Ирина Жеребкина, Сергей Жеребкин

Война и мир Джудит Батлер

Предисловие

Джудит Батлер как зеркало нашего капитализма

Долгое время в странах бывшего СССР Джудит Батлер воспринимали прежде всего как гендерного теоретика, в частности – теоретика квир перформативности. Задача этой книги состоит в том, чтобы представить её как философа. Более того, как политического философа, ищущего политические решения в условиях новой, по её мнению, онтологии социального – онтологии войн. Что такое онтология войн и соответствующие ей некрополитики? Ответ Батлер здесь имплицитно и поэтому неявно для читателя опирается на определение понятия голой жизни Агамбеном: в ситуации современной онтологии войн единственное право человека – это право быть безнаказанно убитым. Однако даже если мы согласимся со сформулированным с опорой на Агамбена диагнозом Батлер по отношению к современности, тем не менее мы будем вынуждены отвечать на вопрос «что делать?» в этой ситуации. Множество возможных ответов на него логически укладываются в два основных – или 1) описывать и фиксировать невыносимые для жизни человека экономические, социальные и политические характеристики онтологий войн как порядка данного или 2) искать пути выхода за их пределы, фактически, вступать в сферу невозможного, непредставимого, превышающего порядок данного.

Исторически гендерные исследования в бывшем СССР возникли как способ исследования порядка данного, конкретнее – как исследования гендерных отношений в различных областях социальной реальности. Предполагалось, что если мы будем знать, как устроены/сконструированы гендерные порядки, то в таком случае мы сможем менять их в сторону гендерного равенства. Следствием этой установки является тот факт, что в бывшем СССР сегодня нет гендерных теоретиков, и что в области гендерных исследований в лучшем случае мы имеем эмпирические исследования различных «гендерных проблем». То есть сначала эмпирические «проблемы», а потом уже во вторичном жесте зависимые от порядка данного теоретические попытки исследовать их.

При каких условиях появляются феминистские и гендерные теоретики? Только тогда, когда вместо исследования порядка данного и следования логике эмпиризма, они отваживаются не следовать за ними, но менять их. То есть открывать и утверждать порядки невозможного. Реальность в таком случае предстаёт как реальность того, что должно быть, а не того, что есть. В частности, даже признавая современные онтологии как онтологии войны, мы получаем шанс говорить не о войне, но о мире (как о том, чего нет, и что сегодня представляется невозможным).

Такой подход к описанию реальности прежде всего ставит вопрос о смене языка, который, описывая невозможное, сам по необходимости обретает модус невозможного. Таким и является язык Батлер, и таким всегда был язык тех, кто начинал новое, то есть еще не существовавшее в истории. Батлеровские эксперименты с языком философии, направленные на указание пределов объективности, то есть на указание «страстей и аффектов» как измерение онтологической негативности «без опоры на некие незыблемые основы», по выражению Шанталь Муфф, направляют нас на то, чтобы ориентироваться на никогда не данную эмпирически, например, на свободную женскую субъективность, способную противостоять логике милитаризма. Характерно при этом, что работающую с невозможностью мира в условиях онтологий войны Батлер эмпирически ориентированные гендерные исследовательницы обидно и жестоко называют «профессором пародии», которая, по их мнению, вместо конкретных конструктивных действий, направленных на улучшение положения женщин в условиях порядка данного, предлагает то, что не связанно с ним, то есть не связано с «конкретными жизненными проблемами». При этом эмпирические исследования всего лишь фиксируют существующее, ограничивая себя вместо идеологической борьбы за будущее лишь 1) экспертным знанием или – в лучшем случае – 2) менеджированием данного, когда ни то, ни другое не очерчивает горизонты будущего.

Результатом является то, что жизнь феминизма перестаёт быть жизнью в сторону более справедливого будущего, ограничившись регистрацией данного. Нужен ли нам такой феминизм? Способен ли он противостоять современным параллаксным онтологиям войны?

О никогда не писавшей о русской культуре Батлер (предками которой были русские и венгерские евреи) можно предположить, что она, тем не менее, бессознательно действительно использует понятие пародии во вполне тыняновском смысле, когда пародия функционирует не просто как прием комизации, но как способ жизни старых дискурсивных форм в условиях нового политического бессознательного. В результате в событиях современных массовых демонстраций, политик улицы и уличных собраний, даже не выдвигающих каких-либо конкретных политико-экономических требований, Батлер видит не просто проявление абсурда самодеструктивной социальной негативности, или «божественного насилия», по выражению Жижека, использующего понятие Беньямина, но и формы народного суверенитета, не ограниченного сферой электоральной политики.

Хотя Батлер критикует свое правительство, свой национализм, свою религию, но в политических стратегиях, которые она анализирует, легко узнаваемы наши постсоветские, с которыми мы сталкиваемся в своем собственном политическом, экономическом и культурном контексте.

В современной карте власти наиболее единодушной оказалась мобилизация различных «прогрессивных» субъективностей (любых либеральных, в том числе ЛГБТК и любых антиклерикальных) против так называемых «непрогрессивных» (гастарбайтеров, «ватников», «совков», проституток или «новых рабов» – например, беженцев из Сирии или из Донбасса, воспринимаемых как скрытых террористов) во имя ложной концепции свободы (например, свободы от «совка» или от культуры так называемых «ватников» как недолюдей), когда первые по сути обслуживают рационализацию недавних и продолжающихся войн. В результате возникает новый тип капиталистической эксплуатации – жизней, которые являются «не совсем жизнями» и поэтому отбрасываются как «нехрупкие» и «негорестные». В запутанной логике, которая рационализирует их смерти, утрата такого населения подчинена одной-единственной необходимости – сохранить и защитить «хрупкие» жизни «прогрессивных субъективностей».

Отсюда урок Батлер. Сколь бы параллаксной ни была практика современной власти, оперирующей на уровне онтологии войн, критическая мысль может работать на таком уровне невозможного, который недоступен даже параллаксным ловушкам современного капиталистического насилия.

Поскольку задача нашей книги – представить Батлер как философа, мы решили сформировать структуру книги, исходя из традиционных философских тематизаций, восходящих к тематизациям докантовской западной метафизики Нового времени: 1) онтологии и 2) реальной философии, включающей рациональную психологию, рациональную теологию и др. Действительно, Батлер работает с понятиями и дисциплинами традиционной философии – в частности, с онтологией, этикой, эстетикой, теологией. Однако она деконструирует их. Но делает это в своей особой манере – смещающего перформативного повторения. В результате традиционные понятия философии в ее логике утрачивают односторонний характер стабильности характеристик «истинности», «научности», «знания» и начинают передавать характеристики «нестабильности», «ненадежности», «необладания». Эти характеристики подчеркиваются и стилем философского письма Батлер, виртуозно соединяющем пафос и иронию одновременно.

Глава 1. Онтология, или как «идея мира» может замещаться «идеей войны» в современной философии

Неутешительный диагноз современного мира, который ставят Бадью, Рансьер, Батлер и другие философы, состоит в следующем: в современном мире возникает и усиливается феномен нового фашизма, в котором 1) легализована «свобода ненавидеть»[1] и 2) активизируется секьюритарная мобилизация как конституирование народа через солидарность против этнических меньшинств, которая используется для уничтожения демократических прав и демократии как таковой.[2] В этом контексте Батлер различает 1) фашизм середины ХХ века, в котором использовалась фрустрация мелкой и средней буржуазии, направившая ненависть буржуазии на пролетариат и 2) новый «освободительный» (по ироничному выражению Батлер) фашизм,[3] когда представители бедных слоев населения получили возможность ненавидеть других представителей бедных слоев населения и не стыдиться своего расизма.[4]

Новый фашизм и связанные с ним практики секьюритарной мобилизации базируются, по мнению Батлер, на определенной, по ее выражению, «социальной онтологии» – а именно такой, которую Батлер называет онтологией индивидуализма.[5] Суть ее в том, что она, по мнению Батлер, устанавливает базисное неравенство субъектов по критерию уязвимости/хрупкости, производя определенных субъектов в качестве уязвимых и хрупких, а других – нет. Такая социальная онтология поддерживает политики войны, так как она легитимирует применение государственного насилия с целью обеспечить максимум хрупкости для одних и минимализировать хрупкость для других.[6] В терминах этой онтологии субъект конституируется как национальный субъект, который, по словам Батлер «признает хрупкость только своей жизни».[7]

Но в отличие от пессимистических диагнозов других современных мыслителей, Батлер даже после кажущегося очевидным поражения Тахрира настаивает на возможности альтернативной мобилизации, когда народ – это не просто ксенофобная толпа, но те, кто способны на коллективное политическое действие, направленное против как ксенофобного национализма,[8] так и сопровождающей его секьюритарной мобилизации. Возможно, именно феминизм Батлер позволяет ей утверждать, что помимо солидарности народа против этнических меньшинств, солидарность против власти так же остается сегодня формой конституирования народа как политической субъективности.

Возможность альтернативной мобилизации («коллективного политического действия») и солидарности («транснациональной формы протеста, побеждающей ксенофобный национализм») Батлер связывает с переосмыслением социальной онтологии индивидуализма и обращением к новой социальной онтологии («направленной на пересечение категорий идентичности»[9]). Новую социальную онтологию, направленную на политики мира, а не войны и не поддерживающую логику деления субъектов на более признаваемых и менее признаваемых, более уязвимых/хрупких и менее уязвимых/хрупких, Батлер характеризует как онтологию двойственного – например, двойственного измерения перформативности, когда «мы неизбежно являемся подвергающимися воздействию и действующими».[10] Поэтому Батлер считает, что перформативность, которой так увлекаются современные арт-активисты, не может быть редуцирована к идее свободного, индивидуального перформанса[11] и говорит об онтологической двойственности, даже хиазме перформанса. Двойственность перформанса обеспечивается не за счет участия публики и массовости, а, как считает Батлер, за счет двойственного статуса уязвимости и сопротивления;[12] обладания и необладания одновременно – то есть вне определенности обладания против необладания;[13] влечения к жизни и влечения к смерти одновременно[14] и т. д.).

Идею онтологии двойственного Батлер интуитивно открывает достаточно рано, в подростковом возрасте на базе личного неформального опыта изучения философии Кьеркегора, которого она читала в «прокуренном подвале своего дома, угрюмая и подавленная, запирая дверь на ключ и врубая музыку».[15] И хотя свое раннее изучение Кьеркегора она считает «радикально деинституализированным, автодидактичным и преждевременным»,[16] идеи, относящиеся к онтологии двойственного, у нее возникают именно тогда.

Почему?

Потому что, как пишет Батлер, она хотела понять ситуацию неразрешимости, связанную с человеческими страстями, аффектами («понять свои бунтарские эмоции» или, в терминах философской понятийности, – ситуацию онтологической неразрешимости). В этом контексте у Кьеркегора она обнаруживает только парадоксы, только двойственность и непреодолимую неразрешимость. «Я пыталась читать у Кьеркегора записанный голос, который говорит не совсем то, что он имеет в виду, – вспоминает Батлер. – На самом деле голос говорит, что то, что он должен сказать, не вполне может быть высказано в языке. То есть одна из моих первых встреч с философским текстом, – поясняет она далее, – ставит вопрос о чтении и обращается к его риторической структуре».[17] Как уже позже понимает Батлер, исключительная стилистическая виртуозность Кьеркегора обеспечивается тем, что «Или/или – это на самом деле две книги, каждая из которых написана из перспективы, которая находится в состоянии войны с другой перспективой (выделено нами – И.Ж., С.Ж.)».[18] Иначе говоря, кто бы ни был автором Или/или, он определенно не один, – утверждает Батлер. Наоборот, два тома этой книги представляют, по её мнению, «сцену психического расщепления, которая избегает философского высказывания посредством прямого дискурса».[19] Философскую позицию Кьеркегора невозможно вывести, уточняет Батлер логические основания онтологии двойственного, не пройдя через его язык, который демонстрирует свою ограниченность. Иначе говоря, онтология двойственного у Кьеркегора обеспечивается тем, что, как считает Батлер, «нельзя верить его буквальной декларации пределов языка».[20]

Батлеровское обращение к Гегелю происходит уже в университете, когда она, чтобы лучше понять Кьеркегора, пытается соотносить его с Гегелем, хотя после юношеского порывистого увлечения Кьеркегором у нее возникают другие вопросы к нему. «Впервые я была скандализирована, когда прочитала ремарку Кьеркегора, что философию можно превратить в квир-комедию, если действительно поступать в соответствии со своим учением»,[21] с одной стороны констатирует Батлер. С другой стороны, благодаря Гегелю и читаемому ею в этот же период Спинозе у нее возникают сразу несколько новых вопросов и новых философских открытий. В частности, главным на тот момент вопросом к Кьеркегору для нее становится следующий: «Как возможна ироническая и неизбежная дистанция между знанием о том, как складываются обстоятельства, и действием в соответствии с этим знанием?».[22]

При попытке и одновременной невозможности ответить на этот вопрос Батлер формулирует для себя следующий потрясший ее принцип – тот, что жизнь не может полностью управляться философией. «Жизнь не может полностью управляться и верой», – с горечью добавляет Батлер.[23]

Какой вывод она делает из парадоксов онтологической двойственности, открываемых ею в философии?

Неутешительный вывод, к которому она приходит в итоге своего университетского изучения философии, следующий: «Поскольку философская концептуализация не может полностью освободить жизнь от ее сложности, я вынуждена была с грустью и ощущением утраты примириться с этим постидеалистическим прозрением и действовать в новой ситуации».[24]

В то же время хотя она поняла, что философ должен жить в балансе между философией и жизнью и, более того, этот баланс должен быть реализован, а не просто помыслен, она продолжает говорить о том, что если онтология и возможна в современной философии, то только такая, которая не позволяет редуцировать в бытии негативность, неразрешимость, двойственность.

Именно поэтому в студенческие годы для Батлер столь значимым становится Гегель – как философ негативности и двойственности. Гегелевской рецепции в философии французского экзистенциализма и постструктурализма в результате была посвящена ее докторская диссертация, на основе которой издана её ранняя книга Субъекты желания: гегелевские рефлексии во Франции ХХ века. (1987).[25] Гегель, как пыталась доказать в диссертации Батлер, является еще большим мастером онтологии двойственного, чем Кьеркегор. В то же время она видит решающее отличие Гегеля от Кьеркегора в том, что Гегель, по ее мнению, является тем, кто учит, что даже в самой необратимой «катастрофе» присутствует аффирмативность.

Сформулировать новую философскую позицию Батлер помогает одновременное чтение в этот период Гегеля и Спинозы. Если Гегель хотя и несколько драматически, но все-таки утверждает, что «проживание в негативном» может произвести конверсию негативности в бытие, то философия Спинозы представляется Батлер откровенно виталистской. Она, в частности, опирается на известное утверждение Спинозы, что желание жить может возникать из аффекта отчаяния и переформулированный ею спинозовский тезис о том, что нечто аффирмативное может возникнуть «из опыта индивидуального и коллективного разрушения, даже абсолютно необратимого»,[26] даже такого как массовые уничтожения (сегодня это Холокост и современные войны). Объясняя свое увлечение Спинозой в этот период, Батлер пишет: «Выведение эмоционального состояния из первичного настаивания человеческих существ на conatus впечатлило меня больше всего как чистое проясняющее представление человеческих страстей. Вещь стремится упорствовать в своем бытии. Наверное, это указывало мне на форму витализма, упорствующего даже в ситуации отчаяния».[27] И дальше: «у Спинозы я нашла понятие о том, что сознательное и упорствующее существо отвечает на рефлексию эмоциональным способом, соответственно тому, означает ли рефлексия уменьшение или возрастание возможности его будущего упорства и жизни. Это существо желает не только упорствовать в своем бытии, но и жить в мире репрезентации, которая отражает возможность этого упорства и, в конце концов, жить в мире, в котором оно одновременно отражает ценность других жизней, так и своей собственной».[28] Ключевой для объяснения природы желания, которое Спиноза определяет как сущность человека, становится для нее формулировка из Этики, из главы «О человеческом рабстве и силе аффектов»: «Никто не может желать быть счастливым, поступать правильно и жить правильно без того, чтобы одновременно не желать быть, действовать и жить…».[29]

Продолжая уточнять идеи онтологии двойственного на основе включения в свои размышления того времени философии Гегеля и одновременно Спинозы, Батлер в диссертации акцентирует у Гегеля 1) диалектику желания и признания как стратегию раздваивания субъекта в отношении к Другому и 2) диалектику раба и господина как «иную встречу с другостью, которая несводима к тождественности».[30] Кроме того, в этом контексте она формулирует, что признание не может даваться односторонне. В момент, когда я даю его, я одновременно и получаю его, и форма, в которой я предлагаю его, потенциально дается мне. Позже, поясняя эту мысль, она цитирует Гегеля: «Действование «одного» само имеет двойное значение – оно в такой же мере его действие, как и действование иного…».[31]

В своей диссертации Батлер анализирует понятия желания и признания на примере Феноменологии духа. Развивая интерпретацию Александра Кожева, Батлер определяет желание как существенную характеристику самосознания, которое невозможно без драмы взаимного признания. Поэтому желание признания – это желание, которое ищет как рефлексии, так и признания в Другом. «Это желание, которое, с одной стороны, стремится отрицать изменчивость Другого, – пишет Батлер, – и, с другой стороны, это желание, которое находит себя в связи, требующей, чтобы Другой, которым мы боимся быть и которым мы схвачены, был необходимым для нас».[32] Далее Батлер продолжает: «Без этой конститутивной страстной связи не может быть признания. Сознание субъекта находит себя утраченным в Другом, но одновременно […] находит себя другим и в Другом».[33] Отсюда следующий ее вывод: «Итак, признание начинает с инсайта, что мы утрачены в другом, но все-таки оно мотивировано желанием найти себя отрефлектированным там, где рефлексия не является окончательной экспроприацией. Сознание ищет себя, ищет реставрации прежнего времени для того, чтобы убедиться, что не существует возвращения от изменчивости к былому «я», но существуют только будущие трансфигурации, основывающиеся на невозможности такого возвращения».[34]

В этой связи Батлер интерпретирует гегелевское понятие признания из главы о господстве и рабстве как сложную динамику, в которой субъект стремится найти себя в Другом, но находит только то, что рефлексия является знаком его экспроприации и самоутраты. «Раб скандализирует господина, обнаруживая сознание, которое он или она в себе не предполагал, демонстрируя господину, что он стал Другим по отношению к себе. Господин, наверное, утрачивает самоконтроль, но для Гегеля эта самоутрата является началом сообщества и, может быть, наши нынешние затруднения просто приближают философию к ее собственному месту среди многих других мест в фабрике культуры».[35]

Не является ли эта двойная ловушка желания и признания у Гегеля настолько коварной, что в нее попадает даже такой мастер онтологии двойственного, как Кьеркегор?

Батлер пытается ответить на этот вопрос в статье «Кьеркегор и спекулятивное отчаяние» (1993).[36]

Итак, пишет Батлер, Кьеркегор выступает за экзистенцию как логику двойственного против гегелевской спекулятивной логики, ориентированной на итоговый синтез и поэтому стремящейся примирить двойственность, которую, по мнению Кьеркегора, невозможно редуцировать ни в одном событии. Именно поэтому Гегель, по мнению Кьеркегора, предлагает проект опосредованного субъекта, способного достичь самоидентичности, устраняющей в результате парадокс человеческого существования/экзистенции. Более того, Кьеркегор, по мнению Батлер, упрекает Гегеля в том, что в своей мании синтеза он забывает включить в структуру субъекта то, что никогда не может быть систематизировано, что разрушает и противостоит рефлексии, – а именно то, существование чего конституирует взаимоисключающие страсти: веру и отчаяние.[37]

Поэтому Кьергегор, считает Батлер, вновь и вновь не устаёт заявлять, что он пишет от имени того, что находится за пределами спекуляции, рефлексии и языка. Его отчаяние, болезнь, страсть и есть то, что не может быть понято в категориях гегелевского спекулятивного мышления и «синтезировано» гегелевским субъектом. Нет другого пути к вере кроме пути через отчаяние, а гегелевский итоговый «синтез» представляет рациональное разрешение парадокса человеческого существования.

По убеждению Кьеркегора, чтобы написать книгу против Гегеля, против синтеза в пользу страсти и веры, он должен написать книгу, которая будет неудачей в попытке непосредственной коммуникации с теми самыми страстью и верой, которые он стремится защитить. С точки зрения Кьеркегора, автор, который хочет определить путь веры, должен противостоять любой попытке коммуницировать с верой непосредственно; другими словами, автор должен желать неудачи своей книге и именно в этой неудаче понять ее успех. Поэтому в итоге своей борьбы с Гегелем, Кьеркегор решает в 1848–1849 годах отказаться от соблазна авторства литературных и философских текстов, стать пастором и ограничиться религиозными трактатами.

Однако Батлер, в противоположность Кьеркегору, обращает внимание на то, что гегелевская спекуляция отнюдь не является редуцируемой к процедуре тождества. Самосознание у Гегеля функционирует по логике желания, которое 1) не может быть удовлетворено и 2) двойственность которого не снимается. Гегелевский проект не просто разрушается отчаянием, но артикулируется отчаянием. И страхом. Батлер отмечает, что описание эмансипации раба у Гегеля – пример того, как «страх и трепет» производят опыт человеческой свободы, не ограниченной какой-либо властью.

То есть характеристика Кьеркегором Гегеля, считает Батлер, не совсем честная. Гегель не выступает в пользу порабощения индивида этическим законом. Поэтому Батлер спрашивает – не обстоит ли дело таким образом, что Кьеркегору не удается понять спекулятивную концептуализацию, которая заключается в самом понятии отчаяния, которое он противопоставляет спекуляции?[38] С одной стороны, Кьеркегор пародирует Гегеля, который не знал, по его мнению, экзистенциальных состояний. С другой стороны, разве гегелевская операция Aufhebung, ведущая не к синтезу противоположностей, но – через процедуру отрицания – как раз к понятию решительного разрыва противоположностей, не является экзистенциальным отчаянием, задает очередной вопрос Батлер? Кьеркегор, как обнаруживает она уже в студенческий период, хотел писать против Гегеля так, чтобы, его текст всегда (с помощью стиля, передающего энергию страсти и веры) терпел неудачу в изображении любой системы. Но из-за этого, замечает Батлер, гегелевский отказ от синтеза Кьеркегору так и не удается заметить.

По мнению Батлер, Кьеркегор, конечно, пародирует Гегеля, но одновременно воспроизводит механизм гегелевского снятия, а не разрыва. В качестве примера она приводит кьеркегоровскую Болезнь к смерти. Кьеркегор в этой работе, с одной стороны, действительно, как считает Батлер, пародирует Гегеля. В то же время, с другой стороны, утверждает Батлер, это такая пародия, которая не предполагает полного отрицания Гегеля. Наоборот, пародируя Гегеля, Кьеркегор одновременно осуществляет его рециркуляцию, сохраняя существенные аспекты гегелевской спекулятивной диалектики как философии двойственного. Пародизация Гегеля Кьеркегором оказывается в результате, по словам Батлер, видом пародии на самого Кьеркегора, поскольку его пародия на Гегеля действует именно так, как гегелевская операция Aufhebung. Иначе говоря, Кьеркегор, утверждает Батлер, оказывается тем, кто одновременно стремится как отменить и трансгрессировать гегелевские основания мышления, так и сохранить их.[39]

В результате Кьеркегор, как считает Батлер, парадоксальным образом остается в рамках немецкого идеализма. Ведь Кьеркегор, отмечает Батлер, не излагает свои аргументы против Гегеля в пропозициональной форме. Он формулирует их посредством риторической конструкции текста. Иначе говоря, тексты Кьеркегора противостоят Гегелю на уровне стиля. Если бы его вопросы к Гегелю могли быть представлены рациональным образом, Гегель победил бы сразу же, иронизирует Батлер.[40]

Но поскольку пародия функционирует у Кьеркегора как механизм гегелевского Aufhebung, который ведет не к синтезу противоположностей, но к их решительному разрыву, а понятие индивидуума Кьеркегор конструирует на самой границе спекулятивного дискурса, которому он стремился противостоять, ирония Кьеркегора по отношению к Гегелю оборачивается тем, что по видимости новый экзистенциальный философский опыт Кьеркегора оказывается вписанным в традицию немецкого идеализма, т. е. в традицию онтологии, которую он хотел преодолеть. Нельзя ли в таком случае, спрашивает Батлер, предположить, что язык «страха и трепета», обнаруженный Гегелем в механизме возникновения раба в Феноменологии духа, подобен языку страха и трепета Авраама у Кьеркегора?[41]

В академической философии Нового времени онтология представляет первую, теоретическую часть метафизики, которую дополняет практическая часть, начинающаяся с космологии как теории упорядоченности мира в соответствии с принципами разума. Рассматривая понятия материи и тела в книге Тела, которые значат (1993), Батлер дистанцируется от принципов традиционной космологии, которая, по ее мнению, предполагает дуализм 1) материи (неуправляемые страсти, образующие материальность души; фигурами неуправляемой страсти в традиционной космологии считались в том числе женщина и животное) и 2) духа (логоса). Понятие традиционной космологии Батлер, отказавшаяся в этот период своей жизни скрывать, что она – лесбиянка, связывает с телеологической космологией Платона, который, как известно, считал, что формирование космоса является переходом от неуправляемого хаоса («страстей утробы») к рациональному порядку. В этой первоначальной космогонии мужчина – вершина онтологической иерархии, а женщина – бледная жалкая копия мужчины; животное является жалкой копией женщины; и космос понимается как установление более контролируемого состояния как более управляемого мира.[42]«В космогонии, – пишет Батлер, – еще до появления утробы Платон предполагает, что если страсти, образующие материальность души, оказываются неуправляемыми, то мужская душа рискует обратиться в женщину или животное».[43]

Отметим в этом контексте, что Спиноза, в юности казавшийся Батлер способным объяснить механизм и природу мучающих ее страстей и аффектов и ответить на вопрос «можно ли жить в более управляемом мире?», в эти и в последующие годы – после событий 11 сентября, новых глобальных войн и поисков новых форм сопротивления, – продолжает оставаться для Батлер одним из наиболее важных авторов.

В отличие от метафизической космологии с ее телеологической космогонией, в которой бытие проходит стадии от неозначенной материи к смыслу и гармонии, модель онтологии Батлер ставит под вопрос разделение материи и смысла, идеи и тела. Для концептуализации этой неразрывности и неиерархичности бытия Батлер и обращается к онтологии двойственного, базированной на логике сплетения, или хиазма М. Мерло-Понти (глава «Переплетение» из книги Видимое и невидимое[44]), в которой она видит продолжение усилий Хайдеггера по преодолению разрыва субъекта и мира. Используя логику хиазма, Мерло-Понти, по словам Батлер, описывает бытие как плоть мира – как «нечто, напоминающее развертывание и дифференциацию живого мира плоти, где плоть понимается не только как одновременно агент и объект касания, но также как основа или условие ви́дения и бытия увиденным».[45] Важно, что термин плоть у Мерло-Понти, считает Батлер, описывается как «одновременно оборачиваемость касания и оборачиваемость ви́дения, что артикулировано обоими оборачиваниями».[46] Другими словами, если мы можем говорить о космологии Батлер, то ее, в отличие от платоновской космологии, можно определить как космологию хиазма. Напомним, что хиазм функционирует как риторическая фигура, в которой задействованы два различных отношения, не являющиеся полностью коммуникативными (как рука, которая касается, не идентична руке, которой касаются) – благодаря чему бытие может быть понято одновременно и как «превышение себя» и как «избегание себя».

Неметафизическая, или хиазматическая космология соотносится с типами социальных онтологий, которые Батлер называет не только онтологиями двойственного, но и отношенческими (relational ontology). В них, по ее мнению, в отличие от онтологий индивидуализма, субъективность понимается как коллективное тело, характеризуемое отношениями взаимозависимости и взаимосвязанности, которые в свою очередь выступают условиями взаимососуществования и взаимоподдержки. «Тело как момент онтологического требования, – формулирует Батлер, – это зависимость от других тел и сетей поддержки. Тогда понятно, что не совсем правильно понимать индивидуальные тела как совершенно отличные одно от другого. Конечно, они не смешаны в некоторое аморфное социальное тело, но если мы концептуализируем политическое значение человеческого тела без понимания этих отношений, то мы утрачиваем тезис о том, что тело, несмотря на его ясные границы, определяется отношениями, которые делают его собственную жизнь и действие возможными».[47]

Хиазматическая космология и онтология двойственного Батлер как основа этической концепция отношенчества («отношенческие социальные онтологии») теоретически перекликаются с так называемой «этикой сожительства» (в терминах Ханны Арендт)[48]. В качестве индивидов мы, конечно, пишет Батлер, стремимся выбирать, с кем нам сосуществовать в этом мире, а с кем нет, – чтобы лучше его контролировать. Однако верная онтологии двойственного Батлер утверждает, что отношения контроля в радикальной форме могут быть доведены до политик геноцида – как это показывает Арендт в книге Банальность зла, определяя Эйхмана как того, кто хотел выбирать, с кем ему сожительствовать на Земле, а с кем – нет. В результате Эйхман оказался неспособным принять гетерогенность человечества как неизбежное условие социальной и политической жизни.[49]

В противоположность онтологии индивидуализма Батлер настаивает на том, что существуют «формы соседства, близости, совместной жизни, сосуществования, которые являются радикально не выбираемыми. Они конституируют базисные формы социальности, в которые никто не вступает договорным (выделено нами – И.Ж., С.Ж.) образом, которые конституируют социальные условия жизни, на которые мы никогда не соглашались и которые глубоко безразличны к нашему согласию».[50] Эти базисные, по ее мнению, формы социальности служат не только препятствием индивидуальной самореализации, но и могут выступать условием социальной солидарности нефашистского типа – «на основе «мы», условия которого страстно связаны вместе: гневно, жаждуще, убийственно, любяще».[51] Направленное против онтологии индивидуализма отношенчество – «это фрейм для рассмотрения аффектов, инвариабельно артикулированных в политическом поле – таких, как страх и гнев, желание и утрата, любовь и ненависть».[52]

В то же время космология хиазма и онтология двойственного Батлер дистанцируются не только от телеологической космологии (Платон), но и от традиционной феминистской точки зрения на тело, где тело противопоставляется духу. Как отмечает Батлер, в феминизме часто звучит старый аргумент о значимости материализма в феминистской теории, а именно – что тело полагается первоначальным по отношению к знаку. Почему? Потому что существует общепринятая точка зрения (кстати, в том числе и в постсоветской литературной критике),[53] согласно которой постструктурализм редуцирует всю материальность к лингвистическому содержанию, в то время как феминисткой теории необходима материя, понимаемая как объективная реальность. Например, когда тела стоят на улицах в ситуации стачки, протестного марша или осуществляют практики психотерапии, они выступают как необходимая предпосылка феминистской практики, репрезентирующая нередуцируемую материальность тела.

Однако парадокс состоит в том, что прославляемые в феминистской теории материальность и тело, определяемые как первичные по отношению к сигнификации (обычно говорят о «позитивном отношении к телу»), уже представляют собой эффект сигнификации, напоминает Батлер. Другими словами, феминистский, как и любой другой активизм упускает из виду эффект одновременности сигнификации и материальности означающего.

В этом контексте позиция Батлер ближе феминистской трактовке тела и письма Люс Иригарей, отвергающей традиционную для феминистской теории редукцию женского к телесному. В то время как в традиционной феминистской теории тело фигурирует как фемининное, а женское ассоциируется с материальностью (являясь инертным, почти что мертвым и поэтому плодородным, вечно живым и порождающим), Иригарей хочет показать, что фемининное – это именно то, что исключается в этой бинарной оппозиции и посредством нее.

По словам Батлер, «кажущееся безумие» Иригарей с её концепцией «двух губ» указывает не на мастурбацию или лесбийскую сексуальность (конечно, не исключая ни первого, ни второго), но на отсутствие онтологии соперничества по очень необычной схеме функционирования этих самых «губ». Схема такая – «ты не во мне»»[54]. Отсюда следует батлеровская критика матрицида, симбиотически склеивающего различия.

Иригарей, отмечает Батлер, выводит из понятия хиазма Мерло-Понти не только 1) знаменитую теорию двух губ («ты не во мне»), но и 2) стратегию мимесиса как чтения и феминистских, и философских текстов. И в тех, и в других она стремится реализовать практики пародии как функции отношенчества. Например, Батлер утверждает, что тексты Иригарей и Мерло-Понти взаимодействуют как «две губы», при этом Иригарей разыгрывает и аллегоризует определенный вид хиазма или онтологии двойственного Мерло-Понти (можно сказать иначе – хиазма плоти). Ведь любой философский текст стремится разыгрывать теорию плоти, которую он также исследует, выстраиваясь как герменевтическая циркуляция, от которой он не может освободиться и в которой он вполне преднамеренно остается. «Чтение Иригарей главы «Переплетение – Хиазм», – пишет Батлер, – ее зависимость от теоретизации тактильных, визуальных и лингвистических отношений текста как хиазма кажется абсолютной. У нее нет мышления вне этих терминов. Это вовлекает ее в захватывающий double bind, а именно – в мышление против хиазма, осуществляющееся в его терминах, в попытку эксплуатировать его термины, которые она также стремится повернуть против него в стремлении открыть пространство сексуального различия, которое, как она верит, этот текст стремится стереть».[55]

Но почему, спрашивает в то же время Батлер, Иригарей прочитывает «плоть мира» как диффузию материнского? Почему мы должны редуцировать плоть мира, то есть мира чувственно привязанной сигнификации к материнскому телу? Не является ли этот жест Иригарей практикой редукции онтологии двойственного, превращения ее в онтологию индивидуализма, спрашивает Батлер?[56]

В отличие от Иригарей, Батлер и предлагает понятие социального тела, понимаемого как нередуцируемый хиазм.

Определим более подробно понятие хиазма и онтологии двойственного у Батлер.

