечто священное, незыблемое, раз и навсегда данное свыше. В мифе есть все: и философия, и психология, и представления о добре и зле, т. е. начала нравственности, и история… Вспомним, что о Трое (Илионе) и Троянской войне люди знали поначалу из мифов, а в XIX веке археологи подтвердили, что такой город действительно был на свете.

Доисторический миф – современник наскальных росписей и древнейших обрядовых действ, связанных с этими росписями и ставших прообразами других видов искусства. Он как бы вобрал в себя все эти явления, оттого говорят о его «синкретизме» (сочетании различных начал).

Нельзя сказать, будто миф существовал лишь в архаических обществах: когда рациональные объяснения по какой-либо причине, чаще всего фиктивной или вымышленной, кого-то не устраивают, тут же начинается мифотворчество. Происходит это скорее в области социальной. Пример – «Новая хронология» А. Т. Фоменко и его последователей.

Недаром миф оказал влияние на жанр, принадлежащий к эпическому роду, т. е. на роман. Елеазар Моисеевич Мелетинский (1918–2005), исследователь мифа и фольклора, писал: «<…> мифам свойственно претворение общих представлений в чувственно-конкретных формах, т. е. та самая образность, которая специфична для искусства и которую последнее в известной мере унаследовало от мифологии; древнейшая мифология в качестве некоего синкретического единства заключала в себе зародыши не только религии и древнейших философских представлений <…>, но также искусства, прежде всего – словесного. Художественная форма унаследовала от мифа и конкретно-чувственный способ обобщения, и самый синкретизм. Литература на протяжении своего развития длительное время прямо использовала традиционные мифы в художественных целях». Фактически первое в европейской традиции литературное произведение – поэма Гесиода «Теогония» (VIII–VII вв. до н. э.) как раз и основана на мифологии. Переложений античных мифов в европейской литературе огромное количество, самый известный отечественный поэт XX века, создавший образ «русской античности», – Мандельштам.

Мифологическое мышление проявляется в любом роде и жанре литературы, как только в тексте появляется метафора. Метафора, как известно, это перенос свойств одного объекта на другой. А ведь это черта мифологического мышления – в мифах такое было возможно! Действительно, метафора наряду с архетипом – те художественные явления, которые связывают наше сегодняшнее сознание с первобытным, доисторическим.

Фольклор

– устное народное художественное творчество, следующая после мифа стадия словесного освоения мира человеком.

В фольклоре появляются новые по сравнению с мифом действующие лица – люди, а также очеловеченные (антропоморфные) животные, силы и явления природы. У фольклорных произведений 1) не было и не могло быть одного автора, т. к. они возникали в коллективе, устно исполнялись сказителями, певцами, иногда под аккомпанемент музыкальных инструментов, иногда без; 2) имелась затверженная словесная форма, которую исполнители дословно заучивали и воспроизводили; менялась она редко и медленно; 3) не существовало письменных версий в естественной среде возникновения и бытования. В этом плане фольклор противопоставлен художественной литературе.

Все записи фольклорных произведений сделаны много позже того, как они зародились. Поскольку фольклор возник и исполнялся в языческие времена, христианство долгие века его не принимало. В XVIII веке, когда культура стала более светской, во всех странах Европы ученые начали его собирать и записывать. В эпоху романтизма это увлечение приобрело научный характер, но уже по другой причине: в фольклоре искали душу того или иного народа, истоки его мировоззрения. Но не только поэтому. С XVIII века цивилизация начала стремительно развиваться, и думающие люди уже тогда испугались ее нарастающего темпа. Им казалось, что, изобретая все новые и новые инструменты познания, изощряя свою мысль, человечество отдаляется от главного смысла бытия, мельчает, утрачивает гармонию, сознание перестает быть единым. И в фольклоре главный смысл, целостность образа мира и способа его восприятия как раз и искали.

Разумеется, литературное произведение может быть основано на фольклорном источнике: множество авторских сказок восходят к народным. В «Слове о полку Игореве» (конец XII в.) фольклорный материал составляет активный фон повествования. Немудрено, ведь «Слово…» писалось в те времена, когда фольклор бытовал широко и естественно, а вот светская литература была скорее новшеством. Появление языческих божеств, олицетворение сил природы для автора органично, он и его современники так и мыслили. Поэтому для нас это литературный прием, а для них – обращение к существам и сущностям, обитавшим рядом с ними. Замечательно соседство в тексте обращений к рекам, Солнцу, Ветру – и христианского возглашения «Аминь!»: перед нами уникальная ситуация, когда в одном произведении зафиксировано мирное сосуществование двух мировоззрений, языческого и христианского.

Не менее распространенный способ использования фольклора в литературе – цитирование пословиц, поговорок, или целого текста, или его фрагмента. Бывают и стилизации под фольклорное произведение, причем не всегда можно установить, подлинный это источник или авторская имитация. Общая закономерность такова: как только в тексте появляется такая вставка, сделанная для характеристики героя, мы сразу можем понять, что перед нами личность цельная, яркая, свободолюбивая, не желающая принимать искусственные ограничения, наложенные цивилизацией. С большой степенью вероятности такой персонаж будет принадлежать к типу «естественного человека».

В романе «Герой нашего времени», в главе (повести) «Тамань» Михаил Юрьевич Лермонтов вводит девушку-контрабандистку, привлекающую внимание Григория Александровича Печорина: она напоминает ему русалку, «ундину» (см. Литературный процесс). Ее первое появление сопровождается песней:

Как по вольной волюшке —

По зелену морю,

Ходят все кораблики

Белопарусники…

Среди белопарусников мелькает лодочка, правит этой лодочкой «буйная головушка» (постоянный эпитет, т. е. устойчивое художественное определение, и синекдоха, представление объекта по отношению к множественности, единственности или части целого), которой никакой шторм не помеха. Нет бы Печорину сразу остановиться и поразмыслить, а стоит ли связываться с девушкой, поющей такую песню? Но он уверен в себе и жаждет приключений. В конце «Тамани» он не без самоиронии замечает: «И не смешно ли было бы жаловаться начальству, что слепой мальчик меня обокрал, а восьмнадцатилетняя девушка чуть-чуть не утопила?»

Более сложная ситуация – в пушкинской «Капитанской дочке». Фольклорные мотивы там возникают не раз. Среди них присловья, которые используют в разговоре как Савельич, так и Вожатый, – это речевая характеристика, она служит для подчеркивания их крестьянского происхождения: герои такого типа и есть представители той среды, в которой фольклор естествен. Некоторые цитаты появляются в связи с образом Пугачева и пугачевцев: песня «Не шуми, мати зеленая дубровушка…» из главы VIII – «простонародная песня про виселицу, распеваемая людьми, обреченными виселице», как замечает герой, и калмыцкая сказка об орле и вороне, рассказанная Пугачевым Гриневу в главе XI. Здесь обращение к народной словесности играет ту же роль, что в случае с ундиной – это характеристика бунтовщиков.

Но в романе (повести) Пушкина множество других случаев цитирования народных песен, пословиц, поговорок – начиная с эпиграфа ко всему произведению «Береги честь смолоду» и эпиграфов к главам. Их никак не свяжешь с Пугачевым. Эти элементы автор вводит с другими целями. Во-первых, показывает патриархальную близость дворянского и крепостного сословий в ту эпоху, которую реконструирует (1770‐е гг.). Во-вторых – народную сущность самого главного героя, его «русский дух».

Художественная литература

– вид искусства, в котором произведения и, соответственно, вторая реальность создаются автором из слов.

Хрестоматийное, самое короткое определение звучит так: искусство слова.

Что такое искусство, мы уже разобрались. А что такое слово?

Это единица языка. Слово служит для именования объектов, качеств, действий, процессов, состояний, явлений различного рода, для обозначения отношений между явлениями (в том числе предлоги, союзы, частицы, междометия). Очень важно использовать правильные именования, чтобы не допускать путаницы, особенно в науке. Слова составляют своего рода банк языка и фиксируются в соответствующих изданиях (предпочтительнее обращаться к словарю С. И. Ожегова), где указываются их значения. Как только слова начинают с какой-либо целью связываться в словосочетания, предложения, абзацы, тексты, возникает речь, устная или письменная.

В художественной литературе слово приобретает новый смысл (или даже смыслы) в зависимости от того, в каком контексте оно стоит и как выражается через него авторская художественная идея. В прозе это происходит далеко не каждый раз, в поэзии – в большей мере. Важно, что в литературе принимаются во внимание не только словарные значения, но и семантический (смысловой) потенциал, художественные возможности, т. е. способность значить больше, чем в словаре, за счет соседства с другими словами в разных контекстах. На этой основе возникает художественный образ, а он уже обеспечивает эстетическое восприятие.

В 1907 г. поэт, прозаик, переводчик и теоретик литературы Валерий Яковлевич Брюсов написал стихотворение «Поэту», в котором есть такая строфа:

Быть может, все в жизни лишь средство

Для ярко-певучих стихов,

И ты с беспечального детства

Ищи сочетания слов.

Ну и досталось же автору! В чем его только не обвиняли: и в безнравственности, и в бездушии, и в презрении к людям, к жизни… Но ведь на самом-то деле любой литератор только и делает, что ищет это самое «сочетание слов», потому что иначе его художественная идея будет выражена недостаточно цельно и не дойдет до читателя.

В XVII–XVIII веках, когда нормы литературного языка только формировались, писать вообще, а особенно стихи, было трудно. Сейчас, при всеобщей грамотности и массе всего написанного, – значительно легче. Иногда кому-то кажется, что, например, поэзия – занятие простое и легкое. Однако художественное литературное произведение и тогда, и сейчас – явление уникальное. Мало того что литературно одарен далеко не каждый человек, так ведь талант должен сочетаться с мастерством и авторской способностью образовывать новые смыслы. И даже признанный писатель создает не сплошные шедевры: случаются и провалы.

Художественная литература, в отличие от фольклора, – явление письменной речи. У нее обязательно есть автор.

Еще одно определение понятия «художественная литература» – сумма текстов, по своей природе противопоставленных нехудожественным, т. е. лишенным эстетической составляющей. Вот как писал Лотман в статье «О содержании и структуре понятия “художественная литература”»:

Эстетически функционирующий текст выступает как текст повышенной, а не пониженной, по отношению к нехудожественным текстам, семантической [смысловой] нагрузки. Он значит больше, а не меньше, чем обычная речь. Дешифруемый при помощи обычных механизмов естественного языка, он раскрывает определенный уровень смысла, но не раскрывается до конца. <…> Стоит нам подойти к тексту как к художественному, и в принципе любой элемент <…> может оказаться значимым. <…> в художественно функционирующих текстах внимание оказывается часто приковано к тем элементам, которые в иных случаях воспринимаются автоматически и сознанием не фиксируются.

В художественной литературе сочетаются вымысел, реальность искусства и реальность внеэстетическая. Автор может придумать героя или взять исторический прототип, сочинить ситуацию, как Александр Дюма в «Трех мушкетерах» или Пушкин в «Капитанской дочке», или переосмыслить ту, которая когда-то с кем-то происходила, как сделано во многих эпизодах «Войны и мира» Льва Николаевича Толстого. Описание только тогда убедительно, эстетически значимо для читателя, когда исполнено мастерски. Наконец, художественная литература, как и любой вид искусства, обязательно соотнесена с внеэстетической реальностью, отвечает характеристикам художественного времени и художественного пространства.

В последние десятилетия все чаще используется термин «литература нон-фикшн» (напомню: невымысел). Без вымысла, т. е. с использованием только фактов, традиционно пишутся нехудожественные сочинения (учебники, научные монографии, путеводители). На реальных событиях основаны биографии, мемуары, хроники, документальные повествования любых жанров. В любом случае установка делается на достоверность, на факт. Автор нон-фикшн должен избавиться от предубеждений, не оценивать события, а лишь анализировать их. Но здесь тонкий момент: далеко не всегда все факты известны, иногда жизнеописание исторического деятеля содержит лакуны, и автор биографии вынужден домысливать, чем же его герой занимался, чем жил в такой-то период. То же можно сказать о мемуарах: всегда что-то выпадает из памяти, запоминается неточно или даже искаженно.

Есть и другое значение термина нон-фикшн: то, что не беллетристика, т. е. не художественная литература. Основа – опять-таки факт, к которому прилагается интерпретация, часто в психоаналитическом ключе. Но как только начинаются интерпретации, сразу возникает вопрос: а насколько они соответствуют факту?..

По умолчанию считается, что художественная литература – попытка ухода от действительности, а нон-фикшн – обращение к ней. Конечно, никакого эскапизма (стремления убежать, от английского escape) в художественной литературе нет: действительность в ней воспринимается через призму художественной идеи и художественного образа, а в их основе лежит обобщение и внутренняя правда.

«Литературой факта» называлось в СССР течение, вставшее в 1920‐е годы на борьбу с художественным образом как с чем-то таким, что заслоняет от читателя действительность, искажает ее. По сути это был спор о том, что такое правда в искусстве, как понимать реальность и действительность (см. Искусство и действительность). Основным ориентиром становился газетный очерк или репортаж. В 1929 г. вышел сборник статей, который так и назывался – «Литература факта».

Установка на достоверность видна в заглавии мемуарного «Романа без вранья» (1927) Анатолия Мариенгофа, близкого друга Сергея Есенина. Книга появилась вскоре после гибели поэта. Однако современники называли ее «романом вранья» или «враньем без романа»… В любом случае основа повествования – субъективные оценки Мариенгофа.

Нехудожественная литература подразумевает научный или научно-публицистический стиль (иногда автор прибегает к стилистике эссе). Но оказывается, что и здесь возможен вымысел, причем порой не имеющий отношения к эстетическим критериям. По умолчанию понятно, что вступительный очерк к книге писателя должен быть написан на основе биографических фактов и анализа художественных текстов. Но возьмем, например, вступление А. Л. Дымшица к «Стихотворениям» Мандельштама, вышедшим первым изданием в 1973 г. Жизненный путь поэта в интерпретации Дымшица передан с искажениями. Да, в литературоведении, как и в других гуманитарных областях того времени, было принято замалчивать трагические эпизоды биографий писателей, ставших жертвами репрессий. Поэтому объяснимо, что об арестах и ссылке Мандельштама Дымшиц писал неконкретно, а об обстоятельствах его смерти в лагере вообще не упомянул. Однако перипетии судьбы Мандельштама представлены исследователем как личный выбор поэта: как будто тот добровольно отправился сначала в Чердынь, а затем в Воронеж, а затем тихо ушел из жизни, мучимый внутренними противоречиями. Общая направленность текста Дымшица обнажает его намерение представить Мандельштама индивидуалистом, последовательно противопоставлявшим себя обществу, а ведь это противоречит стихам поэта.

Так что произведения, основанные на фактах, также могут содержать ложь. А в художественной литературе, чтобы сказать правду, надо прибегнуть к вымыслу, иногда отказавшись от правдоподобия (см. Фантастическая литература).

Литературное произведение

– 1) авторское создание в виде художественного текста, несущего художественный смысл; 2) сам текст, который эстетически воспринимается читателем; 3) предмет изучения наук о литературе – литературоведения, филологии.

Смысл литературного произведения – некая предельная точка отсчета «<…> уникальной системы ценностей данного художественного текста» (В. И. Тюпа, «Аналитика художественного»). Он уникален не только потому, что каждый автор – неповторимая личность, или потому, что в тексте слова, отталкиваясь от обычных значений и раскрывая веера своих возможностей, начинают обозначать больше, чем, казалось бы, могут. В настоящем искусстве всегда есть что-то невыразимое, остающееся на уровне ощущения, и «сочетания слов» помогают это хотя бы почувствовать, уловить. Иногда удается и сформулировать, и тогда читатель получает новое знание о мире. Парадокс: литературное произведение не сводится ни к одному из своих смыслов – и вместе с тем от них неотделимо. Текст – внешняя сторона произведения, смысл – внутренняя.

У литературного произведения обязательно есть автор (неважно, что иногда его имя неизвестно). Оно имеет начало и конец, т. е. границы, что важно для его интерпретации. Оно оригинально: к самому автору пришел замысел, автор разработал сюжет, композицию, образы главных и второстепенных героев и др. Однако возможен элемент подражательности, отсылка или диалог с другим произведением (см. Историко-литературный процесс; Аллюзия; Реминисценция; Цитата). Очень часто бывает так, что авторы заимствуют друг у друга сюжеты, образы, мотивы, самостоятельно развивая их. Это ни в коем случае не плагиат, но перекличка, своего рода разговор художественных произведений.

Главное отличие литературного произведения от других видов письменной речи (учебник, философский трактат, журналистская статья и др.) – его художественность. Художественность возникает тогда, когда слово или высказывание начинает означать больше, чем словарное, буквальное значение. Под высказыванием может пониматься как отдельная фраза, так и все произведение как целое: то, что автор хотел сказать, можно понять, лишь ознакомившись с произведением от начала и до конца.

Литературное произведение проходит стадии от замысла до воплощения в окончательный текст и публикации, т. е. выхода к читателю. В русской литературе XX века была распространена ситуация, когда написанное по идеологическим соображениям не публиковалось, оставаясь ждать своего часа в архиве автора, или публиковалось за границей, или выходило, но не полностью, с серьезным цензурным вмешательством. К таким сочинениям относится роман Михаила Афанасьевича Булгакова «Мастер и Маргарита», который к тому же и не был дописан автором. Поэтому не существует окончательного варианта текста и в изданиях наблюдаются существенные разночтения.

Автор

– сложное и многозначное понятие, употребляется в значениях: создатель текста, реальный человек, носитель мировоззрения, рассказчик, повествователь и др.

Наиболее последовательным и непротиворечивым выглядит концепция Бориса Ошеровича Кормана в исследовании «Изучение текста художественного произведения».

1) Реально существовавший или существующий человек, у которого есть биография. Созданное произведение, конечно, – один из ее фактов. Пример (из статьи Риты Джулиани «Гоголь – Гете – Рим, или треугольник с арабесками»):

Гоголь прибыл в Рим 25 марта 1837 г. – и <…> остановился в пансионе, где обитали главным образом художники, на Виа Сан-Изидоро, 17. В это время Рим, потесненный со своих позиций Парижем, уже не был средоточием европейского искусства, но по-прежнему оставался притягательной целью для паломников, совершающих романтичное или образовательное путешествие. Гоголю было 28 лет; пробыв в Риме три месяца (до 24–25 июня), он вернулся в Вечный город в ноябре и нанял квартиру на Виа Феличе, 126, – в этот дом он возвращался неоднократно. Его второе пребывание в Риме продлилось около 8 месяцев, до июля 1838 г.

Ошибочно думать, будто, изучив биографию автора, мы всё поймем о его произведениях. Во-первых, автор, как и любой человек, бережет свою личность от внешних посягательств: каждый из нас охраняет свои границы и не впускает туда посторонних. Во-вторых, автор и сам далеко не всегда понимает всю глубину смыслов, которые возникают в его произведении: так работает иррациональная сила искусства. И в этом смысле автор – один из интерпретаторов, такой же, как любой читатель.

2) Носитель мировоззрения, которое так или иначе проявляется в произведении. Возьмем отрывок из «Войны и мира» (т. 2, ч. 3, I):

В 1809‐м году близость двух властелинов мира, как называли Наполеона и Александра, дошла до того, что когда Наполеон объявил в этом году войну Австрии, то русский корпус выступил за границу для содействия своему прежнему врагу, Бонапарту, против прежнего союзника, австрийского императора, до того, что в высшем свете говорили о возможности брака между Наполеоном и одной из сестер императора Александра. Но, кроме внешних политических соображений, в это время внимание русского общества с особенной живостью обращено было на внутренние преобразования, которые были производимы в это время во всех частях государственного управления.

Жизнь между тем, настоящая жизнь людей с своими существенными интересами здоровья, болезни, труда, отдыха, с своими интересами мысли, науки, поэзии, музыки, любви, дружбы, ненависти, страстей шла, как и всегда, независимо и вне политической близости или вражды с Наполеоном Бонапарте и вне всех возможных преобразований.

Как известно, Лев Толстой не верил, что отдельный человек может сыграть значительную роль в истории: он может либо ощущать общую направленность мировой воли и следовать ей, либо не ощущать, и тогда он обречен, как Наполеон. «Настоящая жизнь» для этого писателя независима от решений политических и социальных деятелей.

Как синоним «мировоззрения» используется выражение «точка зрения». Можно сказать так: с точки зрения Толстого, отдельная личность не играет значительной роли в истории. Но при этом в произведении авторский взгляд может исходить из некоторой мыслимой пространственной, физической точки, откуда увидено происходящее. В «Слове о полку Игореве» автор как бы летит над Русью, оглядывая сверху ее просторы, чтобы показать, насколько она огромна и прекрасна, как хорошо здесь можно и нужно жить в мире, без княжеских усобиц. Тот же прием использовал и Лев Толстой, показывая сражение под Аустерлицем. Мысленное местоположение автора-повествователя – важный фактор, и читателю стоит задуматься, откуда он видит то, что в произведении показано. Физическая авторская точка зрения может меняться, это очевидно: тот же Толстой то смотрит вместе с князем Андреем на дуб, то присутствует в комнатах рядом с Наташей Ростовой.

Посмотрим, как поступает другой автор. В самом начале новеллы Ивана Алексеевича Бунина «Легкое дыхание» точка зрения изменяется незаметно. «На кладбище над свежей глиняной насыпью стоит новый крест из дуба, крепкий, тяжелый, гладкий» – мы стоим напротив могилы и видим крест целиком. «Апрель, дни серые; памятники кладбища, просторного, уездного, еще далеко видны сквозь голые деревья…» – мы словно приподнимаемся над землей, видим значительный фрагмент пространства. «…и холодный ветер звенит и звенит фарфоровым венком у подножия креста» – снова приближаемся. «В самый же крест вделан довольно большой, выпуклый фарфоровый медальон, а в медальоне – фотографический портрет гимназистки с радостными, поразительно живыми глазами» – подошли к кресту ближе, рассматриваем портрет.

Это точка зрения автора-повествователя. Вместе с ним и мы оказываемся то ближе, то дальше. Видим панораму кладбища, причем только ее, и на секунду кажется, что оно занимает весь мир. Видим портрет, причем нам не сказано: «это могила Оли Мещерской», говорится – «Это Оля Мещерская», как если бы речь шла о живой девушке.

К могиле в конце новеллы приходит классная дама Оли, старая дева, «давно живущая какой-нибудь выдумкой, заменяющей ей действительную жизнь». «Слушая весенних птиц, сладко поющих и в холод, слушая звон ветра в фарфоровом венке, она думает иногда, что отдала бы полжизни, лишь бы не было перед ее глазами этого мертвого венка. Этот венок, этот бугор, дубовый крест! Возможно ли, что под ним та, чьи глаза так бессмертно сияют из этого выпуклого фарфорового медальона на кресте, и как совместить с этим чистым взглядом то ужасное, что соединено теперь с именем Оли Мещерской?» Ее физическая точка зрения – напротив дубового креста на скамейке, мировоззренческая – смерть окончательна и ужасна. Однако в какой-то момент классная дама вспоминает разговор о легком дыхании, что делает ее внутренне счастливой, ибо в душе она вместе с автором знает: «Теперь это легкое дыхание снова рассеялось в мире, в этом облачном небе, в этом холодном весеннем ветре». Так положение наблюдателя (здесь их два: автор и героиня) в пространстве позволяет сформулировать художественную идею Бунина о неуничтожимости жизни.

Мы увидели, как непроста точка зрения героя. Но и мировоззренческая точка зрения автора не остается одной и той же – и не в том смысле, что писатель изменяет своим взглядам. Он может принимать позицию своего героя, вмешиваться в его картину мира или предлагать читателю самому разобраться, что к чему. Например, кому в «Капитанской дочке» принадлежат слова: «Не приведи бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный»? Неужели Петру Гриневу, которому ко времени подавления Пугачевского бунта едва ли 19 лет? Конечно, в те времена взрослели быстрее, но все же и тогда возраст мужчины, как отмечал Лотман, начинался примерно с двадцати трех. Скорее тут звучит голос автора, который в романе (или повести, см. Жанр) здесь слышится впервые (второй раз – в самом конце, когда объясняется история записок Петра Андреевича Гринева, литературной маски).

Другой пример – образ Свидригайлова из «Преступления и наказания» Федора Михайловича Достоевского. Кто перед нами: злодей или жертва обстоятельств? Мы точно знаем только об одном отвратительном поступке героя – попытке совращения и изнасилования Авдотьи Романовны Раскольниковой. Обо всех остальных его злодеяниях мы узнаем при обстоятельствах, которые оставляют сомнения, – например, о них рассказывает Лужин. Вот как Свидригайлов объясняет гибель жены:

– Марфу-то Петровну вы тоже, говорят, уходили? – грубо перебил Раскольников.

– А вы и об этом слышали? Как, впрочем, не слыхать… Ну, насчет этого вашего вопроса, право, не знаю, как вам сказать, хотя моя собственная совесть в высшей степени спокойна на этот счет. То есть не подумайте, чтоб я опасался чего-нибудь там этакого: все это произведено было в совершенном порядке и в полной точности: медицинское следствие обнаружило апоплексию, происшедшую от купания сейчас после плотного обеда, с выпитою чуть не бутылкой вина, да и ничего другого и обнаружить оно не могло…

Достоевский не пожалел для этого образа негативных черт, намеренно сформировав у читателя отрицательную человеческую реакцию. Но самоубийца Свидригайлов перед смертью материально обеспечил детей Катерины Ивановны Мармеладовой… Где же какая-нибудь «диалектика души», где в тексте хоть какие-нибудь следы нравственного перерождения героя? Их нет. Но по совокупности обстоятельств наша эстетическая реакция на этого странного героя будет другой, как минимум – неоднозначной.

3) Повествователь в эпосе и форма авторского присутствия в лирике (не путать с лирическим героем!). В этом смысле мы говорим о Льве Толстом или Тургеневе как авторах «Войны и мира» и «Отцов и детей» – это простые примеры. Сложнее с автором в «Герое нашего времени» Лермонтова. Понятно, что все произведение написано им, но часть текста подана как путевые записки безымянного офицера, а другая – как «журнал» (дневник) главного героя, Печорина. Получается, что они – тоже «авторы», но на самом деле перед нами рассказчики, литературные маски, художественные образы, выведенные Лермонтовым. Сам же он появляется в романе единственный раз, в предисловии, где скорее в публицистическом, чем в художественном стиле излагает свое мнение о том явлении, которое обозначил в заглавии.

Форма авторского присутствия в лирике вызвана либо желанием прямо высказаться (чаще всего в гражданской поэзии), либо рефлексией творческого, поэтического труда. Стихотворение Пушкина «Мирская власть» (1836) напрямую связано с желанием поэта обличить социальную ложь, которой окружены христианские ценности.

К чему, скажите мне, хранительная стража?

Или распятие казенная поклажа,

И вы боитеся воров или мышей?

Иль мните важности придать царю царей?

А стихотворение Марины Ивановны Цветаевой «И не спасут ни стансы, ни созвездья…» (1920; по инци́питу), как и многие у этого поэта, отражает внутреннее состояние ее самой и не ориентировано на передачу картины мира – поэтому не стоит говорить здесь о лирической героине:

И не спасут ни стансы, ни созвездья.

А это называется – возмездье

За то, что каждый раз,

Стан разгибая над строкой упорной,

Искала я над лбом своим просторным

Звезд только, а не глаз.

4) Автор как художественный образ, автор-герой. Хрестоматийный пример – в пушкинском «Евгении Онегине». Важно помнить, что даже если писатель использует в произведении факты собственной биографии, в той или иной степени адаптируя их, первое и четвертое значение никогда не совпадают.

5) Автор как создатель художественного произведения. Пожалуй, самый простой случай. Что писатель сделал для того, чтобы его произведение привлекало читателя? Как он построил композицию, какие использовал художественные приемы и средства?

Очень важно не смешивать отдельные значения понятия, и Корман это подчеркнул: «Автор как некий взгляд на действительность, выражением которого является все произведение; автор – повествователь; автор как особая форма выражения авторского сознания в лирике, отличная от лирического героя, – все это явления различные, но родственные, ибо все они представляют собой художественные образы, что принципиально отличает их от автора биографического, который является не художественным образом, а живым, реальным человеком. Между тем смешение их встречается особенно часто. На реального, исторически существовавшего писателя переносятся эпизоды биографии и черты душевного строя созданного им художественного образа. И наоборот, говоря о художественном образе, на него распространяют факты жизни и индивидуальные особенности внутреннего мира автора биографического».

Бывает, что имя создателя затерялось в веках (мы так и не знаем, кто написал англосаксонскую эпическую поэму «Беовульф» VII–VIII века или «Слово о полку Игореве»). В таком случае говорится об анонимном авторе. Авторов может быть несколько (например, в соавторстве работали братья Аркадий и Борис Стругацкие, чьи произведения – в ряду интереснейших литературных созданий XX века).

Авторский комментарий

– внесюжетное замечание, информация, переданная автором читателю напрямую в виде примечаний, вводных замечаний или тематических отступлений в тексте.

Авторский комментарий очень любил Пушкин. Таково его знаменитое: «(Читатель ждет уж рифмы розы; // На, вот возьми ее скорей!)» Или такой текст примечания 13: «Сладкозвучнейшие греческие имена, каковы, например: Агафон, Филат, Федора, Фекла и проч., употребляются у нас только между простолюдинами» (оба примера из романа в стихах «Евгений Онегин»).

Пафос

– воодушевление, основная эмоция, с которым автор передает читателю то, о чем и как хотел рассказать в произведении.

«Авторский пафос направлен на развенчание…», «Произведение проникнуто (определенным) пафосом». Это оценка того, что автор изображает в произведении, с позиций художественной идеи. Благодаря авторской эмоции и осуществляется диалог с читателем – хотя самого автора может уже несколько столетий не быть в живых. Виды пафоса: эпико-драматический, героический, гражданский, мистический, жизнеутверждающий, драматический, трагический, сентиментальный, сатирический, романтический и др.

Поэзия и проза

– две основные формы бытования художественной литературы. В типичных проявлениях – противоположные виды художественной речи, отличающиеся прежде всего способом организации и графикой текста.

В поэзии речь делится на отдельные строки-стихи (отсюда «стихосложение», т. е. складывание, слагание), и всякий раз, продолжая читать текст, мы как бы возвращаемся обратно, в то же место, где начиналась предыдущая строка (по латыни versus – возвращающийся к началу, отсюда версификация – стихосложение). Ритмическая организация текста также воспроизводится – «возвращается». Отдельные стихи связаны не только ритмом, но и образующим его метром (стихотворным размером), рифмой, а еще – «теснотой стихового ряда» (Тынянов). Мы не можем употребить в стихотворении любое слово, которое кажется подходящим, допустим, по смыслу, если оно не отвечает художественному строю целого. Если мы выбрали какой-то из принципов рифмовки, значит, должны его выдерживать, и так со всеми критериями поэтического текста. Здесь и там получается, что какое-то слово в строку не лезет, и вот тогда мы много и тщательно работаем со стихотворением. Каждое лишнее или неточное слово безжалостно вымарывается автором. Основная задача поэзии – передать читателю ощущение целостности художественного образа, на что и работает ее специфика как искусства.

Проза – не только создание художественного образа, но и в большей мере, чем поэзия, – передача информации. Другое дело, что и эта информация тоже подается художественно, для чего используются, в частности, риторические стратегии (описание, повествование, рассуждение, монолог, диалог), обычные художественные приемы и средства. Но автор-прозаик в меньшей степени скован рамками организации текста (метр, ритм, рифма, строфа). Здесь нет обязательной возвратности, хотя ритм в художественной прозе тоже желателен. Однако он, как и сам текст, непредсказуем и формируется по мере движения, идущего линейно и ограниченного лишь естественными размерами печатной страницы.

Если в поэзии предложение разрывается, переходит на следующий стих или начинается в середине и границы его не обязательно совпадают с границами стиха (могут и совпадать), то в прозе такой особенности нет. Текст разворачивается постепенно, вбирая в себя новые периоды, слова различных персонажей с их речевыми характеристиками, связями между ними и голосом автора – вот откуда речевое разнообразие одного и того же текста. Иногда ритмические модели повторяются, если этого требует природа произведения в целом.

Происхождение поэзии и прозы великий русский филолог Александр Николаевич Веселовский (1838–1906), один из основателей современной науки о литературе, связывал с тем, что «иное пелось, другое сказывалось». Современному читателю будет интересно узнать, что очень долго, буквально до XIX века, искусством считалась только поэзия! В ней изображался – собственно, так происходит и сейчас, – идеальный мир человеческих переживаний, которые надо понимать, конечно, очень широко (см. Лирика). Исключения бывают, но, как правило, это лишь подобия поэзии.

Веками за прозой закреплялась задача изображать мир действительности. Его преображение стало художественной задачей начиная с эпохи романтизма. Но даже Александр Афанасиевич Потебня (1835–1891), еще один русский филолог, чьи изыскания стали основой нашего понимания художественного слова, писал: «Когда возникает проза? Проза для нас есть прямая речь не в смысле первообразности и несложности, а лишь в смысле речи, имеющей в виду <…> только практические цели или служащей выражением науки. Прозаичны – слово, означающее нечто непосредственно, без представления, и речь, в целом не дающая образа, хотя бы отдельные слова и выражения, в нее входящие, были образны». Всего сто с небольшим лет прошло, а как изменилась литературная ситуация!

Снова обратимся к Потебне: «Мы можем видеть поэзию во всяком словесном произведении, где определенность образа порождает текучесть значения, то есть настроение за немногими чертами образа, и при посредстве их видеть многое в них не заключенное, где даже без умысла автора или наперекор ему появляется иносказание».

Как ни странно, истоки формирования прозы – в стихотворном эпосе, начиная с шумерских сказаний о Гильгамеше, древнеиндийских «Махабхараты» и «Рамаяны», персидского «Шахнаме», «Одиссеи» и «Илиады» Гомера, «Энеиды» Вергилия, финской «Калевалы», немецкой «Песни о Нибелунгах», французской «Песни о Роланде», киргизского «Манаса»… Чем более развитой становилась словесность, чем теснее оказывались эпические рамки, тем большего хотели достичь авторы новых поколений. Небывалого соотношения прозаического и поэтического начал добился, конечно, Пушкин в «Евгении Онегине» (см. Жанр).

Есть, конечно, еще одно коренное отличие поэзии от прозы – это строй речи. В «Осени» (1933) Пушкин не без иронии писал: «Легко и радостно играет в сердце кровь, // Желания кипят – я снова счастлив, молод, // Я снова жизни полн – таков мой организм // (Извольте мне простить ненужный прозаизм)». Конечно, поэт намеренно перешел с возвышенного на «прозаический», бытовой тон. Права Ахматова: «Когда б вы знали, из какого сора // Растут стихи, не ведая стыда…» («Мне ни к чему одические рати…», 1940). Она же дает и ключ к пониманию: «По мне, в стихах все быть должно некстати, // Не так, как у людей». Некстати, не как у людей – то же самое, что «деавтоматизация» или «остранение» у Шкловского…

Поэтическое произведение вовсе не обязано быть лирическим, оно может быть и эпическим. А лиризм, лирическое как категория может присутствовать далеко не только в стихах. Например, лирическим пафосом проникнуто описание могилы Базарова в «Отцах и детях» Тургенева.

В литературе встречаются синтетические формы, объединяющие поэзию и прозу. Это различные стихотворения или поэмы в прозе, первым в нашу литературу их привнес Тургенев, а распространение они получили ранее во французской словесности. Поэтическое начало в прозу активно внедрял в эпоху Серебряного века Андрей Белый. Очень значителен по объему корпус произведений подобного рода в творчестве Неола (Николая Михайловича) Рудина (1891–1978), чья книга «Гул Москвы» только в 2022 г. пришла наконец к читателю.

Сегодня все чаще поэты записывают свои произведения без деления на стихи, хотя с соблюдением метра и рифмы. Делается это для того, чтобы удостоверить реальность лирического события, его близость к жизненным обстоятельствам. Линейное прочтение исключает микропаузы, естественно возникающие при переходе от строки к строке, стихотворная речь отчасти утрачивает качество «сделанности». Так поступает, например, поэт Алексей Ивантер. Поэтичность от этого не убывает: если стихи написаны мастерски, форма записи на качество не влияет.

В ряде случаев переходной формой между поэзией и прозой считают верлибр – свободный стих, лишенный метра и рифмы, но записанный нелинейно. Однако все же верлибр относится к области поэзии. Если мы вспомним, что поэзия первоначально ориентировалась на устное исполнение, а не на чтение глазами про себя, и внимательно посмотрим на любой верлибр, то увидим, насколько важны деления на строки и микропаузы при чтении между отдельными стихами. Структура свободного стиха – чисто поэтическая, это деление на стихи, а не на предложения.

Остранение

– возникает, когда привычное слово помещено в контекст, в котором оно воспринимается как непривычное и новое.

Понятие ввел Шкловский в статье «Искусство как прием» (1917). Шкловский рассуждал, каким образом писатель может преодолеть затверженность слова, автоматизм его восприятия.

Действительно, когда мы говорим, то не задумываясь обозначаем (от «знак») известные процессы и явления и не используем ни фонетические, ни семантические (т. е. смысловые) богатства каждого слова, а значит, и мир не переживаем непосредственно! Шкловский писал:

Если мы станем разбираться в общих законах восприятия, то увидим, что, становясь привычными, действия делаются автоматическими. Так уходят, например, в среду бессознательно-автоматического все наши навыки; если кто вспомнит ощущение, которое он имел, держа в первый раз перо в руках или говоря в первый раз на чужом языке, и сравнит это ощущение с тем, которое он испытывает, проделывая это в десятитысячный раз, то согласится с нами. Процессом обавтоматизации [тотальной автоматизации] объясняются законы нашей прозаической речи с ее недостроенной фразой и с ее полувыговоренным словом. Это процесс, идеальным выражением которого является алгебра, где вещи заменены символами. В быстрой практической речи слова не выговариваются, в сознании едва появляются первые звуки имени. <…> Так пропадает, в ничто вменяясь, жизнь. Автоматизация съедает вещи, платье, мебель, жену и страх войны.

А в литературе слово должно стать живым, ярким, нести в себе художественный образ или его зерно или служить сигналом, что мы попали во вторую реальность с ее законами. Так нам возвращается ощущение свежести жизни, как если бы она только что появилась на наших глазах. Слово Шкловскому:

И вот для того, чтобы вернуть ощущение жизни, почувствовать вещи, для того, чтобы делать камень каменным, существует то, что называется искусством. Целью искусства является дать ощущение вещи, как ви́дение, а не как узнавание; приемом искусства является прием «остранения» вещей и прием затрудненной формы, увеличивающий трудность и долготу восприятия, так как воспринимательный процесс в искусстве самоцелен и должен быть продлен; искусство есть способ пережить деланье вещи <…>.

Пока «вещь» (т. е. произведение) создается, автор непосредственно переживает создаваемый мир, и это передается читателю. Видеть, а не узнавать, знакомиться, а не считать известным, жить сейчас, а не как всегда, – вот каково главное умение художника, в частности писателя.

Процесс необходимой деавтоматизации слова в литературе описан Шкловским уже в самой первой работе – «Воскрешение слова» (1913). В статье «Искусство как прием» эта мысль углубляется. Автор показал, как Лев Толстой остраняет слова: «<…> он не называет вещь ее именем, а описывает ее, как в первый раз виденную, а случай – как в первый раз произошедший, при чем он употребляет в описании вещи не те названия ее частей, которые приняты, а называет их так, как называются соответственные части в других вещах». После этого Шкловский привел многочисленные примеры из рассказа «Холстомер», в котором эффект усиливается еще и тем, что повествование ведется от лица главного героя – лошади. Другие примеры – из «Войны и мира»:

На сцене были ровные доски по середине, с боков стояли крашеные картины, изображавшие деревья, позади было протянуто полотно на досках. В середине сцены сидели девицы в красных корсажах и белых юбках. Одна очень толстая, в шелковом белом платье, сидела особо на низкой скамейке, к которой был приклеен сзади зеленый картон. Все они пели что-то. Когда они кончили свою песнь, девица в белом подошла к будочке суфлера, и к ней подошел мужчина в шелковых в обтяжку панталонах на толстых ногах, с пером, и стал петь и разводить руками. Мужчина в обтянутых панталонах пропел один, потом пропела она. Потом оба замолчали, загремела музыка, и мужчина стал перебирать пальцами руку девицы в белом платье, очевидно выжидая опять также, чтобы начать свою партию вместе с нею. Они пропели вдвоем, а все в театре стали хлопать и кричать, а мужчины и женщины на сцене, которые изображали влюбленных, стали, улыбаясь и разводя руками, кланяться.

Никогда мы так не описываем театральное представление, разве что в глубоком детстве! Толстой побуждает нас увидеть вещи, как говорится, первым глазом, а в такой ситуации мы еще не постигаем множества связей между явлениями (контекста), лишь описываем их с помощью простейших познавательных блоков, которыми владеем. Остранение позволяет передать не только детскую наивность Наташи, но и мастерство плетения интриги, которая разворачивается отнюдь не на сцене, а в ложе. Шкловский на основе примеров из Толстого и многих других сформулировал, что же такое остранение: это способ видеть вещи выведенными из их контекста.

Остранить – значит сделать странным. Зачем? Чтобы привычное увидеть как необычное. Зачем? Чтобы увидеть мир словно впервые, удивиться и обрадоваться ему.

Замысел

– процесс от первого, неясного, интуитивного ощущения до составления плана будущего произведения или первых набросков для него, т. е. до того момента, когда автор уже может рационально подойти к рождающемуся тексту.

Ошибочно полагать, будто авторский замысел возникает в виде логически законченной фразы вроде «я хочу написать то-то и то-то о том-то и о том-то» или по-другому: «я хочу сказать о том-то и о том-то (прославить, обличить) с помощью таких-то художественных средств». Первоначально иррациональную природу замысла подчеркивал Пушкин в «Евгении Онегине»: «И даль свободного романа // Я сквозь магический кристалл // Еще не ясно различал». Даль и магический кристалл, казалось бы, метафорической природы, но на данной стадии – точные обозначения того, что происходит в чувствующем сознании писателя.

Семен Теодорович Вайман (1924–2004) в книге «Неевклидова поэтика» собрал целый ряд не столько определений, сколько признаков замысла от представителей различных видов искусства Эту ситуацию Вайман назвал «целое раньше частей»:

Вот некоторые характеристики исходной творческой «отметки»: «движение в душе» (Достоевский), «поэтическая идея» (Грильпарцер), «какие-то идеалы» (Римский-Корсаков), «первичное переживание» (у Моцарта), «общее движение» (Роден), «творческая концепция» (Белинский), «поэтическое состояние» (Валери), «некоторое лекало» (Эртель), «образ во всем его протяжении» (Бетховен), «картина» (Теодор Руссо), «звук темы» (Андрей Белый) и т. п. Эти исходные творческие импульсы выступают в различных сочетаниях и сопровождаются такой, к примеру, дополнительной информацией: «неделимое, органическое» (Вундт), «мелодическая ткань всего произведения» (Римский-Корсаков), «нерасчлененное ощущение мира» (Валери), «идеальное понятие, которое еще не борется с необходимостью осуществиться» (Т. Рибо), «тональность без мелодии и ритма» (Андрей Белый), «кружатся в душе ощущения, как снежинки во время метели» (Тургенев), «вижу весь круг своей бесконечной работы» (Н. Ге), «пришедшее издалека» (Пикассо), «смутная, но могучая общая целостная идея» (Шиллер) и т. п., причем «смутное», «нечто самостоятельное», «целое» – характеристики эти повторяются бесчисленное множество раз.