Во-первых, это сплетение живого и мертвого. Например, Антигона у Батлер – живой мертвец: ведь любовь Антигоны к тем, кого она любит, – это одновременно и невыносимая судьба становления мертвой, оставаясь живой.[57] В то же время, в отличие от известной интерпретации Антигоны как живого мертвеца у Лакана, Антигона Батлер помещает себя в суицидальное отношение к символическому порядку, переутверждая этот порядок как установленный (в том числе переутверждая отношения традиционного родства).[58]

Если в этом контексте вспомнить теорию любви Гегеля, то Гегель (в анализируемом Батлер раннем фрагменте «Любовь»), в отличие от концепции батлеровского хиазма, утверждает, что «настоящая любовь» – это «живой союз», который всегда осуществляется между личностями, равными по силе. Более того, никто из любящих личностей не является мертвой или мертвым по отношению к другой личности. Иначе говоря, любовь у Гегеля означает модус не быть мертвым по отношению к другому. Другой также не должен быть мертв по отношению к субъекту.[59]

Батлер миметирует представление о «настоящей любви» у Гегеля. Любовь, напоминает она, не может игнорировать модус раны, которая наносится любящему сердцу. Не может любовь игнорировать и того, кто ранит. Или того, кто травмируется и ранит одновременно, или того, кто гневается и ранит. В этот момент любящее сердце перестает быть любящим: субъект/она (she) становится убивающей силой, даже защитницей того, что является мертвым, а именно – частной собственности, как и права собственности в целом. Например, тот, кого любят, становится тем, по отношению к кому любящая субъект обладает правом собственности, что означает, считает Батлер, что живущий другой становится мертвым. Ведь даже у Гегеля собственность описывается как форма мертвого.[60]

В то же время Батлер отмечает, что Гегель в терминах, схожих с более поздними понятиями Мелани Кляйн, отдает отчет в том, что любовь содержит в себе элемент враждебности. Ведь Гегель, отмечает Батлер, считает, что стыд возникает именно как результат осознания враждебности в любви, которая удерживает любовь от того, чтобы стать абсолютной. Это, по образному выражению молодого Гегеля, «ярость любви» перед лицом упорного разделения в любви. «С одной стороны, – пишет Батлер, – индивидуальность другого препятствует союзу, и теперь гнев против этой индивидуальности направляется на другого, которого мы любим. Очевидно, сознание гнева или удары по другому переходят в стыд. […] Копула распадается в триангулярность […] Но ребенок – не окончательное решение проблемы. Любовники никогда не могут освободиться от того, что мертво между ними […], объекты, которыми они обладают, становятся формой мертвого между ними».[61]

Поэтому вывод, следующий, по мнению Батлер, из анализа гегелевского фрагмента «Любовь», заключается в том, что мы не можем понять жизнь без понимания чего-то, что является мертвым. Ведь жизнь того, кто любит, как показывает, согласно Батлер, Гегель, – это очень специфический вид бытия, неспособный преодолеть его или ее конечность с помощью любви. В итоге Гегель приходит к мысли о неразрывности живого и мертвого в любви: «И что еще хуже, – передает гегелевскую мысль Батлер, – тот, кто любит, упрямо и настойчиво «цепляется» за эту конечность, смертность, что является скрытой формой привязанности к себе или, в более общей форме, – отказом «уступить дорогу» любому другому».[62]

Во-вторых, понятие хиазма и онтологии двойственного у Батлер понимается как хиазм, т. е. сплетение 1) человеческого и 2) нечеловеческого. ««Жизнь» человеческой жизни означает, – пишет Батлер, – что она уже связана с тем, что является нечеловеческим, и что связь с нечеловеческой жизнью существенна для жизни как она есть».[63] Здесь мы можем продолжить ее мысль, что, например, терроризм как инстанция нечеловеческого ничуть не меньше связан с человеческим, чем другие, менее привычные и более современные формы нечеловеческого (например, идеология киборгов или зомби).

Вот что Батлер пишет о терроризме как современной форме нечеловеческого в современных онтологиях войны: «Если насилие осуществляется против тех, кто являются нереальными, тогда, исходя из перспективы насилия, ему не удается повредить или уничтожить эти жизни, поскольку эти жизни уже уничтожены. Но у них есть странный способ оставаться одушевленными, и поэтому они должны быть уничтожаемы вновь и вновь. Они не могут быть оплаканы, потому что они уже всегда утрачены или, скорее, никогда «не были», и их нужно убить, поскольку они кажутся живыми, упорствующими в своем состоянии мертвости. Насилие возобновляет себя перед лицом кажущейся неисчерпаемости его объекта. Дереализация другого означает, что он ни жив, ни мертв, но бесконечно призрачен. Бесконечная паранойя, которая воображает войну против терроризма как войну без конца, будет такой, которая бесконечно оправдывает себя в отношении призрачной бесконечности своего противника – независимо от того, существуют ли установленные причины подозревать наличие непрерывно продолжающейся террористической операции с насильственными целями».[64]

Подведем некоторые итоги. Для создания широких альянсов разных субъект-позиций политического важно отвергнуть традиционное феминистское понятие фемининного, которое монополизирует сферу исключенных. Только в таком отрицании феминисткой может быть каждая/каждый («иметь две губы»).

Почему для Батлер важно такое понимание онтологии войн?

Потому что она считает мотив самосохранения и самозащиты ключевым для механизма секьюритарной мобилизации. «Если все насилие упреждающе и задним числом называть самозащитой, тогда самозащита перестает работать как заслуживающее доверие оправдание для убийства. Любое убийство оправдано и одобрено от имени того, кто называет все насилие самозащитой».[65]

«Но что это за «самость» (self), которая защищается [при самозащите], и что за самость остается после всех убийств?» – продолжает задавать вопросы Батлер. «Может ли быть так, чтобы самозащита вела не к самосохранению, а к саморазрушению?» – спрашивает она. И отвечает: «Если самость пытается защищать себя от этого понимания, тогда она отрицает способ, с помощью которого она по определению связана с другими. И этим отрицанием самость подвергает себя опасности, живя в мире, в котором единственный выбор – уничтожать или быть уничтоженным».[66]

Батлер замечает, что большинство американцев после событий 11 сентября пережили нечто вроде утраты First Worldism. Ведь предполагалось, что США – это место, которое не может быть атаковано. Результат этой неоправданной, по ее мнению, уверенности – беспорядочный расизм, рационализированный как «самозащита» со стороны США. Более того, генерализированая паника в США после 11 сентября работает в тандеме с приостановкой гражданских прав. «Все население подлежит призыву секьюритарной мобилизации, чтобы стать «строевыми солдатами» армии Буша», – пишет Батлер.[67] Феминизм как дискурс и активизм тоже оказались мобилизованы: ведь критерий «освобождения угнетенных афганских женщин» и послужил одним из главных оснований для военной акции США в Афганистане, напоминает Батлер.

Таким образом, – и этот тезис является одним из самых вызывающих с точки зрения привычных категорий либерального мышления – именно феминистки способствуют подрыву понимания категории мира в терминах онтологии двойственного и переходу к оправданию ситуации войны.

Глава 2. Политика, или является ли «народ» тем, кто выражает «народную волю»

Некрополитики как онтологии двойственного

В теории политики Батлер можно проследить восходящее к Карлу Шмитту различие уровней онтологического и онтического в политике. В центре внимания Батлер находятся не политики, определяемые как конвенциональные и понимаемые в терминах теорий делиберативной демократии,[68] а теории, относящиеся к 1) сфере политического, которую Шанталь Муфф определяет как «аффективное измерение политики» (Батлер даёт модусу аффективного измерения политики определение «психики власти») и 2) к отношениям антагонизма (в терминах окопной, или «вязкой борьбы», как вслед за Грамши повторяет Батлер). Отношения власти в результате понимаются у Батлер как неразрывность отношений тела, материальности и одновременно сигнификации,[69] т. е. в терминах онтологии двойственного, анализируемой ею на примере политики. То есть модус онтологического обеспечивает в ее философии понимание политического также в терминах онтологии двойственного.[70]

Поэтому в понимании политики ей ближе методология Фуко и его концепция биовласти как механизма управления жизнью и смертью, чем методология Шмитта, разрабатывавшего понятие политического, исходя из ключевой роли фигуры суверена в политике.

Предметом анализа Батлер являются политики позднекапиталистических, неолиберальных режимов, инструментализирующих и деполитизирующих фигуру суверена, автономно решающего, кому жить, а кому умереть. Такие типы политики Батлер, используя термин Акилле Мбембе, называет некрополитиками,[71] функционирующими как современные формы биовласти, убивающие людей на уровне повседневной жизни или производящие условия, эффективно побуждающие людей умирать. Поэтому Батлер при анализе политики ставит вопрос об особенностях функционирования именно некрополитик.

В то же время, как показывает анализ Батлер механизмов функционирования современной биополитики, в условиях неолиберального капитализма некрополитики оказываются парадоксальным образом связаны с феноменом народной воли и народного суверенитета, которые Батлер в своих недавних работах исследует на материале массовых народных собраний и протестов (См. её книгу Заметки о перформативной теории собраний (2015), в которую вошли программные статьи «Союз тел и политика улиц», ««Мы – народ»» – мысли о свободе собраний» и др.). «Не существует суверенной власти, выбрасывающей субъекта из сферы политического, – заявляет Батлер, – скорее существует обновляющаяся народная суверенность вне государственной и политической власти, включающая совместные формы переживания и сопротивления».[72]

Двойственная природа «народного суверенитета»

Парадоксальность и двойственность понятия народного суверенитета Батлер исследует на материале массовых собраний, которые она интерпретирует как феномен телесной перформативновности, которую она отличает от лингвистической перформативности, ограничивающей, по ее мнению, сферу политического репрезентацией в языке.[73] Как замечает Батлер, многие теоретики демократии размышляли о возможности нейтрализовать угрозу хаоса и деструкции, исходящую от «толпы» («тела политики» в терминах Батлер), даже если они признавали важность выражения народной воли. Политические теоретики от Эдмунда Бурке до Алексиса де Токвиля, опасаясь неконтролируемого хаоса как угрозы для демократической формы правления, ставили вопрос о том, насколько открытое выражение народного суверенитета, то есть власть народа может привести к тирании большинства, в пределе – к репрессивным режимам (как у Платона – к тирании).[74] Однако, вопреки предположениям, что политика народной воли, имеет тенденцию управляться или страхом хаоса, или радикальной надеждой на будущее,[75] Батлер, близко к теории популизма Лаклау и Муфф, считает, что оба этих модуса в условиях неолиберального капитализма оказываются сплетенными, то есть формами хиазма и что все политические идентичности с необходимостью являются народными.[76] Для демонстрации этого тезиса она обращается в статье «Союз тел и политика улиц» к анализу знаменитых массовых собраний на площади Тахрир в Каире в ходе революции 2011 года, во-первых, как к примеру функционирования политики как аффектов надежды и страха одновременно; во-вторых, как к событию, позволяющему увидеть политический потенциал логической непредсказуемости народных собраний.[77]

Анализ политики народных собраний Батлер начинает с анализа теоретических и политических проблем, связанных с определением и самоопределением понятия народа. Прежде всего она обращает внимание на отмечаемый и другими исследователями факт, что любая попытка определения того, «кто есть народ» носит исключающий характер. (Ср. с тезисом Бруно Бостилза, что вопрос о том, что такое народ, имплицитно предполагает вопрос о том, кто и что не есть народ.[78]) Это качество проявляется сразу же, как только выдвигается требование, что «народ» должен быть защищен.

Что означает это требование?

Во-первых, оно означает, что тезис о защите народа фактически является, по мнению Батлер, основанием для политик секьюритарной мобилизации и милитаризации. Ведь пользование этим тезисом предполагает, что только некоторые из членов «народа» должны быть защищаемы. В результате, формулирует Батлер, «народ» в качестве эксклюзивной категории отличается от понятия «населения». В этом контексте Батлер напоминает, что, учитывая логику политического как логику хиазма, необходимо постоянно задавать вопрос, какие конкретные операции власти определяют и описывают различие между «народом» и «населением» 1) в каждый данный момент и 2) с какой целью.

Во-вторых, Батлер отмечает амбивалентность процедуры включения, которую она исследовала еще в своем первом бестселлере Гендерная тревога: феминизм и подрыв идентичности (1990) на примере противоречивости феминистских политик включения.[79] Применительно к понятию «народа» Батлер демонстрирует амбивалентность включения на примере высказывания Ангелы Меркель, которая, отвечая на рост ультра-правых анти-иммигрантских выступлений в Германии, сформулировала по видимости инклюзивный тезис о том, что «ислам – это часть Германии». В таком случае риторика Меркель предполагает, что мы одновременно имеем дело с народом, исключающим иммигрантов, и с народом, включающим их таким образом, что оба народа входят в понятие нации. Батлер в этом случае считает, что даже если форма признания риторически распространяется на всех людей, как провозгласила Меркель, тем не менее существует обширная область тех, кто продолжают оставаться непризнаваемыми (например, безгражданское «население», иммигранты) и что, более того, сама властная функция различения между признаваемыми и непризнаваемыми воспроизводится всякий раз, когда сфера признания расширяется.[80] Таким образом, Батлер называет один из парадоксов современной политики, когда в условиях глобализации демократических политик сфера непризнаваемого не только сохраняется, но и непрерывно расширяется. Иначе говоря, парадокс включения в современной политике состоит в том, что то, что широко и разнообразно включается в сферу признаваемого, сохраняет в то же время статус и характеристики непризнаваемого.

В-третьих, Батлер обращает внимание на то, что самоопределение «мы – народ», предположительно отличающее народный суверенитет от государственного суверенитета, функционирует 1) или как требование признания и включения в «народ» непризнаваемых «народом» субъектов, обращенное к тем, кто их исключает, или 2) является само-именующей практикой, прямо исключающей иммигрантов и лиц без гражданства из идеи нации. Например, когда в январе 2015 года Pegida (European Patriots Against the Islamicization of the West), открыто анти-иммигрантская политическая организация Германии, заявила «мы – это народ», реализовав само-именующую практику, она на самом деле прямо исключила иммигрантов из идеи нации и – в пределе – из идеи мира. Поэтому, уточняет Батлер, хотя демократия и предполагает право самоопределения, из этого не следует, что любая группа, которая определяет себя как репрезентируемая, может объявить себя «народом» без того, чтобы не поставить принципы демократического правления под вопрос.

Исходя из этого вывода, задача демократических политик, по мнению Батлер, во-первых, состоит не в том, чтобы просто риторически провозгласить признание среди людей равным образом (как это сделала Меркель), но скорее в том, чтобы напомнить, что инклюзивность не является единственной целью демократической политики, особенно политики радикальной демократии (в терминах Эрнесто Лаклау и Шанталь Муфф),[81] и, во-вторых, требует критического анализа актов самоименования «народа» и процедур, посредством которых «народ» предположительно выражает «народную волю».

Могут ли акты самоименования квалифицироваться как самоопределение или адекватное выражение народной воли? – ставит вопрос Батлер. Какие политические стратегии реализуются в акте самоименовании народа, спрашивает она. И как можно обнаружить условия, при которых, когда прекариат заявляет «мы – это народ» («мы все еще народ», т. е. мы все еще упорствует и еще не уничтожены».[82]) – это не просто требование включения, но и практики исключения?

В этом контексте Батлер обращается к исследованию вопроса о том, как происходит конституирование «народа» как политической субъективности и отвечает на этот вопрос, используя понятие антагонизма Лаклау и Муфф как «вязкой гегемонной борьбы». Конституирование народа, пишет Батлер, осуществляется как претензия на то, чтобы получить определенную демаркационную границу народного антагонизма как признанную. В таком случае мы можем установить, кто есть «народ» только тогда, когда борьба за то, кто принадлежит к «народу», обостряется, то есть когда одна группа противопоставляет свою собственную версию «народа» тем, кто находятся вне, кто рассматриваются как угроза для «народа».[83] В условиях современных политик демократии как форм некрополитики мы, по её мнению, имеем три политических ситуации одновременно: 1) во-первых, тех, кто стремится определить «народ» (это всегда властная группа, гораздо меньшая, чем народ, который она хочет определить), 2) во-вторых, субъекты «народа», которые не признаются «народом» и 3) в-третьих, тех, кто пытаются установить последнюю группу в качестве части народа.[84] Более того, даже если мы стремимся представить либеральную демократию, подчеркивая в ней по видимости инклюзивные характеристики включения каждой и каждого в демократию как форму политического, стремясь установить полностью включающую группу, мы, по мнению Батлер, вряд ли преодолеваем то, что Муфф и Лаклау назвали «конститутивным исключением»,[85] посредством которого устанавливается партикулярное включение («народа»), претендующее на универсальное («либеральную демократию») как политически универсальную форму современности.

Поэтому, как считает Батлер вслед за Лаклау и Муфф, в условиях современной некрополитики мы вынуждены признать, что любая формация «народа» частична. Такое признание требуется, по мнению Батлер, по следующим двум причинам: во-первых, многие исключения осуществляются без знания о них, во-вторых, исключения часто натурализуются как «нормальное» положение дел. Тем самым вопрос, является ли «народ» тем, кто выражает «народную волю» и могут ли эти акты самоименования быть квалифицируемы как самоопределение и считаться адекватным выражением народной воли, всегда остается открытым, по мнению Батлер.[86]

Являются ли публичные демонстрации, такие как Арабская Весна, Окупай или демонстрации против прекарности действительными и обещающими выражениями народной воли? Предположение Батлер в этом контексте – что мы должны прочитать эти сцены политического не только в терминах версии людей, которые их эксплицитно излагают, но и как отношения перформативной власти, посредством которых они приводятся в действие.

Первый тип действий, остающихся внепарламентскими, является, по её мнению, неизбежно преходящим, недолговечным. Но когда они открывают новые парламентарные формы (и это второй тип действий как инициированных властью), они рискуют утратить характер репрезентации народной воли.

Здесь Батлер и формулирует свой главный тезис перформативной теории собраний о том, что политическая форма демократии и народный суверенитет – не одно и то же.[87]

Народные собрания как предположительная форма народного суверенитета формируются и распадаются неожиданно – вследствие произвольных или непроизвольных условий, напоминает Батлер. Например, их преходящий характер проявляется, в частности, в том, что когда «народ» поддерживает и институализирует правительство, народный суверенитет утрачивается при проведении своих лидеров в парламент. Одновременно и правительства, которые возникают и исчезают именно благодаря совместным действиям народа, также обнаруживая себя в качестве всего лишь преходящих: ведь тогда они лишаются поддержки, обеспечивающей им легитимность. А её обеспечивает именно народный суверенитет.

Таким образом, в процессе функционирования народного суверенитета Батлер также обнаруживает онтологию двойственного. Она считает, что, в противоположность заявлениям правительства, главным качеством «народного суверенитета», когда люди собираются вместе, является сила выражения, отличающаяся от права говорить в рамках порядка данного. Другими словами, «народный суверенитет» означивает избыток по отношению к тому, что говорится во время собраний как практик «народного суверенитета», однако именно такой способ сигнификации является совместным телесным действием, или, как определяет Батлер, плюральной формой перформативности. Тезис о значимости силы выражения в политике по сравнению с практиками права говорить аналогичен тезисам Лаклау в его последней книге – «Риторические основания общества»,[88] где ставка делается именно на риторический элемент в политике. Ведь и Лаклау, и Батлер понимают понятие политического как никогда не завершенное без народной поддержки.

В результате, с одной стороны, оспаривание доминирующих политик осуществляется ассамблеями, забастовками, пикетированием и оккупацией публичных пространств; с другой стороны, эти тела являются объектами множества демонстраций, которые принимают прекарность как условие перформативности власти.[89]

Цель Батлер, как она формулирует, – подчеркнуть очевидное в условиях, когда очевидное исчезает: по её мнению, существуют пути выражения и демонстрации прекарности, которые формируют экспрессивную свободу, принадлежащую публичным собраниям. И действительно, когда некоторые критики утверждают, что всё, что удалось Окупай – это просто собрать людей вместе на улицах, они – тем самым – фиксируют тот факт, что эти пространства часто закрыты для публичных собраний под предлогом «безопасности» и даже «общественного здоровья». Эксплицитные цели этих собраний различны: оппозиция деспотической власти, секьюритарным режимам, национализму, милитаризму, безгражданственности. Иногда это вызов самому капитализму или неолиберализму.

Батлер согласна, что это очень разные собрания, поэтому необходимы разные подходы для их изучения. Для неё важен тезис о значимости измерения телесности в понятии «воли народа» и в политическом поле в целом, когда она в своем анализе политики утверждает и помещает тело в сердцевину политического поля. По её мнению, именно тело в его выразительной, сигнификативной функции выдвигает то, что она называет «телесным требованием», считая именно его более подходящим для обозначения экономических, социальных и политических условий, более не подверженных формам прекарности. «Когда люди совместно занимают улицы, – формулирует Батлер в терминах эмансипаторности, – они формируют нечто вроде тела политики, и даже если это тело политики не говорит единым голосом – даже если оно вообще не говорит – оно тем не менее формирует, устанавливает свое присутствие как плюральная и упорная телесная жизнь».[90]

Как она неоднократно подчеркивает, для людей, которые все еще живут в номинальном контексте либеральной демократии, установка, что индивидуумы должны заботиться только о самих себе, а не о других, и что забота о здоровье, например, – это не общественное благо, а товар, может оказаться фрустрирующей и шокирующей. По её мнению, вопреки индивидуализирующемуся смыслу любых неудач, публичные собрания воплощают измерение политического, реализующее плюральную форму существования в социальных условиях, являющихся – вопреки некрополитике – одновременно разделяемыми, совместными, даже если политически несправедливыми.[91] Собрания осуществляют временную и плюральную форму сосуществования, которая конституирует определенную этическую и социальную альтернативу буржуазной «ответственности» перед «правоподдерживающим» (Беньямин) политическим порядком. В этом контексте Батлер рискует предположить, что формы собраний как собраний тел могут быть поняты как временная версия «народного суверенитета». В то же время, считает она, они могут быть также рассмотрены как необходимые напоминания о том, как легитимация функционирует в демократической теории и практике – а именно, как утверждение плюрального существования тел, которое ни в коем случае не является триумфом над всеми формами прекарности, реализуя одновременно, то есть в терминах онтологии двойственного как вынужденную прекарность, так и её эмансипацию.

Результатом анализа Батлер демократических политик в условиях одновременности 1) функционирования антагонистического и непредсказуемого «народа» и 2) деполитизации фигуры суверена, порождаемой в том числе и политиками перформативности власти, мобилизующей народное действие, становится её провокативный тезис о том, что никакое действие политической субъективности не осуществляется и не может быть понято вне терминов онтологии двойственного, устанавливающей и поддерживающей условия всякого политического действия. Политики народных собраний, как она показывает, также не могут избежать того парадокса, когда прекарные и субверсивные уличные собрания выступают формой действия, которое требует для своего сохранения условий, которые они оспаривают, как условий поддержания их влечения к жизни, которое Батлер считает конститутивной характеристикой политической субъективности (в этом тезисе заметно влияние на Батлер витализма Спинозы, о котором мы писали в предыдущей главе). «Тела на улицах являются прекарными, – пишет Батлер, – но они демонстрируют полиции силу и выносливость к физическому страданию. Эти тела также являются упорными и настойчивыми, настаивающими на своей длительности и коллективной «здешности»; и в этих недавних формах, организующих себя без иерархии, демонстрируются принципы равного обхождения, которых они требуют и от публичных институций. Таким способом эти тела перформативным образом выдвигают месседж, даже когда они публично спят».[92]

Батлеровская ставка на витализм в онтологии политического определяет стратегии её критики милитаризма, который она связывает с политиками национализма. Так она вновь и вновь формулирует, что если мы рассматриваем основания для милитаризации, базирующейся на требовании, что «народ», относящийся к нации, должен, как уже было сказано выше, быть защищен, то мы обнаружим конвенциональную установку, что только некоторые из народа должны быть защищаемы.

Тогда, вновь задаёт она вопрос, что же на самом деле заключается в патриотичном требовании «защитить народ», в модусе вписывания в прекарность «защищаемых» и вообще в сердцевине императива «защитить народ»?[93] Батлер считает в этом контексте, что военная защита требует институциализации прекарности не только тех, кто является ее целевой группой, но и тех, кого она рекрутирует как «патриотов».

Например, тем патриотам, замечает эту логическую ловушку Батлер, кто призван в американскую армию, обещаны обучение и работа, но их посылают в зоны конфликта, где их тела могут быть искалечены, психические жизни травматизированы, более того, буквально физически разрушены. Иначе говоря, с одной стороны, американские, как и любые другие патриоты, считаются незаменимыми для защиты нации. С другой стороны, они одновременно заранее обозначены как ненужное население. Даже если их смерти иногда прославляются, они всё равно являются ненужными: одни люди приносятся в жертву во имя других людей. Здесь в функционировании некрополитик либеральной демократии Батлер обнаруживает явное противоречие: тела, которые стремятся защитить, часто физически и психически «выпотрашиваются», когда они делают свою работу. Таким способом во имя защиты «народа» «нация» выбрасывает некоторых из этих людей на обочину, с горечью констатирует Батлер.[94] Тело, инструментализированное в целях «защиты», является тем не менее цинично заменимым в ходе обеспечения этой «защиты».

Итак, мы рассмотрели ещё один пример обнаружения онтологии двойственного в функционировании политического в философии Батлер – когда оставленное беззащитным в ходе защиты нации тело является одновременно 1) незаменимым и 2) незначимым, а императив обеспечить «защиту народа» требует – таким образом – незначимости и беззащитности как раз тех, кто заняты защитой.

Ловушка государственного насилия

В чем состоит основная ловушка стратегий государственного насилия сегодня, спрашивает Батлер? В том, по её мнению, что в современной ситуации тотальной уязвимости и прекаризации населения, которое постоянно подвергается опасности войн, террористических атак, массовых болезней, волн криминальности, различных видов вторжения и других угроз, государства функционируют как секьюритарные режимы, которые управляют населением (и поэтому соединены с биополитикой) посредством идеологии обещания «защиты от угрозы». Благодаря лозунгу защиты населения своей страны от любого типа «угроз» современные государства как юга, так и севера, как востока, так и запада получают право на легитимацию любых форм насилия.[95] Ловушка обещания государством «защиты от угрозы» со стороны современных властных технологий секьюритарных режимов и состоит в том, что именно государство мобилизует и рекрутирует имплицитно уязвимое население таким образом, что оно не может не поддерживать политики государственного насилия, использующие приманку избавления населения от «бытия под угрозой» и обещая ему защиту индивидуальных прав и свобод.

Ловушка состоит и в том, как вновь повторяет Батлер и о чем было сказано в предыдущей главе, что под предлогом защиты индивидуальных прав и свобод современные неолиберальные секьюритарные режимы могут мобилизовывать даже прогрессивные концепции феминистских прав и сексуальных свобод для ужасных целей – например, 1) для того, чтобы рационализировать войны (преимущественно против мусульманского населения), а также 2) в расистских целях обоснования ограничения иммиграции в Европу из «неразвитых» стран.[96]

В качестве примеров такой секьюритарной мобилизации Батлер, называет 1) мобилизацию феминизма и идеи освобождения женщин для военных целей в США в ходе военной акции в Афганистане и 2) современный гей-либертарианизм в Англии, Бельгии и Голландии, возникающий как явная расистская оппозиция новой иммиграции из стран Северной Африки или Среднего Востока, преимущественно мусульман. И действительно, одним из оправданий ввода войск США в Афганистан был тезис о том, что войска вводятся с целью защиты от патриархата афганских женщин – так, как будто не существует невоенных способов помощи женщинам. Батлер также приводит циничный пример рекрутирования государством Нидерланды геев, когда защитники гей-либертарианизма фактически, хотя и неосознанно отвечают на призыв государства, поддерживая его антииммиграционные усилия и защищая расистские проявления европоцентризма. В качестве подтверждающего свидетельства Батлер приводит тест голландских иммиграционных служб для иммигрантов из мусульманских стран: в Нидерландах подающих на иммиграцию просят взглянуть на фото целующихся мужчин и сообщить, воспринимают ли они фото как оскорбительное или понимают его как выражение персональных свобод, и готовы ли они жить в условиях демократии, которая признает право геев на свободное самовыражение. Важно учитывать, отмечает Батлер, что «свобода» в этом случае означает личную, индивидуальную свободу, которая ни в коем случае не связана с борьбой за равенство или с борьбой против насилия. «Гей-либертарианизм, – отмечает Батлер, – воображает, что он защищает права индивидуумов, но не может увидеть, что индивидуализм – это социальная форма, которая в условиях капитализма зависит одновременно от социального неравенства и насильственной власти государства».[97]

В этой ситуации, считает Батлер, прогрессивным социальным движениям, в том числе феминистским, необходимы альтернативные государственным политики мобилизации, которые отвергают приманку защиты от «бытия под угрозой» и сплачивают прекарность против тех режимов, которые ищут в прекарности аргументы для своей власти управлять населением. В качестве такой альтернативной политики мобилизации Батлер предлагает вспомнить идеологию анархизма как способ мысли и действия, который оспаривает 1) «правовое» измерение государственной власти и 2) бросает вызов государственной легитимации. Задача заключается не в том, чтобы достичь анархизма как окончательной формы политической организации общества. Анархизм, в интерпретации Батлер, – это дезорганизующий эффект, который дезориентирует власть в условиях, когда государственная и правовая власть являются глубоко взаимосвязанными. В этом смысле анархизм, по мнению Батлер, выступает исключительно как временное условие, или временный анархизм, который может стать условием такой формы социальной солидарности современных освободительных движений, которая способна противостоять политикам секьюритарных режимов и их формам политической мобилизации через виктимизацию и прекаризацию.[98]

Важным способом противостояния государственному насилию и политикам секьюритарной мобилизации Батлер считает оспаривание индивидуализирующей морали и ответственности, устанавливающей нравственную норму по критерию экономической самодостаточности. В качестве этической альтернативы неолиберальной морали «ответственности» она выдвигает, как уже было сказано, практики непосредственного проявление тела – его или их стояние, дыхание, движение, остановку, речь и молчание, которые как непредвиденные формы политической перформативности, даже не достигая парламентских способов письменного и речевого высказывания, временно уже выдвигают свои требования справедливости.[99] Такие характеристики телесности она считает эффектами внезапно возникающего собрания, непредвиденными формами политической перформативности, которая помещает модус жизни в условиях некрополитики на передний фронт политического. Это, по её мнению, происходит ещё до того, как какая либо группа предъявляет свои требования или начинает высказываться в соответствующих политических терминах. Даже, напомним, временные собрания, по мнению Батлер, уже выдвигают свои требования справедливости.[100] Но для того, чтобы понять эти не достигающие парламентских способов письменного и речевого высказывания «требования», мы должны спросить, действительно ли вербализация остается нормой мышления выразительных речевых актов. Батлер утверждает, что мы должны переосмыслить понятие речевых актов и лингвистической перформативности, чтобы понять, что сделано и что должно быть сделано посредством определенных телесных актов. Её тезис – телесные собрания «говорят», даже если они при этом стоят молча. «И даже если они при этом ничего не говорят и не выдвигают озвученных требований, – пишет Батлер, – призыв к справедливости осуществляется: собравшиеся тела «говорят» – «мы не являемся бесполезными»».[101]

Эта выразительная возможность является частью плюральной и воплощенной перформативности, которую мы должны понимать как политическую онтологию двойственного как «переплетения» в некрополитиках маркеров зависимости и сопротивления. «Ассамблированные создания, – пишет Батлер, – зависят от институциональных процессов, инфраструктурных условий, чтобы упорствовать и утверждать вместе право на условия этого упорства».[102] Это право является частью более широкого требования справедливости, такого, которое может быть вполне артикулировано молчаливым и коллективным стоянием («нецивилизованным шумом», по выражению Батлер). Для этого стояния слова также важны, хотя и не способны исчерпать политическую важность плюрального и телесно воплощенного действия.

Поскольку ассамблеи могут репрезентировать форму народной воли, даже выдвигать требования народной воли, представляющей необходимое условие государственной легитимации, ассамблеи, как Батлер повторяет вслед за Фуко, оркестрируются государствами, а с помощью высвечивания перед медиа народной поддержки, которой правительства якобы наслаждаются, происходит, по словам Батлер, фреймирующая циркуляция «народного» как стратегия самолегитимации государства.

Видеозапись действий полиции становится ключевым способом для осуществления спонсируемого государством взаимодействия, в условиях которого в настоящее время оперирует «свобода собраний». Отсюда легко сделать циничный вывод: все это игра имиджей. Однако Батлер считает, даже в этой ситуации мы должны допустить, что медиа не просто рапортуют о том, кто именно объявляет себя народом, но позволяют в самом понятии «народа» обнаруживать гегемонную борьбу одного «народа» с другим в условиях деполитизации фигуры суверена и дессиминации некрополитик.

Возможно, более важным для Батлер здесь является тезис, что «народ» («люди») не просто производится своими вокализированными требованиями, но также и условиями возможности их проявления/возникновения, а поэтому внутри визуального поля и посредством своих действий. Таким образом, они выступают как часть воплощенного перформанса. Звук того, что они говорят или графический знак того, что говорится, важен для действий самоконституирования публичной сферы. Если народ/люди конституируются посредством комплексной игры перформанса, образов, акустики и всех других технологий, включенных в их производство, тогда медиа включаются в само определение народа как место гегемонной борьбы за то, кем «мы» являемся. Конечно, мы не можем сказать, что эти условные и преходящие (транзитивные) собрания – это то же самое, что сказать банальное «демократия в действии». Но эта их транзитивность связана с их критической функцией. Можно сказать, что «от них ничего не остается» и что они бесполезны, но этому чувству утраты противостоит предчувствие, что они произойдут вновь, что «они могут произойти в любое время!».[103] Другими словами, такие собрания, по мнению Батлер, являются зарождающимися и всегда преследующими нас (если использовать понятие призракологики) моментами демократии как формы народного суверенитета.

Рассматривая временность и уязвимость народных собраний, Батлер в книгах Прекарная жизнь: власти траура и насилие (2004), Фреймы войны: когда жизнь является горестной (2009) и Уязвимость в сопротивлении (2016) определяет, что прекарность – это не просто абстрактная истина, а экзистенциальная характеристика человеческого существования, когда каждый из нас может оказаться в ситуации внезапных лишений, травм, болезней, истощения или смерти в силу событий, находящихся вне нашего контроля. Однако, никто, как утверждает Батлер, не страдает от прекарности без того, чтобы система политической экономии и социальной защиты не потерпела неудачу. Это означает, что в некотором нашем наиболее уязвимом опыте социальной и экономической лишенности обнаруживается не только прекарность индивидуальной личности, но и неудача и неравенство социоэкономических и политических институций.[104]

С другой стороны, по мнению Батлер, каждое человеческое «я» может видеть, как уникальный смысл его экзистенциальной тревоги и неудачи имплицируется в широкий социальный мир. Этот механизм инициирует возможность нарушения индивидуализированных и сводящих тем самым с ума форм ответственности в пользу этоса солидарности, утверждающего взаимную зависимость. «Что значит действовать совместно, когда условия для совместного действия уничтожаются? – спрашивает Батлер. Этот тупик может выступать парадоксальным условием формы социальной солидарности собраний, осуществляемых телами, находящимися под давлением или во имя давления. И хотя сама форма собраний является переплетением, хиазмом давления и участия в нем, все-таки эта форма означает упорствование и сопротивление, одновременно скорбное, но и радостное».[105]

Таким образом, итогом анализа Батлер перформативной теории массовых собраний оказывается тезис, что хотя политическое сопротивление влечет за собой уязвимость и перкарность – это не просто то, что преодолевается посредством сопротивления, но становится потенциально эффективной силой политической мобилизации. Тела на улицах, упорные и настойчивые, транслирующие свое коллективное телесное присутствие, чтобы представлять определенную перформативную силу в публичном пространстве, уже несут четкий и однозначный политический мэсседж («мы здесь»), который может быть прочитан как буквальное выражение воли народа. Эти тела лишены правовой и политической защиты, но не редуцированы к «голой жизни», в интерпретации Агамбена.

В то же время, как подчеркивает Батлер, для того, чтобы претендовать на статус народного суверенитета, телам недостаточно просто находиться на улице, прогуливаясь, – даже если они гуляют по направлению к тюрьме или находятся поблизости от массовых собраний, не подвергая себя сознательно угрозе полицейского и военного насилия.[106] Батлер интересуют формы ненасильственного сопротивления, в которых тела выступают как живые баррикады для насилия. И хотя это похоже на самодеструкцию, отмечает Батлер в терминах онтологии двойственного, но только в таких условиях продолжать существовать, жить и дышать в ситуации риска – это уже форма сопротивления.

Глава 3. Этика, или можно ли жить нравственно, проживая безнравственную жизнь

Вязкая борьба насилия за ненасилие

Основную проблему этики Батлер формулирует «как дилемму Сократа», в терминах которой этический выбор – это выбор между 1) желанием жить и 2) желанием жить хорошо или проживать хорошую жизнь (под понятием «хорошо» она понимает «жить нравственно», как это понимал и Сократ).[107] Как она считает, возможны два противоположных варианта ответа, в зависимости от которого философы делятся на два противоположных лагеря – к первому принадлежат те, кто считает, что человеческое желание жить и желание жить хорошо, т. е. нравственно не противоречат друг другу и могут реализовываться одновременно. Эту позицию Батлер называет «этическим оптимизмом». А ко второму лагерю – те, кто считает, что эти два человеческих стремления несовместимы и что этическая позиция предполагает, что субъект должен совершить нравственный выбор в пользу последней, ограничив тем самым свое естественное желание жить и выживать.

Анализу этических теорий второго лагеря Батлер уделяет особое внимание. К нему она относит авторов, к работам которых она обращается постоянно – это Арендт, Левинас и Адорно.

К лагерю «этических оптимистов» Батлер относит прежде всего Спинозу, который в своей Этике постулирует, во-первых, что сущность человека – это желание и, во-вторых, что основное человеческое желание – это желание жить, или, как формулирует Спиноза, упорствовать в своем бытии (conatus), из которого он выводит все теоремы и схолии своей этики. С юных лет вдохновляемая витализмом Спинозы, упорствующим в желании жить даже в ситуации отчаяния, Батлер цитирует его тезис о единстве этического и conatus из 4-й части Этики как, по ее словам, «чистое проясняющее представление человеческих страстей»: «Никто не может желать быть счастливым, поступать правильно и жить правильно без того, чтобы одновременно не желать быть, действовать и жить».[108]

К лагерю «этических оптимистов» Батлер также относит «ницшеанцев» и «фрейдистов», этические аргументы которых в ее интерпретации мы рассмотрим ниже.

С точки зрения «этических пессимистов», к которым Батлер относит Левинаса, позиция Спинозы не только не является «этической», но вообще принципиально противоречит основам этики. Она отмечает, что позиция Левинаса состоит в том, что этика невозможна без вынесения на первый план отношения субъекта к инстанции Другого. Для Левинаса, как отмечает Батлер, самосохранение не может являться основанием этики, так как оно устанавливает отношение к себе как первичное по отношению к Другому. По мнению Левинаса, для Спинозы нет Другого, а всегда только «я».[109] И тогда Левинас полагает, как считает Батлер, что поскольку Спиноза отстаивает принцип самосохранения, он тем самым закрывает этическое требование, исходящее от Другого, и поэтому может предложить только такое понятие этического, в котором приоритет получают индивидуумы, а этические обязательства не признаются.

Позиция Спинозы кажется с этой точки зрения, иронизирует Батлер, близкой позиции буржуазного индивидуализма, трактующего этическую ответственность в смысле индивидуализирующей морали, для которой основанием моральной нормы является критерий экономической самодостаточности. Однако Батлер оценивает этику Спинозы иначе и считает возможным за его общим тезисом о желании жить обнаружить у него, во-первых, критическую перспективу по отношению к индивидуализму и, во-вторых, признание ценности жизни других как своей собственной. Ведь Спиноза был, напоминает она, способен даже на самодеструкцию – отказался от части наследства отца, покинув еврейскую общину и зарабатывая на жизнь шлифовкой стёкол, что лишь обостряло его туберкулёз; таким образом он сам обеспечил себе раннюю смерть.[110]

Особенно проблематичным Батлер представляется аргумент против Спинозы психоаналитиков, также рассматривающих стремление к самосохранению как основное человеческое влечение. Однако с точки зрения психоанализа это влечение дополняется влечением к смерти, что, как считает Батлер, определяет мышление Фрейда в целом. В то же время, как напоминает Батлер, в психоанализе сознание в какой-то степени все-таки обуздывает бессознательное влечение к смерти, что можно назвать моральным влечением к жизни.[111]

Однако, с точки зрения Левинаса, психоанализ также противоречит основному принципу этики, так как и влечение к жизни, и влечение к смерти в равной степени эгоцентричны. Для Левинаса самосохранение не может являться основанием этики, что в то же время не означает, что его место должно занять самоуничтожение. Обе установки являются этически проблематичными, так как они – в интерпретации Батлер Левинаса – устанавливают отношение к себе как первичное по отношению к другому.

Особенно острой проблема этического представляется Батлер, как уже было сказано, в ситуации современной онтологии войн и в рамках вопроса о том, как возможно политики войны заменить политиками мира, а анализ позиций «этических оптимистов» и «этических пессимистов» для неё важен в контексте возможности преодоления логики национализма и буржуазного индивидуализма, возводящего в статус этического ценности самозащиты и выживания не только нации или государства, но и атомарного и эгоцентричного индивида как такового.

В контексте этого вопроса Батлер очень внимательно рассматривает точку зрения Левинаса, хотя в то же время она достаточно иронично относится к этической позиции того, кого она называет «неспособным убить».[112]

Итак, напоминает Батлер, Левинас рассматривал ситуацию, когда долг ответственности субъекта за жизнь других приостанавливает естественное право на самовыживание в качестве базисного условия этического отношения. Левинасовский этический императив «ты не должен угрожать жизни другого» обязывает субъекта признать другого в лице абсолютно чуждого.[113] В этом случае, замечает Батлер, модель этического действия как принятия хрупкости другого («пробуждения к хрупкости другого», в терминах Левинаса), направлена на то, чтобы нарциссическая озабоченность субъекта своей собственной уязвимостью и прекарностью была сдвинута к рассмотрению уязвимости других. Такое понимание прекарности со ставкой на проблематику отношенчества кардинальным образом отличается от теории прекарности постопераистов с акцентом на виртуозности проживаемой жизни.[114]

В то же время, замечает Батлер, Другой в тезисе Левинаса об этической значимости признания другого – это единственное существо, которое я могу желать убить. Фактически, по её мнению, Левинас говорит нам, что человечность – это разрыв бытия, поскольку убийство – это банальный факт; можно убить Другого, что значит, что этическая необходимость не является онтологической необходимостью. Только когда субъекту удается посмотреть в лицо Другому, он становится способным не убить.

А если не удается, спрашивает Батлер?

Отвечая на этот свой вопрос Батлер отмечает, что в условиях современных телесных политик мы сталкиваемся как с гуманизацией, так и с дегуманизацией посредством лица.[115] Например, Левинас в эссе «Мир и близость» (1984) уточняет, что «лицо не является исключительно человеческим лицом», объясняя это на примере фрагмента из романа Жизнь и судьба Василия Гроссмана, где в очереди на Лубянке экзистенциальные переживания людей передают их спины (всхлипывания), затылки (рыдания), шеи (вытягивающиеся), плечи.[116] «Лицо находится на спине, но это не совсем лицо»,[117] замечает Батлер. Звуки, которые идут от лица являются агонизирующими, страдающими. Лицо состоит из серии смещений, так что лицо оформляется как спина, которая в свою очередь оформляется как сцена агонизирующих вокализаций, то есть нелингвистическое, строго говоря, высказывание. Лицо оказывается своего рода звуком, «субстратом вокализации, которая предшествует и ограничивает передачу всякого семантического смысла».[118]

Когда мы рассматриваем обычные способы гуманизации и дегуманизации, мы сталкиваемся с предположением, что те, кто обладают репрезентацией и особенно саморепрезентацией, имеют бо́льшие шансы быть гуманизированными. Однако, соглашаясь с Левинасом в том, что лицо не является исключительно человеческим лицом, Батлер уточняет, что наличие лица не обязательно является условием гуманизации. Например, использование лица в медиа часто производит эффект дегуманизации, а персонификация лица не всегда гуманизирует.[119]

В частности, замечает Батлер, визуальная эстетика войны в Ираке обеспечивается потребителям посредством каналов CNN и Fox, а насилие, которого боятся США – это насилие, которое производят эти массмедиа.[120] В противоположность осуществляемой массмедиа эстетизации войны, снимаемой со спутников, фото вьетнамской войны, показывающие реальность (например, детей умирающих от напалма и пр.), которая нарушает гегемонное поле репрезентации тем, что обеспечивает нам осознание хрупкостности жизней, которые мы уничтожили. Когда этого не происходит, мы просто отворачиваемся от лица – иногда посредством тех образов лица, которые нам приятны и удобны.[121]

Однако, считает Батлер, задача состоит в том, чтобы услышать лицо, говорящее как-то иначе, чем с помощью языка, чтобы стало возможным пробуждение к хрупкостности жизни другого, о котором говорит Левинас.

Какими должны быть медиа, позволяющие нам узнать и почувствовать эту непрочность лица, говорящего иначе?

Ведь насилие, считает Батлер вопреки гуманистической трактовке лица у Левинаса, может осуществляться как раз посредством производства лица – например, лица Бен Ладена, лица Ясира Арафата, лица Саддама Хусейна, фреймированных и играющих роль фреймов. Это медийные портреты, которые часто выстраиваются на службе войны, – как если бы лицо Бен Ладена было лицом самого террора, как если бы лицо Арафата было лицом обмана, как если бы лицо Хусейна было лицом современной тирании.[122]

Не менее проблематичную роль играют женские лица перед камерой. Например, они часто становятся символом успешно экспортированного американского культурного прогресса, действуют с целью зафиксировать военный триумф, то есть выступают как рациональное основание глобального насилия севера, как свидетельство нашествия на суверенность, как свидетельство убийства. Батлер обращает внимание на кадры лиц афганских девушек, снимающих свои бурка. Это действие без сомнения воспринимается как знак успеха демократии. Одновременно, замечает Батлер, это знак репрессии по отношению к мусульманской культуре. Согласно триумфалистским фото, доминирующим на первых страницах Нью Йорк Таймс, молодые женщины, обнажающие свои лица, представлены как осуществляющие акт освобождения как акт благодарности за военные действия. Иначе говоря, по мнению Батлер, сфотографированное лицо кажется смещающим лицо в смысле, приписываемом левинасовскому: поскольку посредством этих лиц мы не видим и не слышим ни вокалицации скорби, ни сопутствующей войне агонии смерти, ни чувства хрупкостности жизни.[123]

Таким образом, благодаря эффекту лица, повторяет Батлер, возникает ситуация амбивалентности, не учитываемая Левинасом: странным образом все эти лица гуманизируют события последних лет – посредством лиц афганских женщин массмедиа легализуют лица террора, лица зла. Батлер делает здесь резкий вывод о том, что в этой ситуации мы сталкиваемся с гуманизацией и дегуманизацией посредством лица одновременно, не только с идентификацией, но и с дисидентификацией левинасовского понятия лица. Ведь одновременно с медийным обнажением лиц Бен Ладена и Хусейна происходит мобилизация запоздалого феминизма внезапно обнажающихся лиц афганских женщин.[124] Иначе говоря, получается, что левинасовское понятие лица одновременно эффективно «крышует» определённых лиц и дереализует страдания и скорбь других. Тем самым, встает вопрос о связи этики Левинаса с механизмом легитимации государственного насилия и политик секьюритарной мобилизации как мобилизации уязвимости, хрупкости, выдающей лицензию на бесконечную агрессию во имя «самозащиты».[125]

Конечно, пишет Батлер, все эти массмедийные образы разных лиц представляются приостанавливающими хрупкостность жизни: ведь они репрезентируют американский триумф или обеспечивают поддержку будущих триумфов американской армии. Другими словами, они являются издержками войны. И в этом смысле мы можем сказать, считает Батлер, что лицо в левинасовском смысле в своей сути является стираемым (defaced) и стирающим.

Батлер считает, что сегодня мы должны быть более внимательны к лицам, не репрезентирующим ничего, так как им не удается обрести свою референцию – например, к лицам безымянного мирного населения. В этом контексте она уточняет, что человеческая жизнь может быть репрезентирована не лицом, а утверждается косвенным образом в дизъюнкции, которая делает репрезентацию невозможной. Чтобы репрезентация могла передать человеческое, она должна не только потерпеть неудачу, но и показать эту неудачу. Существует нечто нерепрезентабельное, что тем не менее люди стремятся репрезентировать. Этот парадокс, подтверждает Батлер, всегда сохраняется в репрезентации, которую мы осуществляем.[126]

Уточняя мысль Левинаса о том, что человеческое не может быть схвачено посредством репрезентации, Батлер отмечает, что сегодня мы можем наблюдать, как утрата человеческого происходит именно тогда, когда лицо оказывается схвачено образом, или, как говорят сегодня, имиджем. Лицо в таком случае оказывается злом, с которым мы не можем идентифицироваться. Например, имиджи лиц патриотических героев нации, убивавших мирное население. В этой ситуации задача прогрессивных политик и прогрессивных медиа, по мнению Батлер, в том, чтобы установить способы публичного видения и слышания, чтобы не упустить, а, напротив, репрезентировать прожорливый кровожадный национализм, сделав его видимым.[127]

Развивая трактовку этического у Левинаса как эффекта внутренней войны субъекта со своими собственными побуждениями к убийству, когда лицо другого понимается как одновременно 1) искушение убить и 2) призыв «не убий»,[128] Батлер представляет современную социальную онтологию (онтологию войны) как онтологию двойственного – симбиотической связи насилия и ненасилия,[129] как эффект неразрывности желания осуществить насилие по отношению к другому как первичного для человеческих существ и действия оборачиваемого субъектом против своего собственного насилия.

В психоаналитических терминах эта двойственность интерпретируется как механизм перенаправленности желания убить во внутреннее желание убить свою собственную агрессию и стремление к доминированию. Следствие этой перенаправленности может быть представлено как невроз, с точки зрения психоаналитиков, или, с точки зрения Левинаса, как эффект этического, который может вывести she за пределы циркуляции «нечистой совести». «Таким образом, ненасилие – заключает Батлер, – не приходит у Левинаса из мирного места, но скорее из постоянного напряжения между страхом подвергнуться насилию и страхом причинить насилие самому. Мир – это активная борьба с насилием, не существует мира без насилия, которое мир стремится отследить. Мир в этом смысле является разновидностью насилия, которое осуществляется во имя ненасилия».[130]

Развивая эту мысль, Батлер в главе «Требование ненасилия» в книге Фреймы войны описывает ненасилие как «вязкую борьбу» субъекта с самим собой: ненасилие – это не ценности, не позиция и определенно не совокупность принципов, которые могут быть применимы универсальным образом. Оно означает завязшую и конфликтную позицию субъекта, который обижен, разъярен, склонен к насильственной реакции и, тем не менее, борется против этого действия (часто направляя гнев против самого себя).[131] Борьба против насилия требует признания, что насилие является собственной возможностью этой борьбы. Если это признание отсутствует, если субъект позиционирует себя скорее как «неспособный убить», как такой, который по определению лишен насильственной агрессии, то тогда этическое, по мнению Батлер, вообще не может состояться.[132]

Этический национализм

Рассматривая левинасовское понятие заповеди в культуре иудаизма как альтернативу нравственного закона в эллино-христианской культуре, Батлер формулирует принцип хиазматической связи свободы воли и детерминизма как принцип этики, которую в своей статье об этике Спинозы она определяет как «этику под давлением» (ethics under pressure).

Различая заповедь и нравственный закон Левинас в эссе «Мир и близость», как отмечает Батлер, фиксирует внутреннее разделение «европейского» сознания между греческой и еврейской этическими традициями. По его мнению, идея мира, которая вытекает из греческой традиции, исходит из того, что «мир ожидается как возникающий на основе Истины».[133] Он характеризует эту греческую позицию как такую, которая базируется на вере, что только на основе «знания», которое «объединяет» тех, кто явно не согласны, может возникнуть мир. Понятие «мира» стремится к «единству», преодолевая различие, «в котором другой примиряется с идентичностью представленной в каждом». Он также отмечает, что эта греческая концепция основывается на убеждении, что каждый индивид осознает, что он или она участвует в «целом» и находят утешение и покой в этом единстве целого. Мы можем не соглашаться с этой характеристикой, отмечает Батлер, но она без сомнения важна для понимания того, на что делает ставку Левинас. Он хочет прежде всего подчеркнуть, что Европа, которая верит этому греческому тщеславию, является такой, которая не способна отдать отчет в своей собственной кровавой истории, в которой возникают такие феномены как фашизм, империализм и эксплуатация. Здесь Батлер отмечает у Левинаса горькую иронию над Сократом, ищущим «покоя в универсальности теоретического разума» и требующим «познать себя, чтобы поместить всю вселенную в свое самосознание». В противоположность самоуверенности этой традиции, Левинас находит в Европе следы «логики другой, нежели логика Аристотеля» и описывает её как «экзальтацию, которую можно попытаться объяснить как «раскаяние» в ведении колониальных войн». Однако раскаяние только кажется последствием «долгого безразличия к печалям всего мира», сокрушается Левинас.[134]

Итак, он указывает на другую европейскую традицию, негреческую и эмпатическую, которая кажется вступающей в человеческие модальности, существующие в стороне от универсализирующего разума: модальности экзальтации, раскаяния и печали. Он, напоминает Батлер, обвиняет греческую традицию в создании модели теоретического разума, который не может учесть аффекты, связанные с кровопролитием и печалью. Сталкиваясь со своей историей войн, Европа погружается в беспокойство по поводу собственной способности к насилию. В этом контексте Левинас, как напоминает Батлер, пишет, что реальная драма Европы – это не интеллектуальный обман, оправдывающий войны и террор в духе гегелевской системы. И не страх смерти, который страшит всех. Это беспокойство по поводу собственной способности совершить преступления – даже если понятия, которыми оперирует европейское сознание, теоретически, т. е. в терминах разума согласуются между собой. Это беспокойство ответственности, которая возложена на каждого европейца смертью и страданиями другого, т. е. не европейца.[135]

На основе этого беспокойства ответственности перед жизнью другого, субъекту, как считает Левинас, предъявляется требование, которое является неуниверсализируемым. Это такое требование, которое предъявляется непосредственно индивидууму и выражено как заповедь. Т. е. это этическое обязательство, которое не может быть предъявлено абстрактному каждому и как следствие не может быть универсализируемо. Сингулярная адресация заповеди, по мнению Левинаса, нарушает универсальность требования, так что никто не может проконтролировать и проверить, все ли чтят одно и то же требование одним и тем же способом.

Что интересует Батлер в концепции заповеди Левинаса – это то, что она называет «анархизмом» долга, который является уходом от Логоса и конституирует иное «основание» для мышления о человеческом отношенчестве как таковом. Исходя из того, что Батлер называет этическим анархизмом Левинаса, человеческое отношенчество является не греческим и поэтому принципиально не рациональным. Оно скорее таково, что может быть осуществлено только посредством фигур, оперирующих понятийностью, которая связывает человеческое предназначение с определенной обязанностью оберегать жизнь других.

Другими словами, в терминах этического анархизма, мы должны были бы оберегать жизнь других именно потому, что мы являемся преходящими, пылью и прахом: жизнь является бренной и поэтому мы должны сражаться за то, чтобы не дать жизни погибнуть. Леви-нас, в интерпретации Батлер, считает, что на основе этой бренности может возникать этическое обязательство, а не убивающая агрессия или другие формы нигилизма. Мы не можем оставаться беспечными по отношению к этой бренности, поскольку мы знаем ее именно посредством предписания заботиться о ней и заботиться о ней не ради самих себя, а ради других. С точки зрения Левинаса, этический анархизм может быть версией заповеди, но не логоса: заповедь предполагает жизнь, дыхание, скорбь, раскаяние, внимание и обязательство эмпатически неуниверсализируемого типа. Тот, кого просят следовать заповеди, является также побеждаемым онтологически этой адресацией, как бы сводимым к пыли и праху; он становится ничем другим как этим обязательством и удерживается в жизни заповедью как таковой и тем самым является поддерживаемым этой адресацией. Это означает, что самость – это не субстанция, и что заповедь – это не кодифицируемый закон, а существует только посредством способа адресации, который одновременно избирает, покоряет и принуждает.[136]

Таким образом, Талмуд приводит Левинаса к разновидности анархии, которая характеризует каждое отношение между тем, кто получает этическое требование и самим требованием и которая, как утверждает Батлер, опирается на работы Беньямина, критикующего те разновидности насилия, которое функционирует в правовых режимах. Для того, чтобы свергнуть репрессивный режим, необходимо анархическое отношение к этическому требованию, которое отменяет закон, и для Левинаса, как считает Батлер, этическое неизбежно привлекает эту идею анархии, тогда как политическое, связанное с требованиями справедливости, функционирует посредством формализируемого закона.[137]

В то же время Батлер, анализируя взгляды Левинаса на проблематику сионизма, фиксирует у него неожиданный этнический эссенциализм, подрывающий, как она считает, его собственную концепцию этического как необладания своим «я» и критику автономного субъекта. Этический анархизм Левинаса, направленный против политик мести и самозащиты, предположительно должен был бы привести его к политике отрицания национализма и стремлении минимизировать насилие. Однако в контексте его трактовки особенностей еврейской культуры Батлер отмечает у Левинаса неожиданную трактовку страдания, предполагающую, что ошибочно считать, что те, кто претерпевают насилие, должны совершать нечто плохое.[138] Тут, по мнению Батлер, левинасовская трактовка этического отношения, требующая необладания своим «я», сталкивается с его представлением о сионизме как стремлении установить понятия автономии и идентичности и преодолеть ситуацию необладания еврейского народа. В качестве извечной сущности иудаизма и Израиля Левинас полагает особое переживание состояния преследуемости и ответственности, благодаря которому евреи не могут быть преследователями, поскольку они сами по определению являются преследуемыми. Этой атрибуцией преследуемости Израиля как необходимой и определяющей черты идентичности Левинас отказывается от собственной этики необладания, вновь подчеркивает Батлер.[139]

В результате этнический эссенциализм Левинаса приводит его к постулированию неравного статуса в отношении этической ответственности, в частности, евреев и палестинцев, когда последние, как замечает Батлер, все-таки оказываются у него безликими,[140] а вопрос о том, следует ли исполнять обязательство оберегать жизнь тех, кто лишен лица, остается у Левинаса, по её мнению, неисследованным. И тогда Левинас еще дальше уходит от еврейской логики «необладания»: ведь, он объявляя иудаизм и христианство культурными и религиозными предпосылками этического отношенчества, одновременно в духе явного расизма предупреждает об угрозе «пришествия неисчислимых масс азиатских народов и других недоразвитых народов, угрожающих новообретенной идентичности» европейского универсализма.[141]

В этом моменте Левинас, с сожалением констатирует Батлер, оказывается направлен против своих собственных установок и попадает в ловушку собственной этической дилеммы.[142] Поэтому Батлер считает, что для того, чтобы применить теорию Левинаса в интересах антиконсервативных политик, необходимо читать Левинаса против него самого, против его собственно сионизма и его отказа признавать, что палестинцы могут иметь лигитимное этическое требование, обращенное к еврейскому народу.[143]

Кроме того, спрашивает Батлер, почему мы должны постулировать вслед за Левинасом, что, хрупкость Другого должна вызывать у нас искушение убить, как a priori постулируется «неспособным убить» Левинасом? Почему постижение хрупкости другого не должно формировать этическую позицию, которая бы понимала сообщество как нередуцируемую плюральность, в которой тело и тела в их прекарности и в их будущности побуждали бы друг друга к тому, чтобы жить?[144]

Желание жить как этика

Эту последнюю позицию Батлер связывает с «этическим оптимизмом» отвергаемого Левинасом Спинозы, в то время как решение дилеммы Сократа, которое предлагают сторонники «этического пессимизма», включая Левинаса, является, по её мнению, слишком поспешным.[145]

Эта поспешность не позволяет Левинасу увидеть в желании жить не только влечение к выживанию любой ценой, но и то, что в нем видел, как считает Батлер, Спиноза: ведь упорствовать в своем бытии – это значит упорствовать в жизни, когда живое существо желает не только упорствовать в своем собственном бытии, но и жить в мире с другими, то есть в состоянии выхода за пределы своего сингулярного «я». «Желание жизни, – пишет Батлер, – производит эк-стасис в самой сердцевине желания, зависимость от экстернизации, нечто, что очевидно не является мной и без чего никакое упорство невозможно. Это означает, что «я» начинает с желания жить, но эта жизнь, которую «я» желает, ставит сингулярность этого «я» под вопрос».[146] В результате, по мнению Батлер, получается, что оба желания (желание жить и желание проживать «хорошую» жизнь) возникают одновременно в рамках онтологии двойственного.

Во фрейдовском психоанализе, отмечает Батлер, из влечения к жизни выводится агрессия, кульминацией которой становится убийство или самоубийство. Поэтому мораль в психоанализе использует влечение к смерти и предъявляет себя как компенсаторная клиническая практика в виде стимуляции желания жить. Эта практика, по мнению Батлер, кардинально отличается от тезиса Спинозы, что желание жить хорошо возникает одновременно с желанием жить – в отличие от психоаналитического тезиса Фрейда, что желание жить хорошо возникает одновременно с желанием умереть, если вообще не одновременно с желанием убить. Поэтому Фрейд выводит категорический императив из эдипова комплекса. «Если я обязан относится ко всем другим живым существам как к самому себе, – формулирует этику фрейдовского психоанализа Батлер, – то это потому, что я желаю смерти некоторым из них и поэтому должен бороться с этим желанием, чтобы утвердить этическое отношение».[147] Эта формулировка, по Батлер, недалека от утверждения Ницше в Генеалогии морали, что категорический императив пропитан кровью.

Этический оптимизм Спинозы, по мысли Батлер, заключается не просто в неприятии суицидального желания, но в том, что он предлагает способ деконструкции «я», который не реализуется ни посредством неудержимого желания убить другого, ни посредством влечения к смерти, а может осуществляться, например, как деконструкция сингулярности, что означает, что «я» уже подвержено изменчивости, которую оно не всегда может контролировать. Здесь Батлер соглашается с Антонио Негри, согласно интерпретации которого, форма социальности у Спинозы – множество, которое не преодолевает и не поглощает сингулярность, и не является синтетическим единством.[148] В результате личность/she, которая стремится сохранить свое собственное бытие, обнаруживает, что это бытие не является исключительно ее собственным. «Спиноза, – констатирует Батлер, – предлагает принцип деконституирования субъективности, который показывает, что для того, чтобы оставаться частью борьбы за жизнь, не обязательно становиться успешным как самоубийца или убийца».[149]

Субъект, деконституированный таким образом, совершает свой этический выбор в ситуации, которая не предполагает возможность однозначного решения, например решения пожертвовать своей жизнью, а является, в терминах Лаклау и Муфф вслед за Деррида, выбором в ситуации неразрешимости, которую Батлер относит к типу этики, которую она называет «этикой под давлением», или «этикой под напряжением». Этику под напряжением Батлер определяет как совокупность подходов к этике, «которые уважают желание без того, чтобы прийти к эгоманиакальной защите своего собственного желания, уважают влечение к смерти без того, чтобы оно проявилось как насилие по отношению к себе или другому»[150] и выделяет несколько форм этой этики, которые могут быть 1) сконструированы как борьба или 2) как такие, которые имеют в качестве своего условия скорее «беспокойство», чем убеждение.

По-видимому, этику под напряжением Батлер можно отнести к варианту неклассической этики, используя различие классической и неклассической этики Аленки Зупанчич, которая в ее интерпретации так же, как и у Батлер, связана с экзистенциальной характеристикой беспокойства, а не тревоги и которую она в лакановских терминах определяет как этику Реального.[151] В интерпретации Зупанчич, классическая и неклассическая этика представляют две различные модели поведения субъекта в ситуации принудительного выбора. Базисным условием возможности этического поступка в традиционной этике является возможность в ситуации принудительного выбора пожертвовать своей жизнью – ради жизней «невинных других». Таким образом, главной и неизбежной ставкой классической этики, по мнению Зупанчич, является смерть: ведь именно готовность субъекта на спасительную смерть ради других в пределе является ценой возможности этического акта как такового. В неклассической этике такой выход невозможен, поскольку выбор в этом контексте – это не ситуация продуктивного сомнения, а ситуация, которую она определяет как ситуацию террора невозможного, то есть нечеловеческого выбора.

Зупанчич приводит следующий пример двух (классической и неклассической) стратегий принудительного этического выбора: представим, пишет она, – и эта ситуация является архетипической – что герой попадает в руки врагов, которые под угрозой смерти требуют, чтобы он или она предал/а своих товарищей. Сталкиваясь с таким выбором, герой, как правило, следует максиме «лучше умереть, чем жить предателем». Этот пример и есть пример классического этического, согласно Канту, решения как выбора в пользу смерти.[152]

Однако Зупанчич предлагает рассмотреть тот вариант принудительного этического выбора, который свойствен современной этике Реального, приходящей на смену классической этики. Основное отличие современной этики Реального от классической этики состоит в том, что, во-первых, субъект принудительного этического выбора лишен самой возможности умереть в рамках понимания жертвенной смерти как традиционно высшей этической ценности, во-вторых, когда смерть вообще перестает быть этической ценностью, ибо этика Реального, которая соответствует логике Реального – это этика влечения как прибавочного наслаждения, в которой вообще меняется значение традиционных (гегелевских) конфигураций жизни и смерти.

Итак, представим, предлагает Зупанчич, что «враги» достаточно умны, и они ставят героя перед совсем другим выбором, в котором смерть может показаться всего лишь облегчением, а не «максимой господина» традиционной классической этики. Данная ситуация достаточно часто описывается в литературе. Например, враги захватывают какое-либо «невинное существо» и угрожают подвергнуть пытке и убить уже не героя, но именно это «невинное существо» (его или ее), если герой не предаст своих товарищей. Таким образом, герой этического принудительного выбора лишен самой возможности умереть: если she умрет, то будет убито и «невинное существо».

В этой ситуации герой, как правило, замечает Зупанчич, «сдается» определенным образом: чаще всего он или она предает своих товарищей, чтобы спасти «невинное» существо. Субъект просто не выдерживает бремени того выбора, к которому его или ее принуждают «враги», – дать погибнуть невинному существу. Такая ситуация (дать погибнуть невинному существу) в любом случае обрекает субъекта на разновидность, по выражению Зупанчич, «героической монструозности» в качестве «нечеловеческого» выбора. Тем не менее в рамках этики Реального, в отличие от классической этики, герой принудительного этического выбора не становится при этом просто предателем. «Таков урок подобных историй, – заключает Зупанчич, – гуманность субъекта конституирует предел его этики и долга. Если герой не может выполнить свой долг ценой своей «гуманности», он не может быть виновным в моральном преступлении».[153] Другими словами, обрекая на гибель «невинное существо» или осуществляя акт предательства (своих товарищей), герой в ситуации встречи с Реальным тем не менее остается, по мнению Зупанчич, этическим субъектом: ведь субъекта оправдывает то, что she (она или он) находился в ситуации террора как ситуации нечеловеческого принудительного выбора.

В «этике под напряжением» Батлер этическое также не достигается суицидальным действием, так как в ней не применима логика оппозиций (обладание/необладание, активное/пассивное), а субъект всегда выступает как побочный продукт действия, как вещь, в которой she не способен узнать себя как «я». Как бы интенсивно субъект не осуществлял самоубийство, оно не может быть прочитано в терминах классической этики и представлено как акт индивидуального действия или выражение героического индивидуалистического перфекционизма (например, по модели Сократа, сделавшего гордую одиночную смерть основной максимой классической этики[154]).

В качестве примеров Батлер приводит смерть Георга в «Приговоре» Кафки, бросившегося с моста в реку после слов отца «я приговариваю тебя к казни водой», которую невозможно маркировать однозначно как самоубийство или как убийство. Смерть Примо Леви, например, которая обычно расценивается как самоубийство (он бросился с лестницы), мы, учитывая его концепцию вины, по мнению Батлер, никогда не сможем однозначно определить, – действительно ли он сделал это сам или был какой-то побудивший его внешний толчок, который он мог воспринять как обязанность осуществить самоубийство.

Ситуацию смерти Леви Батлер интерпретирует, исходя из его определения самоубийства как действия, которое «рождается из чувства вины, которое не может ослабить никакое наказание».[155] При этом вина парадоксальным образом понимается Леви именно как причина наказания, когда «если есть наказание, то должна быть вина». Преимущество такого понимания вины заключается, по мнению Батлер, в том, что оно позволяет избежать необходимости принять полную контингентность и произвольность насилия над she.[156] Легче, когда знаешь причину насилия, чем допускать его произвольность, то есть беспричинность, утверждает Батлер вопреки противоположному тезису Жижека.[157] Поэтому Леви в поисках рационализации насилия и истребления людей в нацистских лагерях безжалостно спрашивает, достаточно ли он сделал в лагере, чтобы помочь другим, а также спрашивает своих читателей и себя самого, имеем ли мы достаточную этическую броню, чтобы противостоять соблазну фашизма. Таким способом он принимает позу самообвинения в отношении своих действий, хотя они и не были коллаборационистскими, то есть не этическими в конвенциональном смысле.