Ахматова дала точное описание творческого процесса от замысла до начала осознанной работы с текстом:

Бывает так: какая-то истома;

В ушах не умолкает бой часов;

Вдали раскат стихающего грома.

Неузнанных и пленных голосов

Мне чудятся и жалобы и стоны,

Сужается какой-то тайный круг,

Но в этой бездне шепотов и звонов

Встает один, все победивший звук.

Так вкруг него непоправимо тихо,

Что слышно, как в лесу растет трава,

Как по земле идет с котомкой лихо…

Но вот уже послышались слова

И легких рифм сигнальные звоночки, —

Тогда я начинаю понимать,

И просто продиктованные строчки

Ложатся в белоснежную тетрадь.

Сначала появляется предчувствие целого – иррациональная доминантна. Потом вокруг нее нарастают тональные нюансы. Из их множества рождается главенствующее звуковое начало (вспомним, что поэзия родилась из того, что пелось). Потом приходят конкретные слова, приносящие будущему творцу понимание, что это будут за стихи. На вопрос, сложно ли писать стихи, Ахматова отвечала – ничего сложного, когда диктуют. В начале работы над «Поэмой без героя» она настолько уставала от бесконечного шума в ушах, что, едва он начинал раздаваться, тут же бросалась стирать белье и топить печь, только бы его заглушить. Поэма мучила ее физически.

Этап рационализации, т. е. обработки, записывания первоначального импульса, тоже не вполне рационален. Любой квалифицированный психолог объяснит, что между мыслью, бродящей в голове, и той же мыслью, выраженной на бумаге, огромное различие: слова, т. е. материя, способны вносить существенные коррективы. Задумав некоторую схему художественного характера, писатель на практике сталкивается с тем, что в процессе проработки первоначальный контур меняется. Произведение как будто пишет себя само, герои ведут себя весьма своенравно, как если были бы живыми людьми…

Под замыслом также можно понимать и осознанную концепцию, когда автор уже понимает, что намеревается передать читателю. На этом этапе писатель уже может сказать: «я хочу, чтобы мой герой…» и обсудить это со своими друзьями, единомышленниками, корреспондентами. Поэтому возможно распространенное выражение «делиться замыслами».

Чаще всего во втором значении термин и используется. Практически изучение замысла сводится все к тому же вопросу: «Что хотел сказать своим произведением автор?» – и к ответу на него. Однако этот ответ предполагает скорее анализ авторской художественной идеи, чем замысла.

Вот, например, история замысла «Горя от ума». Сам Грибоедов писал: «Первое начертание этой сценической поэмы, как оно родилось во мне, было гораздо великолепнее и высшего значения, чем теперь в суетном наряде, в который я принужден был облечь его». Осознанно Грибоедов желал создать торжественное произведение, исполненное героического пафоса. Оно должно было быть связано с событиями 1812 г., и в нем должна была звучать патриотическая тема.

Друг Грибоедова Степан Бегичев указывал: «План этой комедии был сделан у него еще в Петербурге 1816 г. и даже написаны были несколько сцен; но не знаю, в Персии или в Грузии, Грибоедов во многом изменил его и уничтожил некоторые действующие лица, и между прочим, жену Фамусова, сентиментальную модницу и аристократку московскую… и вместе с этим выкинуты и написанные уже сцены». Видно, что подробности содержания комедии и форма пьесы определились у Грибоедова не сразу. Его собственное сообщение о раннем замысле существенно отличается от свидетельства Бегичева.

В последующие три года Грибоедов обдумывал комедию, периодически начинал писать ее, вводил новые сцены и уничтожал прежние, читал отрывки знакомым. И вдруг в сентябре 1820 г. он увидел вещий сон. Вот что рассказал сам Грибоедов в письме к неизвестной нам даме:

Вхожу в дом, в нем праздничный вечер; я в этом доме не бывал прежде. Хозяин и хозяйка. Поль с женою меня принимают в двери. Пробегаю первый зал и еще несколько других. Везде освещение; то тесно между людьми, то просторно. Попадаются многие лица, одно как будто моего дяди, другие тоже знакомые, дохожу до последней комнаты, толпа народу, кто за ужином, кто за разговором, мы там тоже сидели в углу, наклонившись к кому-то, шептали <…> Необыкновенно приятное чувство и не новое, а по воспоминанию мелькнуло во мне, я повернулся и еще куда-то пошел, где-то был, воротился; вы из той же комнаты выходите ко мне навстречу. Первое ваше слово: «Вы ли это, А. С.? Как переменились. Узнать нельзя. Пойдемте со мной», увлекли далеко от посторонних в уединенную, длинную боковую комнату, к широкому окошку, головой прислонились к моей щеке, щека у меня разгорелась, и подивитесь! вам труда стоило, нагибались, чтобы коснуться моего лица, а я, кажется, всегда был выше вас гораздо. Но во сне величины искажаются, а все это сон, не забудьте… Тут вы долго ко мне приставали с расспросами, написал ли я что-нибудь для вас? Вынудили у меня признание, что я давно отшатнулся, отложился от всякого письма, охоты нет, ума нет – вы досадовали. – Дайте мне обещание, что напишете. – Что же вам угодно? – Сами знаете. – Когда же должно быть готово? – Через год непременно. – Обязываюсь. – Через год, клятву дайте… – И я дал ее с трепетом. В эту минуту малорослый человек в близком от нас расстоянии, но которого я, давно слепой, не довидел, внятно произнес эти слова: лень губит всякий талант. А вы обернитесь к человеку: посмотрите, кто здесь?.. Он поднял голову, ахнул, с визгом бросился мне на шею, дружески меня душит… Катенин!.. Я пробудился… Хотелось опять позабыться тем же приятным сном. Не мог. Встав, вышел освежиться. Чудное небо! Нигде звезды не светят так ярко, как в этой скучной Персии! Муэдзин с высоты минара звонким голосом возвещал ранний час молитвы (пополуночи), ему вторили, со всех мечетей, наконец, ветер подул сильнее, ночная стужа развеяла мое беспамятство, затеплил свечку в моей храмине, сажусь писать и живо помню мое обещание; во сне дано, наяву исполнится.

С того времени работа над комедией оживилась, хотя автор еще долго писал ее – до лета 1823 г.

Увлекательна история замысла пушкинской «Капитанской дочки». Она весьма обширна, и подробно изложить ее здесь, увы, невозможно. О первой, интуитивной фазе мы ничего не знаем, поэтому сосредоточимся на второй. Мечта создать исторический роман (тогда в моду вошли сочинения Вальтера Скотта) на отечественном материале владела поэтом с 1820‐х. Он знакомился в архивах с судьбами разных людей, так или иначе связанных с Пугачевым: среди них были те, кто изменил присяге – или заслужил благодарность предводителя восставших, те, кто чудом остался жив – или был казнен бунтовщиками. Образ Пугачева двоился в глазах писателя: с одной стороны, документы говорили о непомерной кровожадности казацкого царя, с другой – очевидцы событий, древние старики, с которыми лично беседовал Пушкин в путешествии по Оренбургской и Казанской губерниям, вспоминали о «батюшке-царе Петре Третьем» с благодарностью и почтением. Мы не знаем, что происходило в душе Пушкина при столкновении этих точек зрения. С одной стороны, он был государственником и адептом исполнения закона, с другой – сторонником человечности превыше всего.

Ближе всех, наверное, подошел к разгадке образа Пугачева Абрам Терц (Андрей Донатович Синявский, 1925–1997) в «Путешествии на Черную речку».

Пугачев – оборотень. Он появляется внезапно из «мутного кружения метели», в предварение мужицкого бунта, и в первый момент, как оборотень, не поддается четкой фиксации. <…> Между тем Пугачев при ближайшем знакомстве оказывается простым мужиком, чье лицо не лишено даже некоторой приятности (а что вы хотите от оборотня?). <…> И все же в человеческом облике и в повадках Пугачева проскакивает временами что-то волчье (верхнее чутье, сметливость и расторопность на неведомых дорожках в степи, полномочия Вожатого, Вожака, Вождя в дикой стае, кровожадность, воющее одиночество). Через весь роман, по лучшим стандартам, проносится огненный, волчий взгляд Пугачева. <…> Но главный факт, устанавливающий – на острие иглы! – оборотничество Пугачева, принадлежит истории. Это уже, так сказать, объективный исторический факт, и мог ли тут Пушкин остаться равнодушным? Как было упустить вполне правдоподобный, разработанный урок обращения неизвестного бродяги в царя, восколебавший половину России?! <…> Не сочувствуя революции, Пушкин влекся к Пугачеву. Уж больно интересной и поучительной показалась ему история, что сама ложилась под ноги и становилась художеством. От «Истории Пугачевского бунта», удостоверенной всеми, какие ни на есть документами, отделилась ни на что не похожая, своенравная «Капитанская дочка»…

Автор протер глаза. Выполнив долг историка, он словно забыл о нем и наново, будто впервые видит, вгляделся в Пугачева. И не узнал. Злодей продолжал свирепствовать, но возбуждал симпатию. Чудо, преподанное языком черни, пленяло. Автор замер перед странной игрой действительности в искусство. Волшебная дудочка, как выяснилось, пылилась у него под носом. Смысл и стимул творчества ему открылись. Он встретил Оборотня.

Факт – зерно никому не известного растения, попадающее в плодородную почву авторского мира. Замысел – первая ступень перехода от внехудожественной действительности к художественной.

Заглавие (название)

– одно или несколько слов, вынесенных перед текстом произведения.

Заглавие передает художественную идею произведения, как в случае с романом Герцена «Кто виноват?», Тургенева «Отцы и дети». Заглавия могут также указывать на тему (одну из тем), на проблему (одну из проблем), на главного героя произведения. «Недоросль» Дениса Ивановича Фонвизина – указание на тему, «Горе от ума» Александра Сергеевича Грибоедова или «Герой нашего времени» – на проблему, «Евгений Онегин» – на главного героя, «Вишневый сад» Антона Павловича Чехова – на проблематику. Заглавие обозначает и со– или противопоставление: «Война и мир», «Отцы и дети».

Часто задается вопрос, в чем смысл заглавия такого-то произведения. Отвечать на него следует только исходя из художественного целого данной вещи. Так, с первого взгляда «Горе от ума» – комедия о Чацком, который сделан Грибоедовым действительно смешным: персонаж врывается с утра пораньше в дом, где не был три года, с порога клянется в любви, не понимая, что трехлетнее молчание обидит любую девушку, не слышит, о чем ему говорят прямо, вступает в споры, не утруждаясь пониманием, готов ли его собеседник… Однако на самом деле состояние, которое можно назвать «горем от ума» (недаром выражение стало афоризмом), переживают еще два героя – умная, начитанная интеллектуалка Софья и государственный чиновник высокого ранга Фамусов.

Софья придумала себе будущую жизнь исходя из двух предпосылок: во‐первых, это романы писателей-сентименталистов, в которых описаны благородные и добродетельные герои, отметающие социальные ограничения во имя любви, а во‐вторых – нравы московского общества, в котором дамы явно главные. Молчалин подходит Софье с обеих сторон. Его, безродного, Софья хочет возвысить до себя, т. е. до своего высокого положения, тем самым продемонстрировав презрение к искусственным границам (этим Софья близка Чацкому). Одновременно бессловесный Молчалин станет, как кажется героине, идеальным мужем – вот уж кто точно никуда не исчезнет на три года, чтобы заниматься какими-то мужскими делами, «ума искать», раз есть взаимная любовь! Здесь Софья явно ориентируется на Наталью Дмитриевну Горич. Ослепленная блестящим, в ее понимании, будущим героиня даже мысли не допускает, что возлюбленный обдуманно и холодно действует «в угодность дочери такого человека», как Фамусов. Сам отец семейства, для которого превыше всего богатство и законы общества, ощущает себя и свой дом под прицельным вниманием московских дам. Судя по его последней реплике, они умеют видеть и сквозь стены. С каждым из героев ум – а здесь это метонимия (представление целостного объекта по одной из его составляющих) способности формировать картину мира в соответствии со своими предпочтениями, – сыграл злую шутку, заставив переживать горе.

Или возьмем название пьесы Фонвизина «Недоросль». В «Толковом словаре живого великорусского языка» В. И. Даля (XIX в.) слово «недоросль» объясняется так: «Не достигший полных лет, обычно 21 года; невзрослый, не вошедший во все года, в полный возраст, невозмужалый». В современном «Словаре русского языка» С. И. Ожегова читаем: «1. В России в 18 в.: молодой дворянин, не достигший совершеннолетия и не поступивший еще на государственную службу. 2. переносное. Глуповатый юноша-недоучка». Заметно, что второго современного значения не существовало во время Фонвизина, но в нашем языке оно есть, и пришло оно из комедии «Недоросль», где выведен как раз такой герой: он не просто глуп, его невежество – воинствующее.

Благодаря исследованиям Лотмана мы знаем, как употреблялось это слово в XVIII–XIX вв. Реформы Петра I привели к тому, что в России в первой половине XVIII столетия все дворяне-мужчины должны были обязательно проходить государственную службу. Потом эта ситуация несколько смягчилась, но идея того, что дворянин обязан служить Отечеству, была важной и в XIX в. Дворяне XVIII в., по тем или иным причинам все-таки избегавшие государственной службы, и назывались недорослями. Еще в пушкинские времена даже пожилые неслужилые дворяне должны были подписывать документы, перед фамилией употребляя слово «недоросль».

Мы видим, что словарные значения несколько усложняются. Если же мы вспомним фонвизинскую комедию, в которой идея дворянского служения государству выводится как одна из основных, то увидим: здесь «недоросль» – это еще и человек, нравственно незрелый и не желающий созревать, самостоятельно развиваться, не состоявшийся как личность, не желающий трудиться на благо Отечества, получать знания. Художественный образ Митрофана Простакова постепенно стал знаком молодого дворянина, в котором не воспитано ощущения долга перед государством: он понимает лишь, что благодаря своему происхождению имеет право на злокачественную леность. И поныне любого молодого человека, пренебрегающего учебой и избегающего ответственности, мы называем Митрофанушкой.

Существование Митрофана таким, каким его воспитывает мать, и ему подобных, с точки зрения Фонвизина, оказывается прямой угрозой всему Российскому государству. Авторский пафос направлен на то, чтобы искоренить это страшное зло. И вот тут-то возникает художественность: слово «недоросль» приобретает дополнительные оттенки значения, которые возникают при чтении комедии. Влияние художественного образа оказалось столь велико, что, употребляя слово недоросль, мы порой уже и не помним его исторического значения.

А вот случай, когда изменение заглавия меняет смысл произведения. Документальное историческое повествование Пушкина первоначально носило название «История Пугачева». Личный цензор автора, император Николай I, заменил его на «Историю Пугачевского бунта». Акцент, разумеется, сместился с личности на событие.

В лирике заглавие часто отсутствует, т. к. авторский замысел и его воплощение оказываются шире, чем какое-либо слово или словосочетание. В таком случае при необходимости его заменяет инци́пит.

Художественная идея

– наиболее общее художественное решение, складывающееся из всей совокупности опять-таки художественных характеристик произведения, в первую очередь из системы образов, тропов и фигур, из композиции и сюжета и др.

Ее можно назвать самым крупным и цельным художественным образом. Чаще всего ее определяют как «образную мысль», подразумевая образное мышление.

Несмотря на свою эстетическую природу, т. е. единство рационального, эмоционального и иррационального, художественная идея может быть сформулирована в отличие, как говорилось, от основной мысли произведения. Чаще всего она дается в заглавии произведения. Пример – «Война и мир». Во-первых, перед нами как минимум антитеза, как максимум оксюморон, в любом случае такое соседство неслучайно. Это два полюса мироздания, и сопоставление их в заглавии изобличает стремление автора представить объективное повествование. Во-вторых, это цитата из пушкинского «Бориса Годунова», из реплики Пимена: «Описывай, не мудрствуя лукаво, // Все то, чему свидетель в жизни будешь: // Войну и мир, управу государей…» – то есть перед нами пример интертекстуального взаимоотношения текстов.

Что такое война у Льва Толстого? Ну конечно, нашествие Наполеона. Но исчерпывается ли тема войны только этим сюжетным рядом? Нет: не говоря о Наполеоне, войну несут с собой все члены семьи Курагиных, Анна Павловна Шерер и прочие светские герои романа-эпопеи. Ложь и разрушение всего искреннего и доброго в человеческих отношениях – вот доминанта их характеров. Война временно поселяется в душах положительных героев – Пьера Безухова, Андрея Болконского, Наташи Ростовой, и каждый по-своему мучительно освобождается от ее власти.

Напротив, фельдмаршал Кутузов, профессиональный военный, – человек мира. У Толстого он защищает русских солдат от бессмысленной гибели, противится выходу армии в сражение из-за плохого обмундирования, чутко вслушивается в мировой процесс, улавливая невидимые веяния коллективной воли, которые для Толстого и определяют ход истории. Мы видим, что ключевые слова романа, выведенные в заглавие, значительно богаче по смыслу, чем в словаре.

Но не стоит забывать о союзе «и». Казалось бы, чего проще – он соединяет два антонима, и дело с концом! Однако здесь «и» неожиданно приобретает грамматически несвойственное ему значение сопоставления. Взаимодействуя с обогащенными художественным смыслом ключевыми понятиями, он вместе с ними задает художественную идею, которую мы при чтении разгадываем. Если использовать математическую лексику, то художественная идея – и то, что дано, и то, что требуется доказать.

Какова художественная идея новеллы Бунина «Легкое дыхание»? Она тоже заявлена в заглавии, а постигается благодаря композиции произведения (см. Композиция, Фабула, Сюжет). Если бы произведение заканчивалось видом могилы Оли Мещерской или сценой ее гибели, то художественную идею мы формулировали бы примерно так: смерть прекрасного, гармоничного, беззащитного существа в грубом и жестоком мире. Но Бунин заключает текст разговором Оли с подругой Субботиной о легком дыхании:

– Я в одной папиной книге, – у него много старинных, смешных книг, – прочла, какая красота должна быть у женщины… Там, понимаешь, столько насказано, что всего не упомнишь <…> я многое почти наизусть выучила, так все это верно! – но главное, знаешь ли что? – Легкое дыхание! А ведь оно у меня есть, – ты послушай, как я вздыхаю, – ведь правда, есть?

Теперь это легкое дыхание снова рассеялось в мире, в этом облачном небе, в этом холодном весеннем ветре.

И получается, что самое главное – невозможность уничтожить жизнь, красоту, гармонию! Ключевой художественный образ – само «легкое дыхание», которое после смерти героини никуда не исчезает.

Слово «идея» употребляется и в философии, и в социальной сфере, и в политике, и в науке, и в обыденной речи. Чтобы не путать, важно помнить, что такое омонимы – слова, которые выглядят и звучат одинаково, а значения имеют различные. Так вот, идея в художественном произведении омонимична всем остальным.

Идейное содержание

– 1) совокупность художественных идей произведения; 2) весь комплекс авторских эмоций, отношений, симпатий или антипатий, выраженный в тексте.

Например, в область идейного содержания «Евгения Онегина» входят рассуждения из лирических отступлений, явно и неявно имеющие отношение к герою Пушкина.

Богато идейное содержание «Войны и мира» Льва Толстого: здесь и «мысль семейная», и «мысль народная», и «мысль историческая», и размышление о ценности индивидуальной судьбы. Точно так же идейное содержание тургеневских «Отцов и детей» не сводится к осуждению нигилизма как социального явления: отношение Тургенева к процессам в российском обществе проявляется прежде всего после анализа системы персонажей романа.

Тема

– одно из понятий, связывающих искусство и действительность. Самая простая и распространенная формулировка принадлежит Борису Викторовичу Томашевскому: то, о чем говорится в произведении, и есть его тема.

С одной стороны, она присутствует в произведении, с другой – соотносится с кругом жизненных явлений, которые в нем рассматриваются. Поэтому ее можно сформулировать, минуя художественную специфику (см. Содержание художественного произведения), например, так: «тема войны», «тема труда», «тема любви», «тема Родины» и т. д. Или говорить о судьбе поколения как теме в романах Ивана Александровича Гончарова «Обломов» и в «Отцах и детях» Тургенева, о власти денег в пьесах Александра Николаевича Островского.

Едва ли не самая важная в «Грозе» – тема красоты. Она вводится в начальных словах Кулигина: «<…> пятьдесят лет я каждый день гляжу за Волгу и все наглядеться не могу. <…> Вид необыкновенный! Красота! Душа радуется. <…> Восторг! <…> Пригляделись вы либо не понимаете, какая красота в природе разлита». И дальше тема развивается в образе Катерины.

Тему можно понять как развернутое высказывание автора, в котором отражаются его мировоззренческие ценности. Суть этого высказывания приходится кратко формулировать читателю, причем так, чтобы не выйти за границы произведения и не придумывать темы, которых в нем нет. Формулировка обычно выглядит как обобщение: тема свободы, тема воинской чести, тема милосердия. Понятно, что об этом может говориться во многих сочинениях различных авторов, и на этом основании они объединяются и анализируются вместе. Может тема формулироваться и с помощью определения: героическая, гражданская, военная, любовная и др.

Тематика

– совокупность тем в произведениях одного автора, или одной литературной школы, или одного литературного направления и др.

При формулировке тематики следует помнить, что это опять-таки обобщение.

Например, тематика небольшого романа (или повести) Пушкина «Капитанская дочка» весьма обширна: дворянская честь, человек и власть, человек и история, личное и общественное, воинский долг, свобода и вседозволенность, милосердие… Список можно продолжить, и так почти с любым произведением.

Проблема

– мировоззренческий вопрос, который автор неявно, не нарушая требований художественности, ее специфики, обращает к читателю.

В этом отличие художественного произведения от любых других текстов, например публицистических или научных: в них-то можно поставить проблему напрямую. Проблема формулируется, как и тема, обобщенно.

Писатель, эмоционально, интеллектуально и эстетически перерабатывая факты действительности, так или иначе передает результат этого процесса в картине мира произведения. Эта картина включает и авторскую концепцию взаимоотношений мира и человека. Читателю стоит приложить усилие и понять автора. Возьмем рассказ Тургенева «Муму». Как можно представить основную проблему? Скорее всего как соотношение рабства, личностной свободы и своеволия. Почему, за что погибла собака, которая никому не мешала, не делала зла? Почему вообще возможна ситуация, при которой подобная бессмысленная жестокость становится нормой? Это вопросы частные, связанные с основным.

Проблематика

– совокупность проблем, поставленных писателем и отражающих его мировоззренческую точку зрения.

Проблематика «Недоросля» Фонвизина строится в основном вокруг насущных для автора и его времени вопросов воспитания и образования молодого дворянина, но при этом, например, от них неотделима проблема крепостного права: по глубокому убеждению Фонвизина, воспитанный и образованный, т. е. эмоционально, нравственно и умственно зрелый человек с рабством смиряться не станет. В прозе, особенно в романах и повестях, проблематика обычно обширна и включает в себя весь круг явлений, которые автор успевает осмыслить к моменту создания произведения. Опасно, однако, расширять ее без опоры на художественный текст. Надо помнить, что очень редко автор обозначает круг проблем прямо: обычно для этого служит совокупность художественных приемов.

Интерпретация художественного текста

– истолкование. Такова третья задача науки о литературе.

Первая задача – собирание текстов одного автора. Вторая – их идентификация, т. е. установление авторства. И третья – грубо говоря, ответ на школьный вопрос: «О чем говорится в произведении?»

Все только кажется простым. О чем, например, хотел сказать нам Пушкин в «Медном Всаднике»?

Перед нами две символические сферы бытия: дикая стихийная природа и упорядоченный мир цивилизации. Между ними – человеческая судьба. Она сокрушена столкновением, противоборством могущественных сил. Но «Пушкин изучает возможности, скрытые в трагически противоречивых элементах, составляющих его парадигму истории, а не стремится нам “в образах” истолковать какую-то конечную, им уже постигнутую и без остатка поддающуюся конечной формулировке мысль» (Лотман, «Символ – “ген сюжета”»). Если Лотман прав и основная мысль Пушкина не поддается истолкованию, значит, ответить на простейший вопрос невозможно.

Любое произведение Пушкина открывает перед нами широкий спектр интерпретаций, и ни одна не представлена как единственно возможная. Но в этом-то и секрет его поэтического бессмертия: несовместимость отдельных толкований, писал Лотман в той же статье, «<…> придает образам глубину незаконченности, возможность отвечать на вопросы не только современников Пушкина, но и на будущие вопросы потомков». К тому же «<…> нет и не может быть двух идентичных прочтений одного художественного текста» (В. И. Тюпа, «Аналитика художественного»).

Так происходит почти с каждым литературным произведением, исключая разве что совсем уж простые вещи типа «Мячика» («Наша Таня громко плачет…») Агнии Львовны Барто. Однако и здесь есть выход смысла на физическое явление: «А почему не утонет?» – может спросить любознательная Таня, и тогда придется объяснять, хотя это не будет интерпретацией поэтического текста.

О чем, например, стихотворение Лермонтова «Выхожу один я на дорогу…» (1841)? Оно написано в последний год жизни поэта и относится к его пророческим текстам: здесь автор заглядывает за грань человеческой жизни, как бы примериваясь к смерти, создавая желанный для себя образ ее. Лермонтов – поэт эпохи романтизма, и в его творчестве выражено неприятие искусственных, лживых отношений в человеческом обществе. При этом он поэт христианский. Мотив завершения жизненной дороги, который появляется здесь, соответствует христианскому пониманию смерти как долгого сна, сладостного, не подразумевающего исчезновения человека из мира:

4

Но не тем холодным сном могилы…

Я б желал навеки так заснуть,

Чтоб в груди дремали жизни силы,

Чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь;

5

Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,

Про любовь мне сладкий голос пел,

Надо мной чтоб, вечно зеленея,

Темный дуб склонялся и шумел.

Однако если мы будем читать стихотворение буквально, то получится, что лирический герой желает сам себе быть похороненным заживо. И это противоречит не только авторскому замыслу, но и здравому смыслу…

При интерпретации текста следует, во‐первых, учитывать время его создания и, соответственно, место в литературном процессе. Нельзя понять, почему Чацкий расценивался многими критиками как потенциальный декабрист (такой возможный поворот его судьбы, конечно, находится за пределами текста комедии и поэтому в самом строгом смысле вообще не может быть предметом разговора), если не знать кодекса поведения тех дворян, которые 14 (26) декабря 1825 года вышли бунтовать на Сенатскую площадь в Петербурге. Прочитать об этом можно в другой статье Лотмана – «Декабрист в повседневной жизни (Бытовое поведение как историко-психологическая категория)».

Интерпретаций одного и того же текста может быть множество, потому что у каждого человека своя «эстетическая впечатлительность», а значит, каждый интерпретатор может предложить нечто свое, а другие согласятся с ним или поспорят. Здесь главное – не выходить за пределы самого текста. Иначе получится, например, что стихотворение Льва Ивановича Ошанина «Пусть всегда будет солнце» (музыка к известной песне на эти стихи написана Аркадием Ильичом Островским) – об устройстве Солнечной системы. Или «Зимняя ночь» («Мело, мело по всей земле…») Пастернака – о красоте русской природы…

Интерпретатор главным образом ищет пути обнаружения смыслов, скрытых в произведении; для этого, конечно, надо обладать культурой художественного восприятия.

Художественный образ в литературе (образ)

– представление, возникшее у автора о том или ином предмете описания и переданное с помощью различных художественных приемов; результат пересоздания действительности и реконструкции (воссоздания, собирания из деталей) объекта сначала в сознании писателя, затем в тексте.

Потом, попав к читателю, образ реконструируется уже – из описаний, рассуждений, деталей, подробностей и др. – в его сознании. Попросту говоря, это картинка, встающая в воображении (обратим внимание на однокоренные слова «образ» и «воображение»!) писателя по ходу работы и читателя по мере проникновения в текст. Процесс здесь примерно такой: автор постепенно создает, собирает художественное целое, а читатель, тоже постепенно, воспринимая текст последовательно, это целое постигает, тоже собирает, но уже для себя.

Художественный образ – эстетическое явление, характеризующее особый, только искусству присущий способ и форму освоения действительности. Образ художествен, то есть составляющие его слова в совокупности и в контексте значат больше, чем по отдельности или тем более в словаре.

Так, например, мы «видим» Татьяну Ларину, которой никогда не существовало в реальности и более того – которую сам Пушкин не описывает подробно. Мы не знаем, какой у нее был цвет глаз или волос и др., знаем только, что она не похожа на сестру, Ольгу, и что в восьмой главе на ней малиновый берет. Но каждый из нас представляет ее себе по-своему: свой образ «бедной Тани» мы можем описать.

Воображение читателя – такая же реальность, как и та, что существует в «формах самой жизни». Человек не может отзываться на то, чего не существует. Любой фантом, вызывающий реакцию, наличествует в нашем воображении, а значит, он есть. К тому, что воспринимается эстетически, применим термин «пластика» (связь форм и движения) – так, музыка не видна, а слышна, что не мешает нам говорить о музыкальной пластичности. Как в слове обыденного языка сосуществуют предметное, «видимое» начало, звуковой облик и смысл, так и в поэтическом образе «картинка», пластика и поэтическое значение слова не исключают друг друга.

Поэтический образ представляет собой идеограмму, подобную древнеегипетской или шумерской единице письма. Вызывая зрительную ассоциацию в сознании и поэта, и читателя, он отпечатывается в этой ассоциации как некоторый, пусть схематизированный, рисунок, стимулирующий восприятие и понятия, и изображения («картинки»). Одновременно возникает поэтическое значение и смысл слова: из обыденно-языкового оно превращается в поэтическое. Образ не прочитывается однозначно, а каждый раз «разгадывается», «строится» в сознании заново.

Образ как нечто «зримое» обращен к эмоциональному восприятию. Он связан и с явлениями действительности вне искусства (во внехудожественной действительности). Переходя во вторую реальность, они сталкиваются, уподобляясь друг другу, сплавляясь в художественное целое, соединяясь со словами литературного языка, получающими новые значения. Структура образа включает то, что преображается (некоторая обыденная реалия, предмет, явление, процесс и др.), то, что преображает (это как раз и есть любое средство художественной речи – от эпитета и сравнения до символа), и то, что возникает в результате. «И, когда изумленной рукой проводя // По глазам, Маргарита влеклась к серебру, // То казалось, под каской ветвей и дождя, // Повалилась без сил амазонка в бору» (Пастернак, «Маргарита»). В этом стихотворении дождь, лес во время дождя, древнегреческий шлем с его особенной формой прочитываются и тут же преображаются благодаря метафоризации. Вбирая в себя элементы внехудожественной действительности, поэтический образ так трансформирует ее, что реконструкция внеэстетической реалии (входящая в задачи интерпретации) оказывается сложна. Зачастую она не нужна вовсе, поскольку художественной красоты и убедительности достаточно и без соположения с внеэстетическими элементами.

Каждое из слов, составляющих образ, может обладать реально-предметной соотнесенностью, обыденно-языковым значением. Благодаря этому в художественный мир «втягивается» обыденная, внесловесная реальность, объем изображения увеличивается или ему придается неожиданный ракурс.

В широком смысле художественным образом можно назвать любую форму, в которой художник воплотил воспринятые им и значимые для его сознания события, объекты, процессы, явления потока жизни и свое восприятие их. Часто говорят об «отражении» действительности в искусстве с помощью образа, о преображении человеческой жизни в свете авторского эстетического идеала, созданного при помощи фантазии и воплощенного в образе. Основные функции художественного образа – эстетическая, познавательная, коммуникативная. С помощью художественного образа создается художественный мир. По отношению к действительности образ не выступает в качестве ее копии, не «удваивает» ее. Он транслирует авторский идеал читателю. Несмотря на субъективизм авторской картины мира, она выражает и нечто всеобщее – иначе художественное произведение не находило бы читателей (зрителей), кроме собственного создателя. Это «всеобщее» очень часто и есть художественный образ.

От Г. В. Ф. Гегеля пошло выражение о «мысленном взоре», перед которым возникает конкретная реальность вместо абстрактной сущности. Также и литературный критик Виссарион Григорьевич Белинский, находившийся в значительной степени под влиянием немецкой философской традиции, считал художественный образ непосредственным содержанием истины, а творчество – «мышлением образами».

Художественный образ – создание многоплановое, он редко поддается однозначному истолкованию. Каждому читателю образ короля Лира скажет о чем-то своем: или о трагедии поколений, или о нарушенной связи времен, или о вероломстве, предательстве, непродуктивности идеологического отношения к жизни.

История литературы порождает новые образные системы, возникающие благодаря появлению новых методов в искусстве. Так, существуют образы классицизма, сентиментализма, романтизма, реализма, символизма и др.

В самом общем виде образ обладает следующими свойствами:

– он возбуждает непосредственную реакцию, «чувство» читателя (активизирует и «запускает» эстетическое восприятие);

– он конкретен, «пластичен», осязаем, «красочен» как некоторый «предмет» действительности, а не абстрактно-рассудочен;

– он посредник между 1) внешними явлениями, 2) чувствами и 3) сознанием человека.

Можно говорить о различиях в художественном образе поэзии и прозы. Образ в прозе соотносится с явлением мира. Преображение действительности как абсолютное торжество авторской трактовки невозможно – почти всегда соотношение обеих реальностей будет примерно равным. Индивидуально-авторское ви́дение должно если не совпадать с читательским, то по крайней мере приближаться к нему.

В поэтических образах связка с действительностью, безусловно, остается, но она не так ярко выражена. Здесь преображается сразу много точек зрения, моделей, реальностей. Чтобы понять это, обратимся к концепции художественного образа, разработанной на рубеже XIX – ХХ вв. Брюсовым. С его точки зрения, метафизическая (сверхфизическая) сущность поэзии реализуется именно в художественном образе, который выступает как синтезирующее средство познания (в отличие от научного – анализирующего). Образ есть «синтез синтезов»: связывая в единое целое различные представления о различных явлениях, он может быть рассмотрен как особое синтетическое суждение о мире (статья «Синтетика поэзии», 1924). «Образность» слова важнее его способности «выражать понятие». Слово «стертое», обращенное в оболочку понятия, должно быть приведено поэтом к исходному состоянию: «Поэт должен вернуть слову его первоначальное значение. Отсюда – стремление поэтов искать новых сочетаний, слов, новых образов, новых метафор (вообще “тропов”)». Однако и понятие не отбрасывается вовсе.

Образ для Брюсова уже в пору самых ранних размышлений – «определенное», точное словесное соответствие эстетической реальности. Образы должны строго соответствовать и «музыке стиха». Брюсов говорил о необходимости соотносить образы произведения друг с другом, вообще об уравновешенности всех компонентов произведения друг с другом. Отсутствие единства неизбежно приводит к разрушению гармонической целостности. Поскольку образ – одновременно и результат синтеза, и сам синтез, то любая попытка лишить его позиции в фокусе всего произведения со всеми лучами связей, всевозможных и любых, есть попытка, враждебная сущности поэзии. В «Синтетике поэзии» Брюсов возвращался к идее синтеза как характеристике и отдельного образа, и системы образов в произведении: «Спор о данном произведении, поэзия ли это или не поэзия, может быть решен на основании объективных признаков, а не субъективных суждений или импрессионистической критики. Где нет синтетического мышления, где нет конечного синтеза двух или нескольких образов, это – не поэзия».

Художественные образы можно классифицировать по тем объектам, которые подвергаются эстетическому преображению и в результате возникают в художественном произведении. Отдельные разновидности в большинстве случаев сосуществуют в одном эстетическом объекте, формируя целостное художественное впечатление.

– Словесный (языковой) образ: «Чуждый чарам черный челн» (Константин Дмитриевич Бальмонт); ось, оса в стихотворениях Мандельштама и др. Здесь основное внимание уделяется именно лексическим единицам, за счет звукописи нередко актуализируется внутренняя форма слов.

– Образ-персонификация, обозначение или знак, иногда даже отождествление, основанное преимущественно на метафоризации. Так, «кинжал» в русской поэзии традиционно обозначает «поэта», «чайка» у Чехова – знак Нины Заречной (здесь образ переходит в символ, однако собственно образная природа в таких случаях не утрачивается). Образной природой начинает обладать отдельная типизированная человеческая личность.

– Образ-фрагмент, когда отдельная часть или частное явление приобретает характеризующий, обобщающий характер. Основной прием здесь – метонимия, т. е. представление целостного объекта по его части или составляющей. Так, у Сигизмунда Доминиковича Кржижановского «Солнце врывалось параллелями лучей в фрамуги окон всех четырех этажей магазина Тица» («Встреча»). Лучи – отдельный атрибут солнца, но целостный объект явлен здесь именно через этот атрибут.

– Образ автора. Классические примеры – «Евгений Онегин» или «Мертвые души», где Николай Васильевич Гоголь так же, как Пушкин в своем романе, выводит авторскую личность для сопоставления с главным героем.

– Образ героя (персонажа). Разумеется, это не только наши представления о том, как герой выглядит, но и наше восприятие его мыслей, чувств, поступков. Образ героя побуждает нас увидеть (представить) героя целостно. Он складывается из различных составляющих, которые выявляются при анализе произведения. Это портрет, характер (проявляется в отношении к миру, во взаимоотношениях с другими героями, персонажами), интерьер и пейзаж, в которых герой действует, речевая и авторская характеристика и др. Большое значение имеют художественные детали, сопровождающие того или иного героя. Образ героя – более объемное понятие, чем художественный характер, поскольку включает и поступки, и взаимоотношения с другими героями, и отношение к миру и т. д.

Важно, чтобы мы понимали, почему тот или иной герой поступает так или иначе, т. е. какова в каждом случае внутренняя мотивировка его действий – ведь она может отличаться от обыденной, житейской.

– Образ (в собственном смысле «картина») мира, его состояния. «Когда волнуется желтеющая нива, // И свежий лес шумит при звуке ветерка, // И прячется в саду малиновая слива // Под тенью сладостной зеленого листка… <…> Тогда смиряется души моей тревога, // Тогда расходятся морщины на челе, // И счастье я могу постигнуть на земле, // И в небесах я вижу Бога…» (Лермонтов).

– Образ природы – конкретные картины природы, которые изображаются автором и вместе складываются в целостное представление о природе, связанной или, реже, не связанной с образом лирического героя или героя эпического произведения. Чаще всего через образ природы раскрывается психология или состояние человека или даже оценивается мир людей. У Лермонтова в «Герое нашего времени» в частях «Бэла», «Тамань», «Княжна Мери» описания природы даются для того, чтобы показать обстановку, в которой происходит действие, – экзотическую для петербуржцев или москвичей, «детей севера». Казалось бы, прием реалистический; однако за счет того, что южные и кавказские ландшафты увидены не местным уроженцем, они романтизируются. Еще для того, чтобы стало яснее психологическое состояние героя или чтобы обозначить суетность человеческого мира. Третья цель – обозначить движение сюжета (в «Бэле» – между двумя частями рассказа Максим Максимыча).

В русской литературе сформировались устойчивые образы природы, имеющие характер символов. Например, «береза-женщина», «рябина-Россия» и др.

– Образ времени в художественном произведении – под «временем» в школьной практике понимается прежде всего историческая эпоха. «Евгения Онегина» еще Белинский назвал «энциклопедией русской жизни». Пушкин настолько скрупулезно запечатлел приметы эпохи, в которую жил, – начиная с того, как происходит утро в деловом Петербурге и заканчивая тем, как провинциальные помещики после бала устраиваются на ночлег, – что мы можем представить себе обстоятельства обыденной жизни и благодаря им сформировать свой образ пушкинского времени. Благодаря работе комментаторов, и прежде всего Лотмана, этот образ становится вовсе не далеким от истины.

– Образ вещи близок к художественной предметной детали, но опять-таки более значителен. В «Мертвых душах» Гоголя подробно описывается предметный мир, который окружает каждого из помещиков. И вот когда перед нами разрозненные предметы – это детали, а когда мы читаем, что каждый стул у Собакевича как бы заявлял: «И я тоже Собакевич!» – это образ, основанный на метонимии.

– Внесценический образ – то же, что и внесценический персонаж. Можно даже говорить: «Образы внесценических персонажей».

– Собирательный образ возникает тогда, когда один герой представляет многих подобных ему. В известном смысле Максим Максимыч – собирательный образ русского офицера-служаки, верного присяге и исполняющего свой долг перед государством. Понятие собирательного образа очень близко к понятию типа.

– Образ-обобщение (напр., «образ Родины», «образ свободы» в произведениях такого-то автора или авторов). Преображению подвергается абстрактное или очень широкое понятие, раскрывающееся через конкретные реалии.

– Наконец, высший этап развития образа – образ-символ. Он воплощает ту или иную идею, связанную с бытием человека, не ограниченным только земными материальными рамками. У русских символистов выстроилась целая галерея таких образов-символов – от дороги до звезды или весны.

Система образов литературного произведения

– близко к понятию Система персонажей, но не тождественно.

Это расстановка, группировка, организация всех образов – и людей, и предметов, и явлений, – каждый из которых воспринимается целостно и одновременно работает на целостность более общего порядка, т. е. всего произведения.

Важна группировка, взаимоотношения, значение каждого образа для раскрытия художественной идеи. Например, если вчитаться в текст романа Тургенева «Отцы и дети», то увидим: отношения Базарова и Одинцовой обречены изначально, потому что героиня выступает на фоне своего поместья в стиле ампир, а образ Базарова, грубоватого студента-медика с красными руками, эстетически никак не совмещается с этим стилем. Зато герой соотносится с лопухом, который, как говорит сам Базаров, вырастет на его могиле. Эти явления даже в действительности принадлежат к разным рядам.

Пугачев у Пушкина связан с бураном, из которого появляется: взаимодействие образов создает образ-символ социальной бури. Образ-символ вишневого сада в комедии Чехова – не только центральный, но и отражающийся в образах всех персонажей и вдобавок становящийся представлением всей России.

Мотив

– художественный образ, действие или состояние, повторяющееся в нескольких произведениях не у одного автора.

Например, мотив дороги, мотив бури, мотив поединка, мотив пира (вариант: гибельного пира) и др. Мотив объединяет различные произведения в единый контекст. Например, мотив дороги есть у Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Некрасова, Блока, Александра Трифоновича Твардовского и др.; мотив верности в образах русских женщин – в «Слове о полку Игореве», у Пушкина, Некрасова, Булгакова, Василия Семёновича Гроссмана и др. Рябина становится сквозным, т. е. проходящим через все творчество, мотивом у Цветаевой, Русь-женщина (жена) – у Блока.

Обычно слово «мотив» становится главным в словосочетаниях с существительными неодушевленными или абстрактными, но это не значит, что нельзя употреблять понятие применительно к образам. Тогда можно сказать: «образ X как мотив». Например, образ лошади. От русских былин и «Слова о полку Игореве» к пушкинской «Песни о вещем Олеге» – один шаг. В XIX веке лошадь была самым близким к человеку животным, спасала его, страдала от него и чаще других подвергалась художественному переосмыслению (в XX веке таким существом стала собака, а теперь мы наблюдаем на этой позиции кота). В «Герое нашего времени» по ходу развития сюжета лошади (во множестве) упомянуты как факт действительности – транспортное средство, а затем постоянно выступают в качестве метафоры в случае Бэлы, самого Печорина, ундины-певуньи из «Тамани», княжны Мери с ее бархатными глазами.