Иначе говоря, вина используется Леви для конструирования этики, поддерживающей в жителях лагеря состояние ответственности и за то, что они сделали и за то, чего не сделали. Тем самым его этика не позволяет зафиксировать тот факт, что субъективность полностью искажена, что то, что могло бы означать «я», или отсутствует, или уничтожено. Напротив. Суть его этики в том, что субъективность вступает в цикл, в котором вина, производимая наказанием, требует дальнейшего наказания для облегчения само-тождественности субъекта. В результате, как отмечает Батлер, к заявлению Леви, что «самоубийство рождается из чувства вины, которое не может ослабить никакое наказание»,[158] мы можем добавить, что никакое наказание не способно смягчить такую вину, поскольку вина беспочвенна и бесконечна, а наказание, которое бы могло ее смягчить, становится ответственным за ее бесконечное воспроизводство. Прерывание этого цикла возможно только с помощью самоубийства, как происходит в случае Леви. И это означает, что мы не можем однозначно ответить на вопрос, упал ли он случайно или сознательно, или его толкнули, поскольку сцена действия субъекта в этой ситуации распадается на эти одновременные действия. «Конечно, – диагностирует смерть Леви в терминах этики под напряжением Батлер, – он упал случайно, если то, что мы понимаем под этим – это то, что его падение не является результатом его собственного действия; конечно его подтолкнули, – действием наказания, которое продолжало воздействовать на него; конечно он бросился с лестницы сам, так как благодаря своей этике он стал экзекутором своей собственно пытки, веруя в то, что он не был и не мог быть наказан в достаточной степени».[159]

Еще пример «этики под напряжением» у Батлер – это антивоенные практики еврейских активистов в Израиле, которые до сих пор противостоят политикам оккупации земли Палестины, а именно осуществляют коллективные попытки восстановить разрушенные палестинские дома, обеспечить доставку еды и медикаментов на оккупированные территории и попытки создания совместных с палестинцами политических коалиций (например, компартия Израиля, возникшая как еврейско-палестинская). Эти действия, которые могут квалифицироваться и квалифицируются в израильском патриотическом дискурсе как предательские (так же, как в нем квалифицируется и позиция самой Батлер, которую израильские патриотические медиа маркируют как «еврейку-евреененавистницу»[160]), в то же время не могут квалифицироваться как приостанавливающие влечение к жизни. Поэтому, заключает Бетлер, «я думаю, что возможно основывать этику на своей собственной ситуации, на своем собственном желании без того, чтобы мое отношение к другому становилось распространением только моего «я»».[161]

Итак, какой же ответ на вопрос: можно ли жить нравственно, проживая безнравственную жизнь, следует из анализа Батлер? Обычно, отвечая на вопросы, подобные этому, Батлер говорит, что вначале надо определить само понятие жизни – в частности, какая жизнь признается в качестве значимой, то есть пригодной для того, чтобы её проживать (livable life), а какая – нет. Очевидно, что противоречащей этике Батлер представляется такая жизнь, в которой понятие «хорошей» связывается с представлениями об успешной карьере и экономическом благосостоянии в условиях, когда проживающие «хорошую» жизнь, делают это, получая выгоду от труда других благодаря экономической системе, поддерживающей социальное неравенство.

В то же время безусловно этически сомнительным является, с точки зрения Батлер, отделение субъектом себя как этического от «неэтических» субъектов – или в качестве жертвы особых страданий, подобно евреям в версии Левинаса, которые всегда были преследуемы и поэтому сами не могут быть склонны к преследованию. Или в качестве «критических интеллектуалов», осуществляющих уникальные, недоступные массам практики сопротивления «плохой жизни», как в версии Адорно, который в Проблеме философии морали формулирует, что «хорошая жизнь сегодня может заключаться в сопротивлении формам плохой жизни, которая должна будет критически препарироваться наиболее прогрессивными умами».[162] Тем самым Адорно, по мнению Батлер, считает, что можно вести хорошую жизнь в плохой, если сопротивляться плохой жизни, занимая позицию «критического интеллектуала», «прогрессивных критических умов», к группе которых Адорно причислял себя. При таком подходе практика критики понимается как синонимичная «сопротивлению», которая также понимается как возможность сказать «нет» той части себя, которая желает соответствовать статусу кво и на которую способны только немногое избранные.[163]

Такая точка зрения, по мнению Батлер, существенно ограничивает идею сопротивления, вызывая вопрос, какая часть «я» должна быть отвергнута, а какая часть усилена посредством сопротивления? «Если я отвергну ту часть себя, которая связана с плохой жизнью, – спрашивает Батлер, – сделаю ли я тем самым свое «я» чистым? Должна ли я стремиться изменить структуры социального мира, из которого я исключаю себя? Или я должна изолировать себя? Должна ли я присоединиться к другим в движении сопротивления и борьбы за социальные изменения? Эти вопросы были, конечно, заданы Адорно – я помню демонстрацию в Хайдельберге в 1979 году, когда некоторые левые выступили против Адорно, протестуя против его идеи, ограничивающей протесты».[164]

Другими словами, этическая позиция, как вновь и вновь повторяет Батлер, является неотделимой от политической, понимаемой как реализация принципов равенства и взаимозависимости в терминах радикальной демократии. Нельзя, по мнению Батлер, отделять этическое от политического ценой утраты солидарности, предлагая очень умную и морально чистую критику в качестве модели сопротивления.

Этический оптимизм по ту сторону принципа этического?

Батлер также рассматривает критический по отношению к принципу этического вариант решения дилеммы Сократа Ницше и Фрейда (которых, как было сказано выше, она также относит к лагерю этических оптимистов), который исходит из того, что несовместимость по видимости разнонаправленных желаний жить и проживать «хорошую» (этическую) жизнь не только может быть преодолена, как считал Спиноза, но и вообще является мнимой, поскольку второе желание является не менее эгоистическим и, следовательно, не этическим, чем первое. Логику и значение этих аргументов для концептуализации этического Батлер рассматривает на примере анализа Жака Деррида проблематики жестокости и смертной казни в контексте идей Ницше и Фрейда в его книге О жестокости. Смертная казнь.[165]

Вслед за Деррида Батлер в своей рецензии на его книгу ставит под вопрос этический характер требований отказа от жестокости в форме отказа от смертной казни. Могут ли избежать жестокости противники смертной казни, требующие её замены тюремным заключением, если учитывать тезис Ницше, что жестокость является изначальной в человеке, а её подавление – лишь способ направить её против самого субъекта? – спрашивает вслед за Деррида Батлер. Анализируя позицию Деррида, Батлер приходит к выводу, что он фактически разделяет тезис Ницше, что нечистая совесть – это способ не дать выхода агрессии вовне, направить её против самого себя, а запрет агрессии – лишь агрессия во второй степени, агрессивная атака на агрессивность, которая парадоксальным образом остается агрессией, даже пытаясь уничтожить самое себя. Поэтому Деррида формулирует, что «фигура аболиционизма, требования уничтожения смертной казни – это “Смерть смертной казни!”», а те, кто противостоят смертной казни, призывая к её смерти, тем самым вторгаются в зону смертоносного желания, которая, быть может, и вовсе является неуничтожимой.[166]

Батлер замечает, что подобно Ницше, заметившему, что от категорического императива разит жестокостью, Фрейд также считает, что христианская максима «возлюби ближнего, как себя самого» является требованием, которое невозможно реализовать. С чего бы это ближнему любить меня, спрашивает Фрейд. И почему это я должен любить его? Фрейд полагает, что мы можем действительно любить лишь тех, кого мы знаем. Поэтому абсурдно требовать от нас любви к человечеству вообще.[167]

В работе «По ту сторону принципа удовольствия», а затем и в «Неудобствах культуры» Фрейд развивал свой тезис о влечении к смерти, не допуская модуса этики без модуса жестокости (реализующийся в легализации смертной казни). Он считал, что проблема культуры состоит в том, что она активно, пусть и не в открытую, разрушает то, что было построено, уничтожает то, что мы создаем, угрожает жизням наших любимых; агрессивность, которая свойственна самой цивилизации, которая направлена на ее собственные порождения, соответствует влечению к смерти, свойственному не просто субъекту, но самой цивилизации как таковой, – влечению к повторению, лживому, не знающему самое себя – которое разворачивает ее вспять по отношению ко всем ее эксплицитно поставленным целям и всем прогрессистским претензиям. Это нарастающее саморазрушение Фрейд понимает как работу влечения к смерти, которое находится по ту сторону принципа удовольствия, в котором нет никакой ницшеанской радости и веселья, и которое ставит под вопрос монополию принципа удовольствия на регуляцию психической жизни.

По мнению Фрейда, спасти человечество от самодеструкции может только сохранение в рамках принципа удовольствия, которое поддерживается механизмом нарциссизма. Именно механизм нарциссизма необходим как средство против самоубийства. В то время как многие мыслители эпохи Просвещения, включая Канта, осуждают самоубийство как деяние эгоистическое, нарциссическое, для Фрейда нарциссизм – это как раз то, что удерживает субъекта от самоубийства.

В терминах Фрейда, культурные запреты, требующие отказа от части удовольствия, делают нас несчастными, а инстанция сверх-я стремится уничтожить субъект, на которого она направлена. Это своего рода «внутрипсихическая смертная казнь», и единственное, что может остановить эту мрачную работу, встать на ее пути – это, соглашается Деррида с Фрейдом, наш нарциссизм, наша привязанность к жизни и к удовольствию.

Обращаясь к фрейдовским размышлениям об агрессивности, и, конечно же, к влечению смерти, опираясь на «По ту сторону принципа удовольствия», Деррида формулирует чисто риторически вопрос: существуют ли такие режимы агрессивности, которые бы не могли быть объяснены функционированием принципа удовольствия? Отвечая, Деррида, как считает Батлер, абсолютно искренен с нами: «Здесь мы рискуем прийти к выводу, что нам нечего противопоставить разрушительности, поскольку она является изначальной».[168] Причем, эта диалектическая инверсия, столь характерная для нечистой совести, когда стремление избавиться от агрессивности лишь приводит к ее умножению, включает в себя и принцип этического, поддерживающий ее функционирование.

Но неужели ничто не может противостоять этому внутреннему требованию расплаты, желанию, чтобы кто-то расплатился жизнью за свое преступление? Только ли в случае, если мы хотим оставить преступника в живых, чтобы продлить его мучения, мы можем хотеть не лишать его жизни? – спрашивает Батлер. Существуют ли другие причины, по которым мы могли бы действительно хотеть, чтобы кто-то жил? Можем ли мы желать сохранить другому жизнь по какой-то иной причине, кроме той, что мы желаем продолжать терзать его, им наслаждаться, даже когда речь идет не о каком-то конкретном другом, а о другом случайном и анонимном? Чтобы ответить на эти вопросы, мы должны задать еще один вопрос, а именно, есть ли какие-то формы социальных связей вне отношений долга и расплаты, которые могли бы быть поняты как отношения вне капитала, или без использования тех «психологических» и «этических» терминов, которые оправдывают тюремные сроки и смертную казнь?

В этом контексте Батлер обращается к аргументам Кляйн, которая, размышляя об эмоциональной амбивалентности в любви, утверждает, что если я стремлюсь сохранить твою жизнь, то это не только потому, что это в моих интересах, а потому что я уже привязан к тебе социальной связью, без которой это «я» не может быть помыслено. Однако, какие следствия этот тезис Кляйн имеет для мышления альтернативы смертной казни и легальному насилию в целом? Существует ли способ выйти за пределы диалектического отношения между наказанием в форме смертной казни и пожизненным заключением?

Батлер полагает, что Деррида прав, когда говорит, что мы желаем отмщения, наказания посредством смертной казни или же длительного тюремного заключения, и источником этого желания является влечение к смерти. Но если мы начнем с тезиса об эмоциональной амбивалентности в любви, и с наших попыток защитить другого от нашей же собственной агрессивности, к каким выводам относительно возможных альтернатив смертной казни и других форм юридически оправданного насилия мы можем прийти? Можем ли мы предложить в качестве защиты от агрессивности что-либо, кроме смертной казни и пожизненного заключения, связанных диалектически? – задает очередной вопрос Батлер.

В поисках ответов на эти вопросы Батлер отмечает близость критических аргументов Деррида в отношении смертной казни и позиции Анджелы Дэвис. Когда государство убивает и оправдывает насилие соображениями «рациональности», логика отмщения становится частью самой рациональности, считает Дэвис, и это рационализированное насилие, по сути, ничем не отличается от насилия преступного, разве что теперь государство само совершает насильственные акты и находит им оправдание. Для Анджелы Дэвис, так же, как и для Деррида, задача состоит в том, чтобы преодолеть эту логику отмщения.

Однако, в отличие от Деррида, Девис, отмечает Батлер, призывает не только к отмене смертной казни, но и к уничтожению всей пенитенциарной системы и «тюремной индустрии» в целом. Борьба с эксплуатацией и репрессивными институциями подразумевает насилие, но она также способствует установлению и укреплению социальных связей, которые позволят заменить наказание «восстановительным правосудием».

Дэвис, как и Фрейд, не считает культуру в действительности спасительной, особенно в случае, когда культура принимает обличие морали, требующей наказания, отмщения, а образцово-показательным примером этой легитимизированной мести становятся тюрьмы. Дэвис хотела бы заменить их сообществами, основанными на исцелении и восстановлении, на формах социальной ответственности, способствующими воссозданию социальных связей для субъектов, которые оказались вне них. Она утверждает, что эти формы социальных связей носили бы открыто антикапиталистический характер, формировались бы в оппозиции к капитализму, к постоянному воспроизводству класса должников, к расистским формам эксплуатации. Более того, Дэвис настаивает на том, что в США и тюрьмы, и смертная казнь являются наследием рабовладельческой системы, учитывая тот факт, что диспропорционально бо́льшую часть находящихся в камерах смертников заключенных (две трети) составляют чернокожие и латиноамериканцы, при этом число заключенных женщин в этой категории увеличивается с каждым годом. Возможно, существует и другой способ преодолеть закрытую экономику диалектической инверсии, которая лежит в основе обвинений противников смертной казни в ханжестве. Даже если противники смертной казни не чужды той же самой жестокости, что и ее апологеты, и лишь свидетельствуют о том, что измерение жестокости неискоренимо ни в психической, ни в социальной жизни, то что с того? Является ли то, что они мобилизуют агрессию другим способом, само по себе этически значимым? – спрашивает Дэвис. Что если допустить, что альтернативой смертной казни является не тюремное заключение как очередная форма насилия, а нечто радикально иное? Для Дэвис особенно важна оппозиция между реформой тюремной системы и ее полным уничтожением, этим новым аболиционизмом. Дэвис выступает в пользу второго, утверждая, что, как бы ни была важна реформа, она не способна изменить сущность расистской институции, существующей в логике возмездия. Ее аболиционизм – это не только требование отмены смертной казни и уничтожения тюрем, но и напоминание об аболиционизме 19 века, об отмене рабства, так как тюрьмы стали системой, отчуждающей диспропорционально большое количество цветных от их гражданских прав. Сам тот факт, что в камеру смертников отправляется диспропорционально бо́льшее количество цветных, говорит о том, что тюремная система также является средством распределения гражданских прав иными средствами, а также, что власть государства над жизнью и смертью его граждан принимает совершенно иные формы, когда речь идет о меньшинствах.

В этом контексте Батлер также пытается допустить, что помилование и амнистия – это деинституциализирующие силы, подразумевающие также и деинституциализацию суверенной власти и смертной казни. Возможно, требование отмены смертной казни должно быть также связано с борьбой против различных форм принудительной прекаризации как в тюрьме, так и вне ее; с обнажением всех тех механизмов, которые позволяют сделать жизнь исчислимой. Поэтому необходимо не прекращать искать пути, пусть даже конфликтные и неоднозначные, к сохранению тех жизней, которые с легкостью могут быть уничтожены и условия при которых наша способность разрушать другие жизни обязывала бы нас к тому, чтобы этого не делать.

Конечно, есть условия, при которых зависимость и отношенчество непереносимы, вслед за Дэвис признает Батлер. Например, отношения трудящегося и эксплуататора. Отсюда можно было бы заключить, что необходимо покончить со всякой зависимостью, поскольку социальная форма зависимости предполагает эксплуатацию. И все-таки, уточняет Батлер, было бы ошибкой идентифицировать случайную форму, которую обретает зависимость в условиях эксплуатируемого труда, с единственным значением зависимости.[169] Есть же и другие, артикулирующие солидарность.

«Онтология хрупкостности» vs «требования ненасилия»

Итак, понятие этического у Батлер не предполагает тотальный отказ от насилия. Более того, по её мнению, если ты не проявишь свое насилие, то неизбежно прибегнешь или а) к логике вины или б) к логике самопожертвования, то есть в обоих случаях к практике политического животного, стремящегося к выживанию любой ценой (в терминах Мелани Кляйн). Исходя из этого, Батлер, предлагает различать два типа социальной онтологии – 1) онтологию ненадежностности, хрупкостности (precariousness), которая определяется модусом разделяемой ненадежностности и 2) онтологию хрупкости (precarity) как собственной «ненадежной», или «хрупкой жизни»,[170] которую она связывает, как говорилось выше, с заботой субъекта о хрупкости только своей жизни. Второй вариант для неё воплощен, как уже было сказано, в националистическом субъекте, который, озабоченный хрупкостью своей жизни, обеспечивает ситуацию соревнования в телесной уязвимости, чреватую выделением групп, которые определяют себя как «самые уязвимые».

В терминах онтологии хрупкости как онтологии двойственного в противоположность традиционному либеральному «требованию ненасилия» Батлер формулирует, что фантазм о ненасилии опасен, так как отстаивает приоритет только одной онтологии – онтологии индивидуализма. Но именно ситуация войны, считает Батлер, соответствует онтологии индивидуализма, отрицая, что мы все зависим друг от друга в общей ненадежностности, переживаемой на телесном уровне и обусловленной непреодолимой уязвимостью тела, проницаемостью его границ.

Когда Батлер предлагает новую телесную социальную онтологию как онтологию ненадежностности, она определяет её как радикально эгалитарную – в силу фундаментальной взаимосвязанности: ведь, по её убеждению, все жизни являются ненадежными, хрупкостными. Способность мыслить ненадежностность, хрупкостность в терминах равенства возникает из универсальности современных условий выживания – из идеи универсализации ненадежностности, не воспринимаемой онтологией индивидуализированного желания, поддерживающего онтологии войны. При этом она критически относится к меркантилизму гегелевского тезиса, позже приводимого в психоанализе Мелани Кляйн, что причина, по которой мы не вольны уничтожать друг друга, состоит только в том, что это ведет к дальнейшим деструктивным последствиям для нас. Меркантильности гегелевской позиции Батлер противопоставляет следующие тезисы: 1) субъект, которым «я» являюсь, привязан к субъекту, которым «я» не являюсь, 2) субъект – это тот, кто имеет возможность не только уничтожить, но и быть уничтоженным и 3) что «мы» привязаны друг к другу в этой онтологической ненадежностности.[171]

В результате «ненадежностность»/«хрупкостность» должна быть понята не просто как черта этой или той жизни, но как универсальное условие, сама универсальность которого может отрицаться только посредством отрицания ненадежностности: ведь опыт генерализированной ненадежностности таков, что нехватка другого не является эгоцентричностим опытом. «Если я стремлюсь сохранить твою жизнь, то это не потому, что я стремлюсь сохранить свою собственную жизнь, но потому, что то, что моё «я» – это ничто без твоей жизни».[172] Поэтому, как формулирует Батлер, сама жизнь должна быть переосмыслена как сложный комплекс, с одной стороны, 1) антагонистический, с другой, 2) необходимо представляющий совокупность отношений с другими. «Ведь если «я» выживу, – пишет она, – то только потому, что «моя» жизнь – это ничто без жизни, которая превышает меня, которая относится к некоторому индексируемому «ты», без которого «я» не может существовать».[173]

В отличие от онтологии хрупкостности/ненадежностности, онтология «хрупкой, ненадежной жизни» базируется на фреймах признания, делящих жизни по критерию хрупкости таким образом, что только собственная жизнь постигается субъектом как хрупкая (ненадежная).

Используя анализ Мелани Кляйн психических механизмов 1) вины и 2) ответственности, Батлер показывает, что в рамках онтологии индивидуализма, базирующейся на логике желания и фреймах признания, субъект развивает «моральный садизм» как реакцию на вопросы о выживании. Кляйн анализирует позицию субъекта, для которого вопрос о выживании предшествует вопросу о морали: «я» в этом случае могу желать выживания другого, только если «я» сам при этом могу выжить. Другой признается лишь инструментальным для моего собственного выживания, поэтому и вина, и моральность являются инструментальными следствиями желания самосохранения, которому угрожает прежде всего «моя собственная» деструктивность. От деструктивного действия по отношению к другому субъекта спасает лишь механизм самосохранения: ведь если «я» уничтожаю другого, то, с одной стороны, «я» уничтожаю того, от кого «я» завишу, чтобы выжить, и, с другой стороны, «я» своим деструктивным действием угрожаю своему собственному выживанию. В таком случае, замечает Батлер, «я» не волнует другой, который и не выступает для «меня» другим, отдельным от «меня»: ведь он или она «заслуживают» жить только в зависимости от «моей» собственной способности контролировать «мою» деструктивность.

Принцип генерализации хрупкостности в данной онтологии недостижим в принципе, а постижение «моей» «хрупкости жизни» всегда ведет лишь к возрастанию насилия с целью уязвимости других и желанию их уничтожения.

Иначе говоря, «онтология хрупкости» ведет к тому, чтобы «обеспечить максимум хрупкостности/ненадежности для одних и минимализировать её для других».[174] «Это привычная онтология индивидуализма, – пишет Батлер, – но пока мы находимся в ней, мы остаемся мобилизованными фреймами признания, мобилизующими нашу чувственность».[175] Вопрос в том, как она мобилизована? Батлер в этом контексте считает, что онтология индивидуализма и есть основа политик государственного насилия, так как она базируется на приоритете ценностей 1) выживания и 2) мобилизует нашу чувственность на службу государственного насилия – вплоть до готовности идти на войну, участвовать в пытках и дискурсивно оправдывать свои деструктивные действия.

В этом контексте Батлер отказывается от традиционной оппозиции насилие-ненасилие: «требование ненасилия» как требование так называемого «морального трансцендентализма», требующего «очистить современный мир от насилия», является, по ее мнению, формой «морального садизма».[176] Особенность идеологии «морального садизма» состоит в том, что кто-то признается привилегированным моральным субъектом, претерпевающим насилие (Батлер использует в этом числе термины «ранимость», «уязвимость»), а кто-то – нет (тогда эти термины не используются). В отличие от идеологии «морального садизма», предполагающего моральную «чистоту» определенных субъектов, тезис Батлер в отношении дискурса «требования ненасилия» базируется, по ее свидетельству, на философском парадоксе, который зафиксирован философом Кэтрин Миллс.[177] Суть этого парадокса состоит в том, что поскольку каждый субъект сформирован через насилие, то, соответственно, каждый субъект является субъектом насилия, неизбежно насилие осуществляющим. Из этого тезиса Миллс Батлер делает вывод о том, что любое современное «требование ненасилия» должно учитывать модус насилия в качестве парадигмального в собственной структуре. В таком случае за идеологией «требования ненасилия», по мнению Батлер, обнаруживается парадокс, что только насилие может противодействовать – выступая в таком случае орудием ненасилия – другому насилию. И это могут быть не просто формы самообороны по отношению к насилию, но и, как замечает Батлер, насилие в виде, например, «революционной попытки институциализировать демократические политики».[178]

При этом Батлер замечает, что суть организующего нашу субъективность феномена насилия состоит в том, что оно не относится только к прошедшему времени: насилие не только формирует субъективность, но относится к измерению double bind – в статусе «прошлого в будущем».[179] Иначе говоря, формой существования насилия является не только момент прошлого, через которое субъект сформирован как подвергшийся насилию в момент своего возникновения, но форма и момент повторения. В результате субъекта насилия Батлер определяет как субъекта перформативного повторения (насилия и ненасилия одновременно). Причем, в этой логике перформативного повторения мы не можем обнаружить так называемую «эссенциалистскую», критикуемую также и Жижеком, либеральную или неолиберальную границу, которая позволяет определить, когда субъект был насильственным и когда он или она вдруг перестал/а быть таковой/ым.[180]

Таким образом, в характеристику насилия Батлер вводит измерение темпоральности, с помощью которого она формулирует, что насилие не является чуждым тому, кому приписывается ненасилие; другими словами, насилие никогда не есть предположительно внешнее. Насилие и ненасилие не являются только стратегиями или тактиками, но формируют субъекта, являясь его или её конститутивными возможностями и, таким образом, формами продолжающейся, то есть «вязкой» борьбы.[181] В результате сингулярный «некто», сражающийся за ненасилие, всегда находится в процессе обнаружения своей собственной социальной онтологии как онтологии насилия. Возможно, предполагает Батлер, что онтология «вызова ненасилия» является «не более чем» (термин скептиков, используемый Агамбеном) словосочетанием для выражения презумпции дуальной онтологии насилие/ненасилие.[182]

Кто является субъектом, к которому обращено требование ненасилия и посредством каких фреймов этот призыв становится осязаемым, если парадокс насилия состоит в том, что субъект сформирован посредством насилия, а нормы, с которыми сталкивается субъект (она или он), являются по определению насильственными? – спрашивает Батлер.[183] Как в этой ситуации возможен «призыв» к ненасилию (например, призыв Антигоны отказаться от мести и похоронить Полиника)?

Особенность подхода Батлер к проблеме насилие-ненасилие состоит в том, что она считает, что существует возможность утверждать, что между 1) насилием, которым мы сформированы, и 2) насилием, посредством которого, будучи однажды сформированы, мы ведем себя в соответствии с этим сформировавшим нас порядком, может иметь место некоторый решающий разлом (breakage). Тогда именно потому, что мы являемся сформированными посредством насилия, обязанность не повторять его буквально как сформировавшее нас, является наиболее настоятельной в условиях современных онтологий войны. В таком случае насильственные нормы могут стать по крайней мере нелинейными, отклоняющимися.

Кроме того, необходимо учитывать, напоминает Батлер, что ненасилие – это борьба за него. Поэтому дело отнюдь не в том, чтобы «стереть» условия своего собственного (насильственного) производства, но в том, чтобы признать ответность в проживании жизни, которая не оспаривает власть этого насильственного производства. Другими словами, задача субъекта, по мнению Батлер, состоит в том, чтобы правильно использовать повторяемость производящих насилие норм и, следовательно, их хрупкостность, а значит трансформизм.[184]

В результате Батлер приходит к выводу, что этическая позиция предполагает, что мы с полной ответственностью должны признать симбиотическую связь насилия и ненасилия, должны признать вязкую борьбу ненасилия с насилием, одновременно признав, что ситуация вязкой борьбы не является детерминистски предопределенной. Если бы не было практик этой «вязкой борьбы», то, считает Батлер, мы имели бы дело исключительно с репрессивными практиками «морального садизма».

Ненасилие, считает Батлер, – это не ценности, не позиция и не совокупность принципов, которые могут быть применимы универсальным образом. Соглашаясь с Жижеком, Батлер считает, что именно непрекращающаяся борьба против насилия служит доказательством того, что насилие является неотъемлемым модусом субъективности. Если это признание отсутствует, если субъект позиционирует себя, например, как «прекрасная душа», как субъект, который по определению лишен насильственной агрессии, то тогда не может состояться процесс этической, «вязкой» борьбы, которая не позволяет субъекту воображать себя привилегированным моральным (фактически, «моральным садистом», имеющим априорное право уничтожать тех других, которые не соответствуют критериям его суверенного «я», оставаясь несуверенными «мы»).[185]

Именно поэтому в рамках дискурса «требования ненасилия» Батлер считает, что принципиально важно различать между а) «оскорбленным и разгневанным» субъектом, который отстаивает моральную легитимность своего разгневанного и оскорбленного действия, и таким образом утверждает агрессию как ценность, и б) «оскорбленным и разгневанным» субъектом, который тем не менее стремится ограничить оскорбление, которое он или она испытывает, и может осуществить агрессию только – парадоксальным образом – посредством активной борьбы против агрессии. Первая стратегия включает морализирование субъекта, который отказывается признать насилие, которое он осуществляет, тогда как вторая стратегия начинает моральную борьбу под знаком идеи ненасилия при признании модуса насилия. Парадокс состоит в том, что именно вторая стратегия признает «этическую нечистоту» субъекта, наличие в нем измерения насилия. Нет «чистых» субъектов ненасилия, несмотря на дискурс «требования ненасилия», считает Батлер.

Вслед за Мелани Кляйн Батлер считает, что «я» в борьбе против собственной «неконтролируемой ненависти» не просто ограничивает свои либидинальные желания, но выстраивает свою агрессию против себя самого или самой; «я» в таком случае, по утверждению Кляйн, также движется в направлении насилия – то есть опасного насильственного самопожертвования (вплоть до самоубийства). Однако Батлер выступает против того «морального садизма» насилия, который стремится принять не просто форму ненасилия, но и форму самопожертвования. В обоих случаях она критикует деструктивность субъекта как форму «лживой морали».[186] Различие между «моральным садизмом» и «ответственностью» в дискурсе «требования ненасилия» состоит в том, что «моральный садизм» – это способ морального воображаемого, осуществляющийся как ценность, в то время как «ответность» – это чувство ответственности за собственную агрессию и стремление найти ненасильственное решение любых, в том числе и собственных «гневных» требований.

Не стоит забывать, что вопрос об осуществлении или неосуществлении насилия возникает, по мнению Батлер, в продолжающемся противоборстве с властью – более того, с властью в виде прямого насилия. Этот вопрос парадоксальным образом является мучительным и даже – против воли – обязательным не только для привилегированных, но и для так называемых «лишенных» субъектов.[187] Иначе говоря, каждый субъект сегодня вынужден решать, 1) отвечать ли на насилие и 2) в какой форме. Перед лицом массированного государственного насилия может показаться наивным или неуместным ставить этот онтологический вопрос – особенно для непривилегированных субъектов. Однако Батлер считает иначе. Она настаивает на том, что при определенных условиях не-взаимное насильственное действие может сделать больше, чем любое ненасильственное для того, чтобы лучше, то есть более откровенно представить одностороннюю брутальность государства.

Что в данном контексте могло бы стать стратегией ненасилия, чтобы противостоять, или хотя бы маркировать, то есть обнажить, обнаружить комплексные механизмы современного насилия, спрашивает Батлер?

Её ответ: если у стратегии современного ненасилия и есть возможность возникнуть, то её отправной точкой должен стать не тезис о непризнании «генерализующей парадигмы ранимости всех», но понимание возможности каждым субъектом своего собственного насильственного действия в отношении жизней, с которыми мы связаны, включая тех, кого мы никогда не выбирали и никогда не знали.

В результате Батлер формулирует, что ненасилие предполагает борьбу за сферу презентации и смыслов.[188] Более того, Батлер считает, что ненасилие предполагает также и борьбу за организацию медиа. В этом смысле ненасилие – это, по ее мнению, не мирное состояние, но, как было сказано, «вязкая борьба» за то, чтобы сделать гнев артикулируемым и эффективным (тщательно сработанным «fuck you», по выражению Батлер).[189]

Парадокс продвижения к возможности ненасилия имеет, по мнению Батлер, логические основания отнюдь не в том феномене, что мы являемся дискретными субъектами, калькулирующими свои отношения с другими, но, напротив, как раз в том, что мы связаны с другими множеством связей до всякой калькуляции. Онтологически формирование этих связей является первичным по отношению ко всякому вопросу о субъекте, формулирует она.[190]

Иначе говоря, если мы понимаем, что «мы» являемся субъектами насилия, то практикой этического как антирансьеровской практикой «сообщества равных» становится – как жест double bind – совместное существование в ситуации разрыва дискурса и практик насилия и ненасилия одновременно.

Моральная привязанность (binding), считает Батлер, – это не то, что «я» сознательно выбираю для себя, она не проистекает из моей автономии и рефлексивности. Ведь она приходит неожиданно и нарушает мои планы, и это нарушение указывает, что нечто является морально привязанным ко мне.

Таким образом, новая телесная онтология, которую, по мнению Батлер, необходимо развивать вместо онтологии индивидуализма, предполагает критику легитимации насилия с учетом измерения новой онтологии этического – вместо абстрактной критики насилия и морализирующей «проповеди» ненасилия.

Примером следования такой онтологии этического является, по мнению Батлер, позиция Арендт, которая в своей книге Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме (1963) адресуется к Эйхману словами: «ты должен быть повешен». Это обращение Арендт к Эйхману на «ты» Батлер считает не архаической формой смертного приговора, но средством, с помощью которого она не выходит за рамки активного диалога даже с таким преступником, как Эйхман.[191] Этическая задача, которую решает Арендт в ходе процесса – это, как считает Батлер, не просто борьба против смертной казни, в отличие проблематизации Деррида, но сохранение совместности даже с теми, с кем совместность кажется абсолютно невозможной.

Глава 4. Эстетика, или о возможности чувствительной демократии

Концепция эстетики Батлер часто прочитывается, исходя из трактовки её понятия гендерной перформативности, когда гендер понимается как импровизированный театр, где гендерные идентичности могут свободно реализовывать себя игровым образом. Батлер неоднократно возражает против такой трактовки, подчеркивая, что перформативность необходимо отличать от перформанса, который предполагает наличие перформирующего субъекта, тогда как перформативность оспаривает само понятие субъекта.[192] Она уточняет, что в ее теории перформативность понимается скорее как осуществляющийся в политическом дискурсе акт ресигнификации, благодаря которому в процессе повторения и цитирования производится новое бытие. Поэтому в её прочтении, по её словам, акцентируется скорее онтологический эффект перформативности, чем эстетический, связанный с понятием ауры и раскритикованный Беньямином в отношении традиционного понимания искусства.[193]

В то же время Батлер подчеркивает, что новая реальность, создаваемая в актах перформативности, производится не просто в форме объективности или абстрактного высказывания, но как совокупность аффектов, чувств и экстатических состояний,[194] которые могут выполнять субверсивную функцию по отношению к господствующим порядкам властных политик. Исходя из этого, мы можем проследить у Батлер эстетический аспект перформативности, близкий теории риторических оснований общества Лаклау и Муфф, в которой эстетическое понимается не по критерию незаинтересованного суждения вкуса, как в традиционной эстетике, а по критерию возможности мобилизации аффективного измерения для артикуляции и одновременно дезартикуляции существующей политической и культурной гегемонии.[195] Лаклау и Муфф, в частности, в рамках их теории аффекта подчеркивают важность художественных практик как практик трансформизма, содержащих потенциал смещения институциональных средств, направленных на осуществление сдвига в каноне доминирующей культуры, с целью обнаружения в ней того, что может стать ресурсом для политик радикальной демократии.