А в «Мертвых душах» лошади – сначала хара́ктерные персонажи, описанные Селифаном, а затем – птица-тройка, улетающая в неведомую даль:

Лошадки расшевелились и понесли как пух легонькую бричку. Селифан только помахивал да покрикивал: «Эх! эх! эх!», плавно подскакивая на козлах по мере того, как тройка то взлетала на пригорок, то неслась духом с пригорка, которыми была усеяна вся столбовая дорога, стремившаяся чуть заметным накатом вниз. Чичиков только улыбался, слегка подлетывая на своей кожаной подушке, ибо любил быструю езду. И какой же русский не любит быстрой езды? Его ли душе, стремящейся закружиться, загуляться, сказать иногда: «чорт побери все!» – его ли душе не любить ее? Ее ли не любить, когда в ней слышится что-то восторженно-чудное? Кажись, неведомая сила подхватила тебя на крыло к себе, и сам летишь, и все летит: летят версты, летят навстречу купцы на облучках своих кибиток, летит с обеих сторон лес с темными строями елей и сосен, с топорным стуком и вороньим криком, летит вся дорога невесть куда в пропадающую даль, и что-то страшное заключено в сем быстром мельканьи, где не успевает означиться пропадающий предмет, только небо над головою, да легкие тучи, да продирающийся месяц одни кажутся недвижны. Эх, тройка! птица тройка, кто тебя выдумал? знать, у бойкого народа ты могла только родиться, в той земле, что не любит шутить, а ровнем гладнем разметнулась на полсвета, да и ступай считать версты, пока не зарябит тебе в очи. И не хитрый, кажись, дорожный снаряд, не железным схвачен винтом, а наскоро живьем, с одним топором да долотом, снарядил и собрал тебя ярославский расторопный мужик. Не в немецких ботфортах ямщик: борода да рукавицы, и сидит чорт знает на чем; а привстал, да замахнулся, да затянул песню – кони вихрем, спицы в колесах смешались в один гладкий круг, только дрогнула дорога да вскрикнул в испуге остановившийся пешеход! и вон она понеслась, понеслась, понеслась!.. И вон уже видно вдали, как что-то пылит и сверлит воздух.

Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка, несешься? Дымом дымится под тобою дорога, гремят мосты, все отстает и остается позади. Остановился пораженный Божьим чудом созерцатель: не молния ли это, сброшенная с неба? Что значит это наводящее ужас движение? и что за неведомая сила заключена в сих неведомых светом конях? Эх, кони, кони, что за кони! Вихри ли сидят в ваших гривах? Чуткое ли ухо горит во всякой вашей жилке? Заслышали с вышины знакомую песню, дружно и разом напрягли медные груди и, почти не тронув копытами земли, превратились в одни вытянутые линии, летящие по воздуху, и мчится, вся вдохновенная богом!.. Русь, куда ж несешься ты, дай ответ? Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земли, и косясь постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства.

Этот мотив Гоголь подхватил у Пушкина, из «Медного всадника» (см. Интертекстуальность). Как часто бывает в литературе, мотив оказывается одним из фактором, формирующих интертекст.

Есть и еще одна трактовка понятия «мотив», довольно сложная. Часто встречаются образы, которые мы эстетически ощущаем, но конкретную картинку вообразить не можем. Перед нами возникает нечто неуловимое, трудно передаваемое. В науке это называется «иероглифическим образом» в отличие от «иконического» (Борис Михайлович Гаспаров), который и являет собой вышеописанную «картинку» или «кадр». Такие трудные для визуализации, но тем не менее эстетически воспринимаемые образы тоже называются мотивами (например, мотив движения, мотив судьбы).

Отдельные мотивы и даже их комплексы связаны с определенными типами героев в произведениях, принадлежащих к определенным литературным направлениям. Например, мотив страдания связан с маленьким человеком, мотив дороги – обычно с главным героем, причем здесь не важно, романтический это герой или реалистический. Но в романтизме есть свой предпочтительный набор: мотив бунта личности против социальных условностей, мотив судьбы, мотив безвременной гибели и др.

Лейтмотив

– такой мотив, который повторяется в одном произведении.

Например, понятие дворянской чести – лейтмотив «Капитанской дочки». В «Герое нашего времени» сначала рассказано о единственной в своем роде лошади Казбича, и сразу идет сравнение с Бэлой: «<…> вороная, как смоль, ноги – струнки, и глаза не хуже, чем у Бэлы; а какая сила!» На нее (точнее, на него, «коня») Печорин и выменял Бэлу у Азамата: «Клянусь, ты будешь владеть конем; только за него ты должен отдать мне сестру Бэлу: Карагез будет тебе калымом». Перед убийством Бэлы Казбич приехал к крепости на разведку на лошади ее отца. При описании Печорина возникает отчетливое сравнение: «Несмотря на светлый цвет его волос, усы его и брови были черные – признак породы в человеке, так, как черная грива и черный хвост у белой лошади». «Порода» сказывается не только в дворянине Печорине, но и в безвестной «ундине» из «Тамани»: «Она была далеко не красавица, но я имею свои предубеждения также и насчет красоты. В ней было много породы… порода в женщинах, как и в лошадях, великое дело». О Мери Печорин говорит в том же ключе, чем вызывает негодование Грушницкого: «Ты говоришь о хорошенькой женщине, как об английской лошади». О пристрастии Печорина к лошадям рассказывает он сам. Важные признания делает Печорин во время конной прогулки с княжной Мери. Наконец, в попытке догнать уехавшую Веру Печорин насмерть загоняет своего коня…

Архетип

– понятие, правомерность употребления которого некоторыми учеными оспаривается. Модель героя или мотива, пришедшая в литературу из мифа через фольклор.

Вместе с тем Мелетинский в книге «О литературных архетипах» подробно разобрал объем и содержание этого понятия, и кажется, что после этого споры не имеют под собой основания.

Герой, совершающий выдающееся деяние, равно как и плут-озорник-трикстер, или мотив путешествия – все это и многое другое пришло к нам из доисторических и долитературных глубин. Но более того: когда мы говорим, например, о такой художественной детали, как халат Обломова, разве нельзя интерпретировать его как чудесный предмет?.. Если у кого-то есть сомнения, то в следующем случае их не будет: шинель Башмачкина у Гоголя точно отвечает всем требованиям этого архетипа.

Художественный мир произведения

– версия реальности, художественный аналог того фрагмента действительности, который выбирает автор.

Пространственно-временное единство (см. Хронотоп, Художественное пространство, Художественное время). Его построению помогают все компоненты литературного произведения. Автор создает мир в каждом литературном произведении. В нем живут его герои. Наша фантазия начинает работать, включаться в то, о чем мы читаем, и силой воображения мы как бы сами оказываемся внутри авторского художественного мира. Он воздействует на нас: читая произведение, мы, во‐первых, оказываемся внутри авторской реальности (эстетическое восприятие), во‐вторых, находясь там, чему-то можем научиться, что-то понять в себе самих, найти соответствие нашим личным чувствам (нормообразующая функция искусства).

Хронотоп

(от греческого chronos – время и topos – место) – временны́е и пространственные характеристики художественного мира в литературном произведении, представленные как единство.

Термин введен Михаилом Михайловичем Бахтиным (1895–1975) в статье «Формы времени и хронотопа в романе».

Подобно тому как любой фрагмент действительности связан с определенным пространством и определенным временем (ср.: «Летом мы обычно живем на даче»), так и любое действие в художественном произведении осуществляется где-то и когда-то. Иначе мы не поверим автору, нам некуда будет переселяться во время чтения. Напомню, что в абсурдистской прозе все это заменяется действительностью языка.

Со второй половины XX в. понятие «топос» в науках о литературе употребляется как синоним «мотива» и «образа».

Художественное время

– любая трансформация физического времени в литературном произведении.

1) эпоха, изображенная в произведении. Например, исторический роман. Обратим внимание: когда мы читаем произведение, написанное много лет назад, то время событий, современных автору, а от нас удаленных, не может считаться историческим, т. к. это не авторский прием. 2) Хронологический отрезок, длительность, выбранная автором для повествования. 3) Последовательность событий в сюжете, далеко не всегда совпадающая с аналогичными ситуациями во внехудожественной реальности.

Понимание художественного времени как эпохи не составляет проблемы: открывая книгу, мы по умолчанию принимаем условие, что переносимся в далекое прошлое. Гораздо сложнее с произведениями иной тематики.

Нина Сергеевна Валгина, автор учебного пособия «Теория текста», в главе «Категории времени и пространства в художественном и нехудожественном тексте» дала сжатую и вместе с тем исчерпывающую характеристику этого явления. Дальнейший разговор во многом пойдет с учетом этого исследования.

В обычной жизни мы привыкли представлять себе время как линию: она идет от утра к ночи, день за днем, год за годом. В дохристианские эпохи ощущение времени человеком тяготело к циклическому, т. к. было связано с сезонными полевыми работами, происходящими ежегодно в одни и те же месяцы, когда основные занятия хронологически распределены. С приходом христианства время стало представляться в виде прямой: вектор движения направлен от прошлого (грехопадение Адама и Евы) к будущему (второе пришествие Христа) и соответствует пути человека к Богу с рождения до смерти. Соответственно, есть начало (рождение) и конец (завершение земного существования). Основные черты линейного времени – непрерывность, необратимость, упорядоченность.

Художественное время тоже может быть линейным, но не всегда в чистом виде. Оно при этом или прерывисто, или при необходимости возвратно, или параллельно (когда описываются события, происходящие одновременно, но независимо с двумя и более героями), а иногда циклично, как в фольклоре: события повторяются, то, что было, случается вновь.

Пример прерывистого времени – в «Легком дыхании» Бунина, и это связано с сюжетом и композицией. Возвратного – в «Отцах и детях», когда Тургенев по мере развития сюжета рассказывает о прошлом каждого из героев. Параллельное время вводится Львом Толстым в «Войне и мире», где множество сюжетных линий. Наконец, цикличное время моделируется прежде всего в литературных авторских сказках.

Пожалуй, самые главные характеристики событий в художественном времени – их последовательность и длительность.

Художественный мир может быть соотнесен с календарным временем: так, в «Евгении Онегине» Пушкин точно указывает, когда происходил тот или иной эпизод. В любом произведении время событийно, т. е. связано с тем или иным действием, важным при развитии сюжета. Наконец, учитываются позиции автора и персонажа. Если автор – повествователь, то собственного времени у него нет, он присутствует «всегда». Если автор – рассказчик, то его время совпадает с тем, в котором действуют герои, или течет параллельно, как в «Евгении Онегине» или «Мертвых душах».

Наряду с объективным существует и субъективное восприятие времени, зависящее от происходящих событий, от особенностей эмоционального состояния, от характера героев. В «Недоросле» пятое действие начинается очень рано утром, о чем мы не задумываемся. Но в XVIII веке жизнь строилась по иному расписанию, люди просыпались очень рано и спали меньше, чем сейчас. Объективное время дня (в «Евгении Онегине» это, например, петербургское утро) соотносится с субъективным: утра в понимании подавляющего большинства петербуржцев для Онегина не существует, оно вообще выпадает из жизни, т. е. по утрам он отсыпается после ночи, проведенной в светских увеселениях. Переехав в деревню, герой меняет образ жизни. То же и в «Обломове» И. А. Гончарова: до приезда Штольца, встречи с Ольгой и после разрыва с нею герой в основном пребывает в состоянии полусна-полумечтания, никаких объективных «часов» он «не наблюдает».

Вне зависимости от типа художественного времени оно в произведении прерывисто. Мы можем прочитать: «Прошло три года» – и не узнать ничего больше. Иногда же описания событий, длящихся во внехудожественной реальности ничтожно малый срок, занимают объемные фрагменты текста (такой прием часто применяется Достоевским и Львом Толстым). Противоположные примеры находим у Пушкина. Вот как в «Капитанской дочке» описана последняя встреча Гринева с Пугачевым: главный герой «<…> присутствовал при казни Пугачева, который узнал его в толпе и кивнул ему головою, которая через минуту, мертвая и окровавленная, показана была народу». Время здесь сжато, сгущено, этот фрагмент мы прочитываем за несколько секунд. А вот пример из «Евгения Онегина», когда прочтение и ход событий примерно совпадают, за счет чего читатель становится свидетелем происходящего:

XXIX

Вот пистолеты уж блеснули,

Гремит о шомпол молоток.

В граненый ствол уходят пули,

И щелкнул в первый раз курок.

Вот порох струйкой сероватой

На полку сыплется. Зубчатый,

Надежно ввинченный кремень

Взведен еще. За ближний пень

Становится Гильо смущенный.

Плащи бросают два врага.

Зарецкий тридцать два шага

Отмерил с точностью отменной,

Друзей развел по крайний след,

И каждый взял свой пистолет.

XXX

«Теперь сходитесь».

Хладнокровно,

Еще не целя, два врага

Походкой твердой, тихо, ровно

Четыре перешли шага,

Четыре смертные ступени.

Свой пистолет тогда Евгений,

Не преставая наступать,

Стал первый тихо подымать.

Вот пять шагов еще ступили,

И Ленский, жмуря левый глаз,

Стал также целить – но как раз

Онегин выстрелил… Пробили

Часы урочные: поэт

Роняет молча пистолет,

XXXI

На грудь кладет тихонько руку

И падает. <…>

Добавим, что все глаголы здесь в настоящем времени.

Художественное время совпадает с реальным в любом диалоге, и это особенность драмы как литературного рода.

По воле автора изменяется временна́я перспектива по сравнению со внехудожественной реальностью: прошедшее мыслится как настоящее, будущее предстает как прошедшее и т. п. Отсутствие хронологической последовательности может составлять сущность композиции литературного произведения и являться основным средством разграничения фабулы и сюжета. Именно так происходит в романе «Герой нашего времени». Но если мы выстроим события жизни Печорина в последовательности, то есть восстановим или реконструируем время его жизни, то увидим, что оно линейно. Нарушения линейности происходит потому, что сюжет совпадает с порядком поступления сведений о Печорине: сначала безымянный офицер узнает о нем от Максим Максимыча, затем видит его сам, после чего в его руки попадает журнал покойного героя, в котором он сам о себе рассказывает.

В «Тамани» он только начинает свои странствия, полон сил и энергии, мечтает, что новые впечатления обновят его душу. В «Княжне Мери» сталкивается с «водяным обществом» – аналогом петербургского высшего света, который герой знает и презирает. После дуэли с Грушницким Печорин оказывается в отдаленной крепости (этой мотивировки в тексте романа нет, но даже скромные знания истории XIX века помогают ее ввести). Оттуда герой был командирован в другое место, где происходило действие «Фаталиста». После начинается сюжет «Бэлы» – первая часть рассказа Максим Максимыча о том, как Печорин добивался любви черкешенки, и вторая, исполненная трагизма. Заметим, что к началу истории «Бэлы» герой записей уже не ведет – видимо, он уже внутренне расчелся с собой, своей судьбой, обществом. Печорин и Максим Максимыч расстаются, как указано, месяца через три и встречаются вновь уже в «Максим Максимыче». Наконец, из «Предисловия к “Журналу Печорина”» мы походя узнаем о смерти героя. И никаких подробностей.

Нельзя сказать, будто два типа времени, циклическое и линейное, в литературе не могут быть соединены в одном и том же произведении. Герой может постоянно оказываться в однотипных ситуациях, и тогда его жизнь, а значит, и время жизни воспринимаются как серия повторяющихся ситуаций. Тот же Печорин разрушает мир честных контрабандистов, потом мир горцев, потом мир водяного общества. Хотя эти миры различны, роль в них Печорина одинакова – он то «камень», то «топор в руках судьбы», и всякий раз события развиваются по одной и той же схеме.

Почти всегда и читатель, и писатель, и герой по-разному относятся к прошлому, настоящему и будущему. Прошлое кажется более длительным, всегда есть такое чувство, будто оно богато событиями, которые длятся долго (блеск солнечного луча можно описывать долго, и ведь это тоже время художественного произведения). В настоящем наоборот: событий порою так много, что мы замечаем не все, а если и замечаем, то время их протекания спрессовывается. Время ожидания желательного события томительно удлиняется, нежелательного – мучительно сокращается. Оказывая воздействие на психическое состояние человека, оно определяет течение его жизни. Будущее же вообще лишь желанно, оно не наполнено событиями и поэтому совершенно произвольно может бесконечно растягиваться или сжиматься. Посмотрим, как в отрывке из «Евгения Онегина», связанном с автором-героем, соотносятся глагольные формы.

В литературном произведении то, как идет время, определяется точкой зрения автора. Это его взгляд: и физический – см. панорамы в «Слове о полку Игореве», от которых так естественно перейти к рассмотрению прошлых эпизодов княжеских усобиц, столь же масштабных, как и описанные картины. И мировоззренческий – отношение к персонажу или ситуации. Литература по сравнению с другими видами искусства наиболее свободно может обращаться с реальным временем. Если последовательность событий в тексте противоречит реальному течению времени, то тогда читатель восстанавливает естественную их связь и последовательность, и представления о времени проявляются в непрерывности – линейном развертывании событий, и в необратимости – движении от прошлого к настоящему, от настоящего к будущему.

Существенные временные нарушения проявляются обычно как: 1) обращение к прошлому, анализ прошедших событий и переживаний; 2) взгляд в будущее, представление предполагаемых действий и событий. Обращение к прошлому может служить для раскрытия подтекста, а может даже служить жанрообразующим фактором, как в рассказе Льва Толстого «После бала».

Художественное пространство

– место, где происходят события в художественном произведении.

Суммируя сказанное Лотманом, можно определить его как модель мира некоего автора, выраженная на языке его пространственных представлений.

Это может быть пейзаж или интерьер. Трехмерность физического пространства нам известна, нами ощутима, а в художественном она передается за счет приближения к объекту или удаления от него. Классический пример связи художественных пространств – Петербург, Москва и деревня в пушкинском «Евгении Онегине».

Как описывается мир помещиков в «Мертвых душах»? По логике движения Чичикова, совпадающей с обыденными обстоятельствами: подъезжая к поместью, он сначала видит пейзаж общего плана, затем барский дом, после этого уже помещика – и интерьер его жилища. О той или иной «мертвой душе» можно составить представление по тому художественному пространству, которое она создает вокруг себя – и которое (включается уже художественная логика) в тексте становится метонимией своего создателя.

При разговоре о художественном пространстве важно вспомнить о физической точке зрения автора (или героя-рассказчика, что в данном случае несущественно) и увидеть, как во многих случаях она обуславливает мировоззренческую. Князь Андрей Болконский на поле Аустерлица падает на спину и только поэтому видит над собой небо, становящееся фактором его духовного перерождения. Если бы герой упал на бок, он увидел бы в перспективе лежащие тела мертвых и раненых. На живот – только мать сыру землю. Очевидно, что выбор его расположения важен Толстому для введения образа-символа неба.

В стихотворении Лермонтова «Когда волнуется желтеющая нива…» пространство одновременно и физическое, и метафизическое. Сначала мы видим широкую панораму поля и леса:

Когда волнуется желтеющая нива

И свежий лес шумит при звуке ветерка,

затем наш взгляд приближается к небольшому плоду:

И прячется в саду малиновая слива

Под тенью сладостной зеленого листка;

после этого поле зрения еще сужается, причем происходит смещение в области художественного времени, поскольку ландыш серебрится весной, а нива желтеет и слива созревает не одновременно с ним, а все-таки в разгар лета:

Когда росой обрызганный душистой,

Румяным вечером иль утра в час златой,

Из-под куста мне ландыш серебристый

Приветливо кивает головой…

Следующий катрен, посвященный роднику, вообще не связан с каким-либо сезоном, т. к. студеный ключ может бить постоянно, а мирный край вообще вне физического плана:

Когда студеный ключ играет по оврагу

И, погружая мысль в какой-то смутный сон,

Лепечет мне таинственную сагу

Про мирный край, откуда мчится он…

Тончайший разбор художественного пространства стихотворения Фета «Шепот, робкое дыханье…» сделал Михаил Леонович Гаспаров.

Проследим прежде всего смену расширений и сужений нашего поля зрения. Первая строфа – перед нами расширение: сперва «шепот» и «дыханье», то есть что-то слышимое совсем рядом; потом – «соловей» и «ручей», то есть что-то слышимое и видимое с некоторого отдаления. Иными словами, сперва в нашем поле зрения (точнее, в поле слуха) только герои, затем – ближнее их окружение. Вторая строфа – перед нами сужение: сперва «свет», «тени», «тени без конца», то есть что-то внешнее, световая атмосфера лунной ночи; потом – «милое лицо», на котором отражается эта смена света и теней, то есть взгляд переводится с дальнего на ближнее. Иными словами, сперва перед нами окружение, затем – только героиня. И, наконец, третья строфа – перед нами сперва сужение, потом расширение: «в дымных тучках пурпур розы» – это, по-видимому, рассветающее небо, «отблеск янтаря» – отражение его в ручье (?), в поле зрения широкий мир (даже более широкий, чем тот, который охватывался «соловьем» и «ручьем»); «и лобзания, и слезы» – в поле зрения опять только герои; «и заря, заря!» – опять широкий мир, на этот раз – самый широкий, охватывающий разом и зарю в небе, и зарю в ручье (и зарю в душе? – об этом дальше). На этом пределе широты стихотворение кончается. Можно сказать, что образный его ритм состоит из большого движения «расширение – сужение» («шепот» – «соловей, ручей, свет и тени» – «милое лицо») и малого противодвижения «сужение – расширение» («пурпур, отблеск» – «лобзания и слезы» – «заря!»). Большое движение занимает две строфы, малое (но гораздо более широкое) противодвижение одну: ритм убыстряется к концу стихотворения.

Теперь проследим смену чувственного заполнения этого расширяющегося и сужающегося поля зрения. Мы увидим, что здесь последовательность гораздо более прямая: от звука – к свету и затем – к цвету. Первая строфа: в начале перед нами звук (сперва членораздельный «шепот», потом нечленораздельно-зыбкое «дыханье»), в конце – свет (сперва отчетливое «серебро», потом неотчетливо-зыбкое «колыханье»). Вторая строфа: в начале перед нами «свет» и «тени», в конце – «измененья» (оба конца строф подчеркивают движение, зыбкость). Третья строфа: «дымные тучки», «пурпур розы», «отблеск янтаря» – от дымчатого цвета к розовому и затем к янтарному, цвет становится все ярче, все насыщенней, все менее зыбок: мотива колебания, переменчивости здесь нет, наоборот, повторение слова «заря» подчеркивает, пожалуй, твердость и уверенность. Так в ритмически расширяющихся и сужающихся границах стихотворного пространства сменяют друг друга все более ощутимые – неуверенный звук, неуверенный свет и уверенный цвет.

Наконец, проследим смену эмоционального насыщения этого пространства: насколько оно пережито, <…> насколько в нем присутствует человек. И мы увидим, что здесь последовательность еще более прямая: от эмоции наблюдаемой – к эмоции пассивно переживаемой – и к эмоции, активно проявляемой. В первой строфе дыханье – «робкое»: это эмоция, но эмоция героини, герой ее отмечает, но не переживает сам. Во второй строфе лицо – «милое», а изменения его – «волшебные»: это собственная эмоция героя, являющаяся при взгляде на героиню. В третьей строфе «лобзания и слезы» – это уже не взгляд, а действие, и в действии этом чувства любовников, до сих пор представленные лишь порознь, сливаются. (В ранней редакции первая строка читалась «Шепот сердца, уст дыханье…» – очевидно, «шепот сердца» могло быть сказано скорее о себе, чем о подруге, так что там еще отчетливее первая строфа говорила о герое, вторая – о героине, а третья – о них вместе.) От слышимого и зримого к действенному, от прилагательных к существительным – так выражается в стихотворении нарастающая полнота страсти.

Подобный разбор лермонтовского «Паруса» сделала Валгина, заметившая: «Пространство так же, как и время, по воле автора может смещаться. Художественное пространство создается благодаря применению ракурса изображения (точка зрения в первом значении); это происходит в результате мысленного изменения места, откуда ведется наблюдение: общий, мелкий план заменяется крупным, и наоборот». Еще одно обобщение она сделала в связи со стихотворением Пастернака «Сестра моя – жизнь и сегодня в разливе…» (1917): «Пространственные понятия в творческом, художественном контексте могут быть лишь внешним, словесным образом, но передавать иное содержание, не пространственное. Например, для Пастернака “горизонт” – это и временное понятие (будущее), и эмоционально-оценочное (счастье), и мифологический “путь на небо” (т. е. к творчеству). Горизонт – это то место, где земля сходится с небом, или небо “сходит” на землю, тогда поэт вдохновлен, он испытывает творческий восторг. Значит, это не реальный горизонт как пространственное понятие, а нечто иное, связанное с состоянием лирического героя, а в таком случае он может и сместиться, и оказаться очень близко <…>».

На уроках С. Э. Симакова приводит пример из «Реквиема» Ахматовой – главку «Распятие». Положение героя в пространстве в катрене 1 соотносится с положением Христа на кресте, то есть между небом и землей, поэтому он может поднять голову: «Отцу сказал: “Почто Меня оставил?”», – а может посмотреть вниз: «А Матери: “О, не рыдай Мене…”». Получается вертикаль. В катрене 2 она перестроена в горизонталь, из прежних участников остается только фигура матери: «А туда, где молча Мать стояла, // Так никто взглянуть и не посмел». Так из расположения фигур рождается образ-символ матери, потерявшей сына, и художественное пространство позволяет совместить лирическое и эпическое начала в поэме.

Литературный (историко-литературный) процесс

– 1) многовековое развитие литературы в глобальном, всемирном масштабе, представленное в линейной последовательности; 2) литературная жизнь определенной страны и эпохи; 3) последовательное или одновременное возникновение литературных произведений (авторы различны, может быть несколько произведений одного автора и др.),

В текстах можно обнаружить общность как на уровне содержания (фабула, сюжет, тема, тематика, проблема, проблематика, идейное содержание), так и на уровне формы (композиция, художественный конфликт, система образов и персонажей, художественные приемы и средства создания литературных образов).

Зарождение русской литературы в современном понимании датируется началом XVIII века и связано с реформами Петра Великого. Тогда перед нашими образованными соотечественниками встала задача в сжатые сроки создать оригинальную отечественную словесность. Если оригинальная поэзия на русском языке уже существовала, то с драмой и прозой все обстояло существенно хуже. Так появилось «ПРЕлагательное направление» – переложение известнейших, уже в те времена признанных классическими текстов зарубежных авторов на российские нравы. (Не надо смешивать это явление с литературными направлениями.) Так появился «Гамлет» А. В. Сумарокова, имеющий мало общего с шекспировским оригиналом. Знаменитый «Недоросль» Фонвизина – переложение комедии О. Голдсмита «Ночь ошибок». Соотнесенность этих и других произведений с чужими вовсе не умаляет их художественных достоинств: русские авторы брали лишь основные сюжетные звенья и развивали их. Совершенно оригинальные драмы писал М. В. Ломоносов; их трудно читать из-за архаичного языка, но давший себе труд с ним справиться получит интеллектуальное наслаждение, как показано в книге Н. А. Гранцевой «Ломоносов – наследник Шекспира?» (СПб.: Издательство «Журнал “Нева”», 2011).

Тенденция ориентироваться на западные модели не ослабела с годами. Так, связь рассказов Чехова с французской прозой установлена исследователями.

Принципы прелагательного направления удивительным образом трансформировались в начале XX века. Выразились они в интертекстуальности, пронизывающей произведения, например, Цветаевой, Николая Степановича Гумилева, не говоря уже о Блоке или Мандельштаме.

Вообще в основе литературного процесса лежат два момента: 1) преемственность развития, причем не последовательная и мирная, а бурная и противоречивая, и 2) диалог авторов и текстов произведений.

1) Преемственность литературного развития. Те формы, которые авторы с древности вырабатывают в своих произведениях, берутся на вооружение более поздними писателями, зачастую перерабатываются или сохраняются нетронутыми. Например, древнегреческая драма послужила основой позднейшей европейской драмы. Анонимный роман «Александрия» III–II вв. до н. э. стал прецедентным текстом современной фантастической литературы, а до того – целой череды средневековых рыцарских романов.

Этапы развития художественной литературы до XVII века определяются по историческим периодам: литература Древнего мира, Средневековья, Ренессанса. За основу авторских созданий с самых древних времен брались мифы. Их герои и основные мотивы постепенно трансформировались в сторону индивидуализации – а позже и дегероизации (см. Герой). Первое литературное произведение, в котором описаны и действуют древнегреческие боги, было создано Гесиодом в VIII в. до н. э. И до наших дней дошла традиция упоминать в литературных произведениях имена древнегреческих божеств, хотя мы в них давно уже не верим. Одновременно с произведением Гесиода появились поэмы Гомера «Илиада» (о падении города Илиона, или Трои) и «Одиссея» (о странствии героя Одиссея). Одно из самых значительных литературных произведений XX в., написанное Джеймсом Джойсом, носит название «Улисс» – это римский вариант написания имени Одиссея. Параллельно было создано бесчисленное множество стихотворений, посвященных Одиссею-Улиссу. В таких случаях ход литературного процесса определяется интертекстуальностью.

В последующий период появились такие литературные направления, как классицизм (и параллельно развивавшееся барокко), в русле классицизма – литература Просвещения, затем сентиментализм, романтизм, реализм, модернизм, постмодернизм и, наконец, современное направление – метамодернизм. Каждое направление, или метод, или большой стиль порождало свои эстетические установки, своего героя, свои мотивы, хронотопы и др. Главное – за каждым стоит мировоззрение эпохи. Но мировоззрение не остается одним и тем же, понимание человеком своего места в мире меняется, а значит, меняются и способы его передачи. В 1893 г. Брюсов писал в дневнике: «Что если бы я вздумал на гомеровском языке писать трактат по спектральному анализу? У меня не хватило бы слов и выражений». То же можно сказать и о словесности. Когда происходит смена направлений (то же касается и течений), художники выражают – часто в литературных манифестах – неприятие предыдущего и объясняют, почему нужна новая манера письма. Но при этом основные открытия предшественников никуда не уходят, оставаясь в области литературной формы и служа основой дальнейшего развития.

Понимать литературный процесс как планомерное заимствование тех или иных форм – наивность. Над этим смеялся еще Тынянов в статье «Литературный факт» (1924):

Строя «твердое» <…> определение литературы <…>, историки литературы должны были и явления исторической смены рассматривать как явления мирной преемственности, мирного и планомерного развертывания этой «сущности». Получалась стройная картина: «Ломоносов роди Державина, Державин роди Жуковского, Жуковский роди Пушкина, Пушкин роди Лермонтова».

Недвусмысленные отзывы Пушкина о своих мнимых предках (Державин – «чудак, который не знал русской грамоты», Ломоносов «имел вредное влияние на словесность») ускользали. Ускользало то, что Державин наследовал Ломоносову, только сместив его оду; что Пушкин наследовал большой форме XVIII века, сделав большой формой мелочь карамзинистов; что все они и могли-то наследовать своим предшественникам только потому, что смещали их стиль, смещали их жанры. Ускользало то, что каждое новое явление сменяло старое, и что каждое такое явление смены необычайно сложно по составу; что говорить о преемственности приходится только при явлениях школы, эпигонства, но не при явлениях литературной эволюции, принцип которой – борьба и смена. От них ускользали, далее, целиком такие явления, которые обладают исключительной динамичностью, значение которых в эволюции литературы громадно, но которые ведутся не на обычном, не на привычном литературном материале и потому не оставляют по себе достаточно внушительных статических «следов», конструкция которых выделяется настолько среди явлений предшествующей литературы, что в «учебник» не умещается. (Такова, например, «заумь», такова огромная область эпистолярной литературы XIX века; все эти явления были на необычном материале; они имеют огромное значение в литературной эволюции, но выпадают из статического определения литературного факта.)

Суть наследования так и проявляется: оттолкнувшись от того, что дано, писатели идут дальше. Если не от чего отталкиваться, движения не будет. Без поэзии XVIII века, без реформы языка, начатой Михаилом Васильевичем Ломоносовым и Гавриилом Романовичем Державиным, без борьбы двух литературных группировок, «Арзамас» и «Беседа любителей русского слова», в начале XIX века не было бы Пушкина, а без него не явился бы Гоголь… Итак, литературный процесс – с одной стороны, борьба и смена художественных явлений, а с другой – их связь друг с другом. Вновь дадим слово Тынянову, обратившись к его статье «Литературная эволюция» (1927):

Изучая изолированно произведение, мы не можем быть уверенными, что правильно говорим об его конструкции, о конструкции самого произведения. <…> вне соотнесенности литературных явлений и не бывает их рассмотрения. <…> изучение эволюции литературы возможно только при отношении к литературе как к ряду, системе, соотнесенной с другими рядами, системами, ими обусловленной. Рассмотрение должно идти от конструктивной функции к функции литературной, от литературной к речевой.

Как не работают примитивные схемы при анализе человеческой личности, так не работают они и при анализе литературных произведений. Тынянов даже выступал против того, что мы называем имманентным анализом художественного произведения, т. е. его разбора только в собственно текстовых пределах, без привлечения каких бы то ни было контекстов (исторических, жанровых, бытовых и др.). Но это уж, наверное, все-таки крайность…

2) Диалог литературных произведений. Конечно, это не такой диалог, в который вступаем мы в жизни. Перед нами, разумеется, тот случай, когда метафора оказывается в основе научного термина или понятия, необходимого для понимания. Под диалогом здесь понимается перекличка тем, идей и образов, общность героев, мотивов, которые у различных писателей решаются с учетом того, как они были решены у других.

Например, Лермонтов, автор романа «Герой нашего времени», в своем произведении сознательно вступает в диалог с Пушкиным, автором романа в стихах «Евгений Онегин». Печорину во многом присущи онегинские черты (см. Лишний человек), но при этом он не является копией героя Пушкина. Гоголевские «Мертвые души», в свою очередь, соотносятся с тем же самым пушкинским текстом, но уже не на уровне героя, а на уровне художественной формы. Начнем с того, что у Пушкина жанр определен как роман в стихах, а у Гоголя прозаическое произведение – поэма. Это авторские определения, с ними мы спорить не имеем права. И даны они – зеркально: поэтический текст назван романом, пусть и в стихах, а прозаический – поэмой. И там и здесь введены авторы-герои, у Пушкина в большей, у Гоголя в меньшей степени обладающие подробной биографией…

Посмотрим более широкую картину. Каждое литературное произведение создается само по себе, но при этом входит в контекст уже существующих или появляющихся параллельно или позже текстов. В творческом процессе автор думает не столько о том, чтобы выразить какие-то наболевшие, острые проблемы эпохи или решить вопросы, связанные с той или иной ситуацией в жизни его страны или народа, словом, не о тематике или проблематике: он занят художественной стороной дела, а потом уже готовое произведение начинает соотноситься, скажем, с социальной ситуацией. Автор и должен думать, как бы создать художественный образ, наиболее выразительный для читателя. Во второй половине XIX века было написано довольно много произведений, подчиненных «тенденции», в XX веке – масса таких, которые отвечали «социальному заказу». Эти вещи приговорены к забвению, мы их не читаем, поскольку они не интересны.

Но в случае художественной удачи «само» получается, что авторское создание – именно благодаря эстетическим качествам – становится выражением острых проблем и тем, волнующих и современников автора, и потомков.

В одно и то же время создается множество литературных произведений. Например, в 1842 г. Гоголь написал «Мертвые души», повести «Портрет» и «Шинель», пьесу «Игроки», а французская писательница Жорж Санд – знаменитый роман «Консуэло». В 1845 г. был создан роман Достоевского «Бедные люди», а также историко-приключенческие романы Александра Дюма-старшего «Граф Монте-Кристо» и «Королева Марго». Список можно продолжать до бесконечности. Названные произведения русской и французской литературы различаются – в первом случае это мистические повести и плутовская комедия Гоголя (о том, что, когда ты обманываешь, всегда может отыскаться тот, который тебя переплутует), а параллельно мистически-романтический роман Жорж Санд. Во втором – роман Достоевского о том, как один человек положил свою жизнь на спасение другого и в результате лишился всего, хотя другой человек обрел счастье; и романы Дюма из прошлого Франции, с увлекательным сюжетом, историческим колоритом, яркими действующими лицами, не столько занимающие ум и трогающие душу, сколько пробуждающие фантазию читателя.

Но взглянем на произведения русской литературы, появившиеся в 1846 г. Среди них – повесть «Воспитанница» Владимира Соллогуба. Это рассказ о простой девушке Наташе, которую взяла на воспитание графиня. Привязавшись к девушке, графиня решила сделать ее своей наследницей, но не оставила завещания и умерла. Наташа оказалась без жилья и без средств к существованию. Однако она обладала талантом актрисы и начала играть в театре. Красавица, она была желанна для многих мужчин и постоянно оказывалась в центре скандалов между поклонниками. Наконец, после одной из особенно тяжелых сцен она гениально сыграла роль Офелии в «Гамлете» Шекспира, а потом умерла.

Следующее произведение, о котором хочется поговорить, это «Господин Прохарчин» Достоевского. Это новелла с довольно странным героем. Сначала он кажется как будто милым и удобным для всех человеком, а потом вдруг его все перестают любить. Тихий, робкий, он превращается в деспота. Вроде бы его все притесняют, а на самом деле оказывается, что это он всех травмирует. Наконец, когда этот «маленький человек», бедняк, умирает, оказывается, что он был богачом… Новелла неожиданно заканчивается вопросом: «оно вот умер теперь; а ну как этак, того, то есть оно, пожалуй, и не может так быть, а ну как этак, того, и не умер – слышь ты, встану, так что-то будет, а?»

Одновременно появилась повесть «Двойник» Достоевского. Титулярный советник Яков Петрович Голядкин – человек добрый, простодушный и с мягким характером. Чувствуя себя слабым и маленьким, он пытается оправдать в себе эти качества и представить их как добродетель. Однако неосознанные страхи проявляются в болезненной склонности видеть обиду в словах, взглядах, жестах. Ему кажется, что против него всюду составляются интриги. Отправившись на званый вечер в честь дня рождения дочери статского советника Берендеева, Голядкин с ужасом обнаруживает, что по непонятным причинам потерял расположение хозяев. Со всех сторон на него начинают сыпаться всевозможные намеки и недомолвки относительно его поведения, которые он никак не может растолковать, пока внезапно не обнаруживает причину – человека, как две капли воды похожего на него, с тем же именем и фамилией, поступившего на работу в его департамент. Двойник оказывается гнуснейшим типом, интриганом, подхалимом и пакостником, одним словом, полной противоположностью самому герою. По необъяснимой причине ему удается на каждом шагу скомпрометировать «настоящего» Якова Петровича и постепенно занять его место в кругу друзей, знакомых, на службе. Этого он достигает подхалимством, ложью и другими недостойными средствами, которые так отвратительны главному герою.

Голядкин-«настоящий», со своей точки зрения, не обладает ни чином, ни связями в обществе или богатством, ни личными качествами, которые могли бы сделать его интересным и ценным для других («ни ума, ни характера, ни образования»), для «общества высокого тона». Он теряет все, что имел, из мира его вытеснил его двойник. В результате герой попадает в дом для умалишенных. Настоящий Голядкин, «невинный» и «правдолюбивый», уступает свое жизненное пространство (квартиру, службу и пр.) «самозванцу».

В том же 1846 г. появляется повесть Дмитрия Григоровича «Деревня». В ней рассказывается о девочке Акулине, круглой сироте, крепостной крестьянке, выросшей на скотном дворе, где она никому была не нужна. Что бы ни делала Акулина, ее никто не любил и не принимал. Лишь однажды барин сказал ей доброе слово, она понадеялась, что он по-настоящему заметит ее, но и этого не случилось. Акулина перестала общаться с другими людьми, перестала с ними разговаривать. Ее выдали замуж, она родила девочку и умерла. Ни ее жизнь, ни смерть почти не встретили сочувствия ни у кого – разве что у доброй барыни, которая единственная была добра к ее ребенку.

Еще один рассказ называется «Жид» и написан Тургеневым. Некий молодой офицер в карты выигрывает крупную сумму денег. Об этом узнает старый еврей Гиршель, который решает выманить у юноши деньги, используя для этого свою дочь Сару. Сара очень красивая, но юноша не может причинить ей вред и отдает Гиршелю деньги просто так. Гиршель продолжает думать, как бы деньги выманить, пишет на бумажках какие-то свои планы. Его застает с этими планами один из военнослужащих. Поскольку действие происходит в районе боевых действий русской армии, все решают, что Гиршель – вражеский лазутчик, шпион, и зашифровал на бумажке ценные для врага сведения. Гиршель пытается объяснить, что это не так, но поскольку евреи – существа совсем бесправные, его никто не слышит, как и молодого офицера, который за него заступается. Жид повешен.

В том же году Тургенев написал еще и пьесу «Завтрак у предводителя» (имеется в виду уездный предводитель дворянства, была такая должность). Речь идет о том, что помещики, брат и сестра, которым тетка в наследство оставила маленькое имение, не могут его разделить, потому что оно уж очень маленькое. И вот они ссорятся, оскорбляют друг друга, и предводитель дворянства пытается их примирить, но у него ничего не получается. Атмосфера пьесы – непрекращающийся отвратительный скандал, и ни тени дворянской чести или благородства.

Последнее произведение, которое хотелось бы упомянуть, – роман Александра Герцена «Кто виноват?». Главная героиня, как и в «Воспитаннице» Соллогуба, – дочь крепостной крестьянки, которую взяла в дом барыня, жена ее настоящего отца. Талантливая яркая девушка выходит замуж за прилежного, хотя и бедного молодого человека. И все было бы хорошо, если бы в город не приехал молодой помещик. Роман замужней женщины и помещика кончается трагически: она заболевает туберкулезом (тогда эту болезнь называли чахоткой, она была неизлечима), он уезжает в неизвестном направлении.

Мы рассмотрели, очень бегло и вскользь, семь произведений, появившихся в один и тот же год – 1846. Есть ли в них что-то общее? Думается, что тема. Во-первых, это социальное унижение человека. Героини «Воспитанницы» и «Кто виноват?» – бывшие крепостные, формально получившие свободу, социально бесправны. Героиня «Деревни» так и осталась крепостной. Но свободные люди Прохарчин, Голядкин или Гиршель ненамного удачливее их. Каждый из них унижен в обществе: Прохарчин и Голядкин сами ощущают свое ничтожество, из-за чего их презирают окружающие, а Гиршель бесправен, поскольку евреи в царской России были очень серьезно ограничены в гражданских правах. Что же до «хозяев жизни», русских дворян, то в «Завтраке у предводителя» показано, что это люди по сути ничтожные, скорее мертвые, чем живые души, хотя в обществе их положение – на высоте.

Что же получается? Оказывается, литературный тип «маленького человека» вырос в литературе естественным путем, органично, это не чей-то интеллектуальный конструкт. Далее мы ставим уже проблему существования такого героя, «маленького» по социальным обстоятельствам (происхождение), по собственному внутреннему ощущению или по моральным качествам. Мы видим, что у столь разных произведений много общего, и понимаем: они с разных точек зрения, взаимно дополняя друг друга, характеризуют одну и ту же ситуацию русской жизни. Когда мы рассматриваем тексты не изолированно, а все вместе, то можем оценить общность. Герцен прямо ставит вопрос: «Кто виноват в человеческом несчастье?» – и отвечает: крепостное право, а значит, общество, которое допускает рабство. Другие писатели прямо не высказываются, но ощущают проблему существования человеческой личности так же, как Герцен.

Все это помог нам увидеть анализ литературного процесса.

Бывают случаи, когда сам ход литературного процесса авторы делали частью характеристики своих героев. В «Недоросле» Фонвизина Софья читает книгу Фенелона «О воспитании девиц» (русский перевод 1763, что позволяет примерно представить себе время действия комедии – 1760‐е годы). Франсуа де Салиньяк де Ла Мот-Фенелон (1651–1715) – один из пионеров французского Просвещения задолго до энциклопедистов. Он настаивал на необходимости образования для девушек, считая, что иначе они не смогут воспитать сыновей, достойно служащих своему государству. И из текста Софья черпает модели собственного поведения.

В «Горе от ума» Грибоедова Софья тоже читает, по-видимому, литературу сентиментализма, однако прочитанное зло шутит с нею, мешая разглядеть реального Молчалина сквозь приятные ее сердцу литературные модели героев французских романов. Пушкинская Татьяна тоже читает, это опять-таки сентиментализм – книги времен молодости матери взяты из ее книжного шкафа, когда-то привезены из Петербурга и стоят в доме Лариных как памятник прошлой эпохе. Попав в дом Онегина, Татьяна начинает читать уже его книги, а это литература романтизма – с другим типом героя, не столько чувствительного, сколько сконцентрированного на самом себе, на своих личных отношениях с миром. С позиций сентиментализма романтический герой, конечно, эгоистичен. Татьяна потрясена:

XXIV

И начинает понемногу

Моя Татьяна понимать

Теперь яснее – слава Богу —

Того, по ком она вздыхать

Осуждена судьбою властной:

Чудак печальный и опасный,

Созданье ада иль небес,

Сей ангел, сей надменный бес,

Что ж он? Ужели подражанье,

Ничтожный призрак, иль еще

Москвич в Гарольдовом плаще,

Чужих причуд истолкованье,

Слов модных полный лексикон?..

Уж не пародия ли он?

XXV

Ужель загадку разрешила?

Ужели слово найдено? <…>

Но и на этот раз героиня не видит живого человека, а снова – лишь литературный тип: романы приучили ее воспринимать жизнь сквозь призму прочитанного. И ее упреки Онегину в самом конце произведения далеко не во всем справедливы…

Лотман недаром писал, что материнский книжный шкаф воспитал поколение будущих декабристов: книги действительно задавали высокую планку нравственности. Но не следует думать, будто героини-читательницы заканчиваются на пушкинской Татьяне. Книги читает Ольга Ильинская в романе Гончарова «Обломов», и чтение помогает ей разобраться в жизни. Соня Мармеладова в «Преступлении и наказании» Достоевского читает Евангелие, но эта Книга – вне литературного процесса. А вот в драме Алексея Максимовича Горького «На дне» (1902) проститутка Настя читает не высокие нравоучительные романы, а бульварные любовные. Однако они помогают ей подняться над гнусными реалиями ее собственной жизни и стать хоть чуточку чище.

Барон <…>. Дедка! Ты думаешь – это правда? Это все из книжки «Роковая любовь»… Все это – ерунда! Брось ее!..

Наташа. А тебе что? Ты! Молчи уж… коли бог убил…

Настя (яростно). Пропащая душа! Пустой человек! Где у тебя – душа?

Лука (берет Настю за руку). Уйдем, милая! ничего… не сердись! Я – знаю… Я – верю! Твоя правда, а не ихняя… Коли ты веришь, была у тебя настоящая любовь… значит – была она! Была! А на него – не сердись, на сожителя-то… Он… может, и впрямь из зависти смеется… у него, может, вовсе не было настоящего-то… ничего не было! Пойдем-ка!..

Настя (крепко прижимая руки ко груди). Дедушка! Ей-богу… было это! Все было!.. Студент он… француз был… Гастошей звали… с черной бородкой… в лаковых сапогах ходил… разрази меня гром на этом месте! И так он меня любил… так любил!

Лука. Я – знаю! Ничего! Я верю! В лаковых сапогах, говоришь? А-яй-ай! Ну – и ты его тоже – любила?

<…>

Барон. Ну и глупа же эта девица… добрая, но… глупа – нестерпимо!

Бубнов. И чего это… человек врать так любит? Всегда – как перед следователем стоит… право!

Наташа. Видно, вранье-то… приятнее правды… Я – тоже…

Барон. Что – тоже? Дальше?!

Наташа. Выдумываю… Выдумываю и – жду…

Барон. Чего?

Наташа (смущенно улыбаясь). Так… Вот, думаю, завтра… приедет кто-то… кто-нибудь… особенный… Или – случится что-нибудь… тоже – небывалое… Подолгу жду… всегда – жду… А так… на самом деле – чего можно ждать?

Перед нами три взгляда на природу эстетического восприятия. Первый: в книгах – вранье (Барон, Бубнов). Второй: в книгах скрыт способ отгородиться от убийственной правды жизни (Наташа). Третий: в книгах содержится правда о жизни человеческой души (Настя). Как и другие важнейшие вопросы, этот остается у Горького без прямого ответа. Но зато потом, по ходу чтения, мы выясняем, что Барон совершенно забыл свое прошлое, и душа его действительно пуста; что циник Бубнов на самом деле лелеет мечту устроить праздник для всех людей; что Наташа, не поверившая Ваське Пеплу, несущему в ее жизнь чудо любви и надежду на возрождение, искалечена и пропала без вести. Так что отношение к вымыслу у Горького – пушкинское: «Тьмы низких истин мне дороже // Нас возвышающий обман…»

Литературное направление

– самый общий принцип объединения произведений, в которых наблюдается общность мировоззрения, эстетики, поэтики, идейного содержания, тематики, проблематики.

Произведения, относящиеся к одному направлению, написаны различными авторами в один и тот же исторический временной отрезок. В базовом школьном и вузовском курсе изучаются литературные направления от классицизма до постмодернизма. В науке синонимы понятия «литературное направление» – «литературный метод», «большой стиль».

Нужно помнить, что при классификации по литературным направлениям учитываются не только эстетические, но и философские, мировоззренческие критерии.

Мировоззрение здесь поставлено на первое место не случайно. Литература – процесс не только создания произведений, но и самопонимания, самоосмысления авторов в их историческом времени. В этом смысле словесность связана с философией. Отзвуки философских учений и концепций часто звучат в произведениях. Например, нельзя отделить гражданскую лирику Пушкина от социальной философии эпохи Просвещения: на первое место в обществе ставился закон, и для поэта до поры до времени он оставался главной ценностью. Только в 1830‐е годы Пушкин стал понимать, что милость, милосердие выше закона.

В самом общем, схематичном виде смену литературных направлений можно представить себе так. В XVII в. во Франции утвердилась абсолютная монархия, и появился классицизм. Эту модель мира можно представить себе как равнобедренный треугольник. Вершина – монарх, он все знает о каждом подданном. Внизу, соответственно, самый многочисленный, «темный» (в плане просвещения) и бедный слой общества – крестьянство. Чем малочисленнее социальный слой, тем он иерархически выше. Над крестьянами располагаются бюргеры, нижнее и среднее духовенство, затем идут дворяне, высшее духовенство, вельможи. Вектор социального движения идет снизу вверх, каждый слой работает на укрепление государственности, деятельность любого члена общества направлена на поддержание его жесткой структуры. Сверху вниз изливается свет справедливости от короля.

Сентиментализм не ставил перед собой явной задачи подвергать сомнению такое социальное устройство, хотя эпиграф к «Путешествию из Петербурга в Москву» (1784–1789) Александра Николаевича Радищева: «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй» – конечно, выражает авторскую точку зрения. Но декларация способности каждого человека чувствовать – вне зависимости от положения в иерархии – сама по себе революционна. Мы сегодня даже представить себе не можем, какой силы переворот в сознании читателей на рубеже XVIII–XIX вв. произвела повесть Николая Михайловича Карамзина «Бедная Лиза» (1792) благодаря всего одной фразе о матери героини: «<…> ибо и крестьянки любить умеют! <…>». Раньше образованные люди над этим вопросом как-то не задумывались, полагая, что простым людям духовность не свойственна. Чувствительность подразумевала сочувствие к другому человеку. Сентиментализм выработал целый ряд приемов, помогавших демонстрировать способность к сопереживанию. Ее отсутствие считалось в обществе дурным тоном. Если на театре давали чувствительную пьесу, зрителям положено было плакать, чтобы слезы были видны окружающим. Но ведь далеко не всегда и не у каждого слезы льются рекой!.. Тогда в театральных биноклях стали делать маленький канальчик с кнопочкой. Внутрь клали крошечный кристалл нюхательной соли (карбоната аммония), в нужный момент нажимали на кнопочку, кристалл попадал в глаз, слизистая оболочка раздражалась – и вот она, желанная демонстрация сострадания!..

В начале XIX века Василий Андреевич Жуковский, активно работавший в русле прелагательного направления и на стыке двух литературных направлений, сентиментализма и романтизма, сделал чувствительность центральным мотивом своего творчества. Письма читателей к поэту содержат благодарные признания в том, что своими стихами он преподал умение любить и выражать свои ощущения словами.

Когда право на чувства утвердились в культуре, возник романтизм с его вниманием, с одной стороны, ко всему тайному и непознаваемому, а с другой – к желанию личности самоопределиться, выделиться из массы людей. На первый план выходит тема борьбы со всеми общественными ограничениями, стесняющими порывы отдельного человека. Зазвучала тема свободы – сначала индивидуальной, затем и общественной. Недаром смерть английского поэта-романтика Джорджа Гордона Байрона от лихорадки, которой он заболел в Греции, была воспринята как гибель за свободу и независимость этой страны от османского ига.

Общественная иерархия, чувствительность, индивидуальные порывы – все это было осознано к первым десятилетиям XIX века как важные начала, но в реализме проявилась новая доминанта: человек живет в обществе и зависит от него. Можно занимать любое положение, низкое или высокое, проявлять сочувственное внимание к другим или становиться его объектом, бунтовать, противопоставлять себя всему общепринятому, но в любом случае никто не свободен от власти социума, который накладывает отпечаток на любую личность. И в реалистических произведениях раскрывались разнообразные аспекты этого влияния. Мы почему-то привыкли уделять внимание преимущественно негативным, но ими, конечно, дело не исчерпывается. Да, Обломов – продукт социальной реальности (эта метафора закрепилась в учебниках), но ведь Ольга Ильинская, идеальная героиня Гончарова, – такой же, в сущности, продукт, и реальность, сформировавшая ее, – та же самая.

В модернизме произошел возврат к внутреннему миру человека вне зависимости от обстоятельств его жизни. Один из создателей русского модернизма, поэт-символист Брюсов писал в статье «Ключи тайн» (1903): «Искусство начинается в тот миг, когда художник пытается уяснить самому себе свои темные, тайные чувствования. Где нет этого уяснения, нет художественного творчества. Где нет этой тайности в чувстве – нет искусства». Чтобы выразить столь сложный и трудноуловимый предмет, нужны были новые средства – и работа над языком в художественной литературе, шедшая в предыдущих литературных направлениях, в модернизме была осознана как самостоятельная отдельная задача. Множество языков искусства, от символизма до абстракционизма, появилось до 1914 г. (начала Первой мировой войны) и развивалось на протяжении XX века.

Модернизм, что явствует из названия, предполагал обновление – и мира, и взгляда на мир, его осмысления и способов изображения. Постмодернизм, нижнюю границу которого довольно трудно установить, отрицал саму возможность обновления. История, возвещал он, закончилась, дальше ничего нового не предвидится. Все уже было, новые шаги в культуре – фикция, остается лишь комбинировать известные элементы и развлекаться игрой с ценностями культуры.

Сегодня фаза постмодернизма считается пройденной. Новое направление – метамодернизм – постепенно утверждает себя в культуре. История продолжается, появляется множество новых форм в социальной сфере, культуре и искусстве, их нужно осмысливать – и возникает потребность в «новой искренности», «новой чувствительности». Что даст это направление, мы пока можем только гадать…

Классицизм

– литературное направление, первое звено историко-литературного процесса Нового времени (с XVII в.). Классицизм разрабатывал, как казалось художникам, л идеальную можель человека и общества, ориентированную на античные и ренессансные образцы и построенную на рациональных основаниях.

Название происходит от латинского classicus – образцовый. Был сначала основным, затем определяющим стилем в европейском искусстве XVII – начала XIX вв. Одна из важных черт классицизма – обращение к формам античной литературы и искусства как идеальному эстетическому эталону.

Классицизм – порождение цивилизации в том виде, в котором она существовала в XVII в. Но вместе с тем он носит на себе черты если не мифологического, то во всяком случае фольклорного мышления. Главное в человеке – не индивидуальная воля или чувство, а его общественная сущность, близкая к родовой в мифе. Разум связывает героя с другими людьми и не дает ему поступать так, как велит чувство.

Классицизм также много взял и от эстетики Возрождения, проповедовавшей идеал человека как «меры всех вещей». Но здесь тоже действует отталкивание, отказ и преодоление, как всегда в литературном процессе: в классицизме такой мерой становится человек не как многогранная личность во всем богатстве ее проявлений, а как существо, осознающее свой общественный долг и место в государственной иерархии. В этом заключается противоречивость классицизма: человек ведь целостен, его нельзя поделить на душу и социальную функцию. Параллельно с классицизмом сосуществовал стиль барокко, выразивший кризис мировоззрения Ренессанса и проникнутый сознанием всеобщего разлада. Кстати говоря, упомянутый ранее Бальтазар Грасиан-и-Моралес – один из авторов, работавших в эстетике барокко. К ним же относится Педро Кальдерон де ла Барка, автор одной из самых известных в мировой драматургии пьес – «Жизнь есть сон» (1635).

В классицизме поляризуются, противопоставляются и становятся взаимоисключающими понятиями родовое и индивидуальное, общественное и личное, разум и чувство, цивилизация и природа. В конфликте чувства и долга побеждает долг, чувства и разума – разум. Ни в одном классицистическом произведении (наглядно это демонстрирует живопись) мы не встретим изображения, например, дикого леса как пространства, пригодного для расцвета добродетели: только регулярный парк, распланированный, с определенной высотой и формой растительности.

Философская основа классицизма – рационализм Рене Декарта и его последователей-картезианцев. Художественное произведение должно быть сознательно сотворено, разумно организовано, логически построено, идея вдохновения как стихийной силы не приветствовалась. Да, природе нужно подражать, как учил Аристотель, но – лишь идеальным образцам по строгому выбору. Сначала следует взять хаотический необработанный материал жизни, придать ему логичную и стройную разумную форму, а потом уже можно воспроизводить. В эстетике есть правила, их необходимо соблюдать неукоснительно.

Ведущие жанры классицизма – трагедия, показывавшая торжество разума даже ценой жизни героя, и высокая комедия, осмеивавшая пороки и утверждавшая идеал человека – слуги государства. Почему она высокая? Потому что служит исправлению общественных нравов. Почему этот жанр так важен? Потому что комедию играют на театральной сцене при полном зрительном зале, а значит, можно сразу воспитать с помощью искусства (а оно и объявлялось одним из методов воспитания общества!) большое количество людей из разных социальных слоев.

Основные признаки художественной формы драматургии классицизма – это обязательные пять действий, принцип «трех единств» (места, времени и действия), наличие высоких и низких жанров, смешивать которые не позволялось. Действие должно было проходить в одном месте, лучше всего – в одном помещении или доме. Время ограничено сутками. Действие – одной сюжетной линией, желательно без боковых ответвлений. Система персонажей строится по композиционному принципу антитезы, что в «Недоросле» Фонвизина видно уже при чтении списка действующих лиц благодаря говорящим фамилиям. Все это делалось для того, чтобы сконцентрировать внимание зрителя или читателя на одной-единственной социальной проблеме, которую хотел донести до него автор.

Время появления классицизма в русском искусстве – вторая четверть XVIII в. С одной стороны, его идеологическая основа – идеал абсолютной монархии. Но с другой – западная философия и литература эпохи Просвещения.

Литературное течение

– более мелкая единица классификации произведений внутри литературного направления.

Так, например, просветительский классицизм – течение внутри классицизма. Так же говорят и о романтизме: внутри него выделяют по разным критериям оценки йенский романтизм или революционный романтизм. Советское литературоведение в реализме выделяло критическое течение, когда общество осмысливалось писателями как причина несчастий героя или отсутствия развития его как личности. Литературные течения расцвели внутри модернизма. В русском литературном процессе выделяются символизм, акмеизм, футуризм, имажинизм.

Литература эпохи просвещения

– течение внутри классицизма, возникшее вследствие изменений в общественном мировоззрении, происшедших в конце XVII – начале XVIII вв.

Тогда активно развивался рационализм, заложенный Р. Декартом, и комплекс идей собственно Просвещения, основанный на принципиальном естественном равенстве всех людей от природы и признании их опять-таки равных прав. Каждый человек независимо от происхождения и социального статуса приходит в мир – и покидает его тем же способом, как и другие. Ни рождение, ни смерть не знают иерархии; почему жизнь должна на ней строиться?

Идеи Просвещения (внимание: не художественные, а философско-социальные!) отразились на новой концепции образования, которое, пусть и очень медленно, становилось достоянием и низших классов. Ведущие начала в Просвещении – не беспрекословное подчинение государству и лично абсолютному монарху, а образование и воспитание такой личности, которая будет осознанно служить общественным идеалам. А монарх становится не абсолютным, но просвещенным, т. е. он должен строить свою власть на законных и человечных основаниях, понимая сущность общественного блага. Огромную роль в формировании идеологии Просвещения сыграли в середине XVIII века французские ученые, добившиеся значительных успехов в различных областях знания и ставшие авторами беспрецедентного проекта – «Энциклопедии, или Толкового словаря наук, искусств и ремесел». Среди них были ведущие мыслители: Ж. д’Аламбер, Ж. Бюффон, Вольтер, К. Гельвеций, Дени Дидро, Ж.-Ж. Руссо и др.

Иногда как синонимичный термин используют выражение «просветительский классицизм». Формально просветительская драматургия ничем не отличается от классицистической: те же пять действий, три единства, система амплуа.

Просветительство подразумевало и развитие индивидуального начала – разумеется, в пределах, ограниченных разумом. М. В. Ломоносов считал необходимым писать стихи на темы, актуальные для общества – религиозно-нравственные (таковы его «размышления о Божием Величестве» и преложения псалмов), государственные (оды на события современной политической жизни), научные («Письмо о пользе стекла») и др. Для Пушкина государственный закон – непоколебимая святыня, о чем сказано уже в ранней оде «Вольность»: «Владыки! вам венец и трон // Дает Закон – а не природа; // Стоите выше вы народа, // Но вечный выше вас Закон». Нужно отметить, что для поэта-просветителя вольность, т. е. свобода, без законности не может существовать в принципе.

В «Недоросле» Фонвизина просветительские идеи прямо изложены в диалогах Стародума и Правдина, Стародума и Софьи. Но Фонвизин не был бы художником, если бы ограничился только декларациями. По всему тексту разбросаны легкие намеки на то, что человеческое происхождение Скотининых, мягко говоря, сомнительно. Ну, во‐первых, говорящая фамилия. Причем г-жа Простакова, в девичестве Скотинина, буквально в начале первого действия (явление 2) обращается к крепостному портному Тришке «скот». Тонкая игра слов по ходу действия должна остановить внимание читателя: так кто же здесь скотина?..

Дальше в репликах Тараса Скотинина прямо звучит тема свиней, до которых тот большой охотник. И сразу же – сравнение дяди и племянника:

Скотинин. Люблю свиней, сестрица, а у нас в околотке такие крупные свиньи, что нет из них ни одной, которая, став на задни ноги, не была бы выше каждого из нас целой головою.

Простаков. Странное дело, братец, как родня на родню походить может! Митрофанушка наш весь в дядю – и он до свиней сызмала такой же охотник, как и ты. Как был еще трех лет, так, бывало, увидя свинку, задрожит от радости.

Скотинин. Это подлинно диковинка! Ну пусть, братец, Митрофан любит свиней для того, что он мой племянник. Тут есть какое-нибудь сходство; да от чего же я к свиньям так сильно пристрастился?

Простаков. И тут есть же какое-нибудь сходство. Я так рассуждаю.

Мышление по аналогии (а ведь Фонвизин писал комедию на основах разума и логики) требует от читателя или зрителя самостоятельно сделать следующий шаг и сравнить Скотинина со свиньями уже непосредственно. Но и этого драматургу мало! В явлении 7 четвертого действия Стародум, смеясь, спрашивает Скотинина: «То есть, пращур твой создан хоть в шестой же день, да немного попрежде Адама?» Мы знаем, что в шестой день Творения, до человека, были созданы животные. Именно поэтому род Скотининых действительно «великий и старинный», но то, что их пращура «ни в какой герольдии не отыщешь», естественно – животных в дворянские родословия не заносили. А Стародум, продолжая иронизировать, замечает: «<…> я удивляюсь, как на твоем месте можно выбирать жену из другого рода, как из Скотининых?» Даже науку историю Скотининым заменяют истории, рассказанные скотницей Хавроньей, и они, конечно, увлекательнее совершенно ненужной «еоргафии» и «всех наук».

Свинство Скотининых происходит от принципиального нежелания просвещаться и просвещать Митрофана. Конечно, это развернутая метафора, и относится она не только к Скотининым-Простаковым, но и ко всей части дворянства, которая древность рода полагала основанием своего прочного положения в государстве, источником благ и привилегий.

Перед нами не просто комедия эпохи Просвещения: это русская комедия, а значит, в ней есть специфические черты. Они отражаются на нарушениях правил каждого из трех единств.

Место. Действие происходит в имении Простаковых и формально не выходит за его пределы. Однако, во‐первых, через поместье проходит дорога, по которой Милон ведет свое воинское подразделение в Москву, где надеется найти следы исчезнувшей Софьи. Меж тем классицистическое пространство должно быть замкнуто. Во-вторых, хронотоп комедии расширяется, во‐первых, за счет Сибири, где Стародум приобрел богатство, а значит – право Софьи на личную свободу. Во-вторых – за счет упоминания поместья Тараса Скотинина, в котором, если бы Софья оказалась его женой, ей была бы выделена «угольная с лежанкой», т. е. холодная комната в углу дома, в которую выходила печь, или «светелка», конечно, не такая роскошная, как «клевок особливый» для каждой свинки.

Время. Действительно от утра до утра. Но в текст вводятся рассуждения о предках, т. е. о том, что происходило задолго до начала сюжета. Отец Стародума – петровский дворянин: «Отец мой воспитал меня по-тогдашнему, а я не нашел и нужды себя перевоспитывать. Служил он Петру Великому. Тогда один человек назывался ты, а не вы. Тогда не знали еще заражать людей столько, чтоб всякий считал себя за многих. Зато нонче многие не стоют одного. <…> В тогдашнем веке придворные были воины, да воины не были придворные. Воспитание дано мне было отцом моим по тому веку наилучшее. В то время к научению мало было способов, да и не умели еще чужим умом набивать пустую голову. <…> Отец мой непрестанно мне твердил одно и то же: имей сердце, имей душу, и будешь человек во всякое время. На все прочее мода: на умы мода, на знания мода, как на пряжки, на пуговицы». Обращает на себя внимание анафора «отец мой», подчеркивающая источник благонравия персонажа – его идеальное воспитание. Из этой концепции «старого времени» возникает и говорящая фамилия Стародума.

Но и родители Скотининых – «старинные люди», правда, та традиция, которой они следовали, безоговорочно враждебна духу Просвещения. Так в текст пьесы вводятся две концепции старины, и прошлое становится частью настоящего, разрушая единство драматического времени.

Действие. В пьесе две основные сюжетные линии: одна связана с Митрофаном и госпожой Простаковой и ведет к «достойным плодам злонравия», вторая – с Софьей и Стародумом и показывает следствие благонравного поведения. Можно, конечно, трактовать и иначе: одна сюжетная линия, которую можно определить как замужество Софьи, и тогда действие едино. Раз Софья-Мудрость достается любящему ее Милону, а не «любящему мать» Митрофану и уж тем более не Скотинину.

Рассмотрим с тех же позиций текст «Горя от ума». У Грибоедова получилось соединить просветительский классицизм, сентиментализм, романтизм и реализм в одной пьесе, но она и была написана в переходные 1820‐е годы, когда все эти направления сосуществовали в российской словесности.

Место. Московский дом Фамусовых. Однако пьеса изобилует упоминаниями других жизненных пространств, того же Петербурга, каких-то «краев», где странствовал Чацкий и др.

Время. Как и в «Недоросле», в настоящее активно вторгается прошлое. Часть внесценических персонажей, живших ранее, при государыне Екатерине, идеальных для Фамусова, знаменуют идеал не государственной, а псевдогосударственной жизни, когда цель – не служение, а получение благ, награждений и веселая жизнь.

Действие. Основная, казалось бы, линия «Чацкий – Софья» разветвляется на несколько более тонких. Здесь и взаимоотношения Чацкого с фамусовским обществом, и любовные треугольники «Чацкий – Софья – Молчалин» или «Молчалин – Лиза – буфетчик Петруша». Так что единства опять не получается.

Любое явление, заимствованное русским искусством в других культурах, получает на нашей почве специфические черты, порой далековато уходящие от первоначального образца.

Хорошо виден переход от классицизма через просветительский классицизм к следующему направлению, сентиментализму, на примере оды «Фелица» (1782) Державина, в которой есть черты обоих направлений и течения. Ода построена на контрасте двух образов: первый – императрица Екатерина II, второй – автор-герой, поэт, наследующий черты своего создателя, правда, отчасти с оттенком гротеска. Вот портрет «богоподобной царевны»:

Мурзам твоим не подражая,

Почасту ходишь ты пешком,

И пища самая простая

Бывает за твоим столом;

Не дорожа твоим покоем,

Читаешь, пишешь пред налоем

И всем из твоего пера

Блаженство смертным проливаешь;

Подобно в карты не играешь,

Как я, от утра до утра.

Не слишком любишь маскарады,

А в клуб не ступишь и ногой;

Храня обычаи, обряды,

Не донкишотствуешь собой;

Коня парнасска не седлаешь,

К духа́м в собранье не въезжаешь,

Не ходишь с трона на Восток, —

Но кротости ходя стезею,

Благотворящею душою

Полезных дней проводишь ток.

Выражение «донкишотствовать собой» нужно понимать как «растрачивать себя попусту». А вот автопортрет:

А я, проспавши до полудни,

Курю табак и кофе пью;

Преобращая в праздник будни,

Кружу в химерах мысль мою:

То плен от персов похищаю,

То стрелы к туркам обращаю;

То, возмечтав, что я султан,

Вселенну устрашаю взглядом;

То вдруг, прельщаяся нарядом,

Скачу к портному по кафтан.

Или в пиру я пребогатом,

Где праздник для меня дают,

Где блещет стол сребром и златом,

Где тысячи различных блюд:

Там славный окорок вестфальской,

Там звенья рыбы астраханской,

Там плов и пироги стоят, —

Шампанским вафли запиваю

И все на свете забываю

Средь вин, сластей и аромат.

Речи о чувствительности здесь нет, но зато оба героя обрисованы как цельные личности, причем Фелица – источник общественного блага, а автор-герой при всем его подчеркнутом, даже утрированном легкомыслии – воплощение идеи частного человека, пускай и живущего преимущественно своими интересами, но все же умеющего ценить простые и ясные радости жизни. А частный человек – предмет изображения в сентиментализме… Ощущение радости также стало обязательным умением для человека в эпоху сентиментализма.

Амплуа

– устойчивый, повторяющийся комплекс качеств и функций в драме для той или иной роли.

Различные персонажи, относящиеся к одному амплуа, объединялись условным наименованием и главной задачей. Резонер транслировал публике мнение автора. Благородный отец задавал нравственный уровень. Герой-любовник, юноша или молодой мужчина, красивый, умный, благородный, должен был демонстрировать беззаветную преданность любви, которая в этом случае также понималась как долг. Слуга или служанка помогали своим господам, выручали их в трудную минуту. Тиран – средоточие всего ужасного.

Резонером можно называть Стародума в «Недоросле» (он же соответствует и схеме благородного отца), отчасти Чацкого в «Горе от ума», Кулигина в «Грозе» Александра Николаевича Островского.

Амплуа героя-любовника без всяких добавлений или изменений Фонвизин отдал Милону, а Грибоедов поделил его между Молчалиным и Чацким. Если учитывать мотив сватовства в формировании образа героя-любовника, то нужно добавить из одной пьесы – Скотинина и Митрофана, из другой – Скалозуба.

Интересно получается с Фамусовым, претендующим, казалось бы, на позицию благородного отца. По происхождению он человек знатный, т. е. в словоупотреблении того времени – действительно благородный. Однако по нравственным качествам, с точки зрения Грибоедова как носителя определенного мировоззрения, это воплощение низости. Его не интересует служение высоким идеалам: таковые для него заменяет исключительно собственное процветание, обогащение и чины. Его не интересуют чувства и счастье дочери: он не мыслит для нее бедного и незнатного жениха и свято уверен, что Скалозуб – наилучшая партия для Софьи. Наконец, он не демонстрирует независимости суждений, живет с оглядкой на «Марью Алексевну», на то, что будут говорить в свете.

Софья тоже не может быть названа героиней классицистически-просветительского толка. Да, она верно любит избранного Молчалина, но ради него способна и на обман, и на подлость, что, конечно, совершенно недопустимо в образцовой модели.

Говорящие фамилии и имена

– те, через которые еще на уровне списка действующих лиц в драме или до начала развития сюжета в эпосе сообщается основная информация о персонаже: суть его натуры, черты характера, положение в обществе.

Говорящие фамилии также могут указывать на прототип или жизненную ситуацию.

Расшифровать большинство говорящих фамилий не составляет труда, и авторы осознанно именовали своих героев так, чтобы информация о них считывалась без труда. О Скотининых и Стародуме мы уже говорили (см. Литература эпохи Просвещения). Простаков – простота хуже воровства; Вральман – социальный оборотень, кучер, прикидывающийся педагогом; Митрофан – любящий мать…

Однако здесь мы должны вновь вспомнить, что перед нами пьеса русского автора, а значит, возможны трансформации. В конце комедии Митрофан публично отказывается от матери, когда та теряет силу и власть: «Да отвяжись, матушка, как навязалась…», – причем в его устах это звучит как магическая формула в фольклоре. Так что имя свое персонаж не оправдывает, оно оказывается фиктивным, и в этом смысле финал «Недоросля» – открытый: мы не знаем и даже предположить не можем, что станется с юношей дальше.

Одно из любимых в русской литературе имен – Софья. Греческое по происхождению, оно обозначает «мудрость». Софья у Фонвизина действительно мудра. А вот Софья у Грибоедова, терпящая свое «горе от ума», – нет, и в ее случае указание на мудрость носит пародийный характер. Зато Сонечка Мармеладова – воплощение мудрости: смиренная, любящая, милосердная, она спасает и детей своей мачехи, и Раскольникова.

Сентиментализм

– литературное направление, главенствовавшее в Европе в 1720–1780‐х гг., в России с конца XVIII до начала XIX вв. и провозглашавшее чувствительность как основу эстетической реакции.

Сентиментализм вырос также из комплекса идей Просвещения. Он еще не брался опротестовывать справедливость устройства общества, это прерогатива романтизма. Однако он восстановил целостный образ человека, сделав его средоточием чувств – собственных и направленных со стороны. Среди философов ближе всего к художественным идеям сентиментализма стоял Жан-Жак Руссо (1712–1778), начавший всерьез говорить о Другом – именно так, с заглавной буквы. Для Руссо Другой – кто угодно, от маленького ребенка до незнакомого народа, и он нуждается во внимании, в сочувствии, заслуживает интереса и безусловно равен взрослому (в прямом и переносном смысле) представителю европейской цивилизации. Кстати говоря, и среди цивилизованных людей Руссо никого не ставил ниже или выше, утверждая, что все родятся и умирают «нагими и бедными». Испытывать чувства к Другому – разумно, поскольку в мире все связано.

К природе сентименталисты относились как к объекту трепетного, проникновенного созерцания. В их произведениях – а теперь это преимущественно романы и лирика как то, что можно читать в уединении, не публично, – появляются вольные, не отмеченные человеческим присутствием ландшафты. Отношения между людьми оказались в ту эпоху высшей ценностью. Прославлялась любовь, причем не только между мужчиной и женщиной, но и между «ближними» в христианском понимании. Дружба выступала как проявление такой любви, тем более друг – одновременно и Другой, т. е. тот, кто разделяет с тобой часть твоей жизни, но при этом не ты. Особым статусом облеклась фигура наставника, учителя как того, кто вводит юношу или девушку в жизнь. Семья стала пониматься как святой союз любящих. Мало кто знает, что именно Руссо принадлежат метафоры «детский мир», «детский сад», «ребенок-цветок». Между прочим, в эпоху сентиментализма дворянки начали сами выкармливать детей грудью – раньше использовались кормилицы, т. к. считалось, что грудное кормление портит фигуру матери.

Чувствительность, конечно, проявлялась прежде всего как сочувствие. «Бедная Лиза» Карамзина – повесть, рассчитанная на определенный эстетический эффект: читатель должен был проникнуться состраданием к Лизе и не осуждать несчастную самоубийцу, но сопереживать ей, а через нее – и попавшим в беду в обыденной реальности. Здесь видно, что сентиментализм – дитя Просвещения: литература по-прежнему, хотя и другими способами, служит для улучшения общественных нравов, формирования гражданских добродетелей. Грубость и жестокость, мягко говоря, не поощрялись.

Конечно, сентиментализм уходит от концепции человека-функции еще дальше, чем просветительский классицизм.

В «Путешествии из Петербурга в Москву» Радищева функцию Другого выполняет крепостное крестьянство, нуждающееся в милосердии со стороны просвещенного общества и в освобождении от рабства.

Трансформация эстетических установок сентиментализма в «Горе от ума» Грибоедова становится очевидной при анализе текста. Софья культивирует идею внесословного равенства и всерьез собирается замуж за Молчалина, готова преодолеть все преграды, пробует найти способы сломить неминуемое сопротивление отца, понимая, что предстоит нешуточная борьба за свободу своего чувства. Поначалу она и высказывается совершенно как героиня сентиментализма: «И свет и грусть. Как быстры ночи!», «Счастливые часов не наблюдают». Но довольно скоро мы видим смену речевой манеры. О Скалозубе говорится попросту, без затей: «Куда как мил! и весело мне страх // Выслушивать о фрунте и рядах; // Он слова умного не выговорил сроду, – // Мне все равно, что за него, что в воду». Здесь, кажется, автор использует аллюзию на бедную Лизу Карамзина, которая от несчастной любви действительно утопилась. Однако аллюзия носит пародийный характер.

Однако Молчалин тоже не молвит умных слов, да и вообще не говорит с возлюбленной. Получается, Софье важнее, чтобы он не произносил вольных, выводящих живого человека за пределы взлелеянного ею образа сентиментального героя: «Возьмет он руку, к сердцу жмет, // Из глубины души вздохнет, // Ни слова вольного <…>», он только глаз с нее не сводит – совсем как в книжке! Чацкий же, который «чувствителен, и весел, и остер» как никто, на героя любимых романов не похож.

Пушкинское «И милость к падшим призывал» («Я памятник себе воздвиг…», 1836) – тоже своего рода дань сентиментализму. Надолго, если не навсегда способность к сочувствию стала основным качеством русских литературных героев, так что и этот эстетический опыт никуда из культуры не делся.

Романтизм

– следующая ступень развития историко-литературного процесса Нового времени.

В русле этого литературного направления появлялись произведения, в которых все изображенное проходило через душу художника, переживалось им, получало качества и характеристики его индивидуальности.

Романтизм предельно субъективен. Исторически он до поры до времени существовал параллельно с классицизмом и сентиментализмом. Слово romantic (англ.), romantique (фр.) означало в XVIII в. «странное», «фантастическое», «живописное».

В основе философии романтизма, с одной стороны, все тайное в мире и субъективное в душе, а с другой – осознанное недовольство устройством общества и желание поломать сковывающие рамки. Мир прекрасен и целен, задача человека – увидеть и пережить в себе эту цельность. Английский поэт Уильям Блейк писал (перевод С. Я. Маршака):

В одном мгновенье видеть вечность,

Огромный мир – в зерне песка,

В единой горсти – бесконечность

И небо – в чашечке цветка.

Но стремительно развивавшаяся цивилизация преисполнялась самодовольства, человек уходил все дальше от желания слиться с идеальным миром. Романтики же звали в дикие леса, в горы, к «голубому цветку» (Новалис), призывали отказаться от общественных благ и предаться естественному существованию. Им казалось, что современная личность становится все более мелкой и дробной, жизнь – низкой и пошлой, а прогресс несет разрушение цельности мира, становящегося бездуховным. Над рационализмом классицизма и Просвещения они смеялись: нельзя постичь разумом все богатство мироздания, так на что он нужен? Все, что он может, – это покуситься на тайны бытия и разбить связи человека и с Богом, и с природой. Можно лишь скорбеть о недостижимости идеала полного единства с мирозданием («мировая скорбь»), с печальной улыбкой констатировать несовершенство человека («романтическая ирония») и в великой грусти смотреть на несовпадение принципов земного устройства с надмирным, небесным идеалом («романтическое двоемирие»). Горнее, т. е. небесное, прекрасно, но недостижимо; дольнее, т. е. земное, близко и доступно, но в своих конкретных проявлениях оскорбительно для души художника.

Самоирония Печорина в «Тамани» может быть названа романтической. Грусть главного героя «Мцыри» о недостижимости цели сродни мировой скорби. В той же поэме Лермонтов ввел и мотив двоемирия, причем серьезно усложнив его. Сначала, сразу после побега, Мцыри попадает в рай:

Кругом меня цвел Божий сад;

Растений радужный наряд

Хранил следы небесных слез,

И кудри виноградных лоз

Вились, красуясь меж дерев

Прозрачной зеленью листов;

И грозды полные на них,

Серег подобье дорогих,

Висели пышно, и порой

К ним птиц летал пугливый рой.

И снова я к земле припал

И снова вслушиваться стал

К волшебным, странным голосам…

Герою дано различать и понимать голоса и разговоры различных явлений природы:

Внизу глубоко подо мной

Поток, усиленный грозой,

Шумел, и шум его глухой

Сердитых сотне голосов

Подобился. Хотя без слов

Мне внятен был тот разговор,

Немолчный ропот, вечный спор

С упрямой грудою камней.

Но затем, после того как Мцыри отказался от тихого существованья в этом саду и устремился, влекомый собственной, индивидуальной волей, в край отцов, Божий сад обратился в полную свою противоположность:

<…> Я цель одну —

Пройти в родимую страну —

Имел в душе и превозмог

Страданье голода, как мог.

И вот дорогою прямой

Пустился, робкий и немой.

Но скоро в глубине лесной

Из виду горы потерял

И тут с пути сбиваться стал.

Напрасно в бешенстве порой

Я рвал отчаянной рукой

Терновник, спутанный плющом:

Все лес был, вечный лес кругом,

Страшней и гуще каждый час;

И миллионом черных глаз

Смотрела ночи темнота

Сквозь ветви каждого куста…

Моя кружилась голова;

Я стал влезать на дерева;

Но даже на краю небес

Все тот же был зубчатый лес.

Зубчатый лес – подобие частокола, окружающего крепость. Из одной тюрьмы, монастырской, бедный юноша попал в другую – но ею стал для него целый мир.

Европейский, а значит, и русский романтизм стоит на трех важнейших основаниях. Во-первых, это идеи немецких философов и поэтов из Йенского и Гейдельбергского университетов. Они эстетизировали томление по высшему идеалу мирового единства, мечтали о гармонии бытия. Во-вторых, это образ Наполеона, причем переосмысленный культурой. В реальном Наполеоне ничего возвышенного нет. Тот «Тулон», об аналоге которого мечтал для себя князь Андрей Болконский из «Войны и мира» Льва Толстого, в реальности выглядел как очень жесткая артиллерийская зачистка осажденного города. На подвиг это мало походило. Однако так или иначе Наполеон по-своему перекроил существовавшую карту Европы и действительно переделал мир – и в этом смысле он, конечно, может считаться прототипом романтической модели личности. Наконец, третий источник – английская литература с центральной фигурой поэта Байрона. В его творчестве доминировал тип героя, получившего название «байронического»: умного, образованного, загадочного, влекущего к себе, презирающего и общество, и его законы, высокомерно глядящего на обычных презренных людей. В таких героях добро уживалось со злом (поэтому их называют двойственными, амбивалентными), но при этом они постоянно страдали и от непонимания со стороны других, и от одиночества, и от невозможности самореализации. В известной мере русским байроническим героем можно назвать лермонтовского Печорина.

Некий, пусть несовершенный, аналог идеального мира романтики находили в глубоком героическом прошлом древних народов, отраженном в фольклоре. Отсюда их внимание к сказкам, легендам, сохраненным в народной памяти. Неслучайно именно в эту пору появились сборники немецких народных сказок, составленные братьями Якобом и Вильгельмом Гриммами, авторские сказки Людвига Тика и Ханса Кристиана Андерсена. Именно литераторы-романтики создали исторический роман – в произведениях этой направленности они воссоздавали идеализированный, героизированный образ личности, в далекие эпохи поселяли таких героев, которых считали носителями высших человеческих качеств. Вслед за сентиментализмом приверженцы романтизма огромное значение придавали лирике.

Часто в идеальное пространство герой романтизма попадает во сне. Сон, мечта, звезда, вообще небо – представители совершенной реальности.

В романтизме важен мотив судьбы. Властен ли сам человек над своей жизнью? Или над ним торжествует рок и все особенности его жизненного пути предопределены? Таков один из главных вопросов в «Герое нашего времени», и конкретно ответ на него раскрывается в «Фаталисте».

Свободна ли воля человека, сам ли он делает свой выбор – или все предопределено и от него ничего не зависит? Печорин ощущает в себе необъятные силы и подозревает, что должно у него быть и особое предназначение; он интуитивно чувствует, что существует некое основное направление его жизни. Но каково оно и куда ведет?

История Вулича наглядно доказывает, что предопределение существует и действует. После неудачной попытки самоубийства офицера интуиция подсказывает Печорину, что смерть все же настигнет смельчака. И точно, тот погибает от руки пьяного казака. История самого Печорина в этом плане неоднозначна. С одной стороны, в разговоре с Максимом Максимычем герой, уже разочаровавшийся и в себе самом, и в своей жизни, потерявший надежду на внутреннее обновление, говорит о желанной смерти в дороге: «Как только будет можно, отправлюсь – только не в Европу, избави Боже! – поеду в Америку, в Аравию, в Индию, – авось где-нибудь умру на дороге! По крайней мере я уверен, что это последнее утешение не скоро истощится, с помощью бурь и дурных дорог». Он так и умирает. Но было ли это предопределением – неизвестно, ведь подробностей его смерти мы так и не узнаем.

Вопрос о предопределении в романе не решен. То ли Печорин действительно «камень» и «топор» в руках судьбы, и тогда все негативное воздействие общества, которое герой пережил, и служит для того, чтобы судьба могла отточить свое орудие, сделав его смертоносным. То ли герой становится палачом только потому, что обладает, в результате ли воздействия общества, по склонности ли душевной (и на этот вопрос Лермонтов ответа не дает), такими качествами характера, которые позволяют ему сделаться палачом, но не по таинственной воле судьбы, а по природной склонности.

Реализм

– следующая ступень развития искусства и литературы Нового времени. Самое общее определение реализма гласит, что он стремится к изображению жизни в тех формах, которые она приобретает во внехудожественной реальности.

Белинский вел начало русского реализма с произведений Гоголя, ознаменовавших, с его точки зрения, появление «натуральной школы» (таков термин тех времен). Но тогда в реализме невозможен элемент фантастики, свойственный, например, Салтыкову-Щедрину. Так что это определение не вполне годится. Реализм стремится к правдоподобию, но не исчерпывается им.

Вдобавок возникает недоумение: а что, внутренняя жизнь личности, которую изображали романтики, или чувствительность сентименталистов, или даже общественный идеал классицизма, – не жизнь, не действительность?..