Можно сказать, что философия Батлер направлена не на создание теории эстетики, а на концептуализацию художественных практик как практик демократии. В то же время она дополняет понятие радикальной демократии Лаклау и Муфф понятием радикального равенства, без идеала которого невозможно, по её мнению, представить демократию, и которое она понимает как равенство в аффекте, но при этом как равенство в становлении иным. В результате мы сразу же можем отметить, что концепт радикального равенства Батлер указывает отнюдь не на равенство субъектов, традиционно предполагающее равенство между идентичностями, а, напротив, на их неравенство: ведь каждый субъект находится в ситуации становления иным, но именно в этом неравенстве можно говорить о процессе абсолютного равенства как равенства способности к становлению иным.[196]

Батлер определяет субъекта перформативных практик как «всегда вне себя, другого, чем он сам». «Я не за восстановление единого и когерентного субъекта – формулирует она. Субъект всегда вне себя, другой, чем он сам (здесь я остаюсь гегельянкой)».[197] Но если на раннем этапе своего творчества Батлер концептуализирует несамотождественность, необладание идентичностью субъектом в акте субъективации в терминах постструктуралистской концепции желания (как, например, в своей диссертации Субъекты желания (1987)), то в работах, написанных после 11 сентября 2001 года и начала новых глобальных войн, ведущихся США против «международного терроризма», она анализирует механизм субъективации не в терминах желания, а в терминах аффекта, который, как она подчеркивает, определенным образом контролируется и усиливается – фреймируется, в терминах Батлер, – в ситуации современных войн. Батлер утверждает, что в ситуации современных онтологий войны аффект регулируется властью государства для поддержки войны и националистической принадлежности, в том числе посредством определенных политик производства образов и эстетической репрезентации.[198] Иначе говоря, понятие эстетики у неё возникает в смысле известных беньяминовских понятий процесса и способа эстетизации политики.

Так, например, в главе «Пытки и этика фотографии: думать вместе с Сонтаг» из Фреймов войны Батлер, развивая тезис Сонтаг, отмечает, что сами военные действия предполагаются как такие, которые устанавливаются перспективой, которую в свою очередь оркестрирует и утверждает министерство обороны, реализуя тем самым власть государства ратифицировать/«эстетизировать» то, что будет названо реальностью. При этом ставка делается на регуляцию также и тех образов, которые в то же время и неожиданно для оппозиционеров могут гальванизировать и политическую оппозицию войне.[199] В результате современные дигитальные средства массового воздействия используются для того, чтобы устанавливать дифференцированное отношение к хрупкости человеческих жизней, или, как формулирует Батлер, и что было отмечено выше, делить жизни на те, которые 1) признаются как жизни и те 2), которые – нет и поэтому не заслуживают того, чтобы о них скорбеть.[200]

В этом контексте Батлер ставит вопрос о возможности альтернативных типов фреймирования человеческой жизни, способных представить – в том числе средствами искусства и литературы – генерализированные условия хрупкостности или, другими словами, радикально эгалитарный характер горестности – как разделяемой хрупкостности, в котором люди, по словам Батлер, объединены страстным образом на основе «мы», условия которого аффективно связаны вместе: гневно, жаждуще, убийственно, любяще.[201]

Искусство и массмедиа, с точки зрения Батлер, может или передавать ситуацию разделяемой хрупкостности, или ее затушевывать. С одной стороны, доминирующими массмедиа осуществляется 1) эстетизация войны, снимаемой со спутников и представляемой на дистанции, а, с другой стороны, культура массового потребления порождает 2) визуальный консьюмеризм, когда публикой без остатка потребляются любые образы, включая образы страдания. Поэтому для того, чтобы искусство могло выполнять не так называемую эстетическую, но этическую функцию, необходимо, с точки зрения Батлер, использование образов, показывающее реальность, которая нарушает гегемонное поле репрезентации и делает возможным осознание хрупкости жизней, которые мы уничтожили.[202] Здесь Батлер следует мысли Сонтаг, считавшей, что когда благодаря фотографии мы получаем возможность вдруг увидеть нечто чудовищное, например, вьетнамских детей умирающих от напалма, искусство, фотография хотя бы на миг может обретать этический пафос. Поэтому, заключает Батлер, мы должны принять императив Сонтаг: «пусть жуткие образы преследуют нас». А если мы не преследуемы, то нет утраты, то есть нет жизни, которая была утрачена.[203]

Преследующие нас образы, например фотографии жертв войны – и здесь Батлер также соглашается с Сонтаг – могут давать отпор визуальному консьюмеризму, поскольку мертвые, по ироническому замечанию Сонтаг, глубоко не заинтересованы в нас – они не ищут наших взоров и, хотя мы можем желать видеть, фотографии говорят нам ясно, что мертвым все равно, смотрим мы, или нет. Это безразличие к нам, исходящее от покрытых саваном голов, отведенных взглядов, перформирует критику роли фотографии в контексте медиа-потребления. «Для Сонтаг, – констатирует Батлер, – в этом заключается этическая сила фотографии – отражать финальный нарциссизм нашего желания видеть и отвергать удовлетворение этого нарциссического требования».[204]

Какими должны быть искусство, литература и медиа, позволяющие вернуть нас к гуманизму в его хрупкости и создавать понимание публичного, в котором оппозиционные голоса не вызывали бы страх, не унижались бы, но ценились бы как побуждение к чувствительной демократии, которую они – всегда контингентно – осуществляют, спрашивает Батлер?[205]

Альтернативные эстетические матрицы репрезентации войны, которые ставят под вопрос и противостоят доминирующим интерпретациям – это для Батлер те, которые принадлежат к «малой литературе» – такой, как литература Кафки, которую Батлер интерпретирует как выражение негативного мессианства и поэтики неприбытия или к непрофессиональному искусству – такому, как поэзия заключенных в Гуантанамо (тюрьма США для военнопленных на Кубе), пение участниками уличных собраний на собственном языке мелодий страны, в которой они являются чужими, эмигрантами (как в случае, приводит пример Батлер, когда мексиканские эмигранты исполняют американский гимн на испанском языке, тогда как американское правительство отказывается признавать легитимность такого исполнения, требуя пения гимна исключительно на английском языке).[206] Особой роли Батлер ожидает и от альтернативных медиа, функция которых состоит, по её мнению, в механизме обеспечения того, что властный фрейм порывает с самим собой, в результате чего общепринятая реальность ставится под вопрос.

Продолжая тему производства определенных политик образов в виде совокупности аффектов, чувств и экстатических состояний, которые, как было сказано, могут выполнять субверсивную функцию по отношению к господствующим порядкам властных политик, Батлер обращает внимание на то, что еще Платон, признававший субверсивный потенциал поэзии, именно по этой причине был вынужден предложить исключить поэтов из проекта идеального, рационально организованного иерархического государства. Однако если исключение Платоном поэта (принадлежащего к рансьеровскому «порядку своры», образованному как раз с бо́льшей (Спиноза) или ме́ньшей (Платон) степенью терпимости поэтами, философами и политиками «беспорядка народных собраний», «невежественной массы»[207]) мотивировалось тем, что поэт (он или она) может представлять угрозу для государства из-за своей способности к жесту double bind, превосходящему по этому критерию способности к тому же жесту «тирана» (вспомним надежду поэта на свои способности к жесту «двоякой обусловленности» у Лео Штрауса в «О тирании»),[208] то Батлер считает, что поэт должен быть исключен из идеального государства Платона не потому, что обладает уникальной индивидуальностью эстетического «я», но потому, что его «я» – в отличие от «я» «тирана» – соединено с другими жителями полиса, с теми, кого принято обозначать через концепт «мы». Другими словами, функция субъективации в виде поэтического «я» у Батлер не существует вне функции субъективации в виде «мы».

Почему?

Потому что функция эстетического «я» (например, поэта) состоит, по мнению Батлер, не в том, чтобы обрести свою идентичность, но в том, чтобы отказаться от нее. Ведь поэт (она или он) существует лишь постольку, поскольку переживает свое произведение с теми, кто составляет публику (древнегреческого) театра – с множеством «мы», которые являются условием легитимности полиса. И действительно, произведения поэта (Батлер в первую очередь анализирует жанр греческой трагедии, не забывая, с другой стороны, о комедии) предназначены для постановки в театре, собиравшей всех жителей полиса. Что происходит с публикой, когда она смотрит хоть трагедию, хоть комедию, спрашивает Батлер? Публика, то есть жители полиса фактически сами становятся героями любого театрального исполнения, которое им предложено, сообща переживая при этом «я» как «мы». Критика Аристофаном и позже Аристотелем эстетики Платона как раз и была обусловлена тем, что Платона интересовала трагедия как жанр, а именно репрезентация утраты и страдания she, вызвавшие в своё время столь язвительную критику Ницше. Именно совместно плачущее или смеющееся «мы» (позже названное «публичным», или публикой) является, по мнению Батлер, основным адресатом поэта. У Рансьера мы также можем обнаружить определение поэтов (на примере Рильке и «евангельских изречений») через «идею утраты», через то, что «поддерживается утратой или вычерчивается вокруг неё»[209] (онтологии нехватки в терминах Маршара), которая обещает тем не менее, во-первых, головокружительный парадокс «идеи сообщества» и, более того, «сообщества равных». «Вспоминая это качество утраты, – пишет Рансьер, – я думаю о четверостишии Рильке, извещающего нас, что «Утрата тоже принадлежит нам» («Auch noch verlieren ist unsern»), связывая тему утраты с темой общей собственности. Мы можем ещё проще думать о связи коммунитарной идеи с евангельским изречением: «Кто хочет душу свою сберечь, потеряет её» [Мк. 8, 35; Лк. 9, 24]».[210] Во-вторых, Рансьер обращает внимание на парадокс избытка внутри структуры нехватки в поэтическом, выступающем одновременно и как политический дискурс, когда «крах репрезентации другой жизни сделал её не напрасной, но в полном смысле головокружительной». И тогда «равенство, желание быть сопричастным равенству располагается в самом средоточии этого головокружения», – пишет Рансьер.[211] В таком случае именно концепт «мы» – как трагический, так и комический – представляет, делает вывод Батлер, основную угрозу для Платона – по той причине, что поэт как «я» превращается в неподдающееся контролю со стороны полиса совместное «мы», превращаясь в находящееся в аффекте коллективное «мы», которое оказывается сообществом в аффекте, как раз и обеспечивающим «политику улицы». Аффект трагедии или комедии не подлежит рационализации, а значит, контролю и регулировке со стороны полиса, или «порядка своры» (Батлер замечает, что такое коллективное «мы» зрителей античного театра является сообществом, находящимся в ситуации, которую в терминах Сонтаг можно назвать ситуацией «против интерпретации»).[212] Поэтому в эстетике Платона поэт и должен быть исключен из государства: ведь аффективное «мы» способно нарушить любой порядок «нормативности», то есть любые государственные иерархии и дисциплинарность, как пишет Батлер. Например, по её мнению, «открытая публичная скорбь, когда «мы» рыдаем, глядя на различные виды утраты в трагедии, может разрушить иерархии и политический авторитет как таковые».[213] При этом подрыв организации полиса, несмотря на призвание античного театра сплотить граждан, аналогичным образом производит и комедия как поэтический жанр.

В результате метафора зрителей в греческом театре указывает, по мнению Батлер, на то, что эстетический субъект – это всегда аффект «мы». «Наш аффект, – пишет Батлер, – никогда не есть просто наш собственный»: с самого начала он разделен с другими. Поэтому мы можем понимать «наш собственный» аффект только как такой, который всегда уже вписан в «циркулирование социального аффекта».[214]

При этом если «наш собственный» аффект – это не аффект «я», можно сказать, что субъективация на уровне эстетики у Батлер осуществляется в терминах логики радикального равенства как онтологической негативности: ведь аффект «мы» указывает на невозможность структуры идентитарного «я». И именно невозможность «я» становится в эстетике Батлер основной характеристикой процесса субъективации, который никогда не может дойти до уровня субъективности.

Однако если зрители греческой трагедии или комедии испытывают аффект невозможности «я» только во время театрального представления, расходясь после него по домам и там обретая возможность стабильных атомарных, отчужденных «я» – субъективностей, то во время бомбежек в условиях социальной онтологии, которая у Батлер определена как онтология войны, такой возможности не существует.

Другими словами, Батлер, описывая современную «мы»-субъективность как субъективацию в аффекте, не доходящую до уровня «я», ставит вопрос о необходимости понимания по-новому не только процессов субъективации, но и современной онтологии, направленной на смещение традиционной парадигмы гуманизма, тесно связанной с понятием суверенности и с понятием «я». Как уже сказано, сегодня мы должны говорить не о парадигме гуманизма, но о новой телесной онтологии: ведь «мы»-субъективность как субъективность-в-аффекте всегда принимает форму переплетенных друг с другом тел, которые действуют, говорят, дышат, желают, передвигаются, мобилизуются только совместно: ведь находящееся в аффекте тело – это «тело, находящееся вне себя»,[215] которое именно поэтому можно определить как тело, «не принадлежащее себе». Иначе говоря, под «телом» Батлер понимает аффект, который невозможно передать средствами традиционной философской понятийности и логики соответствий. Логика аффекта требует иной концептуальности, и в этом смысле Батлер вновь обращается к фигуре поэта как мастера одновременно вызывания и концептуализации аффекта, сближаясь в этом с Делёзом и Агамбеном. Для обоих философов таким поэтом является, в частности, писец Бартлби из одноименной повести Мелвилла. Для Делёза Бартлби – аграмматический поэт, для которого всё существует отдельно, вне возможного синтеза, то есть в форме гетерогенного ассамбляжа[216] – например, слова и вещи, звуки и слова, да и нет.[217] Иначе говоря, для Бартлби мир существует как разрыв, который нельзя тотализовать в какую-либо идентичность, в том числе в идентичность Бартлби как суверенное «я». В результате идентичность Бартбли не поддаётся пониманию даже нанявшему его юристу, знающему, что Бартбли нуждается в работе и деньгах. Поэтому даже отчасти привыкший к идентификационным особенностям Бартлби рассказчик юрист тем не менее удивляется, когда узнаёт, что уже в тюрьме в своём отказе от тотализации Бартлби отказывается от еды и умирает.

Примером современной поэзии, одновременно вызывающей и концептуализирующей аффект, приводящий к коллапсу доминирующей эстетической нормы и репрезентирующей «эгалитаризм хрупкостности», для Батлер являются «Стихи из Гуантанамо: говорят заключенные» (2007), в которых, по ее словам, потрясающая сила скорби, утраты и изоляции становится поэтическим средством восстания, вызова индивидуальной суверенности.[218] Поэзия, написанная зубной пастой или выцарапанная камешками или ногтями на одноразовых стаканчиках, передаваемых из камеры в камеру в Гуантанамо, в ситуации онтологической ненадежности, прекарности разрывает порядок слов и вещей, превращая зубную пасту (вещь) в поэтическое слово, которое, едва написанное, может быть смыто водой или использовано по своему прямому назначению – в качестве зубной пасты в соседней камере. Однако тем самым использованная, исчезнувшая вещь также превращается в слово. Эта поэзия также аграмматична, в «мы»-аффекте «Стихов из Гуантанамо» не доходя до грамматической нормы. Но именно поэтому поэзию, написанную в условиях современных онтологий как онтологий войны, и запретил Пентагон. Запретил не из-за содержания поэзии, а из-за её не доходящего до грамматики (как до «нормы») аграмматизма, поскольку аграмматизм не поддается привычному фреймированию содержания написанного: предполагалось, что заключенные в Гуантанамо должны писать «террористические» планы, но отнюдь не стихи, пусть и непрофессиональные.

Поэтому, по мнению Батлер, в современных телесных онтологиях как онтологиях войны происходит переопределение концепта «я» – через нетрадиционный ответ на традиционный вопрос «кто есть я?». Ответ, по ее мнению, должен звучать так: «я» – это тот или та, кто 1) находится в связи с другими, 2) существуя при этом в мире, направленном против меня, который «я» никогда не выбирал/а (то есть в мире «страстной привязанности»). Как в таком случае проходит процесс субъективации? Субъективация происходит в сфере художественных практик как совокупности аффектов, чувств и экстатических состояний,[219] которые могут выполнять субверсивную функцию по отношению к господствующим порядкам властных политик – в частности, посредством написания непрофессиональных стихов, таких, как «Стихи из Гуантанамо». В результате понятие эстетического у Батлер оказывается связано с функционированием таких эстетических практик, которые, как уже было сказано, она интерпретирует как практики чувствительной демократии.

В опубликованном варианте «Стихи из Гуантанамо» включают двадцать два стихотворения различных авторов, которым удалось преодолеть цензуру Министерства обороны США, не обнаружившую в них призывов к терроризму.[220] Парадоксально и одновременно знаменательно, что Пентагон объявил эту поэзию «специальным риском» для национальной безопасности США. Почему, спрашивает Батлер? Её ответ не менее парадоксален – «потому что угрозу национальной безопасности США составляет их «синтаксис и форма»,[221] то есть даже не содержание.

Сами-аль-Хай (один из авторов поэтического сборника) спрашивает, повторяя знаменитый вопрос Адорно (позже – Агамбена), как возможна поэзия после Освенцима, как можно после пыток по ночам, в условиях страданий и слез писать стихи?[222] И отвечает на собственный вопрос: я этого не понимаю. Другими словами, аффект его поэзии – это действительно аффект, не подлежащий пониманию. Отсюда два вопроса Сами-аль-Хая. Первый вопрос – как мое пытаемое тело способно тем не менее производить эффект слов как поэзии? Второй вопрос, прямо связанный с пониманием эстетического у Батлер, – одно ли это тело? Ведь, с одной стороны, это тело безжалостно пытают, не оставляя никаких возможностей просто для жизни, а, с другой, именно пытаемое тело тем не менее производит стихи – на спрятанном от охраны листе бумаги или на одноразовых стаканчиках, выводя с помощью зубной пасты или ногтей написанные слова. Поэтому в этой поэзии отсутствует характерное для формы тюремного высказывания скандирование (например, стихов казнимых во славу казнящих как в случае казнённых соратников Сталина).[223]

Рансьер, анализируя политическое измерение эстетичекого, обращает внимание на эффект объединительной функции аффектов зависти и ненависти, «увлекающей ненависти»,[224] когда сообщество формируется «не для того, чтобы завладеть имуществом другого, но попросту ради ненависти и с помощью ненависти»,[225] когда «ненависть собирает и сплачивает, не имея другого основания, нежели сам факт, что каждый ненавидит без основания».[226] Подобно рансьеровским онтологическим характеристикам 1) ненависти и 2) зависти без основания или цели на фоне слишком просчитываемой политики классовой борьбы («быть членом борющегося класса, прежде всего, не означает ничего, кроме, – формулирует Рансьер, – следующего: перестать быть представителем низшего порядка»),[227] современная пытка в интерпретации Батлер – это не просто «имя для современного мира»,[228] но действие механизма, который Рансьер называет «страстью к единству».[229]

В то же время страсть к единству, согласно интерпретации Батлер, в отличие рансьеровской интерпретации, проявляется в том, что в ситуации пыток не просто пишутся стихи на обрывках бумаги или на тюремных стаканчиках, начертанные с помощью зубной пасты или царапин – средств, которые будут разрушены, но и передаются из камеры в камеру от «я» к другим.[230]

В чем же заключается «страсть к единству» этих стихов, из-за которой они признаются Пентагоном опасными и приговариваются к уничтожению?

По мнению Батлер, стихи опасны для Пентагона этой «страстью» потому, что являются – из-за избыточной силы скорби, избыточных потерь и избыточной изоляции – формой вызова индивидуальной суверенности.[231] Ведь в этих стихах «после Освенцима» обнаруживается самое важное – а именно, что мои «слёзы»[232] перестают быть только «моими»: они принадлежат всем в тюрьме и в современном мире в целом. «Слёзы» «я», иначе говоря, принадлежат не субъекту как «я», но субъекту как «мы». И даже если тела не выживают, выживают их слова, имеющие, как считает Батлер, мобилизующий аффект «страсти к единству»: ведь в этих «словах» каждое слово зна́чит для другого – как и в Гуантанамо каждое тело значит для другого (тут у Батлер аллюзия на название её книги Тела, которые значат,[233] подчеркивающее не ситуацию традиционной символической референции, но механизм асимволической телесной транспозиции[234]). И хотя Рансьер в этом смысле иронизирует по поводу функции поэтического как наиболее эффективной формы политической мобилизации, ссылаясь на поэтов (Рильке) и политиков-морализаторов («евангелистов»), через онтологию нехватки обеспечивающих, по его мнению, «головокружительный» парадокс «равенства, желание быть сопричастным равенству», Батлер обращает специальное внимание на такую форму современной субъективации как солидарность: ведь стихи – иначе их не запретили бы в Пентагоне – содержат иной тип солидарности,[235] когда солидарность есть солидарность тел, связанных со словами (в условиях обнаруживаемого Фуко стирания оппозиции материального и идеального). Именно вследствие отсутствия этой оппозиции различные тела сообщества могут испытывать страдание от слез друг друга. «Слёзы» ведь тоже возникают вне деления на материальное и идеальное, на слова и вещи. И тогда эти «слёзы» могут создавать такие типы взаимодействия в мире, которые действительно угрожают не только, с одной стороны, национальной безопасности США (то есть Пентагон был прав, запрещая писать стихи в Гуантанамо), но и, с другой, – функционированию глобальной суверенности в целом (связанной с концептом суверенного «я»).

Итак, вернемся к центральному вопросу эстетики Батлер – к вопросу о том, что является эстетической формой «стихов из Гуантанамо». Или к вопросу о форме стихов как форме чувствительной демократии.

Как уже сказано, это стихи, которые создаются безотносительно к традиционным поэтическим размерам и формам. В этой связи Батлер подчеркивает, что форма высказывания движения «Occupy Wall-Street» также является аграмматической, ведь требования «Occupy» не оформлены в виде традиционных политических «требований по списку»[236] – в отличие от того, как традиционная поэзия оформлена в строфу. Однако и требования, выдвигаемые собравшимися на площади Тахрир представителями «политик улицы», также аграмматичны. Батлер обращает внимание на то, что эти требования, во-первых, оформлены не в слова, но в действия тел, причем действия вне дихотомий приватное-публичное, закон-беззаконие и пр. Но именно тогда и возникает особый эффект Тахрира как эффект аграмматизма, но с той особой коннотацией, на которую Батлер обращает специальное внимание, – как эффект вокализации, не позволяющий состояться семиотическому измерению высказанного, иначе говоря, эффект чистого звука: звука над площадью. В этом смысле позиция Батлер в отношении поэтического совпадает с позицией Агамбена, для которого значение поэзии определяется эффектом произносимого. Однако если для Агабмена эффект поэтического представлен в так называемой «высокой» поэзии, например, в поэзии Пауля Целана, то для Батлер – это звук над площадью Тахрир как 1) невозможность тотализации и 2) невозможность его унификацифии в формы «нормативного» языка.

Однако почему звук, вокализация так важны для Батлер как выражение логики радикального равенства? Дело в том, что в звуке над площадью артикулируется нечто непривилегированное – то, что не включено в сферу искусства как сферу техне. Звук движения «Occupy» или площади Тахрир слышим, «звук звучит», но способ, которым его можно апроприировать, отсутствует – ведь для того, чтобы апроприация стала возможной, необходимо менять не только систему производства и концептуализации аффекта, но саму систему слуха. Поэтому поэзия Тахрира для Батлер приравнивается к звуку, раздающемуся над площадью – звуку «Сильмийя» (вместо привычного слова «Хубб ас-сильм», по арабски означающего «пацифизм»).[237] В этом смысле логика радикального равенства состоит также и в том, что не различает звуки 1) привычные для слуха и 2) непривычные для слуха. Отсюда батлеровское требование изменения слуха в современной философии можно назвать более политически радикальным, чем стародавнее, но неизменно возобновляющееся[238] требование изменения философской концептуализации (например, делёзовское требование пользоваться концептами, а не понятиями и т. д. и т. п.).

Таким образом, стихи из Гуантанамо или практики вокализации в движении «Occupy», или на площади Тахрир являются формой репрезентации человеческой жизни как 1) жизни субъективностей в аффекте, 2) жизни уязвимых субъективностей, 3) которые одновременно являются а) «своими собственными» и б) не «своими собственными», то есть необладающими. А это последнее качество и означает для Батлер политическую потенциальность. И действительно, если раньше Батлер считала, что «мы»-стихи в Гуантанамо не могут изменить ход войны или быть «более сильными»,[239] чем милитаристская власть государства, то о практиках вокализации на площади Тахрир она пишет, что они могут и меняют государственную власть. Звук «Сильмийя» в этом смысле для Батлер – это и есть возникновение формы эстетического, способной оказывать политическое влияние. Это влияние, по мнению Батлер, проявляется также в том, что даже в условиях чрезвычайных репрессий (например, в Гуантанамо) жизнь нельзя уничтожить. Да, это жизнь в условиях насилия, которому «мы» противостоит, и хотя она часто оказывается жизнью на уровне стихов, на уровне «слёз», на уровне дыхания, однако политический смысл такой «мы»-жизни и состоит в том, что она продолжает оставаться жизнью в условиях ее тотального уничтожения.

Но если действие некрополитики, задачей которой как раз и является производство жизни в качестве не-жизни, не может уничтожить эту «мы»-жизнь как форму социально-политической жизни, то современная субъективность, в интерпретации Батлер, обретает надежду на возможность практик телесной онтологии как онтологии жизни, которые не могут быть описаны в терминах концепции жизни Агамбена, предполагающего, как считает Батлер, что во-первых, жизнь в ситуации прямого насилия оказывается сведена исключительно к «голой жизни», а значит, к отсутствию жизни и, во-вторых, что «голая жизнь» сводится лишь к функции выживания, когда выжившие («свидетели») выживают именно потому, что делают ставку на индивидуальное «я», отказываясь от «мы»-солидарности; поэтому выжившие «свидетели» Агамбена – это выжившие «любой ценой».

Понятие жизни в интерпретации Батлер на первый взгляд близко понятию выживания в условиях современной экономики капитализма как «коммунизма капитализма» в интерпретации философии постопераизма, в частности, в концепции Паоло Вирно. С точки зрения Вирно, хотя сегодня, с одной стороны, субъективность тотально задействована в процессе капиталистического «использования жизни» и хотя это прекарное «выживание» осуществляется в ситуации перманентной депрессии и тревоги, не позволяющей состояться состоянию безопасности (возможной в случае «народа», в отличие от «множества»), однако, с другой стороны, эта прекарная жизнь в ситуации «коммунизма капитала» также не позволяет состояться и традиционному репрессивному делению жизни на подлинную-неподлинную.[240] Именно поэтому идеал «коммунизма» в философии постопераизма не исключает измерение «капитала», в отличие от классических и неклассических, в частности, маоистских концепций коммунизма. «Производительность» труда в терминах постопераизма, в отличие от понимания производительности труда в традиционном марксизме, не производит ничего, кроме виртуозности исполнительской практики, которая – с точки зрения постопераистов, в отличие от точки зрения Маркса – и именно поэтому является наиболее эффективной производительностью. «Производительность» стихов из Гуантанамо может быть понята как пример такой виртуозной постопераистской производительности: ведь даже если стихи, написанные зубной пастой смываются водой или просто используются в качестве зубной пасты по её прямому назначению в соседней камере, эти «ненадежные» художественные практики не отменяют производительность исполнительской практики стихосложения, осуществляющегося в ситуации «жизни после Освенцима».

В то же время Батлер, в отличие от философов-постопераистов, считает, что такая исполнительская производительность, которая отличает стихи из Гуантанамо или акты коллективной вокализации на площади Тахрир и в движении «Occupy», делает возможными изменения, осуществляющиеся не только на уровне аристотелевской неактуализируемой потенциальности (один из базовых концептов и в философии Агамбена, и в философии постопераизма) или онтологического измерения политического (в терминах Лаклау, Рансьера и других теоретиков политического), но и изменения на уровне онтического, то есть текущей политической практики. Именно поэтому эти стихи и эта вокализация опасны для Пентагона и других институций государственного насилия, и мы неизбежно будем свидетелями новых запретительных действий в отношении новых художественных практик этого типа, определяемых Батлер как практики чувствительной демократии.

Глава 5. Психология, или о хрупкости психики власти

Как возможно эмансипировать страстную привязанность в условиях психики власти?

В работах, посвященных исследованию психической жизни, в частности в книге Психика власти: теории субъекции (1997), Батлер размышляет о психике в терминах одновременно теории регуляции психического в психоанализе и в теории субъективации Мишеля Фуко, в которой подчинение выступает центральным моментом в становлении субъектом. В то же время, определяя психику не через понятие бессознательного, а через понятие психэ, Батлер стремится дистанцироваться, с одной стороны, от фрейдовского психоанализа, разделяющего, по её мнению, механизмы психической и социальной регуляции, а, с другой стороны, от концепции власти Фуко, которая, по ее мнению, не учитывает интимные механизмы подчинения и фактически редуцирует психэ к социальному. Батлер же ставит задачу проследить, как механизмы социальной регуляции работают в тандеме с механизмами психической регуляции, что представляется ей важным для того, чтобы предложить критическое объяснение психическому подчинению в терминах почти не фиксируемых и в то же время регуляторных и продуктивных эффектов власти.

С этой целью она разрабатывает специальную теорию психики власти, в которой субъективация понимается как парадоксальный эффект режима власти, в котором сами условия существования субъекта и возможность продолжения его социально признаваемого бытия требуют формирования и поддержания субъекта в подчинении. «Это конституируемое супер-эго сознание, – пишет Батлер, – не просто аналогично вооруженной власти государства над своими гражданами; государство культивирует меланхолию среди своих граждан, именно скрывая и смещая собственное идеальное господство».[241]

В то же время основной вопрос в теории психики власти Батлер – это вопрос о возможностях эмансипаторных действий субъекта в ситуации психики власти как теории подчинения.

Итак, исследуя механизмы психики власти, Батлер делает, с одной стороны, вывод о возрастании уязвимости или, в ее терминах, хрупкости субъекта в ситуации, когда власть задействует внутренние, интимные чувственные переживания субъекта (привязанность, разочарование, совесть, меланхолия и др.), которые субъект ощущает как свои личные, приватные, но которые, как она показывает, в действительности становятся формой участия субъекта в своем собственном подчинении. В этой ситуации получается, что действие, относящееся к области внутреннего опыта, которое субъект воспринимает как освободительное, не контролируемое властью, становится следующим шагом в воспроизводстве условий его подчинения.

С другой стороны, понятие психэ помогает Батлер одновременно делать вывод о хрупкости и уязвимости самой власти. И если мы признаём это последнее, то мы можем ставить, по мнению Батлер, вопрос о способности субъекта перехватывать мятежный гнев и возмущение репрессией и перенаправлять этот аффект как раз на признаваемую хрупкой власть.

В результате Батлер, анализируя совместную работу и возрастание взаимозависимости психики субъекта и закона, фиксирует онтологию двойственного в феномене психики власти, когда одновременно формируется как способность продуктов власти инкорпорировать психический процесс, так и способность Закона самому становиться полем, на котором разворачивается действие страсти. Фиксируя эффект хиазматической взаимосвязи субъекта и Закона Батлер подводит нас к вопросу: не возникает ли в ситуации хиазматической связи психического и политического, субъекта и закона ситуация функционирования власти в режиме нестабильности и уязвимости? И не производится ли одновременно с хрупкостью субъекта эффект хрупкости самого механизма психики власти, когда вмешательство страсти в Закон производит некоторый избыток психического, который Закон уже не может контролировать? Другими словами, не является ли хрупкой сама власть, имеющая психику?

Прежде чем более подробно рассмотреть действие механизмов психэ как таких, которые позволяют рассмотреть модусы функционирования власти как хрупкой и уязвимой, рассмотрим ключевое понятие концепции психики власти Батлер, с помощью которого она анализирует механизмы задействующей психику субъекта власти – понятие страстной привязанности (passionate attachment), механизм которой она демонстрирует на примере формирования чувства привязанности ребенка к родителям. У ребенка, по словам Батлер, «нет шансов не любить».[242] Привязанность ребенка к родителям – не акт свободного волеизъявления, а страстная привязанность, которая, с одной стороны, является неизбежным условием его формирования как субъекта и одновременно, с другой стороны, – составляющей психики власти как отношений зависимости, от которых ребенок не может отказаться.

Однако основным парадоксом механизма страстной привязанности, по мнению Батлер, является то, что законы психики власти как законы отношений зависимости функционируют и тогда, когда субъект осознает, что привязанность была ему навязана и стремится от нее избавиться. Например, когда повзрослевший индивид, отказывается от своей привязанности, испытывая неизбежные чувства досады, запоздалого негодования по отношению к объекту былой привязанности («Как я мог/ла любить такого/такую!»). Парадоксальным следствием этого отказа становится, согласно Батлер, самоосуждение субъекта, которое в то же время свидетельствует, что отказ от подчинения, отторжение привязанности не означает освобождения от зависимости, а, наоборот, указывает на то, что акт повиновения не только уже имел место, но что субъект ощущает возможность его возвращения.

В этом контексте Батлер исследует структуру так называемой «дезидентификации» или, как она ее называет, «отторгнутой идентификации», которую она анализирует на примере интерпелляции Луи Альтюссера.