Здесь мы должны вспомнить сложнейший вопрос, который уже ставили: вообще художественный мир, основанный на вымысле, – это действительность или нет? Как будто мы договорились, что ответ положительный, лишь заменили «действительность» на «реальность». Но тогда определение реализма нуждается в корректировке. Возможно, как отправной пункт размышлений подойдет классическая фраза Фридриха Энгельса о реализме из письма к Маргарите Харкнесс: «На мой взгляд, реализм подразумевает, кроме правдивости деталей, верность передачи типичных характеров в типичных обстоятельствах». Потому что реализму, конечно, свойственно обобщать и, выражая то, что характеризует отдельного человека, показывать, что в нем свойственно многим другим людям…

…Но опять-таки: это было и в других стилях. Без обобщений невозможна ни литература, ни наука о литературе. Так что ближе всех к определению реализма подошел все-таки Белинский. Во-первых, вместо понятия типичного (повторяющегося, распространенного) он ввел понятие типического, т. е. такого, которое в частном обнаруживает общее и выявляет модель. Во-вторых, он начал говорить о типизации, т. е. о возможности показать, как некоторый характер развивается в определенных жизненных обстоятельствах. На этом материале писатель и строит образ своего героя и свой хронотоп, и тогда читатель обнаруживает в произведении знакомые ему жизненные явления и получает возможность сначала распознать их, а затем дать оценку. Индивидуальное «лицо» становится представителем целого «мира лиц», и все, что оно собой представляет, – следствие его воспитания и обстоятельств его жизни. Для Белинского тип и типизация – естественная замена понятий идеал и идеализация.

В реализме главное – изображение того, что всем знакомо, сближение и даже родство художественной и обыденной логики. Так, в романе Тургенева «Отцы и дети» весь образный строй подчеркивает обреченность Базарова (художественная логика), а человеком, за которым будущее, оказывается Аркадий Кирсанов (обыденная логика). Однако Аркадий не может претендовать на статус главного героя произведения или «героя времени». Он, как и его отец, – образы типичные, их черты свойственны многим. Они нам симпатичны, но яркой индивидуальностью не обладают. Зато Базаров – фигура типическая: порожденный своим временем, он выделяется из всего окружения, этот образ служит формированию модели «нового человека» со всеми ее плюсами и минусами.

Для писателя-реалиста мир, конечно, познаваем, «странное» в нем объяснимо, да и вообще – существует ли оно? Человек живет в мире других людей, и поэтому следует изучать отношения (психологический роман). Среда его обитания – общество, от которого никто не может быть свободным, и поэтому нужно изучать общественные отношения (социальный роман). Общество несовершенно, оно действительно подавляет личность, и писатель-реалист показывает, что именно с личностью в итоге происходит. Иногда она погибает, иногда побеждает обстоятельства.

Главный герой произведения в реализме не носитель идеала, как в классицизме, сентиментализме или романтизме. «Идеалов» может быть множество, и поэтому резкое деление персонажей на «положительных» и «отрицательных» встречается нечасто: в «Отцах и детях» даже Ситников и Кукшина, на которых Тургенев не пожалел сатирических красок, не могут быть названы полностью отрицательными. Чего не скажешь, конечно, о Лужине из «Преступления и наказания» Достоевского, но уже Свидригайлов далеко не так однозначен. Зато нравственно несовершенный герой имеет право на свое мировоззрение, он получает возможность отстаивать его на страницах произведения (таков во многом Базаров).

Положительный герой в реализме – носитель этической нормы: он знает, как нужно поступать в той или иной ситуации, и соответственно выстраивает свое поведение (Разумихин в «Преступлении и наказании»). Причем дело не только в евангельских заповедях, а в вещах даже более простых и обыденных – помогай слабому, будь верным в любви и дружбе, говори правду и т. д.

Когда дело касается описания трагических ситуаций или эпох (например, литература о Великой Отечественной войне), в реалистическом произведении проявляется высокий пафос, сближающий его и с классицизмом, и с романтизмом.

Для реалиста очень важна бытовая конкретика. Он скрупулезно описывает детали обихода, обстановку. Художественное пространство насыщено предметами, узнаваемыми по описаниям. Но автор не увлекается подробностями, заслоняющими личность, и не уходит в описание всего отвратительного, деформирующего внутренний мир человека (этим увлекались во второй половине XIX века писатели-натуралисты). Он придерживается, как правило, некой меры, «золотой середины», соблюдая баланс между описанием общества или обстановки действия и созданием образа героя.

Основной закон реализма – правда жизни. Все должно быть узнаваемым: и поведение человека, и его внешний облик, характер, и обстановка, в которой он действует. И если гротеск, например, способствует выявлению правды, значит, он не нарушает реалистическую природу произведения.

В реалистическом произведении ставится не одна проблема, а несколько – как и в жизни не бывает ни одного вопроса, который не был бы связан с массой других.

В отдельных произведениях русской литературы черты реализма соединены с чертами других стилей. В «Евгении Онегине», в «Мертвых душах» слиты романтизм и реализм (Белинский романтизма в поэме Гоголя предпочел не заметить), причем пародируются порою то реалистические, то романтические черты. Непрерывность литературного процесса, преемственность форм показывает «Сон Обломова», вставная главка в романе Гончарова: произведение реалистическое, а во «Сне…» – романтическое идеальное пространство, там даже время остановлено.

Литературный тип

– совокупность героев, обладающих общими чертами характера, поведения, социального портрета и др.

Разновидность героя, у которого индивидуальные, особенные черты оказываются общими для ряда подобных. Прилагательное «типичный» обозначает «широко распространенный, узнаваемый». Мы можем сказать, например, что в романе в стихах «Евгений Онегин» изображены типичные сельские помещики, что Ольга соответствует типу провинциальных молодых дворянок, мать ее и Татьяны – типу сельских барынь. Онегин, Печорин, Обломов неповторимо индивидуальны, но типичны для эпохи постепенного угасания русского дворянства. Скалозуб («Горе от ума») и Зурин («Капитанская дочка») – типичные армейские офицеры (не путать с гвардейскими!). Особенности типа мы понимаем, анализируя поведение подобных друг другу героев при взаимодействии с обществом.

Типичный представитель

– единичный случай проявления какого-то типа в данном произведении.

Тот же Зурин в «Капитанской дочке» и Максим Максимыч в «Герое нашего времени» – типичные представители русского офицерства, хотя черты их характеров различны. Один играет в карты, не брезгует шулерством, волочится за женщинами, второй очень сдержан в поведении, но для обоих служба превыше всего.

Типизация

– намеренное возведение героя к литературному типу, наделение его чертами, свойственными любому другому другому представителю типа.

В первой главе «Капитанской дочки» Пушкин намеренно, чтобы не сказать навязчиво, подчеркивает сходство условий формирования личности Петруши Гринева с теми, которые обусловили особенности личности Митрофана-недоросля у Фонвизина. Однако уже со второй главы между их художественными характерами обнаруживается пропасть. Пушкин вводит типизацию для того, чтобы отказаться от нее и создать неповторимый художественный характер.

Естественный человек

– тип героя, зародившийся в эпоху просветительского классицизма первоначально в трудах философов Д. Локка и Ж.-Ж. Руссо. Естественный человек живет на лоне природы, сообразуясь с ее законами; он свободен от искусственных рамок цивилизации; слияние с окружающей средой предопределяет его мышление и поведение; он не тяготеет к излишествам, т. к. не знает их.

Классический пример такого героя – абориген Пятница в романе Даниэля Дефо «Робинзон Крузо» (1719). Согласно Руссо, маленькие дети с их органичным поведением также могут быть причислены к этому типу, и следует как можно дольше позволять им оставаться в состоянии единства с окружающим миром. Культ детства как особого времени жизни начался с Руссо, до этого считалось, что ребенка следует как можно скорее превратить в маленького взрослого.

Как только естественный человек попадает в рамки цивилизации, начинаются проблемы, и частое их завершение – гибель героя. Трудно говорить об этом типе литературного героя в чистом виде, исключая разве что лермонтовского Мцыри. Скорее проявляются его черты, например, в образе бедной Лизы из повести Карамзина. Конечно, она не дикарка, а дочь зажиточного поселянина, но ей чужды соблазны, она трудится по мере сил, пребывая во внутренней и внешней гармонии. Встреча с Эрастом и любовь разрушают ее картину мира:

Наступила ночь – мать благословила дочь свою и пожелала ей кроткого сна, но на сей раз желание ее не исполнилось: Лиза спала очень худо. Новый гость души ее, образ Эрастов, столь живо ей представлялся, что она почти всякую минуту просыпалась, просыпалась и вздыхала. Еще до восхождения солнечного Лиза встала, сошла на берег Москвы-реки, села на траве и, подгорюнившись, смотрела на белые туманы, которые волновались в воздухе и, подымаясь вверх, оставляли блестящие капли на зеленом покрове натуры. Везде царствовала тишина. Но скоро восходящее светило дня пробудило все творение: рощи, кусточки оживились, птички вспорхнули и запели, цветы подняли свои головки, чтобы напиться животворными лучами света. Но Лиза все еще сидела подгорюнившись. Ах, Лиза, Лиза! Что с тобою сделалось? До сего времени, просыпаясь вместе с птичками, ты вместе с ними веселилась утром, и чистая, радостная душа светилась в глазах твоих, подобно как солнце светится в каплях росы небесной; но теперь ты задумчива, и общая радость природы чужда твоему сердцу. – Между тем молодой пастух по берегу реки гнал стадо, играя на свирели. Лиза устремила на него взор свой и думала: «Если бы тот, кто занимает теперь мысли мои, рожден был простым крестьянином, пастухом, – и если бы он теперь мимо меня гнал стадо свое: ах! я поклонилась бы ему с улыбкою и сказала бы приветливо: «Здравствуй, любезный пастушок! Куда гонишь ты стадо свое? И здесь растет зеленая трава для овец твоих, и здесь алеют цветы, из которых можно сплести венок для шляпы твоей». Он взглянул бы на меня с видом ласковым – взял бы, может быть, руку мою… Мечта!» Пастух, играя на свирели, прошел мимо и с пестрым стадом своим скрылся за ближним холмом.

Мцыри был насильно вырван («спасен») из родной среды обитания, лишен не только семьи, но и родных могил и заключен в монастырь. Побег юноши – встреча с первозданной природной стихией, родственной ему по духу. Недаром, едва поняв неосуществимость своей мечты – достичь края отцов, – он вступает в поединок с барсом, который изображен автором как существо, равное человеку: сходятся два бойца, два брата, и ситуацию мы можем трактовать как близкую к мифу.

Катерину из «Грозы» Островского также можно соотнести с этим литературным типом. В родительском доме она жила в гармоничном состоянии, куда входили, правда, радости не только природные, но и культурные, религиозные. Особенность этой пьесы – что художественное пространство в ней отличается неразрывностью природы и культуры. Это встречается в литературе XIX в. сравнительно редко и скорее характерно для модернизма. Катерине до замужества были свойственны состояния экстаза, полного, до неощущения себя, слияния с идеальным миром красоты и веры.

Я жила, ни об чем не тужила, точно птичка на воле. Маменька во мне души не чаяла, наряжала меня, как куклу, работать не принуждала; что хочу, бывало, то и делаю. Знаешь, как я жила в девушках? Вот я тебе сейчас расскажу. Встану я, бывало, рано; коли летом, так схожу на ключок, умоюсь, принесу с собой водицы и все, все цветы в доме полью. У меня цветов было много-много. Потом пойдем с маменькой в церковь, все и странницы, – у нас полон дом был странниц да богомолок. А придем из церкви, сядем за какую-нибудь работу, больше по бархату золотом, а странницы станут рассказывать: где они были, что видели, жития разные, либо стихи поют. Так до обеда время и пройдет. Тут старухи уснуть лягут, а я по саду гуляю. Потом к вечерне, а вечером опять рассказы да пение. Таково хорошо было! <…> И до смерти я любила в церковь ходить! Точно, бывало, я в рай войду и не вижу никого, и время не помню, и не слышу, когда служба кончится. Точно как все это в одну секунду было. Маменька говорила, что все, бывало, смотрят на меня, что со мной делается. А знаешь: в солнечный день из купола такой светлый столб вниз идет, и в этом столбе ходит дым, точно облако, и вижу я, бывало, будто ангелы в этом столбе летают и поют. А то, бывало, девушка, ночью встану – у нас тоже везде лампадки горели – да где-нибудь в уголке и молюсь до утра. Или рано утром в сад уйду, еще только солнышко восходит, упаду на колена, молюсь и плачу, и сама не знаю, о чем молюсь и о чем плачу; так меня и найдут. И об чем я молилась тогда, чего просила, не знаю; ничего мне не надобно, всего у меня было довольно. А какие сны мне снились, Варенька, какие сны! Или храмы золотые, или сады какие-то необыкновенные, и все поют невидимые голоса, и кипарисом пахнет, и горы и деревья будто не такие, как обыкновенно, а как на образах пишутся. А то, будто я летаю, так и летаю по воздуху.

К образам естественных людей писатели обращались и в эпоху модернизма. Показательный пример – новелла А. М. Горького «Старуха Изергиль» (1894), в которой герой-рассказчик, явный выходец из цивилизованной среды, сравнивается с молдаванами, сборщиками винограда, а вывод – явно не в пользу рассказчика – делает Изергиль:

Они шли, пели и смеялись; мужчины – бронзовые, с пышными, черными усами и густыми кудрями до плеч, в коротких куртках и широких шароварах; женщины и девушки – веселые, гибкие, с темно-синими глазами, тоже бронзовые. Их волосы, шелковые и черные, были распущены, ветер, теплый и легкий, играя ими, звякал монетами, вплетенными в них. Ветер тек широкой, ровной волной, но иногда он точно прыгал через что-то невидимое и, рождая сильный порыв, развевал волосы женщин в фантастические гривы, вздымавшиеся вокруг их голов. Это делало женщин странными и сказочными. Они уходили все дальше от нас, а ночь и фантазия одевали их все прекраснее. <…>

– У!.. стариками родитесь вы, русские. Мрачные все, как демоны… Боятся тебя наши девушки… А ведь ты молодой и сильный…

Лишний человек

– тип героя в романтизме, получивший название уже в следующую эпоху, реалистическую, вместе с повестью Тургенева «Дневник лишнего человека» (1850) и его же романом «Рудин» (1855).

Герой такого типа места себе в социуме не находил, хотя был в высшей степени одаренным, образованным.

Как «лишнего» определил своего героя Пушкин в черновиках к «Евгению Онегину», но в окончательный текст определение не вошло, хотя остался смысловой вариант: «Но это кто в толпе избранной // Стоит безмолвный и туманный? // Для всех он кажется чужим» (гл. VIII).

Развитая романтическая личность и ощущала себя чужой, лишней в обществе, развивавшемся по своим законам. Эта линия развития художественного характера разработана Байроном. Конфликт с обществом в произведении может быть обозначен, а может и нет.

Так, Чацкий, сначала уехавший из Москвы в странствие, а затем разочаровавшийся во всех формах деятельности и вернувшийся в родной город за любовью, оказался лишним и здесь, и там. В большом мире за пределами фамусовского дома он не нашел себя, т. к. «Служить бы рад, прислуживаться тошно». В мире Фамусовых он не нужен, т. к. не соответствует московскому идеалу «мужа-мальчика, мужа слуги», «прелестного мужа», скорее похожего на комнатную собачку – «прелестного шпица». Конфликт налицо. Но вместе с тем Чацкий борется с тем, что считает неправильным в обществе, а лишний человек потому и лишний, что никакой активности подобного толка не предпринимает.

В пушкинском «Кавказском пленнике» русский разрушает общество черкесов, естественных людей, принявшее его и давшее возможность начать жизнь заново.

Евгению Онегину в какой-то момент стало скучно в светском обществе, им овладела «русская хандра». Окружающие для него – «ряд докучных привидений». Он хотел читать, но и в книгах не обнаружил идеала, отправился в деревню и только там, живя анахоретом, нашел себя:

Прогулки, чтенье, сон глубокой,

Лесная тень, журчанье струй,

Порой белянки черноокой

Младой и свежий поцелуй,

Узде послушный конь ретивый,

Обед довольно прихотливый,

Бутылка светлого вина,

Уединенье, тишина:

Вот жизнь Онегина святая;

И нечувствительно он ей

Предался, красных летних дней

В беспечной неге не считая,

Забыв и город, и друзей,

И скуку праздничных затей.

Здесь, конечно, определение «нечувствительно» стоит понимать как «незаметно для себя», а не в контексте сентиментализма. Конфликта мы не видим.

Григорий Александрович Печорин вину за свой душевный холод целиком возложил на общество, которое сделало его таким, какой он есть:

Все читали на моем лице признаки дурных чувств, которых не было; но их предполагали – и они родились. Я был скромен – меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен; я был угрюм, – другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их, – меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир, – меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. Моя бесцветная молодость протекала в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. Я говорил правду – мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда в груди моей родилось отчаяние – не то отчаяние, которое лечат дулом пистолета, но холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой. Я сделался нравственным калекой: одна половина души моей не существовала, она высохла, испарилась, умерла, я ее отрезал и бросил, – тогда как другая шевелилась и жила к услугам каждого, и этого никто не заметил, потому что никто не знал о существовании погибшей ее половины <…>

Однако при внимательном чтении мы заметим, что в душе Печорина изначально жили качества, чреватые серьезной нравственной деформацией: «я чувствовал себя выше их», «пользуясь <…> выгодами, которых я так неутомимо добивался». Источник конфликта в произведении, даже в сюжетной линии Печорин – Грушницкий, следует искать в поведении и мировоззрении главного героя.

Черты этого литературного типа можно найти и в реалистических произведениях. У Тургенева в «Рудине» заглавный герой – лишний человек без всяких вариаций. А вот Базаров из романа Тургенева «Отцы и дети» – образ неоднозначный. Он лишний не только в дворянском мире Кирсановых, но и вообще в современном ему социуме, причем свою лишность подчеркивает и определяет как образцовую позицию для себя и себе подобных: «– Однако позвольте, – заговорил Николай Петрович. – Вы все отрицаете, или, выражаясь точнее, вы все разрушаете… Да ведь надобно же и строить. – Это уже не наше дело… Сперва нужно место расчистить». Но при этом Базаров хороший, талантливый, передовой врач, о чем свидетельствует наличие у него микроскопа – на эту художественную деталь впервые обратила внимание Е. М. Огнянова (Грибкова). В те времена, когда только формировались санитарно-гигиенические концепции, микроскопов в России было около десятка, и один из них принадлежал Сергею Петровичу Боткину, одному из основателей отечественной клинической медицины. Так что принадлежность Базарова к этому литературному типу, по крайней мере, оспорима.

Герой «Преступления и наказания» Раскольников, болезненно ощущая несправедливость, безнравственность общественного устройства, хочет изменить его революционно, но не задается вопросом, не стоит ли для начала что-нибудь поменять в себе или в своем образе жизни.

Лишним человеком можно назвать и главного героя романа Гончарова «Обломов», однако писатель дает в тексте и другой тип художественного характера – причем не столько Штольца, который действует и предпринимает ради движения самого по себе, сколько Ольгу Ильинскую, рефлексирующую каждый свой шаг, каждый этап своего внутреннего становления. Именно она становится для Гончарова идеалом, соединяющим «голубиную душу» Обломова и созидательную активность Штольца.

Маленький человек

– тип героя, характерный для реализма и отмеченный в русской литературе с появлением «Станционного смотрителя» (1831) Пушкина из «Повестей покойного Ивана Петровича Белкина». Это социально ничтожное существо, занимающее низшую позицию в иерархии и в чистом виде не стремящееся ничего изменить.

Станционный смотритель Самсон Вырин уверен, что увезший его дочь ротмистр Минский бросит Дуню и она окажется на панели, и стремится вернуть ее туда, где находится сам и где выросла Дуня. Но при этом Вырин не представляет себе, что она может быть счастлива где-нибудь еще, более того – вообще не мыслит категориями счастья и будущего, только категориями своего личного хронотопа.

Уже в характере Акакия Акакиевича Башмачкина – второй классический пример маленького человека, оба героя, кстати, чиновники самого низшего, четырнадцатого класса по «Табели о рангах», – намечается сдвиг в природе типа. Да, когда ему предлагают повышение по службе, он отказывается:

Один директор, будучи добрый человек и желая вознаградить его за долгую службу, приказал дать ему что-нибудь поважнее, чем обыкновенное переписыванье; именно из готового уже дела велено было ему сделать какое-то отношение в другое присутственное место; дело состояло только в том, чтобы переменить заглавный титул да переменить кое-где глаголы из первого лица в третье. Это задало ему такую работу, что он вспотел совершенно, тер лоб и наконец сказал: «Нет, лучше дайте я перепишу что-нибудь». С тех пор оставили его навсегда переписывать. Вне этого переписыванья, казалось, для него ничего не существовало.

Но дело в том, что герой относится к своему занятию как к художеству. Если угодно, он эстет в высшем, едва ли не кантовском смысле: за ничтожную плату, за суп с мухами он получает «незаинтересованное наслаждение» самим процессом письма в полном отвлечении от смысла текста:

Вряд ли где можно было найти человека, который так жил бы в своей должности. Мало сказать: он служил ревностно, – нет, он служил с любовью. Там, в этом переписыванье, ему виделся какой-то свой разнообразный и приятный мир. Наслаждение выражалось на лице его; некоторые буквы у него были фавориты, до которых если он добирался, то был сам не свой: и подсмеивался, и подмигивал, и помогал губами, так что в лице его, казалось, можно было прочесть всякую букву, которую выводило перо его. <…> Но Акакий Акакиевич если и глядел на что, то видел на всем свои чистые, ровным почерком выписанные строки, и только разве если, неизвестно откуда взявшись, лошадиная морда помещалась ему на плечо и напускала ноздрями целый ветер в щеку, тогда только замечал он, что он не на середине строки, а скорее на средине улицы. <…> Акакий Акакиевич не предавался никакому развлечению. Никто не мог сказать, чтобы когда-нибудь видел его на каком-нибудь вечере. Написавшись всласть, он ложился спать, улыбаясь заранее при мысли о завтрашнем дне: что-то бог пошлет переписывать завтра?

Тот же герой совершенно преображается по ходу действия, связанного с пошивом шинели. Вершина его нравственного развития, колоссальный в масштабах этой личности скачок – дерзновение: «Он сделался как-то живее, даже тверже характером, как человек, который уже определил и поставил себе цель. С лица и с поступков его исчезло само собою сомнение, нерешительность – словом, все колеблющиеся и неопределенные черты. Огонь порою показывался в глазах его, в голове даже мелькали самые дерзкие и отважные мысли: не положить ли, точно, куницу на воротник?»

Еще более далек от точного соответствия типу образ Семена Захаровича Мармеладова из «Преступления и наказания» Достоевского. Опустившийся до предела от собственного пьянства, имеющий, по собственному признанию, «звериный образ», он тем не менее требует к себе внимания и даже уважения: «Ведь надобно же, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти. Ибо бывает такое время, когда непременно надо хоть куда-нибудь да пойти!» Повтор, использованный Достоевским, выражает лейтмотив и этого характера, и всего произведения в целом.

В литературе начала XX в. происходит дальнейшее развитие этого типа. В «Гранатовом браслете» Александра Ивановича Куприна мелкий чиновник Желтков, полюбивший аристократку Веру Шеину, – типичный маленький человек, когда дело касается его службы. Но любовь делает его великим. В «На дне» Горького слова: «Чело-век! Это – великолепно! Это звучит… гордо!» – произносит бывший телеграфист, бывший заключенный, а ныне карточный шулер Сатин.

Модернизм

– обновленное искусство конца XIX – начала XX вв., названное от франц. moderne – современный.

Общее название ряда различных явлений, процессов художественной культуры. Художественная эпоха («эпоха модернизма»), объединяющая эти и другие, порой радикально различающиеся между собой направления в искусстве.

Собственно модерн в России, ар-нуво во Франции, югендстиль в Германии. Сюда входили импрессионизм, постимпрессионизм, неоимпрессионизм, пуантилизм, символизм, экспрессионизм, кубизм, «новая драма», набизм, фовизм, примитивизм, футуризм, акмеизм, лучизм и др. – всего не перечислить.

Их роднит ощущение необходимой смены взгляда на взаимоотношения человека с другим человеком, с Богом, обществом, историей, культурой и др., стремление обновить культуру человечества, дать ей возможность приобрести художественные средства для выражения некоторого нового содержания, ранее не актуального.

Модернизм – нечто новое по сравнению с предыдущей фазой культурного развития, появляется в тот момент, когда ломается устоявшаяся эстетическая система. Так, Возрождение по сравнению со Средневековьем явилось проявлением «модернизма». Для отличия модернизма как любого нового метода в искусстве от модернизма в узком смысле, относящегося к периоду рубежа XIX–XX столетий, существует еще термин «палеомодернизм»: его употребляют для обозначения любых проявлений нового до 1910‐х гг. Однако нужно учитывать, что всегда, даже в ситуациях, когда непосредственно воспринимается лишь «коренная ломка традиции», существует преемственность прежнего, бывшего и нового, только нарождающегося.

Модернизм эпохи рубежа XIX – ХХ вв., т. е. модернизм в собственном смысле, – направление в культуре, противопоставленное классической (в широком понимании) гармонии. Противопоставление происходит в основном благодаря появлению новых форм и нового языка искусства.

Мировоззренческой основой модернизма явилось умонастроение, возникшее в период «конца века» или «рубежа веков». С одной стороны, наука достигла небывалых ранее вершин. Прогресс стимулировал веру в человека. Восторжествовало чувство отделенности и независимости человека от Бога. Человек гордился самостоятельностью и могуществом, способностью победить или обуздать стихийные силы природы. С другой стороны, стремительно утрачивалось чувство целостности, ощущение незыблемого, постоянного мира, неизменного божественного правопорядка. В этом смысле Первая мировая война – закономерное следствие модернистских умонастроений в человеческом обществе.

«Свобода» от Бога, возникшая во второй половине XIX столетия идея «смерти Бога» (Ф. Ницше) породила и другую – мистическую – тенденцию: хироманты, оккультисты, теософы и др. стремились любыми способами восстановить казавшуюся утраченной связь человека если не с Творцом, то по крайней мере с «абсолютом», «идеальным миром», «Космосом» и др. Постепенно воцарявшиеся в обществе апокалиптические настроения нуждались в некоторой, хотя бы частичной, компенсации, хотя и не поддавались нивелированию. Вот почему идеологическая основа модернизма строится на основе множества возникавших в то время направлений в философии – среди них интуитивизм, феноменология, философия жизни, фрейдизм, прагматизм, позитивизм и неопозитивизм и др.

Есть и другой аспект. Модернисты шли к признанию независимости искусства от окружающей действительности. Они интересовались процессами, как говорил немецкий экспрессионист Ф. Марк, «спрятанными за покровом видимости». Искусство модернизма мучительно жаждет разгадать «загадку бытия», изобразить неизобразимое, невидимую внутреннюю духовную сторону природы.

Модернизм уделяет огромное внимание тем фазам развития человека и человечества, на которых проявляется целостность восприятия мира. Отсюда, во‐первых, пристальный интерес к культурам первобытных народов – как древних, так и находящихся вне общего движения европейской цивилизации. Настоящим открытием стало народное искусство африканцев, коренного населения Америки, северных народов и народностей и др. «Детство человечества» оказалось противопоставлено его «цивилизованности».

С другой стороны, призыв Христа «будьте как дети» начинает восприниматься художниками и теоретиками искусства буквально: именно на рубеже XIX–XX вв. возникает интерес к внутреннему миру ребенка, вообще к периоду детства как к чему-то полноценному, самодостаточному. Ранее лишь самостоятельная взрослая жизнь считалась «настоящей», действительной, а начальный период жизни человека воспринимался как «репетиция»: его нужно было поскорее пройти, чтобы стать членом общества. Даже сентиментализм и идеи Руссо не опровергли это представление, хотя, конечно, поколебали его. Ребенок даже в XIX столетии – это маленький взрослый, стремящийся соответствовать заданной «идеальной» модели. К концу столетия мы видим огромное количество литературных произведений, созданных (и иллюстрированных) специально для детей, причем назидательность начинает уступать лидирующие позиции художественности. В России первенство здесь принадлежит «Крокодилу» Корнея Ивановича Чуковского (1882–1969). Тогда же возникает настоящая индустрия детских игрушек, аналогов которой не было ранее. В искусстве возникает своего рода подобие «детского языка».

Ребенок открыт миру и не знает искусственных, «знаковых» границ: социализация – «общественный договор» взрослых. Благодаря «детскому» взгляду на мир в модернизме преодолеваются различия между культурами, осуществляется диалог культур (наиболее яркий пример – проникновение западной художественной культуры в недра японской, китайской). Непосредственный контакт с любой реальностью и преодоление всего, что препятствует общению, является основным побудительным мотивом для художников-модернистов.

Символизм

– в России первое и самое значительное из модернистских течений, в том числе и литературное. Основа эстетики – символ.

По времени формирования и по особенностям мировоззренческой позиции в русском символизме принято выделять два основных этапа. Поэтов, дебютировавших в 1890‐е годы, называют «старшими символистами» (Брюсов, Бальмонт, Д. С. Мережковский, 3. Н. Гиппиус, Ф. Сологуб и др.). В 1900‐е годы в символизм влились новые силы, существенно обновившие облик течения (Блок, А. Белый, В. И. Иванов и др.). Принятое обозначение «второй волны» символизма – «младосимволизм». «Старших» и «младших» символистов разделял не столько возраст, сколько разница мироощущений и направленность творчества. «Старшие» были заняты преимущественно литературными проблемами – поисками новых художественных форм для передачи нового душевного содержания. На «младших» огромное влияние оказала философия, в частности учение Вл. С. Соловьева, и они пошли по пути сближения искусства и религии, причем христианство сблизилось с идеями античности. «Старшие» во главе с Брюсовым считали этот путь идеологизацией искусства и настаивали на сохранении собственно эстетических приоритетов, занимаясь вопросами поэтического языка, его свойств и специфики. Для Брюсова слово в поэзии способно вернуть себе утраченные в обиходе, «стертые» от употребления в качестве «знака» звуковой облик и значение: вот вкратце суть брюсовской концепции «оживленного слова».

Философия и эстетика символизма складывалась под влиянием различных учений – от взглядов античного философа Платона до современных символистам философских систем Ф. Ницше, В. С. Соловьева, А. Бергсона. Традиционной идее познания мира в искусстве символисты противопоставили идею конструирования мира в процессе творчества. Творчество в понимании символистов – подсознательно-интуитивное созерцание тайных смыслов, доступное лишь художнику-творцу. Более того, рационально передать созерцаемые тайны невозможно. По словам крупнейшего среди символистов теоретика Вячеслава Иванова, поэзия есть «тайнопись неизреченного». От художника требуется не только сверхрациональная чуткость, но и тончайшее владение искусством намека: ценность стихотворной речи – в «недосказанности», «утаенности смысла». Главным средством передать созерцаемые тайные смыслы и призван был символ.

Категория музыки – вторая по значимости (после символа) в эстетике и поэтической практике нового течения. Это понятие использовалось символистами в двух разных аспектах – общемировоззренческом и техническом. Музыка для них – не звуковая ритмически организованная последовательность, а универсальная метафизическая энергия, первооснова всякого творчества. Значима пронизанная звуковыми и ритмическими сочетаниями словесная фактура стиха. Стихотворения символистов порой строятся как завораживающий поток словесно-музыкальных созвучий и перекличек.

Символизм обогатил русскую поэтическую культуру множеством открытий. Поэты придали слову в стихе неведомую прежде многозначность и подвижность смысла, научили русскую поэзию открывать в нем дополнительные оттенки и грани. Плодотворными оказались их поиски в сфере поэтической фонетики: мастерами выразительного ассонанса и эффектной аллитерации были Бальмонт, Брюсов, Иннокентий Анненский, Блок, Белый. Расширились ритмические возможности русского стиха, разнообразнее стала строфика. Однако главная заслуга этого литературного течения связана не с формальными нововведениями.

Символизм стремился создать новую философию культуры, выработать, пройдя мучительный период переоценки ценностей, новое универсальное мировоззрение. Преодолев крайности индивидуализма и субъективизма, символисты по-новому поставили вопрос об общественной роли художника, начали движение к созданию таких форм искусства, переживание которых могло бы вновь объединить людей. При внешних проявлениях элитарности символизм сумел на практике наполнить работу с художественной формой новой содержательностью и, главное, сделать искусство более личностным.

Исторически символизм возник во Франции. Термин появился в споре критиков с представителями «новой поэзии»: в ответ на упрек в «упадочничестве», «декадентстве» Ж. Мореас в 1886 г. предложил определение новой поэзии как «символической» и издал манифест символизма как литературной школы. Мореас и стал вождем французского символизма, к которому принадлежали Р. Гиль, С. Мерриль, Ф. Вьелле-Гриффен, Г. Канн, С. Малларме, Ш. Бодлер, П. Верлен, А. Рембо (последние четверо обрели мировую известность) и др. В самом начале существования новой школы появилось два литературных произведения, определивших ее эстетическую платформу: во‐первых, манифест символизма, написанный Мореасом, во‐вторых, сонет «Соответствия» Бодлера.

Кредо Мореаса формулировалось так:

Враг наставлений, декламации, фальшивой чувствительности, объективного описания, – символическая поэзия старается облечь идею осязательной формой, которая, однако, не будет самоцелью, но все, что служит выражению идеи, останется подчиненным. Идея, в свою очередь, не должна вовсе оставаться лишенной внешних аналогий, ибо существенное свойство символического искусства состоит в том, чтобы никогда не доходить до концепции идеи самой в себе. Что касается явлений, то это не что иное, как ощутительные видимости, предназначенные обнаруживать свое эзотерическое сродство (affinités) с изначальными идеями… Для точной передачи своего синтеза символизму нужен первообразный (archétype) и сложный стиль: непрофанированные слова, туго натянутый, негибкий период, чередующийся с периодом волнистых ослаблений, многозначительные плеоназмы, таинственные эллипсы, анаколуф в недоумении, слишком смелый и многообразный; наконец, хороший язык, общеустановленный и модернизированный.

Если в любом художественном направлении или течении центральным является художественный образ, а специфика школы возникает из трактовки этого главного концепта, то символисты считают «точкой отсчета» художественного мира символ с его спецификой связи горнего и дольнего, земного и небесного, обыденного и надмирного. Символ не просто многосмыслен; он предполагает бесконечное число значений и толкований, правда, находящихся в границах одного определенного круга представлений о мире и жизни. Способность видеть подлинную сущность за оболочками вещей означает возможность проникновения силами искусства в «тайны бытия», познать «изначальные идеи» миротворения. Подразумевается, что существует высшее единство мира, сущностное начало, проницающее внешние оболочки любых явлений.

В связи с этим огромное значение приобретает в символизме концепция художественного слова. Оно призвано проникнуть в тайны и выразить идеальный мир. Меж тем оно все же не всесильно; обладая звуковой плотью, оно ограничено в своих пределах, как все земное. Однако с его помощью (именно благодаря его звуковой стороне) можно если не прямо назвать, то хотя бы намекнуть на область непознаваемого («намек» – едва ли не столь важный концепт, как и «символ»). Вот почему возникает и развивается идея «музыки слова»: музыка среди искусств – как самое бестелесное, эфемерное и одновременно вечное или причастное вечности – считается наиболее верно передающей истинное божественное содержание бытия.

Символизм отказался от трактовки мира и человека, свойственной реализму, от попытки объяснять мир с позиций «разума», видя во всем мистические события и превращения. Если реалист показывал действительность в «формах самой жизни», то символист стремился к переосмыслению всех реалий, к метафоризации, пониманию одного через другое, чуждое в обыденных представлениях.

Художественной формой того, что символизируется, становится то, что символизирует. Для «культурного героя» русского символизма Валерия Брюсова форма в произведении искусства – все средства, помогающие выразить единственное содержание – душу художника: здесь и сюжет, и идея, и даже мировоззрение, не говоря уже о композиции и языке. Для символиста главное – обобщение, но выраженное не в объективном отношении художника к миру, а только субъективно, только сквозь призму личности художника.

Мир обладает следующими чертами: непознаваемость; неслиянность и нераздельность добра и зла, красоты и безобразия, лжи и правды, вообще любых полярных начал; диалектика «нескáзанного» и «несказáнного», слова и молчания, звука и тишины. В этом мире поэт обладает возможностью преобразовать мир через слово, главным образом через его звук («музыку слов») и значение, обогащающееся за счет найденных «соответствий». Художник выступает как со-творец Бога или даже как творец, чуть ли не равный Ему; во всяком случае художник не изображает видимое, а создает его. Условности искусства сдерживают силу первобытного хаоса, стремящегося стереть с лица земли человека и его хрупкий дом – культуру. Вот почему столь важен в символизме миф об Орфее, вообще о певце, заклинающем своим пением диких зверей.

В поэте символисты вслед за Бодлером ценили, помимо умения находить соответствия между отдельными явлениями мира (это связывало его в единое целое), еще и способность ощущать ужас бытия (позднее, в философской системе экзистенциализма, был уточнен экзистенциальный характер этого ужаса) и восторг, экстаз перед самым этим ужасом. Идея «умирания культуры» в символизме получает благодаря Бодлеру особый, сакральный статус. Ужас и восторг может испытывать только уникальная личность, органично существующая в поляризированном эмоциональном мире.

Отсюда – идея жизнетворчества, распространенная в среде русских символистов. Владислав Фелицианович Ходасевич, русский поэт, работавший вне течений и групп, критик и мемуарист, писал:

Символисты не хотели отделять писателя от человека, литературную биографию от личной. Символизм не хотел быть только художественной школой, литературным течением. Все время он порывался стать жизненно-творческим методом, и в том была его глубочайшая, быть может, невоплотимая правда… Это был ряд попыток, порой истинно героических, – найти сплав жизни и творчества, своего рода философский камень искусства. <…> Здесь пытались претворить искусство в действительность, а действительность в искусство. События жизненные, в связи с неясностью, шаткостью линий, которыми для этих людей очерчивалась реальность, никогда не переживались как только и просто жизненные: они тотчас становились частью внутреннего мира и частью творчества. Обратно: написанное кем бы то ни было становилось реальным, жизненным событием для всех. <…> Провозгласив культ личности, символизм не поставил перед нею никаких задач, кроме «саморазвития». Он требовал, чтобы это развитие совершалось; но как, во имя чего и в каком направлении – он не предуказывал, предуказывать не хотел, да и не умел. От каждого, вступавшего в орден (а символизм в известном смысле был орденом), требовалось лишь непрестанное горение, движение – безразлично во имя чего. Все пути были открыты с одной лишь обязанностью – идти как можно быстрей и как можно дальше. Это был единственный, основной догмат. Можно было прославлять и Бога, и Дьявола. Разрешалось быть одержимым чем угодно: требовалась лишь полнота одержимости. Отсюда лихорадочная погоня за эмоциями, безразлично за какими. Все «переживания» почитались благом, лишь бы их было много и они были сильны. В свою очередь отсюда вытекало безразличное отношение к их последовательности и целесообразности. «Личность» становилась копилкой переживаний, мешком, куда ссыпались накопленные без разбора эмоции – «миги»…

С другой стороны, русский символизм обращается к древней легенде, гностическому мифу о Софии Премудрости Божией: здесь дело в осуществлении духовной преемственности как «рождения человека». Предание гласит, что София Премудрость Божия была женой Бога, но Дьявол похитил ее и заточил в неизвестном месте. Ее нужно освободить, чтобы в мире вновь воцарилась гармония. Поэты-символисты (особенно это характерно для наших соотечественников) ощущают себя такими «мужами», готовятся к подвигу во имя Прекрасной Дамы (название книги Блока, придуманное Брюсовым). Воскрешаются и более поздние рыцарские идеалы «служения» Даме (ср. слово «орден», употребленное Ходасевичем).

Самоощущение символизма всегда двойственно, и это определяет такой же двойственный характер его рефлексии. С одной стороны, европейская цивилизация находится в глубоком, катастрофическом кризисе, с другой – европейская культура породила высокие эстетические или жизненные, но эстетизированные (напр., культ вина, вообще любого хмельного напитка, опьянения) ценности. Между этими полюсами существует символист, преклоняющийся перед прекрасным, высоко несущий достоинство художника, и одновременно готовый ринуться во все безобразия жизни, во все ее стремительные и опасные водовороты.

В России о символизме первым заговорил Мережковский, назвавший свою вторую книгу стихов «Символы (Песни и поэмы)» (1892). В книге «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы» (1893) он говорил об окончании эпохи «удушающего мертвенного позитивизма», который заменяется «художественным идеализмом». Подлинное искусство, по Мережковскому, включает в себя 1) мистическое содержание, 2) символы, выражающие «безграничную сторону мысли», и 3) способность производить художественное впечатление, т. е. импрессионистичность: это «жадность к неиспытанному, погоня за неуловимыми оттенками, за темным и бессознательным нашей чувствительности».

Одновременно в журнале «Вестник Европы» (№ 9 за 1892 г.) появилась статья З. А. Венгеровой «Поэты-символисты во Франции: Верлэн, Маллармэ, Римбо, Лафорг, Мореас». Публикация послужила стимулом интереса к новой литературе молодого русского поэта Брюсова. В результате появились выпущенные им сборники «Русские символисты» и вообще возникло явление как таковое.

В начальных установках символизма, воспринятых русской поэзией, крылись причины его раскола.

В 1910 г. наступил конец эпохи символизма. Невозможно, однако, говорить о его «смерти», как делали это современники и некоторые потомки. Символическая природа кроется в самом стремлении искусства создавать знаки, передавать некоторый смысл, преображая внешние оболочки, транслировать внутреннее через внешнее, говорить иносказательно – словом, символизировать. Как бы ни стремились ближайшие наследники символизма откреститься от его «учительной» роли, их творчество само наполнено символами: таковы произведения акмеистов или футуристов.

Символ

– высшая ступень образности.

Художественная структура символа выстроена вертикально, чтобы объединить явления несовершенного, реального, земного мира с явлениями идеальными, в культурном отношении «небесными».

Встречаются символы как общекультурного, так и индивидуально-авторского характера. В европейской культуре основные символы имеют христианское происхождение. Например, символы Богоматери – лилия (цветок, принесенный архангелом при Благой Вести) и роза (после Рождества Христова). Ветвь оливы и голубь – символы мира. Порфира – символ власти монарха (его истоки в язычестве). Символы бывают и национальные, как хлеб-соль у славян – гостеприимство.

Слово имеет греческое происхождение: simbolon – знак, примета; symbalo – соединяю, составляю, сращиваю. В символе соединяется физическая картина и ее запредельный, метафизический смысл, который вдруг, внезапно начинает «просвечивать» сквозь обыденно-реальное, придавая ему черты иного, идеального бытия. Другими словами, символ есть знак или предмет, который замещает некоторый другой предмет, выражая его скрытую сущность и одновременно являясь проводником системы идей или представлений о мире, свойственных тому, кто применяет этот символ; условное выражение сущности какого-либо явления посредством внешнего вида, формы другого предмета или даже его внутренних качеств, в таком случае также становящихся «формой», овнешняющихся. Утрачивая самостоятельную сущность, предмет-символ или слово-символ начинает «представлять собой» нечто совсем другое. Так, «сладострастие» для Брюсова – символ общения в самом высоком смысле этого слова, слияния, взаимопроникновения двух людей до полного растворения друг в друге. Символами могут служить предметы, животные, известные явления, например природные («Гроза» Островского), признаки предметов, действия и др.

В художественной литературе символ бывает общим для двух и более авторов (у К. Д. Бальмонта и И. А. Бродского речь поэта – символ его личности в целом). Тогда он становится универсальной культурной единицей. Так, символ связи жизни и смерти – путешествие в подземный мир и возвращение из него. Как мотив оно появляется в мифе, фольклоре, в Ветхом Завете (Книга Иова) и дальше – в авторских произведениях Вергилия, Данте Алигьери, Дж. Джойса, Брюсова и других поэтов-символистов, Мандельштама… Помимо вертикальной связи двух полярных миров этот символ означает инициацию души благодаря получению сложного духовного опыта, ее погружение во тьму и дальнейшее очищение, пробуждение.

Внутри основного символа поэты разрабатывают свою частную символическую систему. Такова, например, «ласточка» в поэзии Мандельштама, связанная с путешествием в загробный мир и с поиском оживленного поэтического слова. Приведу ряд контекстов употребления этого слова без пояснений. «Что зубами мыши точат // Жизни тоненькое дно // – Это ласточка и дочка // Отвязала мой челнок… <…> Потому что смерть невинна, // И ничем нельзя помочь…» («Что поют часы-кузнечик…»). «В ком сердце есть – тот должен слышать, время, // Как твой корабль ко дну идет. // Мы в легионы боевые // Связали ласточек – и вот // Не видно солнца; вся стихия // Щебечет, движется, живет; // Сквозь сети – сумерки густые – // Не видно солнца, и земля плывет» («Сумерки свободы»). «Я слово позабыл, что я хотел сказать. // Слепая ласточка в чертог теней вернется, // На крыльях срезанных, с прозрачными играть, // В беспамятстве ночная песнь поется» («Ласточка»). «Когда Психея-жизнь спускается к теням // В полупрозрачный лес, вослед за Персефоной, // Слепая ласточка бросается к ногам // С стигийской нежностью и веткою зеленой» («Когда Психея-жизнь спускается к теням…»).

Новые оттенки смысла символа транслируются от одного поэтического поколения к другому. В этом смысле интересна группа символов, связанных с миром насекомых и с понятием «летающее насекомое». Так, у Виктора Александровича Сосноры читаем: «О! В этих элегиях много чужих жуков, // взятых за крылышки и у меня поющих, // пришлых имен, персоналий, чисел, планет, // долго ж они просились включения в мой гербарий. // Мог бы и вычеркнуть, вообще-то и не до них, // скипетр имперский не так уж приветлив с жуками, // но милосерд к голосам и малых сих, // пусть, на булавку наколотые, тут обитают» («О! В этих элегиях много чужих жуков…»). Здесь жуки – символ чужого текста, вообще литературы как совокупности образов и смыслов; всех «малых сих» в мире; смерти («на булавку наколотые») и посмертного бытия в культуре («тут обитают», т. е. в гербарии), загробного существования, опять-таки путешествия в царство теней и условного возвращения оттуда.

Какие же «чужие тексты» влияют на создание жуков как символа у Сосноры? Во-первых, в высокой степени выражено сравнение насекомого (кузнечика) с человеком в стихотворении Ломоносова: «Кузнечик дорогой, коль много ты блажен, // Коль больше пред людьми ты счастьем одарен! // Препровождаешь жизнь меж мягкою травою // И наслаждаешься медвяною осою. // Хотя у многих ты в глазах презренна тварь, // Но в самой истине ты перед нами царь; // Ты ангел во плоти иль, лучше, ты бесплотен, // Ты скачешь и поешь, свободен, беззаботен; Что видишь, все твое; везде в своем дому, // Не просишь ни о чем, не должен никому».

В поэзии Константина Константиновича Случевского при упоминании насекомых видим 1) связь мотивов жизни и смерти и 2) тождество «насекомое (жук) – человек»: «Я лежал себе на гробовой плите, // Я смотрел, как мчались тучи в высоте, // Как румяный день на небе догорал, // Как на небо бледный месяц выплывал, // Как летали, лбами стукаясь, жуки, // Как на травы выползали светляки» («На кладбище»). Символизация здесь идет по линии «жук – жизнь». Та же ситуация – в стихотворении Н. А. Заболоцкого «Отдыхающие крестьяне»: «Тогда крестьяне, созерцая // Природы стройные холмы, // Сидят, задумчиво мерцая // Глазами страшной старины. // Иной жуков наловит в шапку, // Глядит, внимателен и тих, // Какие есть у тварей лапки, // Какие крылышки у них». А в стихотворении того же Заболоцкого «Прощание с друзьями» жук уже прямо символизирует человека: «Там на ином, невнятном языке // Поет синклит беззвучных насекомых, // Там с маленьким фонариком в руке // Жук-человек приветствует знакомых».

Символы подземного (загробного) существования, возвращения/невозвращения из небытия связаны, как мы видим, с символикой насекомых/людей. В поэзии Мандельштама наблюдаем эту же перекличку. С одной стороны: «Да, я лежу в земле, губами шевеля, // И то, что я скажу, заучит каждый школьник: // На Красной площади всего круглей земля // И скат ее твердеет добровольный» («Да, я лежу в земле, губами шевеля…»). Никаких «жуков» здесь нет, однако появляется языковой (звуковой) образ «жужжания»: леЖУ, в ЗЕмле, ШЕвеля, скаЖУ, ЗАучит. Подобные вещи возникают в творчестве бессознательно, не моделируются автором, однако свидетельствуют об очень определенной внутренней логике самого творчества, верифицируя любую теоретическую идею писателя, и об онтологическом статусе языковых поэтических явлений. С другой стороны, возникает более непосредственная ассоциация: «Не мучнистой бабочкою белой // В землю я заемный прах верну…» («Не мучнистой бабочкою белой…»). Бабочка-«мусульманка» у Мандельштама тоже – «жизняночка и умиранка» («О бабочка, о мусульманка…»).

Поскольку символизация в поэзии во многом зависит от уже сложившегося обычая разрабатывать, углублять значение существующих в культуре символов, постольку «кузнечик» Ломоносова и «жуки» Случевского порождают множество символов, имеющих двойную природу: в них столько же от непосредственного восприятия автором мира реалий, сколько и культурной рефлексии (быть плодом такой рефлексии – органическое свойство символа). Так, у Арсения Александровича Тарковского читаем: «Над хрупкой чешуей светло-студеных вод // Сторукий бог ручьев свои рога склоняет, // И только стрекоза, как первый самолет, // О новых временах напоминает» («Когда купальщица с зеленою косой…»). Или: «Я ловил соответствия звука и цвета, // И когда запевала свой гимн стрекоза, // Меж зеленых ладов проходя, как комета, // Я-то знал, что любая росинка – слеза» («Я учился траве, раскрывая тетрадь…»). Здесь пространство символа превращается в пространство мифологическое. В стихах Бродского «насекомое» впрямую не названо, но – как «малое сие» – подразумевается, связываясь с еще одним распространеннейшим символом – зеркалом: «…Но, устремляясь ввысь, // звук скидывает балласт: // сколько в зеркало ни смотрись, // оно эха не даст. <…> В будущем, суть в амальгаме, суть // в отраженном вчера // в столбике будет падать ртуть, // летом – жужжать пчела. // Там будут площади с эхом, в сто // превосходящем раз // звук. Что только повторит то, // что обнаружит глаз. // Мы не умрем, когда час придет! // Но посредством ногтя / с амальгамы нас соскребет // какое-нибудь дитя!» («Полдень в комнате»).

Так символы у различных поэтов складываются в единую систему, в которой каждое звено связано с другими, всякий раз повторяя художественную логику, отличную от обыденной. Символу посвящено множество интереснейших работ ученых: достаточно упомянуть, например, книгу А. Ф. Лосева «Проблема символа и реалистическое искусство» и В. Н. Топорова «Миф. Ритуал. Символ. Образ».

Аллегория

– способ иносказания, при котором буквальный смысл художественного явления передается через характеристики другого объекта (аллегория царской власти – лев).

Аллегорию часто путают с символом. Чтобы этого не происходило, надо запомнить, что у аллегории горизонтальная структура: оба явления – и то, что означает, и то, что означается, – принадлежат одному и тому же земному миру. Но при этом не называются конкретные объекты, а упоминаются отвлеченные или родовые понятия. В приведенном примере – вообще царская власть в Европе или на Востоке и вообще лев, типичный представитель своего рода. Лев – царь зверей во многих культурах; его свойства передаются в мир людей.

Первым, кто четко разграничил аллегорию и символ, был И. В. Гете. Он противопоставил бесконечное (в символе) и конечное (в аллегории): структура образа при символизации расширяется в мир идеального, а в аллегории ограничивается рамками отвлеченного или родового именования: «Аллегория превращает явление в понятие, понятие в образ, но так, что понятие в образе остается ограниченным <…>, и его можно полностью удерживать, иметь и посредством этого образа выражать. Символика превращает явление в идею, идею в образ, и так, что идея всегда остается в образе бесконечно действенной и недостижимой».

Акмеизм

– одно из двух литературных течений, возникших в русской литературе в 1910‐е гг. как реакция на символизм. Специфически русское и исключительно литературное явление. Самое известное определение акмеизма принадлежит Мандельштаму: «тоска по мировой культуре». Название течения произошло от греческого akmē – высшая степень чего-либо, цветущая сила.

Идеолог течения, Гумилев, был учеником и до поры до времени последователем Брюсова, но позже перерос влияние учителя и создал свою школу, в которую входили, помимо него и Мандельштама, еще Ахматова, Сергей Митрофанович Городецкий, Михаил Леонидович Лозинский. В состав группы в разных мемуарных и научных источниках иногда добавляется Владимир Иванович Нарбут.

Высшей ценностью искусства акмеисты полагали не взаимосвязанность явлений, а чувственно воспринимаемый мир, и поэтому в их текстах много слов, обозначающих способы чувственного восприятия. Объединившись в группу «Цех поэтов» и печатно выступая в журнале «Аполлон», они возражали против ухода поэзии в «миры иные», в «непознаваемое», против многосмысленных и текучих поэтических образов. Они предпочитали надмирным смыслам реальную земную жизнь. Вместо анализа или оценки социальных конфликтов они до поры до времени любовались мелочами – вещами, предметным миром, образами прошлой культуры и истории (Мандельштам, книга «Камень»).

Ранней поэзии Гумилева присуща апология «сильной личности» и «первобытных» чувств, воплотившаяся в образах «сильных мужчин» – конквистадоров, капитанов, воинов и героев античных мифов. Но эти образы свойственны не только ему одному: мужественность «мужей» (слово из высокого лексического пласта) воспета и Мандельштамом, и Нарбутом.

«Тоска по мировой культуре» выразилась в обращении акмеизма к образам искусства других народов, прежде всего европейских. Так получилось, что наиболее последовательно эстетику этого течения соблюдали не только в юношеском, но и в зрелом творчестве Ахматова и Мандельштам. Конкретные примеры их творчества будут рассмотрены в ст. Интертекстуальность.

Футуризм

– литературное течение, возникшее в начале XX в. в Италии, где связано с именем

Ф. Т. Маринетти. Название течения – от латинского futurum, т. е. будущее. Футуризм стал частью авангарда, т. е. передового искусства с новым языком художественной выразительности.

В России оно появилось одновременно с акмеизмом, у истоков стоял Велимир (настоящее имя – Виктор Владимирович) Хлебников, ученик Вячеслава Иванова. Русские футуристы также именовали себя «будущниками» или «будетлянами», и в этих самоназваниях сразу виден принцип работы со словом, его морфемами.

В воздухе эпохи носилось предощущение грандиозного цивилизационного слома. Футуризм уловил и выразил это предчувствие, оценив его как безусловно положительное. В широком смысле завтра все будет не так, как сегодня: люди станут иначе выглядеть, думать, разговаривать, действовать, иначе устроятся города, разовьются разнообразные индустрии, восторжествуют машины. И футуристы заявляли, что подготавливают это будущее, для чего писали хлесткие стихи, раскрашивали себе лица, искали пути распространения и формы массовой культуры. Их искусство мыслилось как тотальное, и человеческий коллектив, по их мнению, должен был не только принять его, но и участвовать в его создании.

Представители этого течения заявляли, что город – будущее человечества, а наследие – то, что нужно «сбросить с корабля современности». Правда, с этим на практике все обстояло далеко не так гладко: например, поэма одного из ведущих футуристов, Владимира Маяковского, «Облако в штанах» (1913) была написана… после посещения выставки древнерусской иконописи, посвященной трехсотлетию Дома Романовых. Но на уровне манифестов и деклараций наследие безоговорочно отвергалось, недаром в том же году был написан манифест «Пощечина общественному вкусу». Практически же обращения к архаичным формам словесности происходили постоянно.

Открыто прославлялось стремление, движение, мускульная сила, физическая активность. Духовное уходило на дальний план, связи небесного и земного не рассматривались, вместо них эстетизировались неожиданные ассоциации, разрешалось использовать лексику из любых областей, велась напряженная и целенаправленная работа с составом слова, как в знаменитом тексте Хлебникова «Заклятие смехом» (1908–1909):

О, рассмейтесь, смехачи!

О, засмейтесь, смехачи!

Что смеются смехами, что смеянствуют смеяльно,

О, засмейтесь усмеяльно!

О, рассмешищ надсмеяльных – смех усмейных смехачей!

О, иссмейся рассмеяльно, смех надсмейных смеячей!

Смейево, смейево!

Усмей, осмей, смешики, смешики!

Смеюнчики, смеюнчики.

О, рассмейтесь, смехачи!

О, засмейтесь, смехачи!

Здесь видна связь с мифологической и фольклорной («заклятие» и повторы однокоренных слова) традицией. Текст написан раньше, чем сформировалась программа футуризма как течения, но, как в капле воды, в нем виден дальнейший художественный путь представителей этого течения.

Футуристы проповедовали синтез искусств. Они выступали коллективно и образовали целый ряд групп – «Гилея», «Ассоциация эгофутуристов», «Мезонин поэзии», «Центрифуга» и др. Братья Бурлюки, Елена Гуро, Василий Каменский, Алексей Крученых, Бенедикт Лившиц, Константин Олимпов, Игорь Северянин – все это имена футуристов, революционеров в искусстве. Их работа со словом привлекла Шкловского, и русский формализм оказался близок к футуризму, хотя и не тождествен с ним.

Заумь, заумный язык

– литературный прием, вошедший в практику словесности с творчеством футуристов.

Он заключался в отказе от естественного языка, вместо которого использовались искусственные построения, иногда аналогичные существующим словам, иногда нет.

Знаменитое «Дыр бул щыл // убеш щур // скум // вы со бу // р л эз» Алексея Елисеевича Крученых имеет авторский комментарий: оно написано «<…> на собственном языке [и] от других отличается: слова его не имеют определенного значения».

Имажинизм

– самое позднее по времени литературное течение русского модернизма, возникшее в 1918 г.

Название дано по латинскому слову imago – образ. Они вернулись к поэтическому образу, к идее выразительности слова в поэзии.

Имажинисты, с одной стороны, испытали серьезное влияние футуристов, что видно при анализе поэзии Сергея Есенина на примере окказионализмов (неологизмов, возникших «по случаю» и возможных только в данном контексте) и развернутых метафор. С другой стороны, имажинисты отказались от футуристической поэтической практики и критиковали их установки в программных статьях. Излюбленным их средством была метафора. К имажинистам относились Сергей Есенин, Рюрик Ивнев, Анатолий Мариенгоф, Вадим Шершеневич, Александр Кусиков, Иван Грузинов и др.

Вот стихотворение Рюрика Ивнева, написанное в 1918 г.:

* * *

Как все пустынно! Пламенная медь.

Тугих колоколов язвительное жало.

Как мне хотелось бы внезапно умереть,

Как Анненский у Царскосельского вокзала!

И чтоб не видеть больше никогда

Ни этих язв на человечьей коже,

Ни мертвые пустынные года,

Что на шары замерзшие похожи.

Какая боль! Какая тишина!

Где ж этот шум, когда-то теплокровный?

И льется час мой, как из кувшина́,

На голову – холодный, мертвый, ровный.

О том, что имажинисты не думали отказываться от литературного наследия, свидетельствует образ «пламенная медь», заимствованный из стихотворения Брюсова «Кому-то» (1908). Стихотворение Ивнева начинается с тяжелого колокольного звона, парадоксально образующего не звук – тишину, приносящую такую боль, что даже поток времени ощущается как пытка. Ужасы мира представлены слагаемыми из различных смысловых рядов: с одной стороны, это человеческие язвы, с другой – мертвые пустынные года. Из катрена в катрен переходит словесный образ смерти: умереть, мертвые, мертвый. Во втором катрене он поддержан еще и эпитетом замерзшие. Поэт создал здесь два образа – пытки бытием и желанного небытия.

Обэриу, обэриуты

– объединение реального искусства и его члены, авангардная группировка 1920–1930‐х гг. Эстетическая программа объединения – категорическое разведение искусства и действительности.

Первоначальное название группы – «Чинари» (1917), члены: Александр Введенский, Даниил Хармс, Николай Олейников, Леонид Липавский и Яков Друскин. Слово «чинари» расшифровывается как «создатели новой художественной реальности», и сразу видна работа со значениями слов, сближающая «чинарей» с футуристами (у Хармса был, например, статус чинаря-взиральника). Позже, в середине 1920‐х, появилось название ОБЭРИУ, в состав добавились Николай Заболоцкий, Константин Вагинов и др., близки к группе были Николай Олейников и Евгений Шварц.

Для обернутов искусство обладает своей логикой, помогающей узнать жизнь, а новый поэтический язык способен создать новое ощущение жизни и даже новые предметы. Мир устроен не как двоичная структура (романтическое и символистское двоемирие), полюсов в нем значительно больше, он хаотичен и абсурден, происходить может что угодно, а художник свободен в обращении с любым жизненным материалом, главное – играть со всеми составляющими (видно, что ОБЭРИУ во многом предвосхищает постмодернизм). Неслучайно обэриуты стали прекрасными детскими писателями – игру они понимали как никто, и детские журналы «Чиж» и «Ёж» пользовались огромной популярностью.

Свое искусство они называли «реальным», потому что любое явление «разбирали на части», очищали от традиций и обычаев или контекстов, рассматривали изолированно и без оценок – вот оно и получалось реальным, т. е. существовавшим самим по себе. Нелепости в мире, считали обэриуты, обнаруживаются после «внутреннего взрыва», когда явление переходит в сферу искусства. В этот момент звучит смех, но это не насмешка, а радость обновления.

Мир, понятый как абсурдный, описывался с помощью языка, близкого к зауми, и вдобавок границы лексики и грамматики преодолевались, как происходит у детей. Но сам по себе абсурд не добр и чужд морали, не говоря уже о нравственности, что проявлялось в творчестве каждого из обэриутов: мир не хорош и не плох, он неожидан и удивителен.

Постмодернизм

– как следует из названия, постмодернизмом должно называться то, что следует после модернизма, т. е. после обновления.

Что это может быть? Старое? Более новое и современное?..

Именно поэтому термин, который стал появляться в 1960–1970‐х гг. для обозначения новых (все-таки «новых») явлений в искусстве, вызвал поначалу оторопь в среде теоретиков и критиков. Впервые, однако, слово было употреблено еще в 1917 г. и периодически мелькало в разнообразных филологических и философских работах, в которых ставилась цель показать отличие поэзии и поэтики авангарда от «классических» форм и норм. При этом «модернизм» воспринимался как часть классической культуры.

С течением лет сформировалась традиция называть постмодернизмом особый тип философствования, отличающийся от классической культурной традиции. Сомнению подвергались все классические ценности, о каждой из которых как бы говорилось что-то вроде «А король-то гол!»; иронически воспринималось традиционное соотношение «разума» и «чувства», отрицалась возможность непосредственного восприятия того или иного объекта, особенно эстетического. После всего, что породила мировая культура, невозможно, как утверждали постмодернисты, создать ничего «нового», «небывалого», а воспринять то, что делается, можно лишь через призму своего и общего восприятия всех состоявшихся культурных достижений и событий. Мы «слушаем» не «органами слуха», а «привычкой» к «слушанию»; мы «видим» не глазами, а «обычаем» и «навыком» видения, и т. д. Христианская модель мира не имела для представителей этого направления никакого смысла, а значит, и христианское понимание времени, а также истории, равно как и метафизики, автоматически отменялось. Ирония, обязательная спутница этого способа мышления, возникала благодаря ощущению «конца истории». Все главные события уже совершились; все завоевания в различных областях духа, сознания и др., которые могло совершить человечество, уже сделаны. Остается лишь экстенсивное развитие, производство и воспроизводство материальных и прочих благ. Все, что будет возникать и происходить далее, обречено на комбинирование элементов различных знаковых, ценностных и др. систем. Интересно, что об этом символически свидетельствует название одной из постмодернистских дисциплин – «кентавристика».

Постмодернизм отрицает не только «конечную истину» о мире, но и правомерность самого разговора о ней. Поэтому снимается вопрос о «вторичности» ряда произведений, основанных на прямом заимствовании темы, приема, системы образов и др.: отсутствует то, что «первично». Нет также и положительных или отрицательных героев, поскольку отсутствует сколь-нибудь устойчивое представление о стабильных добре и зле: эти представления, по мнению постмодернистов, порождаются не экзистенциальным ощущением человека, а его социализацией и идеологизацией его отношений с миром.

Постмодернизм отказался и от ценностной соотнесенности понятий жизни и смерти. Для постмодерниста естественно рассуждать о «смерти автора» литературного произведения или «смерти субъекта» (которая заключается в ликвидации оппозиции между субъектом и объектом, характерной для всей предыдущей культуры). Все противопоставления и противоположности (мужское – женское, внутреннее – внешнее, массовое – элитарное и др.) тоже упразднялись. Все явления мира бесконечно осмыслялись в кругу себе подобных, иерархия ценностей заменялась плюральностью, ведущей к стиранию черт своеобразия в различных явлениях, видимых во многом благодаря работе принципа «борьбы противоположностей».

Среди противоречий, снимаемых постмодерном, является «элитарное» – «массовое». Произведения искусства не делятся на «высокие» и «низкие». Любой язык хорош для выражения художником своей концепции. С другой стороны, язык общения между постмодернистами настолько специфичен, что никак не может считаться «общепонятным» и создает препоны для настоящей «массовости» или, что преимущественно для других систем культуры, – всеобщности. Обилие наукообразной лексики в любых текстах создает препятствия для понимания «непосвященными». См. слова и словосочетания: дистанцирование, конституирование, витальность, аппликация, экспликация, онто-тео-телео-фалло-фоно-логоцентризм, «гештальтирующие оси мыслительного пространства», дихотомия, объективация, шизоанализ, симулякр, унификация, парадигмальный статус и др.

Постмодернизм ничего не принимал на веру, ни о чем не судил обобщенно. Ирония и пародийность для него явно предпочтительнее «сотворения кумиров». Личные амбиции человека уважались, но уже не считалось возможным их распространение на группу людей; отрефлексированы все механизмы власти, подавления личности, насилия. Впервые в истории человек получил некоторые модели для удержания собственных границ, личной независимости при коллективном способе существования.

Главным объектом изучения, рефлексии, обсуждения, полем коммуникации является текст. Любая человеческая реальность может быть трактована как текст (от литературного произведения до живописного полотна, алгоритма или акта социального поведения и др.). Рефлексии подвергаются все виды текстов (нормально, например, отрефлексировать инструкцию по вождению автомобиля или схему устройства пельменного аппарата). Причем текст – далеко не только первоисточник, но и вся совокупность написанного в целях анализа, весь корпус интерпретаций, интертекстуальных связей. Такое восприятие в известном смысле снимает проблему «единственности» текста, с другой – расширяет поле его анализа. Однако расширение границ в реальной научной практике оборачивается произволом: поскольку границы между системами культур признаются непрочными и неочевидными, то все что угодно может быть объяснено, истолковано опять-таки через «все что угодно».

Произвольность выбора объекта и способа его интерпретации напоминает детскую игру. Однако перед нами – ребенок, который ничему не удивляется, его изумление перед богатством мира исчерпано уже в самом начале, отменено, «снято». Все, что он видит перед собой, это его «игрушки», с которыми он может делать все что угодно, разбирая и собирая в любых комбинациях. Само по себе такое разбирание может служить моделью научного познания. Но поскольку важность «познания» в постмодернизме «снята», а главным объявлена «игра», то в деятельность вносится момент «невинности», лишенной при этом своей божественной оправданности. Это – невинность без признания своей (возможной или существующей) вины. Ничто не хорошо и не плохо, все дозволено, и любой культурный жест есть «акция», то есть нечто нейтральное, никак не окрашенное этически.

Среди отечественных представителей постмодернизма, к которым относятся, в частности, концептуалисты, заслуживает внимания «Школа для дураков» Саши Соколова: предлагается возможность постоянного размывания личности, ее перманентная неадекватность самой себе. Постмодернистский взгляд на мир формирует «Москву-Петушки» Венедикта Ерофеева, произведения Дмитрия Пригова, Виктора Пелевина, Владимира Сорокина и др.

Метамодернизм

– явление искусства, манифестированное в 2010 г. голландскими культурологами Тимотеусом Вермюленом и Робином ван дер Аккером и претендующее на статус направления в культуре, сменяющего постмодернизм.

Метамодернисты возвращают человеку желание познать смысл бытия, истории, личности, хотя и не отказываются от постмодернистской иронии. Непосредственные человеческие эмоции снова получили право на проявление, но теперь они должны регулироваться глубинным пониманием многополярности мира и многоаспектности явления, по поводу которого возникают. Если постмодернизм разрушал, деконструировал, то метамодернизм стремится вновь собрать целое. Однако следует понимать, что состав желанного целого непостижим во всей совокупности аспектов и проявлений. И если человек хочет что-то понять, он должен в самом начале сказать себе, во‐первых, что постижение объекта во всей его полноте, скорее всего, недостижимо, а во‐вторых – что необходимо учитывать возможные попытки какого-то Другого понять тот же объект. Причем интерпретация Другого может быть ценнее и значимее твоей собственной. Поэтому сознание метамодерниста постоянно колеблется, как платоновский маятник-metaxis, и никогда не останавливается на чем-то определенном.

Среди источников метамодернистского романа, во всяком случае, в России, следует назвать полифонический роман Достоевского (термин введен Бахтиным в работе «Пpoблeмы твopчecтвa Дocтoeвcкoгo»).

Поскольку это явление только недавно было осмыслено в России, говорить об авторах, работающих в этой эстетике, преждевременно.

Герой

– образ человека в литературе: таково самое общее и, конечно, верное определение.

Понятие это постигается интуитивно, им владеют даже младшие школьники. И тем не менее нужно пояснить кое-какие нюансы.

В мифе и фольклоре герой – тот, кто совершает общезначимое созидательное деяние для своего рода или племени. Такая же ситуация главенствовала на ранних этапах существования художественной литературы. Однако со временем ситуация изменилась, образ героя трансформировался. Уже в «Слове о полку Игореве» герой совершает то, что никому, кроме него самого, ни на каком уровне не нужно и более того – вредно. А какое деяние совершает Евгений Онегин?.. Печорин – совершает, но его поступки никак не назовешь созидательными, он только разрушает. Позиция Обломова – не-деяние. Раскольников после убийства старухи занят, причем с помощью Сони Мармеладовой, восстановлением самого себя, и процесс этот выходит за границы художественного произведения.

В современном литературоведении нет единства по поводу употребления этого понятия. Некоторые авторы считают, что героями можно называть только главных действующих лиц, ведущих сюжет или сюжетную линию, а остальных стоит называть персонажами. А как же тогда быть, например, с Зарецким из «Евгения Онегина»? Пушкин подробно описал его, более того, «старый дуэлист» не столько своими действиями, сколько своей личностью и репутацией злого болтливого сплетника повлиял на факт роковой для Ленского дуэли. Конечно, это герой, пусть и второстепенный: своей сюжетной линии он не создает, но поддерживает связанные и с Онегиным, и с Ленским.

Стоит называть героем любое действующее лицо в произведении, если это лицо совершает поступок – любой, вне зависимости от масштаба и следствий. Мать Татьяны и Ольги Лариных – второстепенная героиня хотя бы потому, что принимает волевое решение везти старшую дочь «в Москву, на ярмарку невест».

А является ли героиней Катерина Ивановна Мармеладова из «Преступления и наказания» Достоевского? Ведь не будем же мы считать поступком то, что она умерла! Однако ее переживания, душевный мир настолько убедительны в романе, что мы безоговорочно относим ее к героям, пускай и второстепенным.

Дело даже не в мире личности: образ Катерины Ивановны оказывается средоточием целого ряда событий в романе, важных почти для каждого героя.

Таким образом, героем литературного произведения мы вправе назвать любое действующее лицо, или совершающее поступок, или данное нам в совокупности проявлений душевной жизни, или становящееся центром (причиной) тех или иных событий. Почему Печорина можно назвать «героем» лермонтовской эпохи? Потому что в его образе сконцентрированы типические черты поколения.

С лицами, появляющимися в эпизодах, следует поступать по той же схеме: если оно соответствует одному из трех критериев – называть эпизодическим героем, если нет – эпизодическим персонажем.

Персонаж

– в широком смысле любое действующее лицо литературного произведения.

В узком смысле преимущественно употребляется при анализе драмы, т. к. персонаж раскрывается в конкретном действии, а не при анализе мировоззрения или психологии, как герой.

В некоторых случаях различение понятий «герой» и «персонаж» проводится по другим критериям. Например, полагают, что героем произведения не может быть животное, и тогда Каштанку из рассказа Чехова или Чанга из рассказа Бунина «Сны Чанга» называют персонажами. Видимо, это не вполне корректно, ибо зверь в литературе, как правило, очеловечивается, говоря научным языком – наделяется антропоморфными чертами, мыслит и действует по-человечески. Ещё считается, что персонажем лучше называть неглавное действующее лицо (второстепенное, внесюжетное, эпизодическое). Такая логика вполне приемлема.

Художественный характер

– комплекс существенных черт, отличающих данного героя (персонажа) от других: его индивидуальные черты, склонности, привычки, предпочтения, нравственный облик.

Характер может быть типичным: так, например, Наташа в «Трех сестрах» или Раневская в «Вишневом саде» Чехова типичны как женщины, строящие мир только вокруг себя самих. Может быть и типическим, т. е. образующим модель – как Ермолай Лопахин или Петя Трофимов в «Вишневом саде». В любом случае автором обязательно выделяются преобладающие черты художественного характера. Часто он выступает в синтезе с портретом героя: так в главе (повести) «Максим Максимыч» романа «Герой нашего времени» Лермонтова безымянный офицер, рисуя портрет Печорина, пытается проникнуть в тайну его характера. Тот же прием использован и при создании образов героев «Преступления и наказания» Достоевского.

Художественным характером могут быть наделены и герои-животные, как, например, собаки Каштанка у Чехова или Чанг у Бунина.

Художественный характер неоднозначен. Хрестоматийный пример – Наташа Ростова из «Войны и мира» Льва Толстого, оказавшаяся способной изменить жениху Андрею Болконскому, а в финале произведения ставшая образцовой и в чем-то даже деспотичной женой и матерью. Но все «превращения» героини автор психологически мотивирует, что является основой реалистического метода.

Мотивировка поступков героя —

– совокупность причин его поведения в произведении.

1) Авторское объяснение причин, как внешних, сюжетных, так и внутренних, психологических, по которым герой поступает так, а не иначе. Мотивировка – одно из средств развития сюжета: желания героя и его поступки зачастую определяют содержание произведения. Каждое движение своих героев Лев Толстой подробно мотивирует, не оставляя читателю простора для произвольных интерпретаций.

2) Внутренняя мотивировка – то, как герой сам себе объясняет свои действия, чтобы ощутить свою человеческую значимость. В этом смысле мотивировка теснее связана с темой и развитием характера, чем с сюжетом. Интересны внутренние мотивировки поступков героев Михаила Александровича Шолохова – и Григория Мелехова из «Тихого Дона», и Андрея Соколова из рассказа «Судьба человека».

Именование героя

– одна из важнейших, наряду с художественной идеей и заглавием, составляющая образа героя, его завуалированная характеристика, способ связи с другими литературными персонажами.

От того, как автор назовет героя, зависит понимание произведения.

Пушкин неслучайно замечает: «Я думал уж о форме плана // И как героя назову…» – в самом начале работы. Имя Евгений явилось в потоке «волшебных звуков, чувств и дум», т. е. на той стадии замысла, которая еще дословесна, или сразу после нее (раз все-таки сказано «я думал»).

Классический пример – имя Татьяны, бытовавшее в то время преимущественно или в «преданьях старины», или в «де́вичьих» (в барских домах так назывались комнаты, в которых жили служанки). Простонародное имя работает и на создание образа героини, русской душою, и на художественное целое – «<…> собранье пестрых глав, // Полусмешных, полупечальных, // Простонародных, идеальных <…>».

Мать Татьяны Лариной, став помещицей, сначала переименовала своих крепостных на французский манер, поскольку тяготилась сельской жизнью и хотела вернуться к петербургской («Звала Полиною Прасковью»), а потом отменила переименование («стала звать // Акулькой прежнюю Селину»), потому что нашла удовольствие в судьбе помещицы.

Имя «Акакий» происходит от латинского слова со значением «нежный». При этом уже в гоголевские времена оно вызывало ассоциации, связанные с телесным низом. Возникает эффект оксюморона, и Гоголь с помощью развития сюжета показывает доминанту характера Башмачкина – он не просто нежный, а нежный-нежный.

Именование героя как художественная проблема сближается с говорящими именами и фамилиями, которые со временем перерастают рамки классицизма и становятся частью иных художественных систем (Раскольников).

Система персонажей

– избранный автором способ группировки, основанный на взаимоотношениях, сюжетных и смысловых взаимосвязях между героями или персонажами: в данном случае неважно, какой термин употребить, они выступают как синонимичные и взаимозаменяемы.

В науке не утвердилось понятие «система героев».

Система персонажей – одна из важных сторон композиции эпических, драматургических и лиро-эпических произведений. Если сюжет основан на конфликтных отношениях между героями («Горе от ума» Грибоедова), изучение системы персонажей особенно важно. Персонажи – участники конфликта, как правило, противопоставлены друг другу.

Например, в романе Тургенева «Отцы и дети» в центре всех конфликтов оказывается Базаров: он главное действующее лицо как в идейном конфликте с миром «отцов», так и в любовном конфликте. Базаров и Павел Петрович Кирсанов – два полюса, напряжение между ними определяет отношения практически между всеми остальными героями. «Промежуточные» фигуры – отец и сын Кирсановы, Анна Сергеевна Одинцова. Провинциальные нигилисты Ситников и Кукшина снижают серьезность убеждений главного героя и компрометируют само мировоззрение нигилистов. Их нигилизм – всего лишь дань моде, а не выстраданная система взглядов. Скромное место в системе персонажей занимают родители Базарова. Они робеют перед сыном, порой не знают, как подступиться к нему. В отношениях Базарова с родителями конфликт «отцов» и «детей» приобретает особенный драматизм.

В романе Тургенева к центральной фигуре – Базарову – сходятся все нити повествования. Остальные герои в той или иной степени помогают понять сложную и противоречивую личность главного героя – нового «героя времени», который, по убеждению Тургенева, не имеет будущего.

В произведениях, где конфликт между персонажами слабо выражен или отсутствует, роль системы персонажей в композиции существенно иная. Например, в поэме Гоголя «Мертвые души» центральный персонаж – Чичиков – лишь формально объединяет других персонажей. Те, с кем он вступает в отношения, важны сами по себе. Визиты Чичикова в имения дают автору возможность подробно рассказать о каждом владельце, отметив индивидуальный вариант «уклонения» помещиков от своего призвания. Сам же Чичиков ценен для Гоголя тем удивительным свойством, которое есть у любого плута, – притягивать к себе множество людей, быть в центре событий, соединять разнородный жизненный материал.

Система персонажей может выступать как обобщение составляющих элементов – это образы людей и принципы, по которым они связаны. Например, «фамусовская Москва» – по отношению к жизни, общему для этой группы: любовь к чинам, взгляд на государственную службу как на путь личного обогащения и приобретения высокого общественного статуса и др.

Персонажем может оказаться и животное, если оно наделено человеческими чертами. «Не все ли равно, про кого говорить? Заслуживает того каждый из живших на земле» – так начинается рассказ Бунина «Сны Чанга». Два основных героя – капитан и его собака Чанг. Сердце Чанга «билось совершенно так же, как и у капитана…»

В романе Гончарова «Обломов» характер главного героя в равной степени поясняется и «немцем» Штольцем, и крепостным Захаром: первый – антитеза Обломову, второй – психологическая параллель своему барину. Но пояснения-антитезы этим не исчерпываются: среди них требовательная в своей любви Ольга и неожиданно – нетребовательная, кроткая Агафья Матвеевна, создавшая для Ильи Ильича идиллический… омут, чуждая его интеллектуальным устремлениям и губящая его. При этом у Обломова нет выраженного конфликта ни с кем, кроме Ольги (любовный конфликт).

Неучастие персонажа в основном действии – нередко знак того, что он приобретает статус образа-символа. Таковы Феклуша и Кулигин в «Грозе» Островского: она – символ «темного царства», он – свободы просвещенного человека.

Внесценический персонаж

– тот, который не появляется на сцене во время действия, но упоминается, а его образ, пусть и мимолетный, имеет определяющее значение.

Классический пример – внесценические персонажи в «Горе от ума» Грибоедова, создающие активный социальный фон повествования. Их две группы: одна, многочисленная, поддерживает фамусовский мир, вторая (меньшая) – Чацкого. В «Ревизоре» внесценический персонаж – заглавный, т. е. собственно ревизор, давший пьесе заглавие. Внесценических персонажей также называют внесюжетными (отец сестер Лариных в «Евгении Онегине», покойный помещик Одинцов в «Отцах и детях»).

Второстепенный герой (персонаж), или персонаж второго плана

– такой, который не находится на основной линии повествования в сюжете или сюжетной линии, но при этом для развития сюжета важен.

Таков, например, драгунский капитан в «Герое нашего времени» Лермонтова. Автор оставляет его даже без имени, чтобы подчеркнуть его типичность: в этом образе сконцентрированы все отрицательные черты и качества общества, законы которого главный герой романа презирает. Если бы не активность капитана против Печорина, дуэль с Грушницким не состоялась бы.

Или Платон Каратаев в «Войне и мире» Льва Толстого. Один из главных героев, Пьер Безухов, образует свою сюжетную линию, которая периодически переплетается с линиями других главных героев. Каратаев появляется тогда, когда Безухов попадает в плен к французам, и общение с ним производит сдвиг в мировоззрении графа.

Эпизодический герой (персонаж)

– в отличие от главного, внесценического или второстепенного героя он не только появляется всего однажды или редко, но еще и не участвует в развитии сюжета.

В этом смысле он – одна из составляющих фабулы, а не сюжета. В «Евгении Онегине» мать Татьяны Лариной – второстепенный персонаж, а ее собеседник в разговоре о будущем Татьяны – эпизодический.

Роды литературы

– еще одна классификация, на сей раз основанная на структурных особенностях, объединяющих тексты различных авторов, на общих закономерностях построения модели мира и художественной речи, на различении функций художественного слова.

Выделяются три литературные рода – эпос, драма и лирика.

Художественная литература всегда говорит о человеке, о жизни его сознания, о его внутреннем мире, взаимоотношениях с другими людьми и внешних, социальных обстоятельствах его жизни. Иными словами, человек – предмет и объект художественной литературы. Вот почему все термины в литературоведении могут быть поняты именно как проявления потребностей человеческой личности. И три рода литературы выделены не случайно: каждый соответствует своему типу освоения реальности человеческим сознанием. Почему?

Каждый из нас – часть большой человеческой общности – нации, народа. И на любом человеке глобальные события, происходящие с народом, отзываются. Художественным воспроизведением событий, касающихся каждого человека, принадлежащего к крупной людской общности, занимается эпос. Художественное слово в эпосе главным образом изображает мир, или выражает состояние говорящего, или передает информацию.

Каждый из нас вступает в отношения с окружающими людьми. Это могут быть работодатели, педагоги, однокашники, соседи по подъезду, близкие друзья или случайные встречные или попутчики в троллейбусе. Общение, т. е. коммуникация, может складываться ровно, радостно, с напряжением, конфликтно и т. д. Художественным осмыслением общения человека с другими людьми занимается драма. Художественное слово в драме выполняет преимущественно коммуникативную функцию.

Каждый из нас – неповторимая личность со своим внутренним миром, переживаниями, симпатиями, желаниями, стремлениями, мечтами и привязанностями. Быть может, даже в большей степени, чем в обществе, среди других людей, мы живем внутри себя. Исследованием нашего внутреннего мира, художественной интерпретацией наших интимных переживаний занимается лирика. Приоритетная способность художественного слова в лирике – выразительность.

Любое литературное произведение обязательно относится к одному из трех родов литературы.

Эпос

– один из трех родов литературы, в центре находится повествование о событии, имеющем значимость для огромной группы людей (народа, нации), а также для отдельного человека, на чьей судьбе оно отражается.

Неслучайно основной жанр эпоса в древности, в фольклоре – эпическая поэма, а в Новое и Новейшее время – роман, позволяющий показать событие панорамно, показать его влияние на судьбы отдельных людей. Также эпическое произведение рассказывает о жизненном пути человека, который проходит через множество разных ситуаций, совершает различные поступки, и благодаря им развертывается панорама жизни вокруг этого человека. Основной темой эпического произведения в любом случае становится человек и общество.

Герой эпического произведения – обобщенный образ, художественный характер, носящий типические черты. Да, он индивидуальность (как Евгений Онегин, Григорий Александрович Печорин, Пьер Безухов или князь Андрей Болконский), но за каждым проступает нечто общее, свойственное многим людям, и за счет этой характеристики может быть образована та или иная личностная модель.

Писатель, как правило, стремится к возможно более широкому охвату жизни, в произведении множество смысловых пластов, глубоко проанализирована реальность. Автор делится с читателем объективными наблюдениями за размышлениями героев, за тем, как формируются их представления о мире, зарождаются чувства, а потом показывает, к каким действиям, поступкам, событиям это приводит. Обычно в эпосе поведение героев отличается четко выстроенной мотивировкой, иначе в образе героя не будет художественной правды.

Автор-повествователь

– создатель эпического произведения, не принимающий участия в развитии действия, вынесенный за его пределы и принявший позицию объективного стороннего наблюдателя.

Гончаров, Лев Толстой, Достоевский – авторы-повествователи.

Конечно, объективность автора-повествователя условна, недаром читатель без усилия понимает, какие герои положительные, а какие отрицательные. Достигается это, например, с помощью деталей. Лев Толстой в «Войне и мире», описывая Наполеона, обыгрывает его любимую самохарактеристику: «Дрожание моей левой икры есть великий признак». Романист показывает «жирные ляжки коротких ног», обтянутых белыми лосинами (т. 3, ч. 1, гл. VI). У читателя сразу создается впечатление непривлекательной внешности персонажа, хотя в остальном описание изобилует атрибутами величия.

Автор-рассказчик

– одно из действующих лиц эпического произведения, возможно, его герой, от лица которого не только ведется повествование, но и написан текст, литературная маска автора, который иногда может из-под нее показаться.

В «Капитанской дочке» автор-рассказчик – пожилой мемуарист Петр Андреевич Гринев. В «Повестях… Белкина» – целая система рассказчиков. В «Герое нашего времени» авторами-рассказчиками можно назвать безымянного офицера и самого Печорина: оба они записывают свои путевые впечатления и жизненные наблюдения. А вот Максим Максимыч – просто рассказчик, т. к. никаких записей он не ведет.

Драма

– следующий род литературы, показывающий отношения между людьми.

Отношения развиваются в ходе сценического действия, что логично, ведь драма и создается для постановки на сцене. Они раскрываются в поступках и в речи героев (персонажей). Художественное время читателя и героя отчасти совпадают, хотя, конечно, только в момент непрерывного действия в отдельном акте, т. е. сценическое время не равно астрономическому, оно прерывается. Если эпос повествует, а лирика выражает, то драма показывает. С назначением драматических произведений связана их основная форма – диалог. Монологи и диалоги в драме составляют собственно действие. Для описания происходящего в произведении присутствуют ремарки. Диалог же и может передать характер отношений между людьми: эта речевая стратегия здесь значительно более действенна, чем описание, рассуждение и др.