Согласно концепции интерпелляции Альтюссера субъект производится дискурсом в ответ на так называемый «запрос власти» – как это происходит, например, в ситуации, когда полицейский окликает прохожего «эй, ты там», и кто-то из прохожих оборачивается. По мнению Батлер, этот альтюссеровский пример подтверждает тезис Фуко о дискурсивном производстве субъекта, когда субъект не существует как субъект до момента, пока его не окликнут. «Субъект, – пишет Батлер, – оборачивается или бросается к закону, и это говорит о том, что субъект живет в страстном ожидании закона».[243]

В то же время Батлер считает, что понятие интерпелляции у Альтюссера является неполным, так как не дает удовлетворительного ответа на вопрос о причинах, побуждающих субъекта откликнуться на запрос власти, о причинах его готовности к интерпелляции. «Примечательно, – пишет Батлер, – что Альтюссер не дает и намека на то, почему этот индивидуум оборачивается, принимая голос как обращенный именно к нему или к ней, и принимая субординацию и нормализацию, этим голосом вызванные. Почему субъект оборачивается на голос закона, и каковы последствия такого оборота для инаугурации социального субъекта?».[244] Батлер считает, что действие механизма интерпелляции осуществляется на двух уровнях: во-первых, на уровне подчинения, принятия субъектом оклика власти; во-вторых, на уровне негативной реакции субъекта – уровне отказа субъекта от этого оклика власти, когда тот, кого окликают по имени, оборачивается только для того, чтобы опротестовать оклик: «Нет, это не я, вы, наверное, ошиблись!»

На втором уровне формируется, по словам Батлер, «двойная онтология» структуры субъекта, когда субъект, негативно реагирующий на оклик, в то же время никогда не может быть полностью уверен, означает ли оклик оскорбление или несет в себе также нечто позитивное для she – например, дает ему возможность социального существования. «Когда тебя окликают как «женщину», «еврейку», «ненормальную», «черную», «мексиканку», – пишет Батлер, – то этот оклик можно услышать и интерпретировать и как подтверждение [твоей идентичности], и как оскорбление – в зависимости от контекста, в котором происходит оклик…».[245] В результате субъект проявляет колебание, отвечать ли ему на оклик власти, и если да, то как, вследствие чего, по мнению Батлер, происходит еще бо́льшая интерпеллированность субъекта властью. Интерпелляция оказывается более действенной, когда оклик относится к субъекту не прямо, а косвенно. Например, когда он осуществляется в форме намека или неявным образом: «Имя прозвучало, и я уверен(а), что это мое имя, но оно не мое. Имя прозвучало, и я уверен(а) в том, что это имя мое, но оно включено в чью-то непонятную мне речь, или хуже – это кто-то кашлянул, или хуже – это двигатель какой-то машины издал звук, на мгновенье напомнивший человеческий голос. Или же я уверен(а), что никто не заметил моей идентичности и раздается вовсе не мое имя – это просто кашлянул прохожий, это высокий тон, изданный механизмом, – и пусть это мое имя, но все же я не признаю себя в субъекте, что в этот момент учреждает это имя».[246]

Но главный парадокс интерпелляции, согласно Батлер, проявляется в том, что она оказывается наиболее эффективной в ситуации полного отсутствия каких-либо речевых высказываний интерпеллирующей инстанции: интерпелляция может функционировать, даже если никто не кричит «эй, ты там!». Субъект может быть интерпел-лирован, «поставлен на место» в полной тишине – например, посредством бюрократических форм, цензуры, аппликаций при приеме на работу, документов на усыновление. Более того, самое сильное оскорбление, максимально ранящее субъекта, производится не посредством называния по имени, а наоборот, когда не называют имени: «Можно интерпеллировать, поставить на место, указать место посредством молчания, через не-адресование, – пишет Батлер, – и это становится ужасающе очевидным в ситуации, когда мы предпочли бы быть униженными, чем чтобы к нам не обратились вообще».[247]

Трактовка Батлер механизма интерпелляции и ситуации отказа субъекта от привязанности на первый взгляд совпадает с точкой зрения Фуко, согласно которой механизм субъективации устроен таким образом, что любой акт сопротивления субъекта оборачивается насилием против него самого, тем самым усиливая власть: если он/она – субъект, то он/она уже участвует в своем подчинении, не существуя вне страстной привязанности к тем, кем she подчиняется. Если же субъект отказывается подчиняться и пытается разорвать свою привязанность к подчинению, то тем самым she лишь демонстрирует силу своей привязанности, подтверждает, что он/она по-прежнему находится в диспозитиве власти.

Действительно, Батлер считает, что сопротивление власти неизбежно миметирует закон власти, его язык. Однако в рамках онтологии двойственного Батлер одновременно формулирует, что повторяя язык власти, субъект не просто дублирует его, но неизбежно осуществляет смещение, деформацию, тем самым не только воспроизводя ситуацию привязанности, но и пародируя её. Пример, на котором Батлер демонстрирует эту ситуацию одновременности воспроизводства и нарушения привязанности – софокловская Антигона, которая, возражая и отказываясь подчиняться Креонту, в то же время повторяет, цитирует язык власти, т. е. язык Креонта. Поэтому первое, что мы замечаем в отношении субъект-власть, Антигона-Креонт, это то, что язык Антигоны, как отмечает Батлер, парадоксальным образом более всего приближается к языку Креонта, языку суверенной власти и действия. Однако в то же время, не отпуская нашего внимания, Батлер обращает его на тот факт, что повторяя язык власти, Антигона репрезентирует его не в его идеальной форме, но в его деформации и смещении. Фактически это форма сопротивления как деконструкции власти (Креонта).

Обращаясь к наследию вызова Антигоны в книге Заявление Антигоны: родство жизни и смерти (2000) Батлер, отмечает, что действие, посредством которого Антигона бросает вызов суверенности Креонта осуществляется ею как отказ отказаться от своего действия. Её заявление: «я не стану отказываться от своего действия» – это отказ перформировать отказ, что совсем не то же самое, что заявлять о своем действии. Перформировать отказ – означает, как считает Батлер, заявить о действии и одновременно совершить это действие, сделать его публичным как – в её случае – совершить новое криминальное предприятие, которое удваивает предыдущее и занимает его место.[248]

Антигона, иначе говоря, предполагает голос закона в совершении действия, направленного против закона. Она не только совершает свое действие, отказываясь подчиняться предписанию, но она также совершает его вновь, не отказываясь отрицать, что она его совершила. Тем самым её действие возникает именно из-за отказа уважать приказ/Закон Креонта, когда язык этого отказа ассимилирует сами условия суверенности Закона, которые она отвергает.[249] Поэтому Антигона и есть тот субъект, который позволяет нам обнаружить хрупкость и уязвимость власти. Поэтому хотя эти две фигуры – Антигона и Креонт, т. е. субъект и власть – связаны хиазматическим образом, Антигона, по мнению Батлер, в своем действии трансгрессирует одновременно нормы власти и родства и обнаруживает социально контингентный характер власти.[250]

Поэтому Антигона Батлер – не просто восстающая против символического Закона и отвергающая подчинение ценой радикальной самодеструкции, как считают Лакан и его последователи, в частности, Жижек, заявляющий, что страсть Антигоны, её настаивание на требовании ритуала захоронения Полиника есть на самом деле чистое влечение к смерти, а сама Антигона – жуткая демоническая фигура, разрушающая гармонию традиционного мира, «прекрасный порядок» города, в которой нет ни трагической красоты, ни эмансипаторности.[251]

В отличие от Лакана и Жижека, Батлер интерпретирует акт самодеструкции Антигоны как жест ресигнификации, посредством которого Антигона создает новое, в том числе утверждает новые, отклоняющиеся от традиционных формы родства и новые формы сообщества. Эту мысль Батлер развивает Бонни Хониг в книге Прерванная Антигона (2013) открывая за кажущейся изолированностью и индивидуализмом Антигоны её 1) сестринский сговор и 2) отношения феминистской совместности с Исменой.[252]

Кроме того, Батлер интерпретирует действие Антигоны, открыто скорбящей по врагу государства, как важный этический жест, противостоящий формулируемой Жижеком «этической» максиме идеологии национализма: «Возлюби ближнего своего! Спасибо, нет». Тем самым Антигона выступает и против националистического феминизма. Ведь Антигона, вопреки идеологии ненависти национализма, рискует погибнуть, хороня вопреки приказу правителя полиса Полиника, являющегося врагом её собственного государства, служит, по мнению Батлер, примером политического риска в игнорировании запрета во времена усиления суверенной власти и гегемонического национального единства.[253] «Мне казалось, – пишет Батлер, – что Антигона может выступать как контрфигура по отношению к тенденции, отстаиваемой современными феминистками – искать поддержки у власти государства для достижения целей феминистской политики».[254]

Антигона Батлер демонстрирует хрупкость психики власти посредством перманентного подрыва идентитарных стратегий субъективации. Жан-Мишель Рабат в книге Жак Лакан: психоанализ и субъект литературы (2001) анализирует контридентитарную позицию Антигоны на примере концепта, обозначенного Лаканом как «красота Антигоны».[255] Лакан проанализировал данный концепт в семинаре «Этика психоанализа» и установил парадоксальную связь между красотой Антигоны и ее этической функцией: ведь Антигона в практике наслаждения производит такой образ женской красоты, который выходит за пределы этого концепта, перечеркнув «женскую красоту» в форме самоубийства. В результате Антигона оказывается фигурой онтологической негативности, в отличие от Креонта, который выдвигает собственную позицию главы полиса как универсальную и позитивную.

«Красота Антигоны» функционирует в соответствии с апоретической логикой double bind, в отличие от логики универсального, на которую опирается Креонт. С одной стороны, Антигона воплощает женское jouissance, делая его видимым, и одновременно, с другой стороны, приостанавливает его, оборачивая женское наслаждение в смерть. Кроме того, отмечает Рабат вслед за Лаканом, «красота Антигоны» апоретична потому, что, с одной стороны, вызывает гнев жителей Фив, но, с другой, не вызывает его. Ведь только на первый взгляд Антигону можно назвать «бесчеловечной», как хочет представить её Креонт: ведь на самом деле она следует правилам иной, чем универсальный закон полиса, антропологии – закону семьи и любви к ближним, противостоя тем самым действию закона Креонта.[256] Хотя Лакан не защищает «героизм» желания Антигоны, скорее иронизируя по этому поводу, однако иронизирует он и по поводу желания стабильности Креонтом, которое оборачивается для последнего его предательством членов семьи – сына Гемона, жениха Антигоны, и своей жены Эвридики, покончившей с собой из-за смерти сына Гемона. Требование этики психоанализа «не отказывайся от своего желания» приводит Креонта к тому, что он желает только победить и никогда не «сдаться», никогда не допустить никакой нехватки. Результатом становится утрата им всех близких, в отличие от Антигоны, которая, как старается доказать Бонни Хониг, устанавливает отношения сестринской совместности в тайном сговоре с Исменой.[257] Что касается Антигоны, то, по мнению Рабата, ее апоретическая «красота» как отрицание абстрактного универсализма, как несамотождественность, незавершенность, частичность является свойством, не позволяющим состояться позитивизации, самотождественности субъективности Антигоны как she на любом уровне.

Данную апоретичность вызова Антигоны власти, обнаружившей характеристики уязвимости и хрупкости последней, Батлер, подводя итоги анализа в книге Заявление Антигоны, формулирует следующим образом: «Она действует, она говорит, она становится той, – пишет Батлер, – для которой акт речи – это фатальное преступление, но эта фатальность превышает ее жизнь и вступает в дискурс интеллегибельности как его собственная многообещающая фатальность, социальная форма беспрецедентного будущего».[258] В результате Антигона указывает на возможность такого «беспрецедентного будущего» для жителей Фив, которое не будет определяться только исходя из бинарности опций «согласия»/«несогласия» с требованиями царя/Закона.

К вопросу об опасностях насилия и возможностях ненасилия в современных постколониальных стратегиях

Ситуацию постколониальности как привязанности к подчинению Батлер рассматривает на примере анализа взаимодействия насилия и ненасилия в работах теоретика постколониализма Франца Фанона и Сартра, написавшего предисловие к первому изданию книги Фанона Проклятые земли в 1961 году.[259] Основной вопрос, поставленный Батлер о творчестве этих теоретиков – как субъективность функционирует в практиках колониального насилия и можно ли избежать этого насилия?

В статье «Насилие, ненасилие: Сартр о Фаноне» (2006)[260] Батлер сравнивает позиции Фанона и Сартра, опираясь на методологию Хоми Бабы, который в предисловии к переизданию книги Фа-нона Проклятые земли в 2004 году характеризует последнего как «критика этнонационализма», описывающего картину «глобального будущего» как этического и политического проекта.[261] Фанон, как считает Батлер, опираясь на мнение Бабы, во-первых, дает возможность мыслить постколониальное насилие и постколониальную субъективность вне логики традиционных дихотомий «колониализм и глобализация», «глобальное и локальное», вводя понятие «третьего мира» через новое значение – через форму деконструкции принятых в дискурсе постколониализма стабильных идентичностей; во-вторых, выдвигает на первый план проблему психо-аффективного выживания в ситуации колониального насилия, психологически разрушительного не только для субъективности колонизируемого,[262] но и для субъективности колонизатора.

Развивая идею Бабы об аффективном, телесном функционировании субъективности в ситуации колониального насилия (в данном случае насилия в отношении колонизируемых), Батлер пишет: «Что примечательно в позиции Фанона – это идея тела, которое становится историческим, именно воплощая свои социальные условия. Разбитое и бессловесное тело – это не только пример условий колониального правления; оно является их инструментом и эффектом и, более того, колониальная власть не существует [курсив автора] без этих инструментов и эффектов».[263] Основные вопросы Батлер – «может ли что-либо прекратить это расщепление протестной субъективности и почему насилие выступает здесь как корень субъективности, действия и даже жизни?»[264]

Батлер интерпретирует известный фрагмент из Проклятых земли Фанона о том, что подчиненный субъект («туземец») ограничен в пространственной мобильности, и поэтому его сны – это всегда сны «о действии и агрессии». Она обращает внимание не на компенсаторную фантазию/и пораженного колониальной травмой субъекта, но на неизбежность становления телом не только для колонизуемого, но и для колонизатора в ситуации их взаимной социальной смерти. «Если люди это такие существа, которые зависят от социальных условий в своем дыхании, то есть и в дыхании, и в жизни, – пишет Батлер, – тогда именно на психофизическом [курсив наш – И.Ж., С.Ж.] уровне люди – это существа, переопределенные Фаноном.[265] Это души, «разрушенные несущественностью», и тела, одинаково ограниченные в их фундаментальной мобильности, для которых существуют места, куда они не могут пойти; существуют высказывания от первого лица, которые они не могут составить; пути, на которых они не могут знать или поддерживать себя как «я».[266]

Тем не менее в анализе отношений колонизируемого и колонизатора Батлер стремится избежать ловушек бинарной логики «колониальной драмы», осуществляющейся по схеме или-или, и поэтому анализирует идентичности колонизаторов и колонизируемых как идентичности нехватки одновременно. В частности, если тела колонизируемых в ситуации колониальной драмы – это, по выражению Батлер, тела, «мобилизующие раны», реагирующее на каждое слово колонизатора как на удар хлыста и разрывающиеся между «убежденностью в своем несуществовании и переполненностью понятием о своей будущей власти»,[267] то колонизующий субъект также переживает процесс становления телом, атакуя другого из страха утраты абсолютной власти именно над тем человеком, которого он не признает как человека и действительно становясь при этом «хлыстом и винтовкой» (как образно выражается Батлер, ссылаясь на известное высказывание Сартра о том, что колонизатор «уже неспособен вспомнить, что когда-то он был человеком, и [поэтому – И.Ж., С.Ж.] относится к себе так, как будто он есть хлыст и винтовка»[268]). И если «мобилизующие раны», которые не проходят через рефлексию раненного, не дают состояться субъективности колонизируемого в терминах самосознания, то у колонизаторов рефлексивность осуществляется в форме вызывающего «тошноту» (сартровское, хотя придуманное не им, а его издателем выражение) аффекта отвращения к себе: «Что же мы с собой сделали!».[269] В результате стыд и страх психологически расщепляют личность не только колонизируемого, но и колонизатора. Каждое из этих двух «я» становится негативностью, то есть субъективностью вне структуры идентичности, считает Батлер.[270]

Отсюда сартровское определение экзистенции как, с одной стороны, «чистой негативности», в частности в форме тревоги, которая, с другой стороны, оказывается свободой как продуктивной негативностью. «Именно в тревоге человек, – по словам Сартра, – имеет сознание своей свободы, или, если хотите, тревога является способом бытия свободы как сознания бытия: как раз в тревоге свобода стоит под вопросом для самой себя».[271]

Определение негативности экзистенции через тревогу позволило Сартру осуществить деконструкцию не только элитистской экзистенциальной стратегии хайдеггеровской фундаментальной онтологии как стратегии героической «решимости», но и деконструировать постхайдеггерианскую экзистенциальную стратегию сопротивления, базирующуюся на кожевианской интерпретации гегелевской диалектики раба и господина. Включив в сферу сакральных мест философии – «торных троп», «Шварцвальда» и т. д. не только кожевианско-гегелевского раба, но и фигуры, относящиеся к периферийному экзистенциальному опыту – «идиота, ребенка, дикаря, иностранца»,[272] Сартр ещё до Фуко не только нарушил гегемонию в сфере экзистенции западноевропейской культурной элиты – хайдеггеровских элитистских фигур Поэта и Мыслителя, «предположительно знающих», «что значит находиться на тропах бытия», – но и проблематизировал героический проект «бытия-к-смерти», деконструировав базисную трагико-героическую дихотомию раба и господина, множества и суверена. Как пишет Роберт Янг в статье «Сартр: «африканский философ»», являющейся предисловием к изданию антиколониальных работ Сартра, «проработка Сартром Гегеля позволила ему показать власть как диалектический феномен, что мучитель и мученик, расист и жертва, колонизатор и колонизируемый, угнетатель и угнетенный заключены в симбиотическую связь, в которой первые не могут избежать последствий своих отношений со вторыми».[273] С другой стороны, определив в Бытии и ничто негативность экзистенции как негативность тревоги, Сартр проблематизировал также экзистенциалистский протестный проект, показав, что негативность протеста не имеет никакого другого содержания, кроме чистой негативности, которая является специфическим сознанием свободы как чистого наслаждения – в отличие от кожевианской версии гегелевской диалектики раба и господина, разворачивающейся исключительно в поле «признания» с его включенными и исключенными.

С другой стороны, Батлер фиксирует тот логический парадокс, что негативность тревоги или «беспокойства»[274] не противоречат «сознанию свободы», сформулированному новым постколониальным гегемонным дискурсом: в этом смысле можно сказать, несколько перефразировав известное высказывание Вильгельма Райха, что массы никогда не бывают обмануты – они всегда желают своей тревоги, проявляющейся в поиске новых постколониальных лидеров и нехватке Другого. Как показывает Батлер, сартровский постколониальный «гуманизм» и «постколониальная этика» неизбежно опосредованы насилием, которое выступает одновременно и выражением основополагающей негативности (в том числе психологической) идентичности, и условием субъективации как «способом дать бытие человеческому». Парадокс субъективации у Сартра состоит (как отчетливо видно из его пьес) в том, что Другой – всегда ад («ад – это другие»), но именно Другой у Сартра делает человека субъектом. В качестве субъекта «свободный» индивид размещается в рядах угнетателей. Непрерывная психо-аффективная борьба за то, чтобы быть, по мнению Батлер, может привести к гуманизму, «утопающему в крови».[275]

Уже в Гендерной тревоге (1990) Батлер выявляет угрозы скрытого насилия в практиках так называемых новых социальных движений, а в современных условиях откровенного прямого военного насилия Батлер в книгах Отдавать отчет о себе (2005), Хрупкая жизнь: власти траура и насилия (2006), Фреймы войны: когда жизнь является горестной? (2009) и Пути разошлись: еврейскость и критика сионизма (2012) ставит вопрос о возможности ненасилия как неутопическом проекте, который не может состояться в рамках существующей сартровской либеральной (и маскулинистской) модели гуманизма.

В этом контексте она прямо противопоставляет Сартра и Фа-нона, потому что, по мнению Батлер, именно Фанон направлен на достижение не более радикального различия между колонизированным и колонизатором, а более радикального равенства между ними и выход за пределы привычно установленных оснований гуманизма в виде отказа от идентичностей, основанных на нации, гендере и др.[276] Теоретический проект Фанона, по мнению Батлер, созвучен не «снам об агрессии и действии», но проекту онтологии хрупкостности «интерсубъективного соглашения» как ситуации такой двойственности субъективного и интерсубъективного, которая не позволяет субъекту быть редуцированными ни к собственному индивидуализму, ни к полному слиянию с другим.

Методология «интерсубъективного соглашения» разрабатывается итальянским философом Адрианой Кавареро, которая ориентирована на онтологическую возможность взаимодействия не на основе отношений кожевианского признания, в которых «мы противопоставлены друг другу, требуя признания, которое замещает признающего признаваемым»:[277] ведь оба тела, по словам Батлер, одинаково хрупки и незащищены. Кавареро также обращает внимание на то, что любые субъективности, любые «мы» – это существа, которые по необходимости выставлены [курсив наш – И.Ж., С.Ж.] друг перед другом в их психологической уязвимости и сингулярности. Поэтому она считает, что политический анализ сегодня состоит в изучении того, «как лучше всего справиться с постоянной и необходимой незащищенностью, при этом не потеряв к ней уважения?».[278]

Отсюда значимость развиваемого Кавареро проекта онтологии хрупкостности и альтернативной по отношению к гегелевско-кожевианской концепции этики признания «этикой касания другого». Она предлагает способ адресации по отношению к другому как возможность жизненной экзистенции[279] в качестве практик радикального равенства.[280] А именно, – практики адресации через концепт «ты», в том числе адресации субъекта к себе самому. Такая адресация ориентирована на то, чтобы, задавая вопрос «кто есть он или она», не ожидать ответа, который нас бы удовлетворил, то есть не допускать ситуации, когда моральное суждение становится способом определения другого вместо адресации к нему как к нераспознаваемому.[281] В противоположность альтюссеровским практикам адресации как интерпелляции, когда адресация действует одновременно и как осуждение и как самоосуждение субъекта, разрабатываемые Кавареро стратегии адресации с их ставкой на допущение онтологической нераспознаваемости любого другого, к которому мы адресуемся, по мнению Батлер, можно назвать неинтерпеллирующими.

В текстах Фанона, по мнению Батлер, в отличие от Сартра, примером неинтерпеллирующей адресации является его адресация по отношению к собственному телу не как потрясенному своей несущественностью/негативностью колонизируемого, но как условию перманентного и открытого вопрошания, направленного к идеалу радикального равенства: «O, мое тело, сделай навсегда меня человеком, который задает вопросы!».[282] Адресуясь так к собственному телу, Фанон, по мнению Батлер, указывает, что только посредством самоанализа могут осуществиться практики альтернативной традиционному дискурсу колониализма адресации. В противоположность сартровской концепции взгляда и западноевропейской философской концепции, базированной на признании того, что самосозидание невозможно без насилия, Фанон, по мнению Батлер, демонстрирует иную философскую стратегию – когда, во-первых, открытие «себя» у Фанона невозможно без нераспознаваемого в терминах традиционной гносеологии «ты» и когда, во-вторых, субъективность конституируется именно как способ адресации, который признает ее конститутивно необладающей, несамотождественной. Таким образом, Фанон, по мнению Батлер, призывает к «ты» не для того, чтобы вернуть себе «свою собственную» (этническую, национальную или любую другую) стабильную идентичность, а для того, чтобы установить универсальное как универсальность радикального равенства, которая никогда не существовала на этой предположительно проклятой земле.[283]

По мнению Батлер, Фанон в данном типе адресации не призывает ни к психо-аффективному выживанию, ни к гамлетовскому стремлению «быть» в рамках дискурса раба и господина. Ведь, если я живу как колонизируемый, то открыть дверь моему сознанию возможно, только закрыв дверь другому, подчеркивает Фанон. Ведь тогда это действительно борьба не на жизнь, а на смерть, в то время как Фанон ищет возможности борьбы за жизнь любых субъективностей.

В предисловии Сартра к первому изданию книги Фанона Проклятые земли Батлер выделяет пример интерпеллирующего высказывании, которое направлено на интерпелляцию представителей европейской элиты – колонизаторов, или французских обывателей, которых Сартр с самыми благими на первый взгляд намерениями хочет побудить прочесть книгу Фанона: «Европейцы, вы должны открыть эту книгу и войти в нее. После нескольких шагов в темноте вы увидите незнакомцев, собравшихся у костра; подойдите ближе и прислушайтесь к тому, о чем они говорят, об участи, которую они готовят вашим торговым центрам и наемным солдатам, которые их охраняют. Возможно, они заметят вас, но они будут продолжать свой разговор друг с другом, даже не приглушая голоса. Это безразличие достигает своей цели: их отцы, призрачные создания, ваши [курсив автора] создания, были мертвыми душами; вы позволяли им озариться на миг светом, только к вам они смели обращаться, и вы не утруждали себя отвечать этим зомби… Обернитесь и оглянитесь вокруг; в этих сумерках, откуда взойдет новая заря, вы – зомби».[284]

Особенность такого способа адресации к читателям Батлер видит в том, что в сартровском предисловии к книге Фанона «белая читательская аудитория получает периферийный статус»;[285] «смещение, децентрация, не-адрессация (белой аудитории)» выступает для Сартра «условием возможности понимания».[286] Батлер не согласна и разбирает предисловие Сартра дальше: «Это исключение (белых) диалектически вытекает из того, как колонизаторы не признавали колонизуемых человеческими существами. Дети видели своих отцов униженными, с ними обращались с безразличием, и теперь это безразличие снимается и возвращается к его отправителям в новой форме»:[287] по мнению Батлер, теперь не замечают их. Батлер в результате считает, что Сартр в этом предисловии прибегает к прямой адресации по отношению к колонизаторам, но только потому, что именно эта политическая стратегия не только дает ему возможность занять позицию педагогической власти над «белыми», но и одновременно попытаться избежать позиции белого колонизатора по отношению к колонизируемым.

Таким образом, известный критик колониализма «африканский философ»[288] Сартр в силу приверженности освободительному «гуманизму» «продолжает, – по словам Батлер, – ту самую традицию не-адрессации, которую он стремится осудить».[289] Оценивая книгу Фанона как дающую европейской элите шанс понять себя как субъекта, который является рефлексивным исключительно через «шрамы» и «цепи» своих жертв, Сартр вместо батлеровской этики «отдавания отчета о себе» осуществляет в предисловии к книге Фанона противоположную стратегию – не отдавать отчета о себе в действиях по отношению к постколониальной субъективности, когда универсальный критерий «освобождения» по западным стандартам логики бинарных оппозиций превращает ее у Сартра в еще один дубликат западной субъективности.[290]

Психика сообщества вместо психики власти

Политическое измерение онтологии двойственного в условиях современного милитаристского, по определению Батлер, капитализма обеспечивает, функционирование психики власти как, с одной стороны, «политик дискомфорта», с другой, их политическую продуктивность в изменении порядков данного. Батлер вслед за Фуко считает, что сегодня, когда любая «национальная меланхолия», понятая как «скорбь», неизбежно стимулирует государственное насилие, формой легализации которого становятся милитаристские коды.[291] Субъективность, с одной стороны, становится еще более не-обладающей, однако, с другой стороны, только в этом не-обладании, свидетельствующем, что ни одно «я» не принадлежит «себе»,[292] и возникает, по мнению Батлер, необходимость политик сообщества.

Почему?

Отвечая на этот вопрос Батлер рассматривает дерридианский механизм автоиммунитета, который подобен функционированию батлеровского механизма «хрупкой жизни» в современных онтологиях войны.[293] Моя жизнь настолько хрупка, пишет Батлер, насколько «я» как субъект «всегда уже нахожусь в руках другого».[294] Но если «я уже в руках другого», «я» теряю прерогативу считать мои действия конститутивно «моими собственными». Дерридианский механизм автоиммунитета Батлер анализирует на примере функционирования механизма «меланхолийного гендера». Понятие меланхолийного гендера у Батлер является синонимом негативности субъективности в том смысле, что показывает, что любая субъективность базируется на логике негативности как логике «двойного отказа»:[295] с одной стороны, это отказ признать, что в структуру «я» всегда входит другой («наше отношение с другими») как так называемый утраченный объект (материнский; в терминах гендерной теории Батлер – гомосексуальный; поэтому, по ее мнению, табу гомосексуальности предшествует табу инцеста, что не позволяет состояться структуре субъективности как позитивной идентичности). В терминах гендерной теории – гетеросексуальной субъективности, оставляя ее всегда неполной, частичной. С другой стороны, отношение «я» и другого является отношением онтологической негативности – в частности, апоретическим отношением инкорпорирования отторгнутого (Батлер замечает, что можно было бы просто отторгать другое, однако парадокс процедуры отторжения состоит в том, что субъект не просто отторгает, но инкорпорирует отторгнутое – по аналогии с действием фрейдовского механизма «отрицания»).[296] Важным в данном случае оказывается тезис, что сама структура субъективности в современных онтологиях потому является структурой негативности, что требует неизбежной отсылки к Другому: только эта отсылка формирует её как негативную, как деконструированное «я». Как показывает Батлер на основе анализа понятия «меланхолийного гендера», логическая структура «двойного отказа» на основе формулы «никогда-никогда»[297] лежит в основе отношения самоидентификации, понимаемой в качестве «страстной привязанности»: «отсылки» к Другому, деконструирующей идентичность. В результате действия логики двойственного как логики онтологической негативности и возникает, акцентируемая Батлер, характеристика идентичности как негативной – в том числе как неидентифицируемой в терминах метафизики представления. В то же время «само-убийственная война» по ту сторону метафизики представления означает у Батлер акт сопротивления, то есть продуктивность негативности: ведь если субъект никогда не является окончательно сконструированным, но субъективируется и производится властью вновь и вновь (сексуальностью, признанием, революцией, желанием), то таким образом субъект никогда не является некой данностью или продуктом, но постоянной возможностью определенных ресигнификативных процессов. Поэтому недостаточно просто сказать, что субъект «включен» в поле власти: за этим выражением, считает Батлер, теряется понимание того, что субъект постоянно производится в нем – то есть является непрерывно конструирующимся как политическое существо. В этом смысле даже давний по времени постмодернистский тезис о «смерти субъекта» отнюдь не означает конца действий, конца речи или окончания политической борьбы, считает Батлер: только субъект нехватки становится субъектом, готовым вступить в 1) отношения не-тотализующей связанности и 2) отношения сопротивления.

Поэтому и на уровне интерсубъективности главной характеристикой субъективности является, как считает Батлер, характеристика негативности как незавершенности идентичности – все «человеческое» сконструировано через интерсубъективные связи. Интерсубъективное и означает меланхолийное (как следствие утраты первоначального желания), которое приходит к самосознанию через признание другого, своего желания к другому, а значит – потерю «себя» как «я». Данное отношение является экстатическим:[298] в акте признании другого «я» расположено вне себя, ведь «я» становлюсь этим «я» только через некое эк-статическое движение, которое движет меня за пределы, во вне меня в сферу, в которой я не владею собой и в то же время конституируюсь как субъект.[299] В результате понятие меланхолийной связности, когда и «я», и другой являются неизбежно частичными субъективностями, указывает на такое измерение интерсубъективности как не-тотализующая связанность (или, иначе говоря, психика сообщества). В этом смысле Батлер рассматривает меланхолию не как действие в терминах страдания, но как потенциал аффирмативного перформативного и в этом смысле политического действия.

В этом контексте трактовка Батлер Антигоны как деконструированной/неидентифицируемой субъективности в книге Требование Антигоны: родство жизни и смерти родственна трактовке Антигоны по критерию деконструкции традиционного родства в книге Деррида Политики дружбы:[300] ведь Антигона у Деррида одновременно дочь и сестра отца, она одновременно отверженная (полисом), но и является племянницей царя, то есть Креонта. Однако, считает Батлер, только тогда, когда субъективность функционирует в качестве негативной (то есть неидентифицируемой, в отличие от трактовки субъективности Антигоны не только Гегелем, но и Лаканом), становится возможным измерение сопротивления наличному порядку сущего, на которое решилась Антигона, по мнению Люс Иригарей[301] и ряда других феминистских теоретиков.

Другими словами, когда на уровне политик репрезентации Батлер определяет субъективность через модус экстатического, параметр экстатичности обеспечивает оформление субъективности в качестве частичной. В то же время именно частичность репрезентации «я» у Батлер, не позволяя оформить ее в стабильную (цельную, завершенную) идентичность, способствует оформлению ее в современных онтологиях войны в качестве субъекта в поле политического: ведь момент «не владения собой» в стратегиях субъективации одновременно является моментом конституирования субъективности как 1) субъекта сопротивления (режимам, которые делают ее или его частичными) и 2) субъекта политических трансформаций (в направлении грядущей или радикальной демократии, в пределе способной к преодолению частичности, отчужденности субъекта в установлении отношений сообщества и универсализма, постоянно требующих новых определений, которые неизменно оказываются неполными).

Глава 6. Теология, или о ловушках националистической коммерциализации

Понимать теологию иначе: как возможен не-эгологический теологический жест

Обращение к теологии возникает у Батлер в контексте вопросов об этике и политике одновременно, а также в контексте её увлеченности еврейской философской традицией, послужившей когда-то для неё толчком для пробуждения любви к философии (её юношеское увлечение витализмом и учением о страстях Спинозы и интерпретацией иудейской традиции Кьеркегором). В то же время философская позиция в отношении религии Батлер предполагает постановку вопроса о возможности такой версии теологии, которая содействовала бы практикам жизни в мире социальной плюральности и взаимодействия на основе различных национальных, религиозных и культурных традиций.

Анализируя теологическую и религиозную проблематику в контексте критики политик сионизма в книге Расходящиеся пути: еврейскость и критика сионизма (2012), Батлер ставит вопрос о возможности теологии, которая базируется не на понятии идентитарного и эгоцентрического субъекта, а на определенном этическом отношении к другому, присутствующем в еврейской религиозной традиции, которое включает процедуры самоотторжения (self-departure) и является определенно не эгологическим.[302] Именно этика, понимаемая в терминах онтологии необладания, может способствовать, по мысли Батлер, возможности для теологии выйти за пределы религиозного мировоззрения, основывающегося на понятии монолитной и единой идентичности, сингулярной и эксклюзивной. В этом смысле вместо стратегий поиска своего собственного аутентичного «я» Батлер предлагает теологии бросить вызов самому требованию обладания «самостью», отсылающему к инстанции суверенного «сверх-я» (традиционно представленной Богом), и искать такие практики субъективации, которые бы соотносились с местом, которое не является «моим» и значимо именно для тех, кто не есть «я». Такой тип теологической рациональности Батлер называет экстатическим, понимаемым в частности как способ утраты измерения суверенности и, в том числе, суверенного эссенциалистского понимания национальности, репрезентируемого в требовании сознательно и ответственно найти и принять национальные характеристики как обязательные для каждого гражданина.[303]

Вопреки этнически центрированной теологической традиции Батлер ставит вопрос о возможности в рамках дискурса теологии поддерживать такие социальные связи и политические обязательства, которые как раз и могут вывести нас по ту сторону теории и практики национализма и направленности не на то, чтобы стабилизировать онтологию национального, но чтобы понимать этические и политические импликации отношений инаковости и рассеивания идентичности как условия этического отношенчества.[304]

В качестве отправной точки размышлений о том, как установить инаковость или «прерывание» идентичности в сердцевине религиозно-этических отношений, Батлер выбирает концепцию Левинаса, акцентирующую разрыв в идентичности, возникающий вследствие контакта субъекта с тем, кто не есть «я», как условие оживляющее сферу религиозного и этического. Согласно Левинасу это происходит с субъектом в момент, когда в ситуации «лицом-к-лицу» Другой адресуется к нему в форме заповеди «не убий», не имеющей никакой исторической или текстуальной предпосылки. Однако именно этот неисторический и неинтерпретативный момент левинасовской версии заповеди – наличие некоторого изначального предзаданного значения – настораживает Батлер. По ее мнению, Левинас, отказывая заповеди в переводимости, трактует её как такое требование большого Другого, которое призывает субъекта к ответственности и требует ответа, не допускающего различных интерпретаций. В условиях современного глобального насилия, поддерживаемого онтологическими конструкциями, которые в терминах Батлер функционируют как онтологические фреймы войны, такого ответа (при этом на определённом национальном языке) требуют от субъекта не только Бог, но и медиа. Такой ответ связывается Батлер с функционированием «ответственности» как механизма интерпелляции, в которой структура адресации может упустить того, кто не установлен в ее рамках в качестве субъекта. В этой ситуации нас связывает и объединяет именно то, что мы говорим на одном языке, требуемом от нас и адресованном нам Другим.

Поэтому Батлер стремится отыскать в теологической традиции альтернативу данному типу адресации как интерпелляции, которая требует полного соответствия субъекта требованию Другого и, являясь частью самой структуры адресации, не допускает никаких других направлений для жизни субъекта, никаких нарушений очерченных мест и границ, никаких экспериментов, кроме заданных адресацией/ интерпелляцией, осуществляемой от лица левинасовского Другого.

В отличие от Левинаса, Батлер обращается к традиции теологии с целью рассмотреть возможности таких типов адресации, которые функционируют как способы 1) мульти-адресации, 2) не-адресации, 3) недошедших сообщений в языке (как в случае многочисленных недоставленных сообщений у Кафки), 4) и даже как практики пропущенных телефонных звонков (как в концепции телефонной книги Авитал Ронелл[305]) – противостоящие хайдеггеровским практикам «зова» «подлинного бытия», по сути являющегося зовом свыше, ходя он и исходит от Holzwege – то есть таких, которые, как формулирует Батлер, должны быть способны нарушать статичную и линейную траекторию интерпеллирующей адресации.[306]

В этом контексте Батлер рассматривает феномен заповеди (в том числе и как риторической фигуры), отмечая, что заповедь, в отличие от трактовки Левинаса, может служить примером неоднозначности интерпелляции. Ведь не существует гарантий, что мы получили отправленную нам заповедь, как мы знаем из истории Моисея, спутники которого утратили веру, что они обретут ее и который сам усомнился в заповедях прежде чем передать их своему народу, замечает Батлер.[307] И поскольку Моисей не обладает точным знанием о том, что даст ему и еврейскому народу гора Синай, мы имеем в результате множество версий этой истории.

Одновременно Батлер критически рассматривает трактовку заповеди Левинасом как преимущественно заповеди «не убий», исходящей от лица Другого: ведь, не учитывая конкретные обстоятельства и условия функционирования этой заповеди, Левинас, по-прежнему утверждает Батлер, сводит ее к акту интерпелляции. В результате у Левинаса мы имеем простое и жесткое, как считает Батлер, следование догмату без учета различных версий и условий его функционирования. Единственное, что в этой ситуации нам позволено – это перевести догмат в современные, секулярные термины, как это, по мнению Батлер, делают психоаналитики, интерпретирующие любой предмет не как изменчивое, но как данное.

И здесь Батлер обращается к альтернативной теологической традиции перевода и герменевтики, в частности к традиции чтения Талмуда и Корана, которая не сводится к задаче прочесть и лучше понять религиозные тексты, но функционирует как традиция повторения текстов, порождающая 1) девиации и 2) непредсказуемые последствия контакта с тем, что не есть «я». Тогда, считает она, действие механизма интерпелляции в отношениях с Другим нарушается: ведь в коммуникации нечто оказывается безнадежно утрачено, нечто возникает как новое, и ничто и никто не остаются прежними в содержании сообщения. В результате, пишет Батлер, если даже мы попытаемся отрефлексировать, что значат «я» или «мы» в той темпоральности, в которой мы живём, мы скорее окажемся в ситуации дезориентации, которая в то же время будет указывать на новое в понимании территории, собственности, суверенности и сожительства с другими.[308] В этой герменевтической традиции, которая ближе к пониманию перевода Беньямина, чем к герменевтике Гадамера, в которой в момент перевода различные смысловые горизонты сливаются, теологическая традиция понимается как не линейная, но открывающая пробел в презумпции исторической последовательности – вплоть до того, что безусловность даже такой заповеди как «не убий» требует условности и темпоральности – то есть в любом случае интерпретации и переводимости, а не интерпелляции. Ведь и Слово, которое, как известно, было вначале, обнаруживает себя в модусе перевода, а не в модусе неизменности. В результате оно может и должно стать внутренне гетерогенным, сочетающим несовпадения и смещения.

Более того, Батлер считает, что пропасть и разрыв в переводе становятся условием контакта с тем, что находится вне «меня»: ведь только в этом случае может возникнуть новое значение. Поэтому проблема перевода, по мнению Батлер, важна не только для еврейской теологии, но и для других теологических направлений: ведь она способна поддерживать не войну, но взаимное сосуществование религий. Но для этого перевод, как утверждает Батлер в дискуссии с Юргеном Хабермасом, Чарльзом Тэйлором и Корнелом Вэстом о функциях перевода во взаимоотношении религий, должен быть ориентирован не на общее в различных религиозных традициях, а на их несхожесть – на то, что не является и никогда не сможет стать по-настоящему общим и именно поэтому становится основанием для этического отношения.[309]

Безусловно, перевод (в том числе культурный перевод), как справедливо, по мнению Батлер, подчеркивают Спивак и Талал Асад, является «полем власти».[310]

Почему?

Потому что перевод как работа со знакомым измерением дискурса в конце концов подчиняется механизму ассимиляции незнакомого в знакомое. И тогда, по их мнению, и происходит подчинение режимам власти вместо критического отношения к ним.

Поэтому в качестве основы для герменевтической практики необходимы, считает Батлер, деавторизованные, гетерогенные формы знания и даже события необладания знанием. И теологическая традиция в этом смысле, по мнению Батлер, вообще должна отказаться от понятия оригинала и первоначального значения (признать, что достичь его невозможно – ни по критерию места, ни по критерию времени). Для этого дискурс теологии должен пребывать в перманентном кризисе, то есть не стремиться обрести даже форму заповеди, в отличие от того, как считал Левинас, но функционировать по принципу деконструкции заповеди. Эффективным способом теологической интерпретации может быть, по мнению Батлер, именно тот, который достигает знания лишь в форме частично знаемого.

Батлер отмечает, что одним из достижений современных исследований теологии и религии и прежде всего таких авторов как, Татал Асад, Саба Махмуд, Майкл Варнер, Вильям Коннолли, Чарльз Тэйлор, Чарльз Хиршкинд и др. является доказательство того, что религия не преодолевается посредством секуляризма, что, напротив, секуляризм становится способом выживания религии, которая может даже устанавливать свою гегемонию посредством условий самого секуляризма. Более того, секуляризм может быть понят как религиозный продукт, а само разделение секулярного и религиозного может выступать инструментом утверждения гегемонии христианства и вычеркивания ислама.[311] Однако, как подчеркивает Батлер, феномен хиазматического сплетения веры и секуляризма интересует ее лишь в строго определенном аспекте, и она подчеркивает, что считает ошибочным отождествлять религию исключительно со сферой веры, которая связана с определенными спекулятивными заявлениями по поводу бога. Что в феномене религии действительно важно для нее – это то, что религия очень часто функционирует как матрица субъект-формации, как способ принадлежности и воплощенности определенных социальных практик. «Возможно, – замечает она, – я не могла бы стать той, кто я есть, без определенной формации в религии, которая ни в коем случае не предполагает особую совокупность религиозных представлений о боге (метафизическая редукция) или способы веры, которые отличны от разума (эпистемологическая редукция)».[312]

Контекст, в котором Батлер исследует феномен хиазматического сплетения теологии и секуляризма – это проблематика «еврей-скости» как особого типа субъект-формации и культурного ресурса, который для нее, так же как и для Арендт, не может исчерпываться сионизмом, и в рамках которого Батлер ищет возможности для того, чтобы мыслить ситуацию сожительства и мульти-национализма. «Я предполагаю, что еврейскость, – формулирует Батлер, – может и должна пониматься как анти-идентитарный проект таким образом, что мы даже можем сказать, что быть евреем предполагает принятие этического отношения к не-еврею и это следует из самих диаспорических условий еврейскости, в которых жизнь в социально плюральном мире при условиях равенства остается этическим и политическим идеалом».[313] Здесь Батлер солидаризируется с Эдвардом Саидом, который на примере Моисея как фигуры «не европейца», что для Саида означает не европейского, а арабского еврея, в котором «араб» и «еврей» не могут быть отделены друг от друга, развивает трактовку иудаизма и еврейской библейской традиции, как конституирующейся хиазматической конструкцией «араба-еврея», утверждающей сожительство как основополагающий принцип еврейской жизни.[314]

Для еврейки Батлер вопрос о еврействе формулируется в контексте вопроса о том, является ли государство Израиль воплощением желаемой и окончательной формы религиозности. Отвечая на этот вопрос отрицательно, Батлер отмечает следующие парадоксы, связанные с реализацией сионистского проекта: во-первых, ведь даже либералы считают государство Израиль достойным того, чтобы нарушать постулаты либерализма о том, что государство должно быть секулярным (предполагается, что это оправдывается беспрецедентным геноцидом евреев нацистами); во-вторых, Батлер дополняет предыдущий тезис, что парадоксальным образом либералы могут считать, что защищающее либеральную демократию либеральное же государство Израиль может быть государством только для евреев.[315] И это несмотря на все законы о гражданстве. Например, еврейской диаспоре позволено жить в Палестине, в то время как палестинцы лишены права на эту землю с 1948 года.

В своей концепции еврейскости Батлер опирается на методологию двух еврейских теоретиков – Ханны Арендт, которую она считает наиболее настойчивым еврейским критиком сионизма 20-го столетия, а также Вальтера Беньямина, также занимавшего амбивалентную позицию в отношении сионизма. Действительно, для Арендт евреи – это те, чьи культурные, исторические и политические ценности не могут быть редуцированы ни к сионизму, ни к религиозным практикам иудаизма.[316] Решающей характеристикой, конституирующей понятие еврейскости, по мнению Арендт, является, как считает Батлер, понятие принадлежности, исходящее из плюральности сожительства, и если еврейскость предполагает отказ от идентитарной модели принадлежности, то обретенная «принадлежность» для нее парадоксальным образом означает необладание еврейскостью.[317] Поэтому еврейскость Арендт в эссе «Еврей как пария: скрытая традиция» (1944) парадоксальным образом определяет через утрату отношения со своим собственным народом,[318] т. е. для Арендт, как уточняет М. Ямпольский, «Я – еврей потому, что я не принадлежу больше к еврейскому народу».[319]

Как отмечает Батлер, для Арендт опыт непринадлежности не предполагает национальных, религиозных или классовых коннотаций. По её словам, критика национализма у Арендт возникла из ее опыта ссылки и перемещения, которое затронуло в особенности евреев в 30-ые и 40-ые, но для неё лишенность и перемещение не были исключительно «еврейской» проблемой.[320] Поэтому, когда Шолем упрекает Арендт в «бессердечности» и «нелюбви к еврейскому народу» за то, что она бесстрастно сконцентрировалась на понимании Эйхмана как функционера, Арендт отвечает: «вы правы, мною не движет никакая «любовь» подобного рода по двум причинам: «во-первых, я никогда в жизни не «любила» ни один народ или коллектив – ни немецкий народ, ни французский, ни американский; ни рабочий класс, ни что бы то ни было в этом роде. Я действительно люблю «только» своих друзей, и единственный вид любви, который я знаю и в который верю – это любовь между личностями. Во-вторых эта «любовь к евряям» кажется мне, поскольку я сама еврейка, очень подозрительной. Я не могу любить саму себя и нечто такое, что является частью моей личности».[321]

Батлер уточняет, что, поясняя свою мысль, Арендт вспоминает о своем разговоре с известной израильской политиком-социалистом, которая сказала ей, что как социалистка она атеистка и не верит в Бога, но верит в еврейский народ. Это заявление шокировало Арендт: «величие этого народа, формулирует она, заключалось в том, что они верили в Бога таким образом, что их доверие и любовь к нему были сильнее, чем их страх перед ним. И теперь эти люди верят только в самих себя? И что в этом хорошего? В этом смысле, заявляет Арендт, я не «люблю» евреев и не «верю» в них; я просто принадлежу к ним без всяких сомнений и дискуссий».[322]

Принципы понимания еврейскости, которые Арендт сформулировала в эссе «Еврей как пария: скрытая традиция», определили ее последующую критику политик колонизации, осуществлявшихся в процессе создания государства Израиль. Будучи еврейкой, она настаивала на том, что Израиль не должен быть исключительно еврейским государством и считала, что его попытки легитимизировать требования возвращения земли посредством государственного насилия являются формами колонизации, которые могут вести только к перманентному конфликту. Арендт также была противником решающей роли сверхдержав (СССР и США), которую они сыграли в принятии решения о возникновении государства Израиль в 1948 году, так как она считала, что политика не должна основываться и поддерживаться без народного, демократического осуществления свободы, т. е. народного суверенитета. Собственно, этот тезис стал основным для Лаклау и Муфф в их определении популизма. Феномен популизма в интерпретации Лаклау и Муфф не может быть понят в терминах конвенциональной трактовки, представляющей популизм как «стремление той или иной политической силы завоевать доверие и поддержку масс, понравиться народу. При этом реальные цели политиков-популистов (борьба за власть, обогащение и т. п.), как правило, прикрываются социально привлекательными идеями».[323] В понимании популизма как Арендт, так и Лаклау и Муфф важен тот факт, что, если использовать понятия Беньямина, ни правоустанавливающее, ни правоохранительное насилие суверена не могут состояться вне форм народного суверенитета. Для неё решение 1948 года было решением, навязанным сообществу посредством насилия со стороны тех, кто не являлись «народом» новой страны, и не могли представлять её народный суверенитет. В этом смысле такое внешнее решение со стороны сверхдержав для Арендт было прямой противоположностью демократической революции, концепцию которой она наметила в книге О революции (1963), когда плюральность как механизм политического работает посредством конкретных действий советов, обеспечивающих правовой и политический федералистский порядок.

Если ранняя Арендт считала, что «чернь» может быть объединена только фигурой фюрера, обуславливая тем самым возможность фашизма, то уже после войны «чернью» она назвала любых «нелегитимных жителей» любого национального государства. Нелегитимные – это те, чьи жизни не признаются в качестве «жизней», и кто поэтому не имеет доступа к привилегиям полиса, обнаруживая в результате свою жизнь в качестве до-политической и вне-политической (варвар, «хачик», женщина, безумец и т. п.). У Арендт есть и другое определение таких «нелегитимных жителей» – «парии», выпадающие из конвенции нации-государства интеллектуалы (Кафка, Пруст и др.). «Лишенные» – это лишенные стабильной идентичности (интеллектуалы как «парии» значит «не-люди»). Если либералы признают суверена в качестве большого Другого, то «нелегитимные жители» самоопределяются вне и независимо от полиса с его конвенциональными политиками. Причем Арендт совершить этот уход от осуждения «нелегитимных жителей» любого национального государства как потенциального ресурса фашистской мобилизации было неизмеримо труднее, чем нам сейчас, но мы предпочитаем заданные идеологией национализма критерии деления на «своих» (жителей полиса, разделяющих его порядок) и «чужих» («нелегитимных» для антропологии национализма).

Как мыслить историю угнетённых: необладание, неприбытие, разрыв

Рассматривая идеею Беньямина о необходимости понимания истории как истории угнетенных, Батлер в статье «Является ли иудаизм сионизмом?», впервые опубликованной в сборнике Власть религии в публичной сфере (2011), а позднее вошедшей в её книгу Пути разошлись: еврейскость и критика сионизма, формулирует тезис, что такая история может применяться и применяется к любому числу людей различными способами, которые никогда не повторяются и не совпадают, и могут нарушать привычные коннотации. В этой работе Батлер прочитывает поздние идеи Беньямина о мессианском в контексте критики нации-государства Арендт и её концепции плюральности сожительства. Она предполагает, что связь между идеями Арендт и Беньямина, работы которого Арендт, как известно, переводила на английский, станет более ясной, если рассмотреть, как значимая для обоих авторов тема истории угнетенных, намеченная в работе Беньямина Тезисы о философии истории (1940) (или О понятии истории), связана с понятиями статуса беженцев и безгражданских в Истоках тоталитаризма (1951) Арендт.

Как известно, Беньямин исходит из того, что история угнетенных не прочитывается в рамках так называемой «большой», гомогенной истории, и моменты, в которые она возникает, он сравнивает с короткими моментами времени, вспыхивающими как знаки опасности, разламывая или прерывая континуум гомогенной истории, осуществляющейся под именем прогресса. И Батлер высказывает предположение, что гомогенность истории, стремящейся монополизировать темпоральность в форме последовательной истории, созвучна гомогенностии, которая, по мнению Арендт, характеризует нацию-государство, основанной на единстве и однообразии нации, и которая, как она считает, не должна выступать принципом построения ни одного государства (вспомним афоризм – «Я – еврей потому, что я не принадлежу больше к еврейскому народу».) Арендт делает два известных акцентированных Батлер заявления по этому поводу: первое – что всякое государство, основывающееся на гомогенной идее нации, связано с исключением/изгнанием тех, кто не принадлежит к нации (наличие безгражданских лиц Арендт, как напоминает Батлер, считает структурной характеристикой нации-государства). Второе – что условием легитимности для каждого государства является признание и защита гетерогенности населения, которую Арендт определяет, используя понятие плюральности.

Принцип плюральности и плюрализации является для Арендт основополагающим принципом политической жизни, подчеркивает Батлер. В этом контексте можно сказать, что политическая онтология Арендт является онтологией плюральности: любое универсальное право должно основываться на собственных, не-универсальных условиях, чтобы соответствовать принципу плюральности. Из этого следует, что любое государство, политика или политическое решение, которые стремятся устранить или ограничить эту плюральность, являются, по мнению Арендт, расистскими – в тенденции геноцидными.

Другими словами, плюральность сожительства Арендт и вслед за ней Батлер считают невыбираемым условием негеноцидных политик. А нацист Эйхман, напоминает Батлер известный тезис Арендт, потерпел политическое поражение именно потому, что ошибочно считал, что мы можем выбирать, с кем нам предстоит сожительствовать на земле, а с кем – нет.

В конце 40-ых годов Арендт развивает мысль о невыбираемом сожительстве применительно к федеративной Палестине, а затем – применительно к ситуации американской революции, в обоих случаях отказываясь принимать национальные или религиозные критерии для обоснования понятия гражданства. Хотя, как формулирует Арендт, каждый имеет право принадлежности, есть виды принадлежности, которые не обеспечивают этого права.

По мнению Батлер, логика критики гомогенных политических режимов у Арендт близка логике критики гомогенного понимания истории писавшего двадцатью годами ранее Беньямина, содержащейся в его концепции мессианского. По мысли Беньямина, гомогенное продвижение истории отбрасывает все виды ненужного, любых маргиналий, так называемого «человеческого мусора», характер которого, как считает Батлер, очень точно передается в языке Кафки, описывающем существ, представляющих одушевленные объекты, частичные очеловеченные обломки, не имеющие права принадлежности к так называемой «прогрессивной истории». Пример такого «человеческого мусора», который мог бы быть человеческим, хотя всё-таки таковым не считается – Одрадек из новеллы Кафки «Забота главы семейства».

Описать Одрадека невозможно: он, если он действительно он, – совокупность остатков из другого времени, когда могли существовать те, которые издают такой звук, когда мы были теми, кто могли бы услышать их, замечает Батлер.[324]

“На первый взгляд Одрадек выглядит как плоская звездообразная шпулька для ниток. И действительно кажется, что Одрадек обмотан нитками; и правда, это оборванные, старые, связанные друг с другом, а также сбившиеся в комки куски ниток самого разного цвета и вида. Но это не только шпулька – из середины звезды выходит еще маленький поперечный стержень, а к этому стержню потом под прямым углом присоединяется еще один. С помощью этого последнего стержня с одной стороны и одного из лучей звезды с другой стороны все это создание может стоять прямо, словно на двух ногах.

Можно было бы склониться к мнению, что данное устройство имело раньше какую-нибудь целесообразную форму и сейчас просто сломалось. Однако это вовсе не так, ведь весь предмет кажется хоть и бессмысленным, но в своем роде законченным”.[325]

Мы даже не можем спросить, откуда мог взяться Одрадек, или какое состояние отчуждения он представляет, констатирует Батлер. Единственный вопрос – является ли Одрадек частичным объектом или руиной, происходящей одновременно от интегрированного объекта, принадлежащего к прошлому, или Одрадек – это едва читаемое имя настоящего, в котором разрушение антропоморфизма осуществляется во имя мессианского снова и снова без цели или конца.[326]

“Он пребывает то на чердаке, то на лестничной клетке, то в коридорах, то в прихожей. Иногда его месяцами не видно. В то же время порою, когда выходишь из двери, он как раз стоит, прислонившись внизу к перилам лестницы. Тогда хочется заговорить с ним. Понятное дело, ты не задаешь ему трудных вопросов, а обращаешься с ним – уже одни его крошечные размеры побуждают к этому – как с ребенком.

– Как же тебя зовут? – спрашиваешь ты его.

– Одрадек, – отвечает он.

– А где ты живешь?

– Неопределенное место жительства, – говорит он и смеется; однако это смех, который можно издавать, не имея легких. Он звучит примерно так, как звучит шорох опавших листьев. На том разговор, как правило, и заканчивается. Надо сказать, что даже эти ответы не всегда можно получить от него; зачастую он долгое время остается нем как дерево, которое, кажется, и составляет всю его природу”.[327]

Впустую «глава семейства» задаётся вопросом, что же будет с Одрадеком дальше, замечает Батлер. Может ли он умереть? Всё, что умирает, имело прежде какую-то цель, выполняло какую-то деятельность и от этого извелось, но к Одрадеку все эти процессы жизни и умирания не подходят. Неужели тогда он и под ногами моих детей и внуков, то есть и после моей смерти, задумывается «глава семейства», будет вновь скатываться вниз по лестнице с волочащимися за ним нитками? Никому Одрадек не причиняет вреда; однако представление о том, что он, вдобавок ко всему, еще может и пережить «главу семейства», то есть пережить его суверенное «я», является для этого «я» оскорбительным.

Представлена ли в новелле «Заботы главы семейства» некоторая форма истории, хотя и помещенная в одушевленный объект, но не входящая в традиционно понимаемую как прогрессивную историю человечества, спрашивает Батлер? Кафка здесь, по её мнению, полезен тем, что позволяет увидеть пусть нелепую, но фигуральную форму, которую имеет эта немая история – история угнетенных.

Не можем ли мы сказать, что современные режимы власти третируют неграждан или незначимое для них население, как различные виды мусора, странным образом одушевленного, обнаруживая тем самым историю необладания, которая отвергается в гомогенной истории? Поэтому, как считает Батлер, мы, возможно, должны спросить, каким образом определенные формы прогресса, истории победителей стирают другую историю, ту, которая принадлежит побежденным и как эта не-история тем не менее дает себя почувствовать и осуществляет свои требования, дезориентируя сами условия прогресса. «И что если то, что считается прогрессом, – спрашивает Батлер, – является движением деструкции, исчезновения и стирания, и только на основе этой дезориентации и остановки мы можем отличать прогресс от движения вперед, поскольку движение вперед заключается тогда в движении прочь от прогресса?»[328]

Парадокс истории угнетенных заключается, по мнению Батлер, в том, что, поскольку исключение уже состоялось, хотя «прогрессивная» история движется вперед, процедура изгнания продолжается. Поэтому, делает она вывод, не существует одной-единственной истории угнетенных, но имеет место повторяющаяся история, принимающая форму гетерогенного процесса депортации, конфискации земли, изгнания и т. п. Собственно, невидимая гетерогенная история, как показывает Беньямин, и является условием возможности признаваемого наукой гомогенного исторического прогресса.

Когда Арендт размышляла о безгражданственности, она имела в виду массовые депортации из Европы во Второй мировой войне. Более того, она даже предвидела новые проблемы с беженцами при создании государства Израиль в 1948 году. Тогда беженцами стали более 750 000 палестинцев. Но Арендт, как считает Батлер, и предвидеть не могла ситуацию более 5 миллионов людей, живущих сегодня в лагерях беженцев на оккупированной территории.

Хотя Арендт, по мнению Батлер, не принимала политические формы мессианства, традиция ссылки, исходя из которой и находясь в которой она писала, была определенно связана с особой версией мессианского, которая в частности интересовала её в прочтении Кафки Беньямином.[329] В этом контексте можно сказать, что Беньямин и Арендт вместе выступают против так называемой прогрессивной истории, которую Беньямин отвергает в своей концепции мессианского, понимая историю в терминах нарушения кажущейся последовательности и гомогенности.

В Тезисах о философии истории Беньямин описывает механизм действия исторической памяти, политики воспоминания как разновидность вспышки, которая кажется внезапным возникновением или прорывом одной темпоральности в другую. Она внезапно возникает и исчезает. Беньямин пишет, что в таком случае «[п]одлинный образ прошлого проскальзывает мимо. Прошлое только и можно запечатлеть как видение, вспыхивающее лишь на мгновение, когда оно оказывается познанным, и никогда больше не возвращается».[330] Этот момент нарушения гомогенности истории у Беньямина является, по мнению Батлер, внутренне связанным с идеей нарушения гомогенности нации-государства у Арендт.

Если эти вспышки времени являются мессианскими, мессианское всегда будет выступать как прерыв гомогенности, разрушение поверхности исторической амнезии, сковывающей историю угнетенных. Тезис Беньямина о том, что в версии истории, отвергающей гомогенное время, каждая секунда может быть «маленькой калиткой, в которую мог войти Мессия»,[331] сходен, по мнению Батлер, с формулировкой Кафки, который предлагает понимать мессианское как пари. Дело обстоит не таким образом, что мессианское придет или пришло, но скорее как то, что в теологии называют мессианским, всегда находится в состоянии, когда Он «может войти». При этом то, что «входит в дверь» – это не фигура, но прерывание темпоральности. Иначе говоря, мессианское завершает время и конституирует «приостановку происходящего», цезуру. Однако именно эта приостановка и принадлежит к истории угнетенных, которая вспыхивает внезапно лишь на мгновенье и делает неожиданные заявления.

Батлер выделяет у Беньямина два момента в прочтении мессианского времени. Согласно первому прочтению задача мессианского заключается в том, чтобы остановить историю в том виде, как мы ее знаем. Например, выйти на забастовку против текущего темпорального режима и даже не действовать. Однако согласно второму, эмансипаторному прочтению, мессианское время у Беньямина в интерпретации Батлер связано с определенной реконфигурацией и реконстелляцией настоящего времени, в которую забытая история угнетенных может войти. Это и есть особый, названный Беньямином мессианским тип реконфигурации истории.

Другими словами, мессианское у Беньямина всегда вводит разрыв в нарратив неумолимого разворачивания, принадлежащего к определенной версии исторического материализма. То, что производится в такой момент, является, по словам Беньямина, «революционным шансом в борьбе за угнетенное прошлое».[332]

Борьба за прошлое, в котором происходило угнетение, – это не просто и не только документ. Здесь, по мнению Батлер, акцент ставится на две следующих возможности. Первая – это сражение за угнетение в прошлом, которое мы стараемся использовать как основу для новой националистической мечты. В таком случае мы ищем Мессию, который помог бы нам подтвердить правоту нашей мечты. Вторая – это то, что в качестве мессианского не может стать ни гомогенным нарративом, ни гомогенной историей: скорее это, по словам Беньямина, память, принимающая форму россыпи.

Итак, мессианское в теологии, как формулирует Батлер вслед за Беньямином, – это не то, что происходит, но случай, внезапная хрупкость в движении неумолимого прогресса, взрыв изнутри амнезии, которая отрицает историю страдания, тем самым – подобно механизму действия фрейдовского отрицания – продолжая эту историю. Мессианское, как опять же вслед за Беньямином считает Батлер, обеспечивает принципы социальной справедливости на основе сходящихся и резонирующих историй необладания, памяти необладания, которая переориентирует нас в направлении признания неприемлемых условий беженцев во времени.[333]

Батлер отмечает, что хотя беньяминовская память необладания может иметь отношение к национальным травмам, она не остается замкнутой фреймами нации и предполагает гетерогенность, резонируя тем самым с понятием сожительства Арендт. Модальности истории угнетенных, заключает Батлер, в таком случае не являются ни цельными нарративами, ни национальной историей, ни монументами, которые восхваляют правительства или заручаются их властью. Может, цель мессианского, спрашивает Батлер, – именно искупление, которое осуществляется таким способом, как в «Антихристе» Кафки, когда какое-то безымянное страдание резонирует с другим безымянным страданием и в результате все это останавливается. Таким образом, мессианское измерение открывается в истории угнетенных как резонирующих историй совместности необладания, которым противостоит гомогенная история иерархических линейных историй как историй авторитетов, стирающая память о необладающих.

В этом контексте Батлер напоминает о предположении Э. Саида, что, возможно, именно два народа-изгнанника – арабский и еврейский – могут установить принципы социальной справедливости на основе сходящихся и резонирующих историй необладания. Действительно, Саид показывал на примере взаимоотношений евреев и палестинцев, что истории изгнания лежат в основе новой политики в землях Сиона.

Негативное мессианство

Продолжая критику национализма и государственного насилия, Батлер подчеркивает, что ни один народ не может заявлять о монополии на необладание. Она пишет, что разделяет аргумент Гебриэла Питерберга о том, что Тезисы о философии истории Беньямина конституируют «этическое и политическое стремление искупить угнетенное человечество», направленный против Шолема, который в итоге понимает мессианское как возвращение евреев на землю Израиля и, таким образом, как возвращение из ссылки в историю.[334] Батлер уточняет, что в трактовке Беньямина мессианское понимается как ссылка без возвращения, прерывание телеологической истории и открытость расходящейся и прерывающейся совокупности темпоральностей.

Аналог беньяминовского способа признания и памяти истории необладания вопреки националистическим траекториям и притязаниям иметь определенное территориальное местоназначение и цель Батлер также находит в творчестве Кафки, которое она интерпретирует в терминах поэтики не-прибытия, относящейся к плоскости не-телеологической траектории новой борьбы за радикальную демократию.[335] Она фиксирует в ней странную форму надежды, которая может возникнуть из разрушенной социальности и контр-мессианского тупика, характеризующего форму притчи.

Первая, интерпретируемая Батлер в терминах поэтики неприбытия, притча Кафки – «Отъезд».

“Господин велел слуге привести из конюшни лошадь, но слуга не понял господина. Тогда господин сам запряг коня и поехал. Впереди тревожно звучали трубы.

У ворот слуга спросил господина: Куда вы едете?

– Не знаю сам, – ответил господин, – но только прочь отсюда! но только прочь отсюда! только бы прочь отсюда! Лишь так достигну я своей цели.

– Вы знаете свою цель? – спросил слуга.

– Да! – ответил господин. – Прочь отсюда и есть моя цель”.[336]

Батлер интерпретирует эту притчу Кафки как выражение негативного в его мессианизме, который отличается от монотеистического религиозного мессианизма, воспринимающего пришествие как полное осуществление Закона. В результате кафкианский негативный мессианизм в трактовке Батлер созвучен еретическому нетелеологическому историческому материализму Беньямина, глубоко пропитанному его иудейским мессианизмом и упорным настаиванием на непредсказуемой открытости истории.[337]

По мнению Батлер, слуга, мыслящий в терминах традиционного религиозного мессианизма, не понимает команду и обеспокоен, знает ли господин свою цель: ведь ответ господина предлагает имя для места, обозначенного через дефис – «прочь-от-сюда» (которое становится термином, посредством которого Делёз и Гваттари связывают Кафку с проектом детерриторизации). И что может значить, что моя цель – «прочь-от-сюда», спрашивает Батлер? Любое место, которое не находится здесь, может быть местом «прочь-от-сюда», но любое место, которое становится «здесь» не будет местом «прочь-отсюда», но только другим «здесь». Действительно ли существует путь «прочь-от-сюда»? Или «здесь» преследует нас, куда бы мы ни отправились? Что значит быть свободным от пространственно-временных условий «здесь»? Мы должны для этого не только быть где-то в другом месте, но необходимо, чтобы это другое место трансгрессировало пространственно-временные условия любого существующего места. Итак, куда бы субъект ни отправился бы, это не будет местом, которое он знает как место, чтобы в нем быть. По мнению Батлер, это теологическая притча о Палестине как месте в воображении европейцев, которое, согласно Кафке, не является ни заселенным местом, ни местом, которое вообще может быть кем-то заселено.