Действующих лиц драмы можно именовать героями, можно персонажами. В таком контексте термины не имеют ограничений в употреблении.

В драме, как и в эпосе, важен сюжет, но строится он не как повествование (эпос). Развитие сюжета становится ясно из содержания диалогов.

Долгое время автор никак не проявлялся в тексте со своими оценками. Его позицию можно было понять по расстановке акцентов, по распределению положительных и отрицательных героев, по тому, как развиваются их судьбы. Однако со временем драматурги поняли, что в пьесе есть зона, в которой они могут высказаться, конечно, не напрямую, как автор-рассказчик, но все же с определенностью. Это ремарка.

Ремарка

– замечание автора драматического произведения, находящееся в начальном и/или конечном положении явления, действия, помещенное между репликами персонажей.

Название происходит от французского remarque – замечание, пояснение.

Цель ремарки – 1) обрисовать обстановку, в которой происходит действие, дать указание на место действия, очертить физический или психологический портрет действующего лица, в ряде случаев дать авторскую оценку событий. Например, в конце III действия комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума», после знаменитого обличительного монолога Чацкого «В той комнате незначущая встреча…», читаем: «Оглядывается, все в вальсе кружатся с величайшим усердием. Старики разбрелись к карточным столам». Этими двумя фразами Грибоедов дает понять очень многое. Во-первых, ясно, что в начале монолога герой находится в центре внимания персонажей, иначе они бы не «разбрелись». Внимание окружающих рассеивается по мере произнесения Чацким патетической речи: никому, кроме него самого, она не интересна. Так «фамусовское общество» отторгает инородное тело. Во-вторых, проводится жесткая граница между разными моделями поведения: стандартной «светской» и, по Ю. М. Лотману, «декабристской». Времяпрепровождение за танцами, картами и др. представители передовой молодежи считали праздной тратой времени.

2) Помочь актеру и режиссеру при постановке пьесы, пояснить детали декораций и костюмов, общую организацию сценического пространства, поведение актера на сцене, даже мимику и жесты. В ряде случаев ремарка служит непосредственным способом разделения пьесы на действия и явления. Всегда оповещает о появлении и уходе со сцены того или иного действующего лица.

3) С течением веков пьеса начала мыслиться автором не только как спектакль, играющийся на театральных подмостках, но и как собственно текст, который читатель может воспринимать и наедине с собой, вне театрального пространства, читая, как любое произведение. В таком контексте ремарка есть указание на обстановку, которую читателю следует представить себе для понимания происходящего. Тогда ремарка напоминает обычное прозаическое описание, данное в очень сжатом виде.

4) В истории литературы появление все более и более подробной, развернутой ремарки означает изменяющуюся трактовку личности автора. Если в древности автор – скорее проводник некоторого божественного действа и текста, то в последующие эпохи его деятельность осознается как личностная, его роль возрастает, оценки, раздумья, приоритеты и др. приобретают все большее значение. Ремарка обозначает процесс возрастания роли субъекта творчества.

Античная драма почти не знала ремарок – за редким исключением. Автор пьесы таким образом как бы дистанцировался от происходящего, самоустранялся, придавая действию «объективный» характер. По мере движения литературного процесса и развития авторского субъективизма ремарки не только стали более подробными, но и начали определяться жанром и стилем драматургического произведения.

Распространенная, описательно-предметная ремарка – черта реалистической драматургии XIX – нач. ХХ в. Особенной детализацией отличаются ремарки в натуралистической драме. Посмотрим, как она работает в «На дне» Горького. Вот как описано место действия перед третьим актом:

«Пустырь» – засоренное разным хламом и заросшее бурьяном дворовое место. В глубине его – высокий кирпичный брандмауер. Он закрывает небо. Около него – кусты бузины. Направо – темная, бревенчатая стена какой-то надворной постройки: сарая или конюшни. А налево – серая, покрытая остатками штукатурки стена того дома, в котором помещается ночлежка Костылевых. Она стоит наискось, так что ее задний угол выходит почти на средину пустыря. Между ею и красной стеной – узкий проход. В серой стене два окна: одно – в уровень с землей, другое – аршина на два выше и ближе к брандмауеру. У этой стены лежат розвальни кверху полозьями и обрубок бревна, длиною аршина в четыре. Направо у стены – куча старых досок, брусьев. Вечер, заходит солнце, освещая брандмауер красноватым светом. Ранняя весна, недавно стаял снег. Черные сучья бузины еще без почек. На бревне сидят рядом Наташа и Настя. На дровнях – Лука и Барон. Клещ лежит на куче дерева у правой стены. В окне у земли – рожа Бубнова.

С одной стороны, персонажи вышли из ночлежки на улицу, как бы на волю, и это замечательно. Но описанный ландшафт, носящий подчеркнуто символический характер, не обещает им широкой и ясной дороги в новую жизнь. Внутреннее пространство двора закрыто со всех сторон, включая даже небо, и между стенами остается лишь «узкий проход» – та единственная неторная дорога, по которой «бывшие люди» могут выйти в настоящую жизнь.

Символический характер приобретают и ремарки в пьесах Чехова. Сравним два замечания из «Вишневого сада»: «Все сидят, задумались. Тишина. Слышно только, как тихо бормочет Фирс. Вдруг раздался отдаленный звук, точно с неба, звук лопнувшей струны, замирающий, печальный» (действие II); «Слышится отдаленный звук, точно с неба, звук лопнувшей струны, замирающий, печальный. Наступает тишина, и только слышно, как далеко в саду топором стучат по дереву» (действие IV). Почти дословное повторение одного и того же мотива образует образный, эмоциональный лейтмотив пьесы. Символическое воплощение нашла в этом звуке и проблематика пьесы.

В целом можно сказать, что ремарка развивается вместе с развитием понимания авторского субъективизма, роли автора и авторского начала в создании произведения искусства.

Лирика

– третий род литературы. В центре – выражение внутренней жизни человека, его интимного мира, его отношения к жизни, результат его самонаблюдений, трактовок пережитого.

Это и становится содержанием лирического стихотворения, лирического отступления или лирического фрагмента в прозе. Все это выражено в языковом материале, подобранном со специальной целью создать лирическое произведение, которое в результате приобретает вид абсолютно законченной модели выражения той или иной внутренней ситуации. Способ лирического мышления – рефлексия, то есть отражение внешнего мира в человеческом сознании. В лирике происходит душевная встреча человека с миром преимущественно без влияния события (исключение – ролевая лирика).

Главенствующий тип художественного образа в лирике – целостный образ-переживание.

Лирическое произведение всегда передает чувства (мысли, состояния, настроения и др.) конкретного человека, и неслучайно лирика – самый субъективный литературный род. Здесь важна единственность переживания и неповторимость его словесного выражения. Однако, говоря об одном человеке, поэт показывает внутреннюю жизнь многих, а это значит, что лирическое произведение передает общечеловеческий смысл.

Важны тематические разновидности лирики: медитативная, или философская, интимная – дружеская или любовная, пейзажная (зачастую, как во «…Вновь я посетил…» Пушкина, сливается с философской), гражданская.

Преимущественная форма бытования лирики – поэзия как особым образом организованная художественная речь. Движение и развитие образов в тексте Тынянов в статье «Блок» назвал лирическим сюжетом.

Лиро-эпические произведения

– соединяющие черты лирического и эпического родов, т. е. оба принципа создания художественного текста, способа изложения художественного содержания: объективный и субъективный, повествования и выражения.

Классические примеры лиро-эпических произведений – «Евгений Онегин» и «Медный Всадник» Пушкина, «Мертвые души» Гоголя.

В «Мёртвых душах» именно лирическое начало, связанное с образом автора, играет жанрообразующую роль: произведение, по многим признакам напоминающее роман, оказывается поэмой. По отношению к основному сюжету, связанному с Чичиковым, Гоголь – автор-повествователь. Но в лирических отступлениях передаются авторские переживания, эмоции, формируется его образ.

Лирический герой, или лирическое «я»

– тот, чьи чувства выражены в лирическом произведении, основной образ в стихотворении, явленный через личное местоимение I лица единственного числа (возможны падежи) и аналогичную форму глагола (глагольное время – любое).

Это представитель автора, его речевая модель, можно сказать – языковой и речевой двойник, основная цель которого – словесная передача эмоционального состояния. Однако с автором его идентифицировать нельзя – и потому, что это явления из разных областей, действительности и искусства, и потому, что автор – понятие многозначное, и потому, что нигде, кроме лирического стихотворения или корпуса стихотворений, лирический герой не существует. Об авторе можно сказать, что он передает состояния лирического героя с помощью таких-то приемов поэтики.

Художественный мир лирики мы всегда воспринимаем не непосредственно, но глазами лирического героя, который как бы стоит между ним и нами. Художественное время – всегда сейчас или никогда, несмотря на глагольные формы. Художественное пространство – духовная реальность, в которой отражаются приметы реального мира.

Термин «лирический герой» первым употребил Тынянов в статье «Блок» (1921), но без какой-либо трактовки. Корман выделил три характеристики лирического героя: 1) «<…> это и носитель речи, и предмет изображения <…>»; 2) он обладает единством облика, по крайней мере метафизического; 3) иногда может обладать и некоторым биографическим единством. Первый критерий следует пояснить: в стихотворении эмоции выражаются от первого лица, но автор, поэт показывает читателю своего героя. Облик лирической героини на уровне как внешности, так и душевного строя тщательно разрабатывала Цветаева. Биографическое единство свойственно лирическому герою Пушкина в стихотворениях, написанных в период южной ссылки, и преобладает здесь мотив побега, а не изгнания.

Употребляя понятия «лирический герой», «автор» (в значении «образ автора»), «поэт» (в значении «образ пота»), нужно ощущать стилистические различия. Например, сказать «внук лирического героя» и даже «внук автора» – нелепость.

Лирический субъект

– еще одна форма, еще один способ выразить в лирическом произведении эмоциональное состояние, но – на сей раз безлично, без соответствующих местоимений и глагольных форм.

«Шепот, робкое дыханье…» Фета, а также «Это утро, радость эта…» – стихотворения без лирического героя, но с лирическим субъектом: картина мира предельно индивидуализирована, обозначены даже точки зрения говорящего, но его самого как личности в тексте нет. Термин впервые употребил поэт-символист Андрей Белый в 1923 г., во многом под влиянием статьи Тынянова «Блок» и так же без объяснения.

Ролевой герой в ролевой (персонажной, неличной) лирике

– такой субъект речи, который, с одной стороны, представлен через грамматическую я-форму, а с другой – явно нетождествен ни автору, ни лирическому герою, т. к. неотторжим от некоторого хронотопа, нехарактерного для того и другого.

Классические примеры ролевых героев – «Черная шаль» (1820) и «Узник» (1822) Пушкина: убийство неверной возлюбленной и пребывание в тюрьме – то, что происходит с ролевым героем. Иногда ролевой герой появляется в диалоге с лирическим героем, как у Некрасова. «В дороге» (1845) – диалог путешественника и ямщика. Путешественник рассчитывает развлечься ямщицким пением, эстетизированным еще Пушкиным: «<…> Ямщик удалой, // Разгони чем-нибудь мою скуку! // Песню, что ли, приятель, запой <…>». В тексте явно видно, что это два субъекта речи, а не один. Ямщик употребляет выражение «злодейка жена», не подозревая, что слово «злодейка» имеет совсем другое значение. Злодейство несчастной женщины – ее неумение жить в предлагаемых обстоятельствах, медленная гибель на глазах мужа, который, в свою очередь, не умеет ни посочувствовать, ни помочь ей, но вынужден молча наблюдать ее страдания и мучиться сам. А лирический герой, выслушав трагическое повествование, замечает с мрачной иронией: «<…> Разогнал // Ты мою неотвязную скуку!..» – причем на слово «разогнал» падает фразовое ударение, и композиция стихотворения возвращается к началу, однако на новом смысловом уровне (спиральная композиция).

Порой такого рода стихотворения порождают курьезы. Например, после публикации текста Ахматовой «Муж хлестал меня узорчатым, // Вдвое сложенным ремнем…» (1911) на ее мужа, поэта Гумилева, стали смотреть косо, подозревая, что он бьет супругу. Вот к чему приводит незнание литературоведческой терминологии!

Лирическое отступление

– одна из форм авторского присутствия в художественном тексте. Внесюжетный элемент произведения; композиционно-стилистический прием, заключающийся в отходе автора от непосредственного сюжетного повествования.

Авторское рассуждение, размышление, высказывание, выражающее отношение к изображаемому или имеющее к нему косвенное отношение (лирические отступления в «Евгении Онегине» Пушкина). Лирическое отступление может принимать форму воспоминаний, обращений автора к читателям (лирическое отступление в VII главе «Мертвых душ» Гоголя). Встречается в эпических или лиро-эпических произведениях.

Жанр

– общая модель художественной формы, устоявшийся способ структурировать и донести до читателя содержание художественного произведения, типовая тематически-композиционная разновидность художественного текста, конкретный принцип показа событий, обстоятельств, коммуникаций, внутреннего мира и др.

В любом жанре обобщается опыт художественного мышления. Жанры образуют систему, внутри которой сопоставляются по масштабу описанных событий и затронутых проблем.

Своя система жанров существовала в фольклоре. Эпические: былины (исторические повествования о богатырях); бывальщины (краткие легенды о событиях, показанных как реальные); былички (повествования о встречах с нечистой силой); небылицы; поговорки; пословицы; сказки; исторические песни; предания; легенды; сказы. Лирические: частушки, колыбельные, обрядовые, семейные и любовные песни, похоронные и др. причитания. Драматический: народная драма.

Каждое литературное направление внесло в систему жанров свои предпочтения. В эпоху классицизма расцвела высокая комедия, исправлявшая общественные нравы. Тогда же получила развитие ода. В сентиментализме приоритет получил жанр путешествий, вот почему «Путешествие из Петербурга в Москву» Радищева относится к сентиментализму, а не к классицизму. Романтизм выдвинул на первый план балладу. Излюбленный жанр реализма – роман.

В классицизме держалась строгая иерархия жанров. Предмет изображения в «высоких» (трагедия, эпопея, ода) – государственная жизнь или история, герои – великие люди. Область «низких» (комедия, сатира, басня) – частная повседневная жизнь людей средних сословий. Смешения возвышенного и низменного, трагического и комического, героического и обыденного не допускалось. Почему так важна была трагедия? Потому что в ней выводилась важнейшая общественная и нравственная проблематика.

Эпические жанры. Эпическая поэма, эпопея, роман (роман-эпопея, романный цикл), повесть, рассказ, новелла, авторская сказка, очерк, эссе (несюжетное ассоциативное повествование), басня, анекдот.

Роман – крупная эпическая жанровая форма. Она позволяет вести повествование о целой эпохе, нескольких поколениях, не говоря уже об отдельной человеческой жизни. У романа есть видовые подразделения: роман-биография, роман-воспитание, плутовской роман, исторический, любовный, бытовой, авантюрный, психологический и др. Отличие повести от романа – сведение действия к одной сюжетной линии.

Рассказ – малая жанровая форма, наиболее кратким способом повествующая о локальном событии. Добавим, что в романе много персонажей, а в рассказе их гораздо меньше, что события романа имеют крупный масштаб, а рассказ нечто более камерное, что эти формы различаются по временно́му интервалу действия и количеству мест, в которых происходят события, а также по числу конфликтов.

Новелла – похожа на рассказ, но имеет неожиданный финал.

Драматические жанры. Трагедия, в основе которой – неразрешимый конфликт, приводящий к гибели главного героя. Собственно драма (не бояться омонимии с названием литературного рода!) показывает резкое столкновение противоположностей, вызывающее напряжение. Но герой, даже погибая, нравственно все равно побеждает. В основе комедии – смешная ситуация или ряд ситуаций. Все остальные жанры драмы (напр., водевиль или мистерия-буфф) возникли в результате синтеза различных художественных явлений (лирическая комедия, лирическая драма, драматическая поэма, трагикомедия, мистерия, мелодрама, фарс).

Лирические жанры. Лирическая поэма, ода (торжественная, исполненная пиитического восторга песнь о значимом событии), гимн, идиллия (существование в гармонии с природой), элегия (грустная песнь), послание, дифирамб (восхваление), мадригал (обращение к кому-либо), дума, эпиграмма, сатира. Жанры лирики не стоит путать с твердыми формами (устойчивыми структурными моделями), например, с октавой или сонетом.

Лиро-эпические жанры. Баллада, роман в стихах, поэма.

Синтетические формы: рассказ в рассказе («Герой нашего времени»); обрамление («Старуха Изергиль»); вставная новелла («Мертвые души» – «Повесть о капитане Копейкине»), стихотворение в прозе.

Зачастую мы без всякой теоретической подготовки отличаем произведение одного жанра от другого. Поэтому исследователи говорят о памяти жанра: все рассказы, все повести, все поэмы имеют нечто общее в области поэтики.

Бывают, напротив, случаи, когда жанр определить трудно. Например, «Капитанская дочка» – повесть или роман? Можно привести аргументы и за, и против. «Мертвые души» – типичный роман-путешествие, а Гоголь определил жанр как поэму, и против авторской воли мы ничего сказать не можем. Да и «дьявольскую разницу» между романом и романом в стихах ощущал каждый читатель «Евгения Онегина».

Фабула

– причинно-временная последовательность событий, описанных в художественном прозаическом или драматическом тексте, но выстроенных, как если бы они происходили в реальности.

Хронологическая последовательность очень важна, поскольку она вносит и в художественный текст, и в читательское сознание жизненную логику, причинно-следственную связь событий или обстоятельств, их взаимообусловленность, идею внеэстетического хода вещей (см. Художественное время). Далее благодаря взаимодействию фабулы и сюжета происходит сдвиг, благодаря которому читатель переходит в область художественной логики, верит ей, согласен пребывать в художественном мире.

Литературоведческая практика показывает, что в ряде случаев понятия фабулы и сюжета смешиваются. Вряд ли это продуктивно. Следует отличать логику жизни от логики художественной; и если в действительности человек сначала рождается, затем взрослеет и только потом умирает, то художественное произведение может начаться со смерти героя, затем коснуться его рождения и только после этого – обстоятельств жизни. В фабульном ряду то, что приводит к финалу, часто затушевано. В сюжетном всегда выпукло, ярко.

Классическая работа, в которой проводится разграничение понятий «фабула» и «сюжет», – статья Льва Семёновича Выготского (1896–1934), которая так и называется «Легкое дыхание» по новелле Бунина. Это седьмая глава исследования Выготского «Психология искусства». Автор писал:

Если мы хотим узнать, в каком направлении протекало творчество поэта, выразившееся в создании рассказа, мы должны исследовать, какими приемами и с какими заданиями данная в рассказе фабула переработана поэтом и оформлена в данный поэтический сюжет. Мы, следовательно, вправе приравнять фабулу ко всякому материалу построения в искусстве. Фабула для рассказа – это то же самое, что слова для стиха, что гамма для музыки, что сами по себе краски для живописца, линии для графика и т. п. Сюжет для рассказа то же самое, что для поэзии стих, для музыки мелодия, для живописи картина, для графики рисунок. Иначе говоря, мы всякий раз имеем здесь дело с соотношением отдельных частей материала, и мы вправе сказать, что сюжет так относится к фабуле рассказа, как стих к составляющим ее звукам, как форма к материалу.

Если руководствоваться предложенной Выготским методикой, то фабула новеллы выглядит так:

1. Оля Мещерская

A. Детство.

B. Юность.

C. Эпизод с Шеншиным.

D. Разговор о легком дыхании.

E. Приезд Малютина.

F. Связь с Малютиным.

G. Запись в дневнике.

H. Последняя зима.

I. Эпизод с офицером.

K. Разговор с начальницей.

L. Убийство.

M. Похороны.

N. Допрос у следователя.

O. Могила.

II. Классная дама

a. Классная дама.

b. Мечта о брате.

c. Мечта об идейной труженице.

d. Разговор о легком дыхании.

e. Мечта об Оле Мещерской.

f. Прогулки на кладбище.

g. На могиле.

Сюжет

– ход, последовательность событий в тексте, развитие действия в повествовательных и драматических произведениях (ср. Фабула).

Сюжет передает авторское видение описанных ситуаций, концепцию, картину мира.

Сцены, относящиеся к каждому персонажу, располагаются в определенной последовательности и словно бы нанизаны на некую нить, сюжетную линию. Нити нередко переплетаются, так как во многих эпизодах действуют больше двух героев романа.

На примере разбора Выготским новеллы «Легкое дыхание» видно несовпадение фабулы и сюжета. Цифры показывают, как события внутренне соотносятся друг с другом.

1. Кладбищенский пейзаж, могила с медальоном Оли Мещерской.

2. Задолго до 1: Оля Мещерская – ничем не выделявшаяся девочка.

3. После 2: Оля стала расцветать. Необыкновенная привлекательность Оли.

4. После 3: Покушение гимназиста Шеншина на самоубийство.

5. После 4: Последняя зима Оли Мещерской: «совсем сошла с ума от веселья».

6. После 5: Вызов к начальнице. Разговор.

7. После 6: Начальница узнает, что Оля Мещерская «женщина».

8. Оля говорит начальнице (между 1 и 2, приблизительно за год до событий «последней зимы»): «И виноват в этом – знаете кто? Друг и сосед папы, а ваш брат Алексей Михайлович Малютин. Это случилось прошлым летом в деревне…»

9. После 7: Убийство Оли через месяц после разговора с начальницей. Убийца – «казачий офицер, некрасивый и плебейского вида».

10. После 9: Объяснение офицера, почему он убил Олю («завлекла его», дала почитать дневниковую запись).

11. После 8, между 1 и 2: Дневник Оли Мещерской, запись, в которой описывается соблазнение Оли Малютиным. Запись заканчивается словами: «Я не понимаю, как это могло случиться, я сошла с ума, я никогда не думала, что я такая! Теперь мне один выход… Я чувствую к нему такое отвращение, что не могу пережить этого!..»

12. После 1: Описание города в апреле месяце: «чист, сух, камни его побелели, и по ним легко и приятно идти». Маленькая женщина в черном каждое воскресенье направляется на кладбище, к могиле Оли Мещерской, подолгу сидит там. Ее совершенное счастье.

13. После 9: Маленькая женщина в черном – классная дама Оли Мещерской. Ее история: погибший брат, «бедный и ничем не замечательный прапорщик». Мечта классной дамы – соединение своей души с каким-либо другим существом, которое она по своим внутренним причинам мифологизирует. Ее мечты: 1) о брате, 2) о том, что она – идейная труженица, 3) о том, что такое была Оля Мещерская и что теперь такое ее смерть.

14. Между 4 и 5: В воспоминаниях классной дамы: разговор Оли Мещерской с гимназисткой Субботиной, «полной, высокой», о «легком дыхании»: «Легкое дыхание! А ведь оно у меня есть, – ты послушай, как я вздыхаю, – ведь правда, есть?».

15. К 1: «Теперь это легкое дыхание снова рассеялось в мире, в этом облачном небе, в этом холодном весеннем ветре».

Нетрудно заметить, что благодаря соотнесению фабулы с сюжетом выявляется специфика ведущих образов новеллы Бунина и их система, в основе которой – попарный и поляризующий принцип. Такова сюжетообразующая пара «жизнь – смерть». «Жизнь» – это личность Оли, ее красота, само «легкое дыхание». Смерть – насилие, отвращение. Очень интересен мотив отрицания красоты. Он проявляется во внешнем виде казачьего офицера, фактического убийцы Оли, «некрасивого и плебейского вида». Но с точки зрения системы образов, убийца вовсе не он, а красавец аристократ Малютин:

Он приехал на паре своих вяток, очень красивых <…> Он <…> был очень оживлен и держал себя со мной кавалером, много шутил, что он давно влюблен в меня. Когда мы гуляли перед чаем по саду, была опять прелестная погода, солнце блестело через весь мокрый сад, хотя стало совсем холодно, и он вел меня под руку и говорил, что он Фауст с Маргаритой. Ему пятьдесят шесть лет, но он еще очень красив и всегда хорошо одет <…>, пахнет английским одеколоном, и глаза совсем молодые, черные, а борода изящно разделена на две длинные части и совершенно серебряная <…>

Я чувствую к нему такое отвращение, что не могу пережить этого!

Смерть – это попытка самоубийства гимназиста Шеншина и зеркальное к ней убийство Оли. Ее гибель воспринимается как реализация ее собственного сценария («не могу пережить этого!»): безумство «от веселья» есть безумство отчаяния из-за несовместимости органичного существования в гармонии и красоте с насилием и отвращением.

Взрослые дамы, вступающие в контакт с Олей (начальница и классная дама), во‐первых, составляют пару между собой, во‐вторых, обе имеют братьев: начальница – блестящего и отвратительного Малютина, классная дама – невзрачного прапорщика, погибшего под Мукденом. Этот прапорщик, в свою очередь, образует пару с казачьим офицером через характеристику «ничем не примечательный».

Хотя героиня новеллы погибает, торжество жизни в новелле Бунина неоспоримо именно потому, что финал рассказа представляет собой фразу о рассеявшемся в мире легком дыхании.

Сюжет тесно связан с лейтмотивом, мотивами и с композицией литературного произведения.

Сюжетная линия

– последовательность в тексте событий, связанных с одним героем или группой героев.

Основная задача сюжетной линии – показать, как под воздействием обстоятельств в герое происходят (или не происходят) изменения, как он становится слабее или сильнее, теряет или обретает смысл жизни. Сюжетная линия, вопреки названию, движется не линейно по восходящей или нисходящей, она состоит из взлетов и падений: становление личности не только Наташи Ростовой, но и князя Андрея Болконского в «Войне и мире» Льва Толстого происходит драматически, герои преодолевают последствия нравственных падений, что не становится препятствием к дальнейшим душевным взлетам.

Внесюжетные элементы

– те, которые не развивают действие. В эти отрезки художественного времени не случается ничего такого, что влияло бы на сюжет.

Герои остаются в прежних положениях. Кстати говоря, и к фабуле эти элементы не имеют отношения. Выделяют три основные разновидности внесюжетных элементов: описание, авторские отступления и вставные эпизоды.

Вместе с тем внутренняя структура внесюжетных элементов не так проста. Если считать сюжетом романа в стихах Пушкина «Евгений Онегин» историю заглавного героя, то авторские лирические отступления могут быть названы внесюжетными элементами. Но если рассматривать линию автора-героя как самостоятельную, то лирические отступления становятся вехами развития сюжета.

Еще интереснее внесюжетные эпизоды в «Отцах и детях» Тургенева. Вводя нового героя, автор сначала рассказывает его историю. Так, в самом начале романа, оставив Николая Петровича вглядываться в дорогу в ожидании сына, Тургенев разворачивает перед нами ретроспективу его жизни с любимой женой, а затем и вдовцом рядом с обожаемым сыном.

Внесюжетные (вставные) эпизоды

– близки к внесюжетным элементам, термины иногда употребляются как синонимические, а иногда объемы понятий разграничиваются, и тогда под внесюжетными или вставными эпизодами понимаются только завершенные фрагменты действия, происходящего в ином хронотопе, чем основное в сюжете, с другими персонажами.

В этом смысле истории тургеневских героев – внесюжетные (вставные) эпизоды. В «Мертвых душах» Гоголя «Повесть о капитане Копейкине» – вставная новелла, замкнутая и имеющая собственный сюжет, никак не связанный с основным в поэме.

Часто в качестве вставных эпизодов выступают сны героев. «Сон Обломова» – отдельная структурная часть романа Гончарова. Для развития сюжета она не дает ничего, но для картины формирования личности заглавного героя – очень много. То же можно сказать и о снах Раскольникова в «Преступлении и наказании» Достоевского или о сне Пьера Безухова в «Войне и мире» Льва Толстого.

Композиция

– взаиморасположение отдельных содержательных блоков, элементов произведения, при котором выявляется авторский замысел.

Композиция тесно связана с сюжетом, но нужно помнить, что сюжет – последовательность только событий и действий, а композиция – взаимодействие всех элементов текста, в том числе и внесюжетных. Например, повтор эпитета «прелестный» в «Горе от ума» Грибоедова – композиционный ход, поскольку устанавливает параллелизм между образами комнатной собачки и примерного московского мужа.

Композицию произведения можно представить в виде схемы. Так, в «Мертвых душах» композиционным принципом оказывается лейтмотив дороги, в буквальном смысле пронизывающей текст. Чичиков появляется в городе и делает первую остановку – в трактире, затем отправляется на бал. Мы видим танцоров, которые уподоблены мухам на сахаре. Для сюжета это не дает ничего, а для создания образа ада – многое. Затем начинается движение из поместья в поместье, и благодаря обширным описаниям мы понимаем гоголевское отношение к материи: линия Манилов – Ноздрев вносит мотив ее бессмысленного движения, линия Коробочка – Собакевич – столь же бессмысленной статики. Плюшкин, у которого накоплены огромные богатства, лежащие в закромах и гниющие, соединяет обе линии.

Композиционно ларчик Чичикова, подобный бездонной черной дыре (ведь туда герой складывает «все, что ни попадалось»), связан с помещицей Коробочкой.

Позже чудовищный экипаж, привозящий в город Коробочку, вводит в повествование сказочный мотив, а он, в свою очередь, исподволь подготавливает нас к фантасмагорическому полету птицы-тройки.

В другом произведении, новелле Бунина, образ-символ легкого дыхания внесюжетен – частью сюжета является лишь разговор о легком дыхании. Если бы новелла начиналась с этого разговора двух гимназисток и заканчивалась видом кладбища, то получился бы рассказ о смерти, а не о новелла о бессмертии жизни. Лишь проанализировав композицию произведения, мы понимаем его смысл. Так, Бунин показывает портрет умершей «с радостными, поразительно живыми глазами» и представляет ее: «Это Оля Мещерская». Композиционно портрет в начале новеллы и образ-символ легкого дыхания в конце соединяются.

Существует несколько основных видов композиции. Кольцевая – когда начало и конец произведения смыкаются, действие в конце возвращается к началу. Хрестоматийные примеры – пушкинская «Сказка о золотой рыбке» или гоголевский «Ревизор»: настоящий ревизор остановился в той же гостинице, что и Хлестаков ранее, и теперь чиновникам предстоит с этой отправной точки пройти весь путь позора и поношения.

Спиральная композиция применена Пушкиным в стихотворении «К* (Я помню чудное мгновенье…)» (1825). Действие отчетливо делится на две фазы. В первой чудное мгновенье встречи стимулирует развитие всего лучшего, что есть в герое. Однако прошли годы, воспоминание стерлось, порыв угас, настали дни «Без божества, без вдохновенья, // Без слез, без жизни, без любви». Вторая фаза – вторая встреча. Казалось бы, перед нами кольцо, дальше все пойдет по второму кругу. Но автор выводит ситуацию на новый уровень: стихотворение не заканчивается повтором строк «Как мимолетное виденье, // Как гений чистой красоты» – художественная идея продолжает развиваться дальше, и основным становится не мотив встречи, а мотив воскресения души:

И сердце бьется в упоенье,

И для него воскресли вновь

И божество, и вдохновенье,

И жизнь, и слезы, и любовь.

Линейная композиция основана на последовательном, совпадающем с фабульным, развитии сюжета и среди всех разновидностей наиболее близка к нему. Классический пример – «Горе от ума» Грибоедова. Все композиционные элементы подчинены единой линии, но мы видим, что их связь не может быть названа строго линейной. Так, Чацкий, стремительно и внезапно ворвавшийся в дом Фамусовых, сообщает: «И растерялся весь, и падал сколько раз <…>». Появление Репетилова, кривозеркального двойника главного героя, ознаменовано падением: «<…> вбегает с крыльца, при самом входе падает со всех ног и поспешно оправляется». Перед нами скорее зеркальное взаимодействие.

Пунктирная композиция основана на прерывистости действия и произвольности ассоциативных образов. Это «Антоновские яблоки» Бунина.

Параллельная композиция – основной прием в романе Булгакова «Мастер и Маргарита». Здесь две основные сюжетные линии, и в каждой свое художественное пространство: нэпмановская Москва 1920‐х годов и Ершалаим во дни распятия Иешуа Га-Ноцри. А вот художественное время устроено гораздо сложнее. Действие в обоих городах происходит в одни и те же дни одного и того же месяца, пусть и названного по-разному, – перед Пасхой, хотя и с разницей в две тысячи лет. И тогда, и теперь стоит небывалая жара, что подчеркивает связь событий и там и здесь.

Антитетическая композиция, как следует из названия, служит для противопоставления двух явлений. В «Горе от ума» Грибоедова это фамусовское общество и небольшой круг сторонников Чацкого, в «Войне и мире» Льва Толстого – обширная область «войны», включающая не только военных, и «мира», в которую входят далеко не только гражданские лица. Антитеза на композиционном уровне осуществляется благодаря чередованию частей и глав, а на уровне художественной идеи выглядит как столкновение мировоззрений.

В узком смысле композиция – это основные стадии: экспозиция, завязка, развитие действия, кульминация, развязка. Иногда добавляются еще пролог и эпилог, иногда даже эпиграф и эпиграфы к отдельным частям, если есть.

Экспозиция принадлежит в равной степени области и фабулы, и сюжета и вводит читателя в суть дела, показывает ему основную ситуацию до завязки.

Завязка – событие или ситуация, дающая начало развитию сюжета.

Развитие действия – различные события, ситуации, обстоятельства, раскрывающие ход сюжета.

Кульминация – момент наивысшего напряжения, обострения всех противоречий.

Развязка – разрешение противоречий.

В «Ревизоре» Гоголя завязка предшествует экспозиции. Первая фраза комедии – слова Городничего: «Я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятное известие: к нам едет ревизор». Далее следует экспозиция, объясняющая, почему, собственно, известие так неприятно. С остальными элементами все непросто: например, что считать кульминацией – сцену вранья Хлестакова или чтение письма героя «душе Тряпичкину» в Петербург? И можно ли назвать развязкой «немую сцену», раз в ней противоречия не разрешены, а как раз предельно обострены?..

Конфликт

– противоречие, столкновение героев (персонажей). Одна из основ – но не единственная – динамично развивающегося сюжета.

Под каждым конкретным конфликтом лежит антитеза (противопоставление) основных идейно-художественных комплексов. В классицизме основной конфликт основан на необходимости выбирать между чувством и долгом, в сентиментализме – между цивилизацией и естественной природой человека, в романтизме – между реальностью и мечтой, в реализме – характером и обстоятельствами, в модернизме – внешней жизнью и внутренним миром личности. В постмодернизме же антитеза, а значит, и конфликт принципиально снимается, заменяясь плюральностью.

Конфликт может быть мнимым, иллюзорным, как, например, в «Ревизоре» Гоголя, когда Городничий и чиновники ждут ревизора, вместо него получают Хлестакова, а к тому моменту, когда о настоящем ревизоре объявляет жандарм, никакие противоречия не разрешены, напротив, они еще сильнее обострились. Ведь Хлестаков – это мнимая величина, по отношению к нему уездные чиновники ведут себя неадекватно. Их усилия, потраченные, чтобы избежать гнева важной петербургской особы, их лихорадочная суета – это всего лишь бег на месте.

Кроме основного конфликта в произведении могут быть разнообразные частные, возникающие во взаимоотношениях персонажей. В сложных, многоплановых реалистических произведениях (например, в романе-эпопее Льва Толстого «Война и мир») они необходимы, чтобы воссоздать панораму жизни общества, быт, эпоху, сложность характеров людей.

В некоторых произведениях нет ясно выраженного конфликта, его заменяет конфликтный фон, проявляющийся, например, в «Вишневом саде» Чехова, в повышенном беспокойстве, даже нервозности персонажей. Источник ситуации очевиден: продажа вишневого сада, а значит, крушение прежней жизни и глобальная смена мировоззрения. Но столкновений между персонажами – если не считать единственного острого разговора Раневской и Пети Трофимова, – мы не наблюдаем даже тогда, когда они ожидаются, например, после покупки сада Лопахиным. Причина немотивированных поступков, странных реплик, бестолковой суеты – не событийная, а психологическая. Поэтому в чеховских пьесах сюжетное действие отходит на второй план, а главным становится психологический подтекст, проступающий за множеством частных бытовых конфликтов. Конфликт может быть замкнутым, локальным, устойчивым и др.

Существуют частные случаи конфликта. Перипетия – один из способов усложнения сюжета: внезапная перемена в жизни, неожиданное осложняющее обстоятельство. Таким осложняющим обстоятельством стала неожиданная любовь Базарова к Одинцовой в «Отцах и детях» Тургенева. Интрига – сложное и напряженное сплетение активных поступков персонажей. Она возникает вследствие острого столкновения интересов и целенаправленной, но нередко тайной борьбы героев. Интрига Софьи против Чацкого в «Горе от ума» Грибоедова привела в итоге к развенчанию Молчалина и краху идеального «книжного» мира Софьи. Интрига драгунского капитана, офицеров и Грушницкого против Печорина в «Герое нашего времени» Лермонтова – к дуэли и гибели Грушницкого. Интригу в «Ревизоре» Гоголя Ю.В. Манн назвал «миражной». Коллизия – столкновение противоположных сил, стремлений, интересов в области человеческих отношений, и на этом построен любой психологический роман.

Деталь

– воспроизведение в литературном произведении конкретного предмета или конкретного явления реального мира (вывеска, бытовая вещь, дерево, облако и др.).

Она и сама образ, иногда составляющий лейтмотив или мотив, и строительный материал для художественного образа героя, художественного пространства и др. Она всегда концептуально нагружена, т. е. появляется не просто так, а со значением. Но вот гроза в одноименной пьесе Островского деталью быть не может, это состояние и с конкретным предметом или явлением не соотносится. Это лейтмотив.

Форма произведения служит созданию сложных, противоречивых, многогранных, находящихся в становлении характеров. Отношение автора к героям и окружающему миру, его мысли и чувства выражаются, в частности, через подбор художественных деталей. Они останавливают внимание читателя на том, что писателю кажется наиболее важным или характерным. Детали – мельчайшие единицы, несущие эмоциональную и смысловую нагрузку, и служат для удостоверения реальности художественного мира по неизбежной аналогии с действительным. В малое вмещается целое – вот принцип их появления.

В «Капитанской дочке» Пушкина показано два мира – государственных слуг и бунтовщиков. Между ними движется главный герой, Гринев. Сначала он прибывает на место службы – в крепость, которая на деле оказывается деревушкой за забором. Потом, после ряда сюжетных перипетий и коллизий, он оказывается в стане пугачевцев, в «царском дворце», т. е. избе, оклеенной золотой бумагой. Детали композиционно симметричны. О чем это говорит? Прежде всего, наверное, о том, что власть, и законная, и незаконная, есть если не фикция, то по крайней мере условность, а главное – все-таки человек…

Описывая в «Мертвых душах» современное общество, Гоголь каждый раз вводил художественные детали. В тексте их очень много, им посвящены отдельные исследования, и каждая отличается выразительностью и индивидуальностью. Так, «довольно красивая рессорная небольшая бричка», на которой герой въезжает в город NN, вместе с «фраком брусничного цвета с искрой» характеризуют Чичикова как героя с некоторым собственным отношением к прекрасному, к будущей идеальной жизни херсонского помещика. Во всяком случае у него есть фантазия, пусть и приобретающая по ходу сюжета уродливые формы. В кабинете Манилова «<…> всегда лежала какая-то книжка, заложенная закладкою на 14 странице, которую он постоянно читал уже два года» – деталь, свидетельствующая и об интеллектуальных претензиях помещика, и о несоответствии этим претензиям.

Особое отношение Гоголя к предметной среде проявилось в том, что в «Шинели» сама шинель, которой как будто полагалось быть деталью, едва ли не превратилась в одушевленную героиню.

В романе «Обломов» Гончарова красноречивейшая деталь – халат заглавного героя. В пьесе «Вишневый сад» Чехова – калоши Пети Трофимова, которые сначала теряются и никто не может их найти, а затем чудесным образом находятся, – и после этого звучит призыв: «Идем, господа!..» – и все отправляются в новую неизведанную жизнь.

Подробность, подробности

– такой способ представить объект(—ы) материального мира, при котором исключается индивидуализация и, напротив, приобретает значение множественность.

Экспрессивность, т. е. особая выразительность, подробностям не свойственна, что и отличает их от детали.

Комната, где лежал Илья Ильич, с первого взгляда казалась прекрасно убранною. Там стояло бюро красного дерева, два дивана, обитые шелковою материею, красивые ширмы с вышитыми небывалыми в природе птицами и плодами. Были там шелковые занавесы, ковры, несколько картин, бронза, фарфор и множество красивых мелочей.

Но опытный глаз человека с чистым вкусом одним беглым взглядом на всё, что тут было, прочел бы только желание кое-как соблюсти decorum неизбежных приличий, лишь бы отделаться от них. Обломов хлопотал, конечно, только об этом, когда убирал свой кабинет. Утонченный вкус не удовольствовался бы этими тяжелыми, неграциозными стульями красного дерева, шаткими этажерками. Задок у одного дивана оселся вниз, наклеенное дерево местами отстало.

Точно тот же характер носили на себе и картины, и вазы, и мелочи.

Сам хозяин, однако, смотрел на убранство своего кабинета так холодно и рассеянно, как будто спрашивал глазами: «Кто сюда натащил и наставил всё это?»

Смысл этого обширного перечисления, конечно, в том, чтобы показать, насколько Обломов внутренне не заинтересован в обустройстве личного пространства, причем в широком смысле – это касается и имения. А вот другое описание:

Всё в доме Пшеницыной дышало таким обилием и полнотой хозяйства <…>

Кухня, чуланы, буфет – всё было установлено поставцами с посудой, большими и небольшими, круглыми и овальными блюдами, соусниками, чашками, грудами тарелок, горшками чугунными, медными и глиняными.

В шкафах разложено было и свое, давным-давно выкупленное и никогда не закладываемое теперь серебро и серебро Обломова.

Целые ряды огромных, пузатых и миньятюрных чайников и несколько рядов фарфоровых чашек, простых, с живописью, с позолотой, с девизами, с пылающими сердцами, с китайцами. Большие стеклянные банки с кофе, корицей, ванилью, хрустальные чайницы, садки с маслом, с уксусом.

Потом целые полки загромождены были пачками, склянками, коробочками с домашними лекарствами, с травами, примочками, пластырями, спиртами, камфарой, с порошками, с куреньями; тут же было мыло, снадобья для чищенья кружев, выведения пятен и прочее, и прочее – всё, что найдешь в любом доме всякой провинции, у всякой домовитой хозяйки.

<…> В кладовой к потолку привешены были окорока, чтоб не портили мыши, сыры, головы сахару, провесная рыба, мешки с сушеными грибами, купленными у чухонца орехами.

На полу стояли кадки масла, большие крытые корчаги с сметаной, корзины с яйцами – и чего-чего не было! Надо перо другого Гомера, чтоб исчислить с полнотой и подробностью всё, что скоплено было во всех углах, на всех полках этого маленького ковчега домашней жизни.

Кухня была истинным палладиумом деятельности великой хозяйки и ее достойной помощницы, Анисьи. Всё было в доме и всё под рукой, на своем месте, во всём порядок и чистота <…>

Ключевое слово в обоих описаниях – всё. Но если в первом случае к нему можно добавить лишь одно слово – бессмыслица, то во втором мы видим обдуманный, упорядоченный домашний космос… в итоге убивающий главного героя, поскольку от породившей его губительной Обломовки он мало чем отличается.

Подробности именно в совокупности выполняют ту же функцию, что и деталь в единственном числе – характеризуют героя: «Стол, креслы, стулья – всё было самого тяжелого и беспокойного свойства; словом, каждый предмет, каждый стул, казалось, говорил: и я тоже Собакевич! или: и я тоже очень похож на Собакевича!» (Гоголь, «Мертвые души»).

Интертекстуальность

– диалогическое соотношение, связь одного текста с другим на уровне подхваченного и продолженного мотива, реминисценции, сюжета, жанрового обозначения и др.

При этом смысл производного, следующего по времени текста может серьезно отличаться от исходного – но на то и развитие.

Интертекстуальность была осознана как самостоятельное явление в модернизме, хотя и не была обозначена специальным термином. В статье «Блок» Тынянов отметил:

Уже беглый взгляд на перечисленные лирические сюжеты Блока нас убеждает: перед нами давно знакомые, традиционные образы; некоторые же из них (Гамлет, Кармен) – стерты до степени штампов. Такие же штампы и Арлекин, и Коломбина, и Пьеро, и Командор – любимые персонажи лирических новелл Блока. Иногда кажется, что Блок нарочно выбирает такие эпиграфы, как из «Кина», или «Молчите, проклятые струны»! Образы его «России» столь же традиционны, то пушкинские <…> то некрасовские <…> Он иногда заимствует лирический сюжет у [Алексея Константиновича] Толстого («Уж вечер светлой полосою»). Он не избегает и цитат <…> И здесь характерен не только самый факт, а и то, что Блок графически выделяет цитаты, ссылается на авторов. Тема и образ важны для Блока не сами по себе, они важны только с точки зрения их эмоциональности, как в ремесле актера <…> Он предпочитает традиционные, даже стертые образы (ходячие истины), так как в них хранится старая эмоциональность; слегка подновленная, она сильнее и глубже, чем эмоциональность нового образа, ибо новизна обычно отвлекает внимание от эмоциональности в сторону предметности. Поэтому в ряду символов Блок не избегает чисто аллегорических образов, символов, давно застывших, метафор уже языковых, ходовых. <…> Потому что в общем строе его искусства эти образы призваны играть известную роль в эмоциональной композиции, не выдвигаясь сами по себе. Поэтому новые образы (которых тоже много у Блока), новые также по эмоциональному признаку <…>

Все перечисленные Тыняновым разновидности соотнесения своего текста с чужими (а в статье автор отметил и источники блоковских мотивов от Тютчева до философа Вл. Соловьева) – свойства интертекста, т. е. такого авторского текста, который включает в себя «чужие слова» и выражения или вместе с их смыслами, или переосмысленные.

Термин «интертекстуальность» введен в 1967 г. французской исследовательницей Юлией Кристевой, последовательницей Бахтина, который, кстати сказать, первым и заговорил о диалоге между текстами.

Такой диалог, однако, не прерогатива модернизма и тем более последующей литературы. В «Медном всаднике» Пушкин соотнес Россию и ее судьбу с конем, на котором восседает Петр I. Затем в «Мертвых душах» Гоголь ввел птицу-тройку – и тоже символизирующую Русь. Блок же заметно снизил пафос, введя мотив простой крестьянской жизни как эстетически значимой из лермонтовского стихотворения «Родина»: «С отрадой, многим незнакомой, //Я вижу полное гумно, //Избу, покрытую соломой, С резными ставнями окно; // И в праздник, вечером росистым, // Смотреть до полночи готов // На пляску с топаньем и свистом // Под говор пьяных мужичков». И в результате в блоковской «России» появляется образ крестьянско-ямщицкой тройки, стертые конские шлеи, расхлябанные колеи дороги, что не мешает величию исторической судьбы страны-женщины – «И невозможное возможно».

Можно выделить в истории литературы произведения, созданные в течение последних четырех тысячелетий, и увидеть, как они отзываются на позднейших. Примерно в XVII столетии до н. э., а то и раньше, анонимный древнеегипетский автор создал «Прославление писцов». Каким-то образом этот текст на рубеже I в. до н. э. и I в.н. э. стал доступен древнеримскому поэту Горацию, использовавшему основные мотивы для своей знаменитой Тридцатой оды «К Мельпомене». Уже во времена Горация и после древнеегипетский источник выпал из литературного оборота.

В 1747 г. Ломоносов, ознакомившись с текстом Горация, написал свой перевод-переложение (как мы помним, прелагательное направление предполагало адаптацию исходного текста к русским нравам), которое называется в книгах по инципиту: «Я знак бессмертия себе воздвигнул…» Державин в 1795 г. сделал свой вариант и озаглавил его «Памятник». В 1836 г. появилось стихотворение-завещание Пушкина «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…». В каждом из текстов остается ключевой мотив вечной жизни поэта благодаря вечно живому слову поэзии, а реалии по сравнению с горациевскими трансформированы в зависимости от того, как тот или иной автор видит будущий культурный ареал своего бессмертия.

Это довольно известная цепочка, причем неполная – переводы оды Горация осуществляли многие русские поэты. Обратим внимание лишь на пару звеньев. Брюсов перевел оду Горация в 1912 («Вековечной воздвиг меди я памятник…») и 1913 г. («Памятник я воздвиг меди нетленнее»; существует редакция перевода 1918 г.). В 1912‐м, однако, Брюсов создал свое переложение в духе Ломоносова, Державина и Пушкина – «Мой памятник стоит, из строф созвучных сложен…». В 1965 г. Анна Ахматова выполнила перевод «Прославления писцов» по подстрочнику с древнеегипетского оригинала, и русские читатели были потрясены: оказывается, у горациевски-ломоносовски-державински-пушкинского памятника есть прообраз! Но еще раньше, в 1962 г., молодой поэт Бродский написал «Я памятник воздвиг себе иной…» – именно что иной, по содержанию антитетичный всем предыдущим. Слово у Бродского не превращается в наипрочнейший материал вечности, напротив:

Пускай меня низвергнут и снесут,

пускай в самоуправстве обвинят,

пускай меня разрушат, расчленят, —

в стране большой, на радость детворе

из гипсового бюста во дворе

сквозь белые незрячие глаза

струей воды ударю в небеса.

Вот такая интересная интертекстуальная цепочка…

Когда Лермонтов называл девушку из «Тамани» ундиной, он осознанно указывал на соответствующий текст Жуковского. Когда Пушкин употребил выражение «гений чистой красоты», то любой его современник знал: это опять-таки из Жуковского. А в первой главе «Капитанской дочки» автор намеренно воссоздает картину жизни фонвизинского Митрофана из «Недоросля», как бы желая подчеркнуть: далеко не только свиньи выходят из непросвещенной российской глубинки! И если говорить о типическом, то Гринев не уступит в этом плане Простакову-младшему…

Что же касается интертекстов XX века, то здесь примеров множество. Интертекстуальна вся поэзия Мандельштама (см. Подтекст). Интертекстуальные связи пронизывают Булгакова. Так, мотивы «Фауста» Гете, а заодно и одноименной оперы Шарля Гуно, звучат и в «Белой гвардии», и в «Записках покойника», и в «Мастере и Маргарите». Словом, о чем о чем, а об интертекстуальных связях стоит написать еще одну книгу вдобавок к уже существующим – много не будет, вопрос неисчерпаем.

Прецедентный текст

– понятие молодое и пока не общеупотребительное, однако, кажется, оно или подобное необходимо, чтобы при анализе интертекстуальности как-то обозначать тот текст, из которого заимствуется мотив, образ и др.

Однако более распространенное определение понятия – тексты, к которым неоднократно и автоматически обращаются носители культуры (к ним относится вся русская классика).

Если понимать так, то прецедентными текстами окажется вся классическая русская литература, входящая в школьный курс – начиная со «Слова о полку Игореве» до романов XIX века. «Слово…» поминают в разнообразных контекстах: и политическом, когда говорят о вертикали власти или необходимости народного единства, и в общекультурном, когда надо дать представление о национальных ценностях. О «Недоросле» Фонвизина и говорить нечего: даже не зная пьесу (такое редко, но случается), человек непременно обижается, если назвать его «Митрофанушкой».

Литературный контекст

– окружение отдельно взятого, избранного для анализа художественного явления в литературе.

Мы рассматриваем один образ в контексте других образов произведения, или корпуса произведений одного автора, или произведений разных авторов – и смотрим, что получается. К различным результатам приведет анализ стихотворения Лермонтова «Монолог» отдельно (так называемый имманентный анализ, не выходящий за пределы конкретного текста) и в контексте других произведений поэта о людях его поколения.

Подтекст

– 1) неявный смысл высказывания, возникающий помимо смысла сказанного.

2) Межтекстуальные связи и отсылки.

Специфика подтекста – в несовпадении лексических значений слов и высказывания со смыслом текстового фрагмента и даже произведения в целом. А смыслы из второго слоя, возникающего помимо значений, появляются в отрывке из всего текста. Охотно прибегал к подтекстам Чехов. В IV действии «Вишневого сада» незначительный по буквальному смыслу диалог Лопахина и Вари имеет подтекст – нежелание Лопахина связывать с нею судьбу.

С 1960‐х гг. появилось и новое значение понятия, закрепившееся в исследованиях о творчестве Мандельштама. Подтекстами с легкой руки исследователя Кирилла Федоровича Тарановского (1911–1993) стали называть те межтекстуальные связи и отсылки, которыми изобилует поэзия (да и проза) Мандельштама. Т. е. в общем понимании это интертекст или интертекстуальные связи. Однако понятие подтекста закрепилось в науке, во всяком случае, в мандельштамоведении, поскольку с ним работал Михаил Леонович Гаспаров – например, в статье «Мандельштамовское “Мы пойдем другим путем” – о стихотворении “Кому зима – арак и пунш голубоглазый…”».

Цитата

– отрывок из чужого произведения, дословно (возможно, с купюрами) приведенный в авторском тексте.

Например, в мемуарах Чуковского «Современники» приведено множество цитат, скажем, в очерке «Чехов», что не делает произведение самого Чуковского менее живым и ярким. Знаменита метафора Мандельштама из «Разговора о Данте» (1933): «Цитата не есть выписка. Цитата есть цикада», – т. е. неумолкающая цитата заставляет звучать в тексте, помимо авторского, еще один или несколько голосов.

Реминисценция

– неявная цитата, приведение автором слов из чужого текста без кавычек и иногда видоизмененными; отсылка к источнику, известному не только автору, но и читателю.

Например, уподобление Петра Гринева Митрофану Простакову в «Капитанской дочке» можно квалифицировать и как реминисценцию. А в стихотворении Ахматовой «Творчество» строка: «Что слышно, как в лесу растет трава…» – реминисценция пушкинской строки из «Пророка»: «И дольней лозы прозябанье».

Аллюзия

– намек или указание на ситуацию вне текста, как из области искусства и культуры, так и из области внеэстетической действительности.

В «На дне» Горького есть аллюзия, на которую мало кто обращает внимание. Лука советует пьянице Актеру идти в лечебницу, где его излечат. Так вот, с конца 1890‐х годов такие лечебницы в России уже существовали.

В «Вишневом саде» Чехова дана аллюзия на отмену крепостного права в 1861 г., – факт биографии Фирса, психологически так и оставшегося в идеальном барско-крестьянском мире, когда и вишневый сад плодоносил:

Все сидят, задумались. Тишина. Слышно только, как тихо бормочет Фирс. Вдруг раздается отдаленный звук, точно с неба, звук лопнувшей струны, замирающий, печальный.

Любовь Андреевна. Это что?

Лопахин. Не знаю. Где-нибудь далеко в шахтах сорвалась бадья. Но где-нибудь очень далеко.

Гаев. А может быть, птица какая-нибудь… вроде цапли.

Трофимов. Или филин…

Любовь Андреевна (вздрагивает). Неприятно почему-то.

Пауза.

Фирс. Перед несчастьем то же было: и сова кричала, и самовар гудел бесперечь.

Гаев. Перед каким несчастьем?

Фирс. Перед волей.

Пауза.

Плагиат

– воровство авторства произведения: написано одним человеком, а вышло под именем другого без согласования.

Известен казус советского поэта Василия Журавлева, который в 1956 г. опубликовал стихотворение Ахматовой «Перед весной бывают дни такие…» (1915) как свое собственное, внеся пару незначительных изменений.

Перекличка текстов, близость мотивов, разработанных разными авторами, разного рода диалогические пересечения относятся к области интертекстуальности и не являются плагиатом.

Язык художественной литературы

– письменная форма языка, которая используется при создании литературных произведений.

Для начала укажем на нетождественное понятие литературный язык. Его содержание и объем существенно ограничены по сравнению с языком художественной литературы: так, за пределами литературного языка остаются жаргон, арго, профессиональная лексика, просторечье и др. То есть здесь имеется в виду обязательная для всех норма, как письменная, так и устная.

От общелитературного языка язык художественной литературы берет основное, т. е. лексику (слова и их зафиксированные значения) и грамматику, т. е. опять-таки общеобязательные правила связи слов. Но дальше автор начинает работать со значениями слов и их сочетаний, искать новые способы и средства связи слов в литературном произведении, т. е. применяет разнообразные литературные приемы – эпитет, сравнение, метафору, метонимию, синекдоху, оксюморон, перифраз(у), антитезу, инверсию, параллелизм, повтор и др. Так появляются новые смыслы.

То есть язык художественной литературы возникает на базе литературного языка, но, желая создать художественное произведение, автор переосмысливает лексику и грамматику и применяет специальные литературные приемы. Их преобладание в творчестве одного писателя или группы писателей позволяют также говорить о стиле.

На практике крайне трудно отделить область языка художественной литературы от области стиля. Академик Виктор Владимирович Виноградов (1895–1969), занимавшийся этими вопросами, не оставил точных определений, эту работу вот уже долгие годы ведут его последователи. Видимо, водораздел должен пройти по линии художественного образа, который создается средствами языка, а не стиля. Стиль же изучает уже созданные образы в тексте произведения.

Ломоносов в свое время выделил три «штиля» и подробно расписал, какие лексические пласты дозволительны в каждом. Высокий стиль – общеупотребительные русские слова с церковнославянскими в оде и героической поэме. Средний стиль – общеупотребительные, некоторые церковнославянские и некоторые просторечия в элегиях, посланиях, эклогах, сатирах, исторических описаниях и в драме. Низкий стиль – общеупотребительные слова и просторечия в комедии, эпиграмме, песне, обычном повествовании и дружеской переписке.

Отовсюду исключались «презренные слова».

Язык художественной литературы – и средство создать произведение искусства, и само искусство. У него, как и у литературного, две основные функции – 1) ментальная (образование образов и мыслей) и 2) коммуникативная (возможность общения). Причем для литературного общение стоит на первом месте, а ментальная деятельность – на втором.

Проведя анализ любого художественного произведения, мы получим представление о его художественном языке. Возьмем отрывок из поэмы Есенина «Пугачев» (1921).

Художественная речь

– как и любая форма речи, это коммуникативное событие, но в данном случае обладающее эстетической природой.

Это фонетический, лексический, грамматический, образный строй художественного произведения. Художественная речь – одновременно и содержание, и форма, потому что в нем то, что сообщается, неотделимо от того, как сообщается. Понять это довольно просто: есть слово, у него есть фонетический, лексический, грамматический облик, и в этом плане это форма. Но то же самое слово оказывается основой художественного образа и в совокупности с другими образует новые смыслы – и это аспект содержания.

Речь – свидетельство того, что автор, а с ним и читатель, внутренне присутствует и в художественном мире, и во внешнем. Именно в случае художественной речи, а не языка на первый план выходит коммуникативная функция: произведение пишется для того, чтобы его прочитали, т. е. чтобы осуществился акт коммуникации.

Внутренняя речь

– общая характеристика того способа описывать себя, который избирает герой.

Дело в том, что наша естественная мысль прерывиста. Когда мы обдумываем какой-то вопрос, то не выстраиваем предложение, не следим за грамматикой, причинно-следственными связями, иногда перед глазами возникает «картинка», иногда мы пропускаем то, что «и так понятно» и т. д. Вот почему бывает нелегко написать статью, которую, казалось бы, обдумал: обязательно появится то, что при взаимодействии с орудиями письма потребует дополнительной проработки. Но парадокс в том, что если бы у нас была возможность услышать внутреннюю речь другого человека, мы ее не поняли бы.

Поэтому, передавая внутреннюю речь героя в произведении, автор волей-неволей должен следовать законам письменной речи. Достоевский стремился к балансу обеих стратегий, и поэтому внутренняя речь его героев характеризуется прерывистостью, возвратностью, эмоциональностью.

Чаще внутренняя речь героев выделена в тексте, например, кавычками, а иногда встроена в авторскую. В начале четвертой главы «Евгения Онегина» читаем строфу VIII:

Кому не скучно лицемерить,

Различно повторять одно,

Стараться важно в том уверить,

В чем все уверены давно,

Все те же слышать возраженья,

Уничтожать предрассужденья,

Которых не было и нет

У девочки в тринадцать лет!

Кого не утомят угрозы,

Моленья, клятвы, мнимый страх,

Записки на шести листах,

Обманы, сплетни, кольцы, слезы,

Надзоры теток, матерей

И дружба тяжкая мужей!

Никаких нигде кавычек, мы полагаем, что перед нами текст автора-рассказчика. И вдруг строфа IX, а в ней – указание, что это была внутренняя речь героя: «Так точно думал мой Евгений». Но тогда наше естественное недоумение по поводу возраста Татьяны (как? разве ей может быть 13 лет? Она же не крестьянская девушка? А Ольге тогда, получается, 11 или 12?!) тут же разрешается: это герой, а не автор, использует литоту, т. е. фигуру преуменьшения, чтобы снять с себя ответственность и не заниматься возникшей проблемой с внезапным чувством незнакомой, но в высшей степени достойной девицы.

Внутренний монолог

– развернутое высказывание героя, обращенное к самому себе и не произнесенное вслух.

Внутренние монологи показывают психологическое состояние героя, раскрывают его художественный характер, показывают мотивировку поступков, детализируют информацию о том предмете, который персонаж обсуждает сам с собой. В пятой главе «Мёртвых душ» Чичиков видит хорошенькую блондинку. В его душе происходит переворот: «<…> встретится на пути человеку явленье, не похожее на всё то, что случалось ему видеть дотоле, которое хоть раз пробудит в нем чувство, не похожее на те, которые суждено ему чувствовать всю жизнь». Но затем во внутреннем монологе Чичиков возвращает себя к привычному ходу обыденных мыслей.

Интересны внутренние монологи Раскольникова из «Преступления и наказания», диалогичные по своей природе: он постоянно обращается к другим персонажам, спорит с ними, выстраивает свою будущую линию поведения.

Речевая характеристика

– характерные особенности речи героя.

Госпожа Простакова в «Недоросле» Фонвизина буквально с первых же реплик использует ругательства, бранную лексику, в том числе, по Ломоносову, «презренные слова»: мошенник, вор, воровская харя, болван. По речевой характеристике мы сразу можем догадаться и о характере персонажа. А Фамусов в «Горе от ума» Грибоедова любит все преувеличивать: «На весь квартал симфонию гремишь», «Ешь три часа, а в три дни не сварится!», «Пять тысяч раз // Твердит одно и то же!», «Ослы! сто раз вам повторять?» И тогда понятно, почему в финале, после всего происходившего за закрытой дверью, в доме, где все свои, он поминает Марью Алексевну, как если бы она уже оказалась в курсе событий.

Монолог

– развернутое высказывание героя, не прерываемое ни другими персонажами, ни речью автора (кроме служебных случаев, когда надо пояснить, кто и как говорит) и произнесенное вслух по ходу действия.

Знаменитые монологи Чацкого из «Горя от ума» – источник представлений о его взглядах на устройство общества. Монолог Печорина, обращенный в «Герое нашего времени» к собеседнице и расчетливо начатый героем как будто для того, чтобы придать себе романтический ореол в ее глазах, неожиданно превращается едва ли не в исповедь. В «Грозе» Островского монолог Катерины перед самоубийством – квинтэссенция ее личности, средоточие основных мотивов, связанных с образом героини. В чеховском «Вишневом саде» монологи персонажей подчеркивают их разобщенность, отсутствие по-настоящему прочных человеческих связей между ними.

Диалог

– от греческого слова, обозначающего разговор; обмен репликами.

Этот термин понятен, казалось бы, по умолчанию, но в последнее время предпринимались попытки называть диалогом только общение между двумя персонажами, а если их больше, использовать термин полилог. Но значение греческого dia – не «два», как предполагается, а «смена», т. е. буквально диалог – «смена говорящих» или «обмен речами».

У диалога и в эпосе, и в драме множество функций: он несет информацию о событиях и обстоятельствах, важных и в сюжете, и в фабульном ряду, показывает состояние и настроение героев, характеризует делает явным их отношение друг к другу. Диалоги и у Чехова, и у Горького во многом строятся на недосказанности: персонажи не могут или не умеют говорить о себе, видеть себя со стороны, передавать другим свою внутреннюю правду.

Содержание произведения

– в самом простом, буквальном значении – то, что поддается пересказу, краткому или подробному, который возможен без учета художественности произведения.

Понятно, что отдельно взятое содержание ничего не дает для понимания смысла произведения. Возьмем для примера стихотворение Пушкина «Туча» (1835):

Последняя туча рассеянной бури!

Одна ты несешься по ясной лазури,

Одна ты наводишь унылую тень,

Одна ты печалишь ликующий день.

Ты небо недавно кругом облегала,

И молния грозно тебя обвивала;

И ты издавала таинственный гром

И алчную землю поила дождем.

Довольно, сокройся! Пора миновалась,

Земля освежилась, и буря промчалась,

И ветер, лаская листочки древес,

Тебя с успокоенных гонит небес.

Пересказ прост: герой смотрит на тучу, вспоминает, какой она была недавно, и думает – скорее бы она уже прошла. В таком случае исчезает аллегория: ведь здесь туча – человеческое состояние, точнее, последовательная смена состояний. После пережитой драмы (второй катрен) остается след в душе, наводящий уныние (первый катрен), от него хочется скорее освободиться (третий катрен). Неслучайно в тексте нарушена естественная последовательность переживаний, в жизни она выглядела бы иначе: напряженное состояние – его следствие – освобождение.

В область содержания традиционно включают тему (тематику), проблему (проблематику), художественную идею. Но как только мы упоминаем художественную идею, сразу возникает вопрос, как именно она воплощена, и значит, мы должны перейти к другой области – художественной формы. То же получается, если мы используем классическое определение: «Содержание – это смысл литературного произведения, который воплощен в особой, образной форме». Смысл, как мы выяснили, есть не то, что дано до начала творческого процесса, а то, что возникает в этом процессе. Потом, когда готовое произведение попадает к читателю, смысл реконструируется уже им через понимание, анализ различных художественных составляющих. А художественный образ не получается ни в каком случае, кроме применения художественных средств в различных комбинациях, т. е. формы.

Художественная форма произведения

– то, как в произведении показано все, что в нем происходит.

Например, сюжет может не совпадать с фабулой (чаще всего так и происходит). Почему? Потому что автору нужно подчеркнуть иные причинно-следственные связи между событиями, чем те, которые можно выстроить, прослеживая их жизненную, фабульную последовательность (Бунин, «Легкое дыхание»). Композиция строится так, чтобы на художественном уровне показать перекличку отдельных героев, ситуаций или обстоятельств, их сходство и различие, конфликт – так, чтобы высветить противоречия между героями. Также в область художественной формы входят все средства художественной изобразительности (эпитеты, сравнения, метафоры и др.; звуковая организация произведения и др.).

Пересказать художественную форму нельзя, ее можно только воспроизвести – и интерпретировать.

Содержание и форма художественного произведения – понятия, по отдельности нужные лишь для обозначения самых крайних, полярных точек, от которых строится анализ художественного целого в произведении. Можно представить себе путь анализа от краев к середине, т. е. к целому. Например, нам важно, когда именно происходит встреча князя Андрея и Пьера в романе Льва Толстого «Война и мир».

Практически содержание и форма неразделимы. То, о чем рассказывает автор, в художественном произведении и есть то, как он об этом рассказывает (см. жанр): предмет изображения невозможен без использования приемов изображения.

Вымысел и художественная правда

– еще одна терминологическая пара, обозначающая два полюса художественной реальности.

Парадокс в том, что ради художественной правды писатель должен прибегать к вымыслу.

Если автор способен представлять себе несуществующее во внеэстетической действительности как возможное, предоставить ему хронотоп, т. е. обеспечить пространством и временем действия, населить его живыми существами и продумать саму последовательность действий в этом хронотопе с этими героями – значит, мир создан. Его можно назвать искусственным, фантастическим, воображаемым, но налицо факт его существования даже в виде только текста. Однако не стоит забывать: действительность многовариантна, и то, чего нет сейчас, возможно, – один из вариантов развития мира при каких-то иных обстоятельствах.

Внеэстетическая и эстетическая реальность, как правило, структурно близки, если не идентичны. Исключение составляют абсурдистские произведения, в которых параметры хронотопа и причинно-следственные связи, как правило, сдвинуты, – но мы говорили, что в этом случае в качестве условия, удостоверяющего истинность художественного события, выступает действительность языка. Поскольку текст, в котором описаны не происходившие в реальности события, в результате оказывается художественной моделью мира, постольку между мимесисом и вымыслом снимается противоречие: произведение – факт духовной культуры, образующий норму.

Романтики удовлетворялись возможностью творить свободно, а у реалистов вымысел должен, по Аристотелю, соответствовать модели мимесиса – подражания природе. Например, в историческом романе, вводя вымышленных действующих лиц в известные, документально зафиксированные обстоятельства и рядом с известными деятелями, автор должен воссоздать исторические типы так, чтобы читатели им верили, а значит, следуя правде национально-исторического характера. В «Войне и мире» Льва Толстого оба императора, русский и французский, действительно существовали на свете, а иногда и совершали поступки, творчески переосмысленные писателем; но Болконских, Ростовых, Курагиных никогда не существовало. Автор выдумал их – как будто специально, чтобы поколения читателей узнавало в них реальных людей.

Прототип

– существовавший во внеэстетической реальности человек, ставший основой художественного образа героя художественного произведения.

Общеизвестно, что прототипом Чацкого в «Горе от ума» Грибоедова стал Петр Яковлевич Чаадаев (1794–1856), первый русский философ. В биографии Чаадаева есть печальный эпизод: после публикации первого «Философического письма» он был объявлен сумасшедшим. Казалось бы – прямая аналогия с текстом! Но дело в том, что эта неприятная ситуация имела место в 1836 году, тогда как пьеса написана в 1824‐м, а в 1829‐м автор ее трагически погиб.

Что произошло? Верный художественной правде характера, Грибоедов довел логику развития художественного образа до предела – и Чацкий совершенно закономерно объявлен сумасшедшим в фамусовском обществе. Точно так же закономерно и происшедшее с Чаадаевым. Получается, что драматург предсказал судьбу прототипа своего героя.

Емельян Иванович Пугачев (1742–1775) – предводитель крестьянского восстания в России – стал прототипом героя Пугачева в «Капитанской дочке» Пушкина. Но если сравнить исторического Пугачева с художественным, а сделать это просто, т. к. Пушкин написал сначала «Историю Пугачева», основанную на документах и свидетельствах очевидцев, – мы увидим разящее несоответствие. Исторический Пугачев – бесчеловечно жестокий насильник. Вымышленный – справедливый человек и хороший друг. Образ пушкинского Пугачева убедителен, поскольку его психологический рисунок разработан и непротиворечив. Главное, что в нем есть, – это милосердие, та самая милость, которую Пушкин в последние годы полагал высшей ценностью. Поскольку он добр к Гриневу и Маше, постольку и выглядит настоящим государем, ничем не отличаясь в этом от императрицы Екатерины II. Кстати говоря, ее обыкновение гулять в простом платье отмечено мемуаристами. Прототипическая особенность художественно использована Пушкиным: Пугачев – простой мужик, переодевающийся царем, Екатерина – царица, переодевающаяся обычной придворной.

Прообраз

– явление внехудожественной реальности, давшее основу для возникновения художественного образа в произведении.

Восстание Пугачева, Наполеоновские войны, революция 1917 г., Великая Отечественная война – прообразы в художественных произведениях российских авторов. Все, казалось бы, просто, но есть некоторые нюансы.

В 1912 г. в северной части Атлантического океана затонул пароход «Титаник». В 1915 г. Бунин написал рассказ «Господин из Сан-Франциско», в котором описан пароход «Атлантида». Само собой напрашивается, что прообразом послужил «Титаник», хотя в рассказе пароход не тонет, наоборот, продолжает курсировать по океану. Однако целый ряд моментов свидетельствует за предположение о прообразе: во‐первых, заглавие. Во-первых, так назывался мифический континент из диалога Платона, затонувший в далеком прошлом, во‐вторых – гибель «Титаника» произошла в Атлантике. И если мы усматриваем здесь прообраз, то в самом тексте возникает мотив обреченности и самого парохода, и пассажиров, а ведь это совокупный образ-символ прекрасной аристократической эпохи, которой суждено было рухнуть в России спустя два года после создания бунинского шедевра.

Иногда прообраз и прототип употребляются как синонимы. Допустимо, но лучше разграничивать.

Бытовое правдоподобие

– создание автором таких образов предметного мира, деталей и подробностей, которые не разрушали бы хронотоп художественного произведения и вместе с тем соответствовали бы внеэстетическому аналогу.

Проблема бытового правдоподобия довольно остро стоит в связи с поэмой «Мертвые души». С одной стороны, мир Гоголя предметен:

Покамест ему подавались разные обычные в трактирах блюда, как-то: щи с слоеным пирожком, нарочно сберегаемым для проезжающих в течение нескольких неделей, мозги с горошком, сосиски с капустой, пулярку жареную, огурец соленый и вечный слоеный сладкий пирожок, всегда готовый к услугам <…>

Ну разве что насчет «нескольких неделей» – все же гипербола, т. е. художественное преувеличение…

Однако предметность эта периодически начинает незаметно преодолевать границы реализма.

Какие бывают эти общие залы – всякой проезжающий знает очень хорошо: те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сем испивать свою известную пару чаю; тот же закопченный потолок, та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу; те же картины во всю стену, писанные масляными красками; словом, все то же, что и везде; только и разницы, что на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда не видывал.

И гротесковый копченый потолок, утративший приставку за– и оттого кажущийся съедобным, и гиперболы Гоголя – количество чайных чашек, особенность телосложения нимфы – выводит гоголевские сочинения к точке пересечения с абсурдом.

Фантастическая литература (фантастика)

– совокупность сочинений, хронотоп которых мало или вовсе не связан с существующим во внеэстетической действительности на момент написания произведения пространством-временем.

Фантастической литературе предшествовал – и развивался одновременно с нею – фантастический реализм, при котором в действие включаются ирреальные, сверхъестественные мотивы за пределами чувственного опыта. В романтизме они также присутствуют, хотя и не доминируют, и есть основание рассматривать фантастический реализм как литературное течение в русле романтизма. Сегодня он разворачивается параллельно научной фантастике.

В научной фантастике, как правило, чувственный опыт персонажей как раз совпадает с читательским. Но получен он в обстоятельствах, не имеющих аналогов во внеэстетической реальности (трансгрессия, межпланетные перелеты, жизнь на других планетах и др.).

Созданию возможных космических миров, характеризующихся правдоподобием, способствует художественная логика: зерно образа или мотива, особенность хронотопа развивается центростремительно, исходя из ее потенциала. В литературе этого толка вымысел и мимесис выступают в согласии, поскольку вымышленные обстоятельства развиваются логически, а мимесис выражается в трактовке человеческих отношений, внутреннего мира героев, широкой области их взаимодействий.

Именно поэтому фантастической эта литература может быть названа только исходя из нескольких аспектов помимо хронотопа – это особенности художественного мира, детали, т. е. того, что относится к области описания. Все остальное представляет собой рассказ о человеке, анализ его деятельности – такой же правдивый, как и в произведениях любой другой направленности.

Гуманизм русской литературы

– внимательное, сочувственное отношение ко всему живому, образующее главные эстетические ценности и в перспективе – социальную норму.

В произведениях русской литературы нередко повествуется о событиях, вызывающих тяжелые переживания и мучительную рефлексию. Таков, например, рассказ Тургенева «Муму». Прообраз барыни – родная мать писателя. Вопрос: нужно ли детям читать произведение с таким содержанием – хозяин по прихоти сумасбродной барыни собственными руками топит свою собаку?..

Ответ – да, нужно. Чтение должно сопровождаться соответствующей интерпретацией. Эстетический опыт, полученный в результате чтения, травматичен, но в значительно меньшей степени, чем когда нечто аналогичное происходит в жизни. Дети имеют право воспринять на материале художественной литературы основные этические ценности.

Нравственный пафос русской литературы лучше всего выразил, наверное, Гончаров устами своего заглавного героя, Обломова. В самом начале романа к нему приходят разные посетители, один из них – литератор-обличитель, по-прежнему – будто не отошла в прошлое эпоха классицизма – уверенный, что литература должна клеймить общественные пороки. С такой точки зрения заклеймить – значит улучшить нравы… И здесь тихий Илья Ильич внезапно воспламеняется.

– Что ж еще нужно? И прекрасно, вы сами высказались: это кипучая злость – желчное гонение на порок, смех презрения над падшим человеком… тут все!

– Нет, не все! – вдруг воспламенившись, сказал Обломов. – Изобрази вора, падшую женщину, надутого глупца, да и человека тут же не забудь. Где же человечность-то? Вы одной головой хотите писать! – почти шипел Обломов. – Вы думаете, что для мысли не надо сердца? Нет, она оплодотворяется любовью. Протяните руку падшему человеку, чтоб поднять его, или горько плачьте над ним, если он гибнет, а не глумитесь. Любите его, помните в нем самого себя и обращайтесь с ним, как с собой, – тогда я стану вас читать и склоню перед вами голову… – сказал он, улегшись опять покойно на диване. – Изображают они вора, падшую женщину, – говорил он, – а человека-то забывают или не умеют изобразить. Какое же тут искусство, какие поэтические краски нашли вы? Обличайте разврат, грязь, только, пожалуйста, без претензии на поэзию.

– Что же, природу прикажете изображать: розы, соловья или морозное утро, между тем как все кипит, движется вокруг? Нам нужна одна голая физиология общества; не до песен нам теперь…

– Человека, человека давайте мне! – говорил Обломов. – Любите его…

– Любить ростовщика, ханжу, ворующего или тупоумного чиновника – слышите? Что вы это? И видно, что вы не занимаетесь литературой! – горячился Пенкин. – Нет, их надо карать, извергнуть из гражданской среды, из общества…

– Извергнуть из гражданской среды! – вдруг заговорил вдохновенно Обломов, встав перед Пенкиным. – Это значит забыть, что в этом негодном сосуде присутствовало высшее начало; что он испорченный человек, но все человек же, то есть вы сами. Извергнуть! А как вы извергнете из круга человечества, из лона природы, из милосердия божия? – почти крикнул он с пылающими глазами.

Когда Акакия Акакиевича Башмачкина из гоголевской «Шинели» обижали сослуживцы-чиновники, он до поры до времени терпел…

Молодые чиновники подсмеивались и острились над ним, во сколько хватало канцелярского остроумия, рассказывали тут же пред ним разные составленные про него истории; про его хозяйку, семидесятилетнюю старуху, говорили, что она бьет его, спрашивали, когда будет их свадьба, сыпали на голову ему бумажки, называя это снегом. Но ни одного слова не отвечал на это Акакий Акакиевич, как будто бы никого и не было перед ним; это не имело даже влияния на занятия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошибки в письме. Только если уж слишком была невыносима шутка, когда толкали его под руку, мешая заниматься своим делом, он произносил: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» И что-то странное заключалось в словах и в голосе, с каким они были произнесены. В нем слышалось что-то такое преклоняющее на жалость, что один молодой человек, недавно определившийся, который, по примеру других, позволил было себе посмеяться над ним, вдруг остановился, как будто пронзенный, и с тех пор как будто все переменилось перед ним и показалось в другом виде. Какая-то неестественная сила оттолкнула его от товарищей, с которыми он познакомился, приняв их за приличных, светских людей. И долго потом, среди самых веселых минут, представлялся ему низенький чиновник с лысинкою на лбу, с своими проникающими словами: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» – и в этих проникающих словах звенели другие слова: «Я брат твой». И закрывал себя рукою бедный молодой человек, и много раз содрогался он потом на веку своем, видя, как много в человеке бесчеловечья, как много скрыто свирепой грубости в утонченной, образованной светскости, и, Боже! даже в том человеке, которого свет признает благородным и честным…

В одинаковой степени не нужно, чтобы литература была специально направлена на «чувство добра» или на «обличение пороков». Достаточно и для писателя, и для читателя только помнить: любой человек в произведении – образ твоего брата и тебя самого. Хочешь ты сам оказаться в той ситуации, которую описываешь? Или высокомерно полагаешь, будто ничто подобное тебя не коснется?..

Гуманизм русской литературы неразрывен с живым ощущением культуры как высшей ценности. Известна история о том, как группа советских солдат в 1944 г. после отступления нацистской армии от Михайловского разминировала могилу Пушкина. При этом пострадали 30 саперов. Девять погибли.

Но мало кто понимает, что поведение молодых солдат – не только следствие приказа командования. Было еще кое-что, а именно стихотворение Эдуарда Багрицкого «О Пушкине», написанное в 1923 г. Багрицкий – популярнейший поэт для первого пореволюционного поколения, его читали все.

…И Пушкин падает в голубоватый

Колючий снег. Он знает – здесь конец…

Недаром в кровь его влетел крылатый,

Безжалостный и жалящий свинец.

Кровь на рубахе… Полость меховая

Откинута. Полозья дребезжат.

Леса и снег и скука путевая,

Возок уносится назад, назад…

Он дремлет, Пушкин. Вспоминает снова

То, что влюбленному забыть нельзя, —

Рассыпанные кудри Гончаровой

И тихие медовые глаза.

Случайный ветер не разгонит скуку,

В пустынной хвое замирает край…

…Наемника безжалостную руку

Наводит на поэта Николай!

Он здесь, жандарм! Он из-за хвои леса

Следит упорно, взведены ль курки,

Глядят на узкий пистолет Дантеса

Его тупые, скользкие зрачки…

И мне ли, выученному, как надо

Писать стихи и из винтовки бить,

Певца убийцам не найти награду,

За кровь пролитую не отомстить?

Я мстил за Пушкина под Перекопом,

Я Пушкина через Урал пронес,

Я с Пушкиным шатался по окопам,

Покрытый вшами, голоден и бос.

И сердце колотилось безотчетно,

И вольный пламень в сердце закипал,

И в свисте пуль за песней пулеметной

Я вдохновенно Пушкина читал!

Идут года дорогой неуклонной,

Клокочет в сердце песенный порыв…

…Цветет весна – и Пушкин отомщенный

Все так же сладостно-вольнолюбив.

* * *

Увы, за пределами книги осталось множество понятий, составляющих специфику литературы как искусства и смысл деятельности исследователей литературы. Но нельзя, как говорил Козьма Прутков, объять необъятное. Я стремилась писать понятно и интересно, а что получилось – решит читатель. На прощание вспомню Булата Окуджаву:

Вымысел не есть обман,

Замысел еще не точка.

Дайте дописать роман

До последнего листочка.

И – дочитать. И – понять, что это за штука такая – художественная литература.

Библиография

Бахтин М.М. Формы времени и хронотопа в романе. Очерки по исторической поэтике // Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. М.: Художественная литература, 1975. С. 234–407.

Брюсов В.Я. Собрание сочинений в 7 томах. Т. VI. М.: Художественная литература, 1975.

Вайман С.Т. Неевклидова поэтика. М.: Наука, 2001.

Валгина Н.С. Теория текста. Учебное пособие. М.: Логос, 2003. URL: http://evartist.narod.ru/text14/01.htm (дата обращения: 20.06.2023).

Веселовский А.Н. Историческая поэтика. М.: Высшая школа, 1989.

Выготский Л.С. Психология искусства. М.: Искусство, 1968.

Гаспаров М.Л. Фет безглагольный. Композиция пространства, чувства и слова // Гаспаров М.Л. Избранные труды. Т. II. О стихах. М.: Языки русской культуры, 1997. С. 21–32. Цит. 27–29.

Зенкин С.Н. 6 доказательств того, что литература полезна в обычной жизни. На примере шести понятий из теории литературы // URL: https://arzamas.academy/materials/1624 (дата обращения: 20.06.2023).

Лотман Ю.М. О содержании и структуре понятия «художественная литература» // Проблемы поэтики и истории литературы (Сборник статей). Саранск: Мордовский государственный университет им. Н. П. Огарева, 1973.

Корман Б.О. Изучение текста художественного произведения. М.: Просвещение, 1972.

Лотман Ю.М. Символ – «ген сюжета» // Лотман Ю.М. Внутри мыслящих миров. Человек – текст – семиосфера – история. М.: «Языки русской культуры», 1996.

Мелетинский Е.М. О литературных архетипах. М.: РГГУ, 1994.

Мелетинский Е.М. Поэтика мифа. М.: Наука, 1976.

Потебня А.А. Теоретическая поэтика. М.: Высшая школа, 1990.

Рита Д. Гоголь – Гете – Рим, или треугольник с арабесками // URL: https://cyberleninka.ru/article/n/gogol-gete-rim-ili-treugolnik-s-arabeskami (дата обращения: 20.06.2023).

Терц А. [Синявский А.Д.] Путешествие на Черную речку. М.: Аграф, 1999.

Тынянов Ю.Н. Литературная эволюция: Избранные труды. М.: Аграф, 2002.

Тюпа В.И. Аналитика художественного. М.: Лабиринт, 2001.

Фрейденберг О.М. Миф и литература древности. М.: Наука, 1978.

Шкловский В.Б. Гамбургский счет: Статьи – воспоминания – эссе [1914–1933]. М.: Советский писатель, 1990.

Content

Вера Владимировна Калмыкова
Литература для нервных

От автора

Искусство

Искусство и действительность

Миф

Фольклор

Художественная литература

Литературное произведение

Автор

Авторский комментарий

Пафос

Поэзия и проза

Остранение

Замысел

Заглавие (название)

Художественная идея

Идейное содержание

Тема

Тематика

Проблема

Проблематика

Интерпретация художественного текста

Художественный образ в литературе (образ)

Система образов литературного произведения

Мотив

Лейтмотив

Архетип

Художественный мир произведения

Хронотоп

Художественное время

Художественное пространство

Литературный (историко-литературный) процесс

Литературное направление

Классицизм

Литературное течение

Литература эпохи просвещения

Амплуа

Говорящие фамилии и имена

Сентиментализм

Романтизм

Реализм

Литературный тип

Типичный представитель

Типизация

Естественный человек

Лишний человек

Маленький человек

Модернизм

Символизм

Символ

Аллегория

Акмеизм

Футуризм

Заумь, заумный язык

Имажинизм

Обэриу, обэриуты

Постмодернизм

Метамодернизм

Герой

Персонаж

Художественный характер

Мотивировка поступков героя —

Именование героя

Система персонажей

Внесценический персонаж

Второстепенный герой (персонаж), или персонаж второго плана

Эпизодический герой (персонаж)

Роды литературы

Эпос

Автор-повествователь

Автор-рассказчик

Драма

Ремарка

Лирика

Лиро-эпические произведения

Лирический герой, или лирическое «я»

Лирический субъект

Ролевой герой в ролевой (персонажной, неличной) лирике

Лирическое отступление

Жанр

Фабула

Сюжет

Сюжетная линия

Внесюжетные элементы

Внесюжетные (вставные) эпизоды

Композиция

Конфликт

Деталь

Подробность, подробности

Интертекстуальность

Прецедентный текст

Литературный контекст

Подтекст

Цитата

Реминисценция

Аллюзия

Плагиат

Язык художественной литературы

Художественная речь

Внутренняя речь

Внутренний монолог

Речевая характеристика

Монолог

Диалог

Содержание произведения

Художественная форма произведения

Вымысел и художественная правда

Прототип

Прообраз

Бытовое правдоподобие

Фантастическая литература (фантастика)

Гуманизм русской литературы

Библиография