Субъект в этой притче оказывается отправляющимся куда-то туда, где даже пища для человеческого тела оказывается бесполезной. Слуга замечает: «У тебя нет с собой съестных припасов». «Мне не нужно их, – говорит господин, – путешествие мое такое долгое, что я умру с голода, если по пути ничего не достану. Никакие припасы мне не помогут». И затем следует странное заключение: «Это же, к счастью, поистине невероятное путешествие». Тут, по мнению Батлер, мы на самом деле сталкиваемся не с невероятным, а с фрейдовским «жутким» (ungeheure). Что же это за чудовищное и непостижимое путешествие, в котором не нужно никакой еды? Никакая еда не сможет спасти субъекта от этого рискованного вторжения в зону жуткого. К счастью, кажется, что путешествие не только требует от него голода, но и не сможет спасти, сохранить его в месте, которое является местом. Он отправляется к месту, которое не является местом и где никакая еда не нужна. Если это место по ту сторону места – это спасение, о чем вообще-то не говорится. Но тогда мы можем предположить нечто иное. Мы можем назвать это влечением к смерти (как влечение к Палестине), предполагает Батлер, но мы можем также прочитать его как открытие бесконечного путешествия или путешествия в бесконечность, то есть как жест к другому миру. Этот жест в беньяминовском смысле оказывается жестом обозначения высказывания, которое является не вполне действием, которое как бы застывает, замерзает в незавершенных условиях, уточняет Батлер.

Только кажется, что данный жест открывает горизонт как цель, но в нем нет фактической точки прибытия и, конечно, нет фактического отправления.

Вторая притча Кафки, которую Батлер интерпретирует в терминах поэтики не-прибытия – Приход Мессии, где некий авторитетный голос сообщает, что Мессия придет тогда, когда не останется никого, кто мог бы нарушить возможность его прихода и никого, кто мог бы пострадать от этой деструкции. Мессия не будет иметь антропоморфной формы, уточняет Батлер. Мессия не будет индивидом. Его приход должен стать результатом определенного индивидуализма, который уничтожит каждого и всякого индивида. «Мессия придет только тогда, когда уже будет не нужен; он придет только на следующий день после того, как будет возвещен его приход; он придет не в последний день, а в самый последний».[338] Представляется, пишет Батлер, что Мессия придет именно тогда, когда не будет никого, кто мог бы пострадать от уничтожения мира, каким мы его знаем, когда не останется никого, кто мог бы разрушить его приход. Иначе говоря, притча Кафки полагает темпоральность, в которой не выживет никто. Если прибытие – это понятие, относящееся к календарю дней, но приход (coming, das Kommen) – нет. Приход не случается в момент времени, но случается только тогда, как последовательность всех моментов завершена.

Постоянное не-прибытие, уточняет Батлер, в отличие от отправления, не ведет к общей цели или прогрессивной реализации социальной цели в специфическом месте. Наоборот, здесь открывается нечто другое, а именно чудовищная и бесконечная дистанция между отправлением и прибытием, внешняя темпоральному порядку, в котором эти термины имеют смысл. Другими словами, в логике негативного мессианизма Кафки не могут состояться темпоральные условия для прогрессивистского понимания истории, цель которого, как в проекте религиозного мессианизма, может быть реализована в заселении определенной территории.

О ловушках националистической коммерциализации

В статье «Кому принадлежит Кафка?» в London Review of Books Батлер интерпретирует негативный мессианизм Кафки в контексте истории судебной тяжбы за его рукописное наследие, развернувшейся в 2011 году между Национальной библиотекой Израиля, Немецким литературным архивом в Марбахе и наследницами секретарши Макса Брода Эстер Хоффе, которой он завещал сохраненные вопреки завещанию Кафки рукописи его романов. Причем, в ходе этой борьбы за то, представляет ли творчество Кафки культурное имущество, принадлежащее еврейскому народу, или Кафка принадлежит к немецкой литературе и немецкому языку, на кону оказались миллионы – ведь только одна рукопись Процесса Кафки была куплена на Сотбис в 1988 году за 3,5 млн немецких марок.[339]

В этом контексте Батлер задаёт язвительный вопрос: как же могло случиться, что Кафка, который нарушал все свои обязательства, никогда не был собственником жилья и просил своих литературных поверенных уничтожать его рукописи, превратился в такой ценный товар – новый «золотой стандарт» постсовременности? И смогут ли слабые плечи Кафки, ставшего «золотым стандартом» не только израильской, но и европейской культуры (по словам Арендт, Кафка «говорит самой чистой немецкой прозой столетия») стать нормой европейской мультикультурной интеграции – на фоне того, что Меркель – вопреки тезисам Хабермаса об успешности коммуникации в современном мире – вынуждена была признать неудачу политики мультикультурализма. В результате в Германии стали говорить, что не только новые иммигранты, но и их дети и внуки никогда не смогут говорить по-немецки правильно и избавиться от акцента?[340]

На примере судьбы наследия Кафки Батлер с иронией отмечает парадокс коммерциализации мессианского теологического измерения в условиях современного мира. Она замечает, что приказ Кафки Броду уничтожить его рукописи – это вовсе не ясная директива, а скорее апоретический жест, не редуцируемый к форме определенного линейного приказа. Ожидал ли Кафка, спрашивает Батлер, что его месседж прибудет по назначению или предполагал, что он подчинится логике не-прибытия?[341]

Персонажи Кафки, такие как Одрадек, не обладают, как было замечено выше, ни антропологической, ни животной формой, а его ценность, по словам Адорно, заключается именно в том, что он абсолютно бесполезен в капиталистическом мире, который стремится инструментализировать любые объекты в своих целях.[342]

Однако вопреки замечанию Адорно, в случае борьбы за собственность на наследие Кафки были задействованы, как отмечает Батлер, такие формы получения прибыли, которые способны эксплуатировать даже наименее инструментальные формы искусства и такие формы национализма, которые наиболее стойко противостоят инструментализации.[343] В случае современной коммерциализации творчества Кафки ирония, по замечанию Батлер, и состоит в том, что его творчество трансформировано в меновую стоимость и становится иконой капиталистической националистической принадлежности, которую оно было предназначено поставить под сомнение.

Примечания

1

Trump, fascism, and the construction of “the people”. An interview with Judith Butler by Christian Salmon, 29 December 2016, http://www. versobooks.com/blogs/3025-trump-fascism-and-the-construction-of-the-people-an-interview-with-judith-butler

2

Butler Judith. Foreword // Lorey Isabel. State of Insecurity: Government of the Precarious / Translated by Aileen Derieg. With a Foreword by Judith Butler. London, New York: Verso, 2015, p. ix.

3

Trump, fascism, and the construction of “the people”. An interview with Judith Butler by Christian Salmon, 29 December 2016.

4

Ibid.

5

Butler Judith. Frames of War: When Is Life Grievable? London&New York: Verso, 2009, p. 33.

6

Ibid., p. 3.

7

Ibid., p. 48.

8

Trump, fascism, and the construction of “the people”. An interview with Judith Butler by Christian Salmon, 29 December 2016

9

Butler Judith. Frames of War: When Is Life Grievable? p. 3.

10

Butler Judith. Rethinking Vulnerability and Resistance // Vulnerability in Resistance, Judith Butler, Zeynep Gambetti, and Leticia Sabsay, eds. Durham and London: Duke University Press, 2016, p. 24.

11

Ibid.

12

Ibid., p. 14.

13

Butler Judith and Athanasiou Athena. Dispossession: The Performative in the Political. Cambridge, Malden: Polity Press, 2013, p. xi.

14

См., например, Butler Judith. The Desire to Live Spinoza’s Ethics under Pressure // Butler Judith. Senses of the Subject. New York: Fordham University Press, 2015, p. 70–71.

15

Antigone’s Claim. A Conversation With Judith Butler Pierpaolo Antonello and Roberto Farneti, September 2008, https://www.academia. edu/217727/Antigone_s_claim._A_conversation_with_Judith_Butler.

16

Butler Judith. Can the “Other” of Philosophy Speak? // Butler Judith. Undoing Gender. New York, London: Routledge, 2004, p. 235.

17

Ibid., p. 236.

18

Ibid.

19

Ibid.

20

Ibid., p. 236–237.

21

Ibid.

22

Ibid.

23

Ibid., p. 239.

24

Ibid.

25

Butler Judith. Subjects of Desire: Hegelian Reflections in Twentieth-Century France. New York, Columbia University Press, 1987.

26

Butler Judith. Can the “Other” of Philosophy Speak? p. 236.

27

Ibid., p. 235.

28

Ibid.

29

Ibid., p. 235–236.

30

Батлер Джудит. Отчет о себе / Пер. Ирины Борисовой // Синий диван, Философско-теоретический журнал. Под редакций Елены Петровской, № 17, 2012, с. 177.

31

Там же, с. 176.

32

Butler Judith. Can the “Other” of Philosophy Speak? p. 240.

33

Ibid.

34

Ibid., p. 240–241.

35

Ibid., p. 250.

36

Butler Judith. Kierkegaard’s Speculative Despair // Butler Judith. Senses of the Subject, p. 112–148.

37

Ibid., p. 114.

38

Ibid.

39

Ibid., p. 115–116.

40

Ibid.

41

Ibid., p. 136–137.

42

Butler Judith. Bodies that Matter // Butler Judith. Bodies that Matter: on the Discursive Limits of “Sex”. New York, London: Routledge, 1993, 288 p. 43.

43

Ibid.

44

См. Мерло-Понти М. Видимое и невидимое / Пер. с фр. О. Шпарага. Минск.: Логвинов, 2006.

45

Butler Judith. Sexual Difference as a Question of Ethics: Alterities of the Flesh in Irigaray and Merleau-Ponty // Butler Judith. Senses of the Subject, p. 161.

46

Ibid.

47

Butler Judith. Rethinking Vulnerability and Resistance, р.16.

48

См. Butler Judith. Quandaries of the Plural Cohabitation and Sovereignty in Arendt // Butler Judith. Parting Ways: Jewishness and the Critique of Zionism. New York: Columbia University Press, 2012, p. 150.

49

Ibid., p. 165.

50

Butler Judith. Sexual Consent: Some Thoughts on Psychoanalysis and Law // Columbia Journal of Gender and Law, vol. 21, № 2, 2011, p. 26.

51

Butler Judith. Frames of War: When Is Life Grievable? p.183.

52

Ibid., p.184.

53

См., например, Курицын Вячеслав. Русский литературный постмодернизм. М.: ОГИ, 2000; Андрухович Юрій. Перверзія (1996) и др.

54

Butler Judith. Sexual Difference as a Question of Ethics: Alterities of the Flesh in Irigaray and Merleau-Ponty, p. 153.

55

Ibid., р. 150.

56

Ibid., р. 162.

57

Butler Judith. To Sense What Is Living in the Other: Hegel’s Early Love // Butler Judith. Senses of the Subject, p. 98.

58

Butler Judith. Antigone’s Claim: Kinship Between Life and Death. New York: Columbia University Press, 2000, p. 76–77.

59

Butler Judith. To Sense What Is Living in the Other: Hegel’s Early Love, р. 99–100.

60

Ibid., р. 103.

61

Ibid., р. 105.

62

Ibid., р. 107–108.

63

Butler Judith. Sexual Consent: Some Thoughts on Psychoanalysis and

64

Butler Judith. Precarious Life: The Powers of Mourning and Violence. London, New York: Verso, 2004, p. 33–34.

65

Butler Judith. Walter Benjamin and the Critique of Violence // Butler Judith. Parting Ways: Jewishness and the Critique of Zionism. New York: Columbia University Press, 2012, p. 96–97. См. Батлер Джудит. Вальтер Беньямин и критика насилия/ Пер. с англ. М. Бикбулатовой // Гендерные исследования, № 22, 2017, с. 36–37.

66

Ibid., p. 97.

67

Butler Judith. Precarious Life: The Powers of Mourning and Violence, p. 41.

68

См. Батлер Джудит, Спивак Гайятри Чакроворти. Кто воспевает нацию-государство? Язык, политика, принадлежность // Гендерные исследования, № 18, 2008, с. 122–123.

69

См. Butler Judith. Bodies that Matter: on the Discursive Limits of “Sex”, p. 30.

70

См. Mouffe Chantal. On the Political. London & New York: Routledge, 2005, p. 8–9.

71

См. Mbembe Achille. Necropolitics // Public Culture, vol. 15 (1), 2003, p. 11–40.

72

Butler Judith. Rethinking Vulnerability and Resistance // Vulnerability in Resistance, Judith Butler, Zeynep Gambetti, and Leticia Sabsay, eds., p. 26.

73

В ограничении сферы политического языковой репрезентацией, осуществляющейся в публичном пространстве, Батлер видит основной недостаток понимания политического Арендт, которая в результате установила различие приватной сферы как сферы зависимости и пассивности и публичной сферы как сферы независимого действия, когда сфера политики отдается, например, мужчинам, а репродуктивный труд – женщинам (см. Butler Judith. Gender Politics and the Right to Appear // Butler Judith. Notes Toward a Performative Theory of Assembly. London: Harvard University Press, 2015, p. 44.)

74

Butler Judith. Introduction // Butler Judith. Notes Toward a Performative Theory of Assembly, p. 1.

75

Ibid., p. 2.

76

См. Laclau Ernesto. Why Constructing a People Is the Main Task of Radical Politics // Critical Inquiry, vol. 32, № 4, Summer 2006, p. 677.

77

Butler Judith. Bodies in Alliance and the Politics of the Street // Butler Judith. Notes Toward a Performative Theory of Assembly, p. 70–71.

78

Bosteels Bruno. Introduction. This people which is not one // Alain Badiou, Pierre Bourdieu, Judith Butler, Georges Didi-Haberman, Sadri Khiari, and Jacques Ranciere. What is a people? New York: Columbia University Press, 2016, p. 1.

79

См. Butler Judith. Gender Trouble: Feminism and the Subversion of Identity, New York, London: Routledge, 1990. В переводе на русский см. Батлер Джудит. От пародии к политике» / Пер. с англ. С. Пчелиной // Введение в гендерные исследования, ч. 2, Хрестоматия, под ред. С. Жеребкина, СПб: Алетейя, Харьков: ХЦГИ, 2001, 164–173; Батлер Джудит. Гендерное беспокойство. Гл.1. Субъекты пола/гендера/желания / Пер. Е. Князевой // Антология гендерной теории. Сост., ком-мент. Е. Гаповой, А. Усмановой, Минск: Пропилеи, 2000, с. 297–346.

80

Butler Judith. Introduction // Butler Judith. Notes Toward a Performative Theory of Assembly, p. 3.

81

См. Laclau Ernesto, Mouffe Chantal. Hegemony and Socialist Strategy: Toward a Radical Democratic Politics. Second Edition. London, New York: Verso, 2001.

82

Butler Judith. «We the People» – Thoughts on Freedom of Assembly // Butler Judith. Notes Toward a Performative Theory of Assembly, p.181.

83

См. Butler Judith. Introduction // Butler Judith. Notes Toward a Performative Theory of Assembly, p. 4.

84

Ibid.

85

См. переписку Батлер и Лаклау о понятии «конститутивного исключения»: Butler Judith and Laclau Ernesto, Appendix I: The Use of Equality // Laclau: a Critical Reader / Simon Critchley and Oliver Marchart, eds., London, New York: Routledge, 2004, p. 329–344.

86

Butler Judith. Introduction // Butler Judith. Notes Toward a Performative Theory of Assembly, p. 6.

87

Ibid., p. 2.

88

Laclau Ernesto. The Rhetorical Foundations of Society. London, New York: Verso, 2014.

89

Butler Judith. Introduction // Butler Judith. Notes Toward a Performative Theory of Assembly, p. 9.

90

Butler Judith, Athanasiou Athena. Dispossession: The Performative in the Political, p. 196.

91

Butler Judith. Introduction // Butler Judith. Notes Toward a Performative Theory of Assembly, p. 15–16.

92

Butler Judith, Athanasiou Athena. Dispossession: The Performative in the Political, p. 197.

93

Butler Judith. Introduction // Butler Judith. Notes Toward a Performative Theory of Assembly, p.17.

94

Ibid.

95

Butler Judith. Foreword // Lorey Isabel. State of Insecurity: Government of the Precarious, p. ix.

96

On anarchism: An interview with Judith Butler http://independent. academia.edu/JamieHeckert/Books

97

Ibid.

98

Ibid.

99

Butler Judith. Introduction // Butler Judith. Notes Toward a Performative Theory of Assembly, p. 18.

100

Ibid.

101

Butler Judith. Gender Politics and the Right to Appear, p. 25.

102

Butler Judith. Introduction // Butler Judith. Notes Toward a Performative Theory of Assembly, p.19.

103

Ibid., p. 20.

104

Butler Judith. Introduction // Butler Judith. Notes Toward a Performative Theory of Assembly, p. 21.

105

Ibid., p. 23.

106

См. Butler Judith. «We the People» – Thoughts on Freedom of Assembly, p. 190.

107

Butler Judith. Can One Lead a Good Life in a Bad Life? // Notes Toward a Performative Theory of Assembly, p. 203.

108

Butler Judith. Can the “Other” of Philosophy Speak? p. 325.

109

Цит. по Butler Judith. The Desire to Live. Spinoza’s Ethics under Pressure // Butler Judith. Senses of the Subject, p. 71.

110

Ibid., p. 63.

111

Ibid., p. 71.

112

См. Butler Judith. Unable to Kill: Levinas Contra Levinas // Butler Judith. Parting Ways: Jewishness and the Critique of Zionism, p. 53–69.

113

Butler Judith. Introduction. Self-Departure, Exile, and the Critique of Zionism // Butler Judith. Parting Ways: Jewishness and the Critique of Zionism, p. 11.

114

См. Вирно Паоло. Грамматика множества: к анализу форм современной жизни / Пер. с ит. А. Петровой под ред. А. Пензина М.: ООО «Ад Маргинем Пресс», 2013.

115

Butler Judith. Precarious Life // Butler Judith. Precarious Life: the Powers of Mourning and Violence, p. 141.

116

См. Levinas Emmanuel. Peace and Proximity. Levinas Emmanuel. Basic philosophical writing. Bloomington: Indiana University Press, 1996, p. 167.

117

Butler Judith. Precarious Life, p. 133.

118

Ibid., p. 133–134.

119

Ibid., p. 141.

120

Ibid., p. 149–150.

121

Ibid., p. 151.

122

Ibid., p. 141.

123

Ibid., p. 142.

124

Ibid., p. 143.

125

Батлер Джудит. Вальтер Беньямин и критика насилия, с. 31.

126

Butler Judith. Precarious Life, p. 144.

127

Ibid., p. 147.

128

Ibid., p. 132.

129

Butler Judith. The Claim of Non-Violence // Butler Judith. Frames of War: When Is Life Grievable? p. 171.

130

Butler Judith. Unable to Kill: Levinas Contra Levinas, p. 58.

131

Butler Judith. The Claim of Non-Violence, p. 171–172.

132

Ibid., p. 172.

133

Levinas Emmanuel. Peace and Proximity, p. 165.

134

См. Ibid., p. 168.

135

Ibid., p. 164.

136

См. Butler Judith. Unable to Kill: Levinas Contra Levinas, p. 66–67.

137

Butler Judith. Unable to Kill: Levinas Contra Levinas, p. 67.

138

Butler Judith. Impossible, Necessary Task. Said, Levinas and the Ethical Demand // Butler Judith. Parting Ways: Jewishness and the Critique of Zionism, p. 39.

139

Ibid., p. 45.

140

Ibid., p. 38.

141

Ibid., p. 45.

142

Ibid., p. 46.

143

Ibid., p. 38.

144

Butler Judith. The Desire to Live. Spinoza’s Ethics under Pressure, p. 89.

145

Butler Judith. Can One Lead a Good Life in a Bad Life? p. 203.

146

Butler Judith. The Desire to Live. Spinoza’s Ethics under Pressure, p. 67.

147

Ibid., p. 76.

148

Ibid., p. 79.

149

Ibid., p.84.

150

Ibid., p. 85.

151

Zupancic Alenka. Ethics of the Real. Kant, Lacan. London: Verso, 2000.

152

Ibid., p. 218.

153

Ibid., p. 219.

154

Butler Judith. Giving an Account of Oneself. New York: Fordham University Press, 2005, p. 125–131.

155

Butler Judith. The Desire to Live. Spinoza’s Ethics under Pressure, p. 86.

156

Ibid., p. 87.

157

См. Жижек Славой. Конец капитализма, конец человечества? / Пер. Э. Патракеева // Stasis, № 1, т. 5, 2017, с. 28.

158

Butler Judith. The Desire to Live. Spinoza’s Ethics under Pressure, p. 87.

159

Ibid.

160

См., например, Weinthal Benjamin. Frankfurt to award US advocate of Israel boycott //The Jerusalem Post, August 26, 2012, or Nelson Cary. The Problem with Judith Butler: The Political Philosophy of the Movement to Boycott Israel // Los Angeles Review of Books, March 16, 2014, https:// lareviewofbooks.org/article/problem-judith-butler-political-philosophy-movement-boycott-israel/#! См. ответ Батлер на критику, где она объясняет, что критика государственного насилия не означает антисемитизм – Judith Butler: ‘I affirm a Judaism that is not associated with state violence’ // Critical Legal Thinking, August 29, 2012 http:// criticallegalthinking.com/2012/08/29/9979/

161

Butler Judith. The Desire to Live. Spinoza’s Ethics under Pressure, p. 88.

162

Butler Judith. Can One Lead a Good Life in a Bad Life? p. 216.

163

Ibid, p. 215 – 216.

164

Ibid., p. 217.

165

Judith Butler. On Cruelty. The Death Penalty: Vol. I by Jacques Derrida, translated by Peggy Kamuf // London Review of Books, vol. 36, № 14–17, July 2014, p. 31–33. В переводе на русский – Батлер Джудит. Политика влечения смерти. Случай смертной казни / Пер. А. Лежениной // Лаканалия № 19, 2015, с. 22–33.

166

Там же, с. 26.

167

Там же, с. 27.

168

Там же, с. 25.

169

Butler Judith. Can One Lead a Good Life in a Bad Life? p. 209.

170

Butler Judith. Frames of War: When Is Life Grievable? p. 29.

171

Ibid., p. 43.

172

Ibid., p. 28–29.

173

Ibid., p. 44.

174

Ibid., p. 3.

175

Ibid., p. 26.

176

Ibid., p. 173.

177

См. Mills Catherine. Normative Violence, Vulnerability, and Responsibility // differences, 2007, vol. 18, № 2, p. 133–156.

178

Butler Judith. Frames of War: When Is Life Grievable? p. 166.

179

Ibid., p. 168.

180

Ibid.

181

Ibid., p.166.

182

Ср. понятие «не более чем» как условие отказа от «западной «онто-теологической церемонии» у Агамбена: Agamben Giorgio. Potentialities: Collected Essays in Philosophy. Stanford: Stanford University Press, 1999, p. 259.

183

Ibid., p. 167.

184

Ibid., p. 171.

185

Ibid., p. 172.

186

Ibid., p. 177.

187

Ibid. Если «лишенные» у Батлер – это фигура, как и прочие фигуры процесса субъективации, «двоякой обусловленности», не редуцируемые к так называемой Рансьером логике «реалистов», то Рансьер, пародируя логику «реалистов», называет однозначные причины «двояко обусловленного» у Батлер состояния «лишенности». «К примеру, – пишет Рансьер, – вы ненавидите арабов, потому что вы безработный, а у них есть работа. […]: в этой гипотезе вы ненавидите, потому что чего-то лишены; вы исключаете, потому что исключены» и т. п. См. Рансьер Жак. На краю политического / Пер. с франц. Б. Скуратова. М.: Праксис, 2006, с. 49.

188

Ibid., p. 182.

189

Ibid.

190

Ibid., p. 183.

191

См. Butler Judith. Quandaries of the Plural: Cohabitation and Sovereignty in Arendt // Butler Judith. Parting Ways: Jewishness and the Critique of Zionism, p. 159.

192

Gender as Performance: An Interview with Judith Butler. Interview by Peter Osborne and Lynne Segal, London, 1993.

193

Ibid.

194

Butler Judith. Gender Politics and the Right to Appear // Butler Judith. Notes Toward a Performative Theory of Assembly, p. 27.

195

См. Муфф Шанталь. Демократическая политика в эпоху постфордизма // Художественный журнал, № 83, 2011 http://moscowartmagazine. com/issue/14/article/197

196

См.: Батлер Джудит. Ну, и чего вам надо? И куда это идет / Пер. А. Кондакова // Неприкосновенный запас, № 88, 2/2013.

197

См. Батлер Джудит, Спивак Гайатри Чакраворти. Кто воспевает нацию-государство? Язык, политка, принадлежность / Пер. с англ. О. Пироженко // Гендерные исследования, № 18, 2008, с. 118.

198

Butler Judith. Frames of War: When Is Life Grievable? p. 39.

199

Butler Judith. Torture and the Ethics of Photography: Thinking with Sontag // Butler Judith. Frames of War: When Is Life Grievable? p. 72–73.

200

Butler Judith. Frames of War: When Is Life Grievable? p. 31.

201

Ibid., p. 183.

202

Butler Judith. Precarious Life: the Powers of Mourning and Violence, p. 150.

203

Butler Judith. Torture and the Ethics of Photography: Thinking with Sontag, p. 97.

204

Ibid, p. 100.

205

Butler Judith. Precarious Life: the Powers of Mourning and Violence, p. 151.

206

См. Батлер Джудит, Спивак Гайатри Чакраворти. Кто воспевает нацию-государство? Язык, политка, принадлежность.

207

Рансьер Жак. На краю политического, c. 54.

208

См. Штраус Лео. О тирании / Пер. с англ. и древнегреч. А. А. Россиуса, предисл. и пер. с франц. А. М. Руткевича, СПб: Издательство С.-Петербургского университета, 2006, c. 95.

209

Рансьер Жак. На краю политического, c. 114.

210

Там же.

211

Там же.

212

См. Butler Judith. Torture and the Ethics of Photography: Thinking with Sontag, p. 96.

213

Butler Judith. Frames of War: When Is Life Grievable? p. 39.

214

Ibid., p. 50.

215

Ibid., p. 52.

216

Делёз Жиль. Бартлби или формула // Делёз Жиль. Критика и клиника / Пер. с франц. О. Волчек и С. Фокина, СПб: Machina, 2002, c. 97.

217

Такое и использует Бадью в понятии «шов»/ «не-отношение» как акт прерывания конфигурации поэмы. См. Бадью Ален. Манифест философии, c. 39–47.

218

Poems from Guantanamo: The Detainees Speak. Marc Falkoff, ed. Iowa City: University of Iowa Press, 2007.

219

Butler Judith. Torture and the Ethics of Photography: Thinking with Sontag, p. 27.

220

Батлер отмечает, что большинство стихотворений, написанных в тюрьме Гуантанамо, не были допущены к публикации военной цензурой США и были конфискованы и уничтожены. В частности военными были уничтожены 25 000 поэтических строк, написанных Саидом Абдурахманом Муслимом Достом. – См. Butler Judith. Frames of War: When Is Life Grievable? p. 55.

221

Ibid.

222

Ibid.

223

Montefiore Simon Sebag. Stalin: The Court of the Red Tsar. New York: Alfred A. Knopf, 2004, p. 219–227.

224

Рансьер Жак. На краю политического, c. 54.

225

Там же, c. 53.

226

Там же, c. 54.

227

Там же, c. 60.

228

Butler Judith. Frames of War: When Is Life Grievable? p. 58.

229

Рансьер Жак. На краю политического, c. 51. Рансьер вновь иронически определяет либеральную и неолиберальную «страсть к единству» как «плод» того, что «поддерживается сплачивающей мощью ненависти».

230

Butler Judith. Frames of War: When Is Life Grievable? p. 57.

231

Ibid., p. 58.

232

Ibid., p. 59.

233

Butler Judith. Bodies that Matter: on the discursive limits of “sex’.

234

В отличие от критикуемой Рози Брайдотти транспозиции как товарной циркуляции тела, в качестве примера которой она рассматриваемой тело принцессы Дианы, функционирующее в условиях современных информационных биотехнологий в качестве глобальной спектральной иконы. Braidotti Rosi. Transpositions: On Nomadic Ethics. Cambridge: Polity, 2006, p. 58.

235

Butler Judith. Frames of War: When Is Life Grievable? p. 62.

236

Butler Judith. So, what are the Demands? And where do they go from here? // http://ru.scribd.com/doc/86333441/Butler-Judith-So-What-Are-the-Demands-Occupy-Wall-Street Батлер Джудит. Ну, и чего вам надо? И куда это идет?

237

Butler Judith. Bodies in Alliance and the Politics of the Street // Butler Judith. Notes Toward a Performative Theory of Assembly, p. 90.

238

Аллюзия на выражение Рансьера – см. Рансьер Жак. На краю политического, c. 55.

239

В смысле беньяминовской «слабой силы».

240

Virno Paolo. A Grammar of the Multitude. For an Analysis of Contemporary Forms of Life, p. 110–111.

241

Батлер Джудит. Психика власти: теории субъекции / пер. с англ. З. Баблояна. Харьков: ХЦГИ; СПБ.: Алетейя, 2002, с. 152.

242

Батлер Джудит. Психика власти: теории субьекции, с. 21.

243

Там же, с. 109.

244

Там же, с. 19.

245

Там же, с. 84. Подробнее об этом в книге Батлер Возбуждающая речь: политики перформатива (Butler Judith. Excitable Speech: A Politics of the Performative. New York, London: Routledge, 1997).

246

Там же, с. 83.

247

Butler Judith. Excitable Speech: A Politics of the Performative, р. 27.

248

Judith Butler. Antigone’s Claim: Kinship Between Life and Death, p. 8.

249

Ibid., p. 10.

250

Ibid., p. 7.

251

Zizek Slavoj. Antigone. London, Oxford, New York, New Delhi, Sydney: Bloomsbury, 2016, p. 31

252

Honig Bonnie. Antigone, Interupted. New York: Cambridge University Press, 2013. См. Хониг Бони. Жертвоприношение, сестринство, прямота: сговор Антигоны с Исменой / Пер. М. Бикбулатовой // Гендерные исследование, № 22, 2017, с. 205–235.

253

Butler Judith. Precarious Life: the Powers of Mourning and Violence, p. 46.

254

Judith Butler. Antigone’s Claim: Kinship Between Life and Death, p.1.

255

Rabate Jean-Michel. Jacques Lacan: Psychoanalysis and the Subject of Literature. New York: Palgrave, 2001.

256

Ibid., p. 83.

257

См. Хониг Бони. Жертвоприношение, сестринство, прямота: сговор Антигоны с Исменой, с. 221–227.

258

Butler Judith. Antigone’s Claim: Kinship between Life and Death, p. 82; Батлер Джудит. Промискуитетное послушание / Пер. с англ. О. Пироженко // Гендерные исследования, № 11, 2004, c. 35.

259

Sartre J.– P. Preface // Fanon Frantz. The Wretched of the Earth. New York: Grove Press, 2004, p. xliii – lxii.

260

Butler Judith. Violence, Non-Violence: Sartre on Fanon // Graduate Faculty Philosophical Journal. 2006, vol. 27, № 1. См. переиздание этого текста в Butler Judith. Senses of the Subject, p. 171–198.

261

Bhabha Homi K. Framing Fanon // Fanon Frantz. The Wretched of the Earth. New York: Grove Press, 2004, p. vii – xlii.

262

Ibid., p.11.

263

Butler Judith.Violence, Non-Violence: Sartre on Fanon, p. 16.

264

Ibid., p. 13.

265

Ibid., p. 15.

266

Ibid., p. 17.

267

Ibid.

268

Ibid., p. 16.

269

Ibid., p. 8.

270

Ibid., p. 7.

271

Сартр Жан-Поль. Бытие и ничто. Опыт феноменологической онтологии / Пер. с француз., предисл., примеч. В. Колядко. М.: Республика, 2000, с. 66.

272

См. Сартр Жан-Поль. Экзистенциализм – это гуманизм // Сумерки богов / Сост. и общ. ред. Яковлев А.А. М.: Изд-во политической литературы, 1990, с. 337.

273

Young Robert J.C. Sartre: the ‘African Philosopher’ // Sartre Jean-Paul. Colonialism and Neocolonialism. London and New York: Routledge, 2001, p. XII.

274

Salecl Renata. On Anxiety. London and New York: Routledge, 2004, p. 23.

275

Butler Judith.Violence, Non-Violence: Sartre on Fanon, p. 11.

276

Ibid.

277

Butler Judith. Precarious Life. The Powers of Mourning and Violence, p. 48.

278

Батлер Джудит. Отдавая отчет о себе / Пер. с англ. О. Пироженко // Гендерные исследования, № 17, 2008, c. 105; Butler Judith. Giving an Account of Oneself, p. 31.

279

Butler Judith. Violence, Non-Violence: Sartre on Fanon, p. 7.

280

Butler Judith. Frames of War: When Is Life Grievable? p. 179.

281

Butler Judith. Giving an Account of Oneself, p. 40.

282

Ibid., p. 19. См. также – Жиарек Ева Плоновска. Кристева и Фанон: революционное насилие и ироническая артикуляция /Пер. с англ. О. Пироженко // Гендерные исследования, № 17, 2008, c. 83–91.

283

Butler Judith. Violence, Non-Violence: Sartre on Fanon, p. 15.

284

Цит по Ibid., p. 3.

285

Ibid., p. 4

286

Ibid., p. 5

287

Ibid.

288

См. Young Robert J.C. Sartre: the ‘African Philosopher’.

289

Butler Judith. Violence, Non-Violence: Sartre on Fanon, p. 3.

290

Ibid., p. 12.

291

См. Butler Judith. Precarious Life. The Powers of Mourning and Violence, p. 24–32.

292

Ibid., p. 132.

293

См. Antigone’s Claim: A Conversation with Judith Butler. Pierpaolo Antonello and Roberto Farneti https://muse.jhu.edu/article/263144

294

См. Ibid.

295

Батлер Джудит. Психика власти: теории субъекции, c. 117.

296

Там же, c. 118.

297

«Мужчина, настаивающий на цельности своей гетеросексуальности, будет утверждать, что он никогда не любил другого мужчину и, следовательно, никогда его не терял» (Батлер Джудит. Психика власти: теории субъекции, c. 117.)

298

Понятие экстатического анализируется В.А. Подорогой на примере философий Кьеркегора, Ницше, Хайдеггера. См. Подорога В.А. Метафизика ландшафта: коммуникативные стратегии в философской культуре XIX–XX вв., c. 3 – 38.

299

Butler Judith. Foucault’s Critical Account on Himself // Butler Judith. Giving Account of Oneself, p. 111–136, 115.

300

Derrida Jacques. The Politics of Friendship. London, New York: Verso, 2005.

301

Irigaray Luce. The Eternal Irony of the Community // Irigaray Luce. Speculum of the Other Women. Ithaca, New York: Cornell University Press, 1985, p. 214–226.

302

Butler Judith. Introduction. Self-Departure, Exile, and the Critique of Zionism // Butler Judith. Parting Ways: Jewishness and the Critique of Zionism, p. 8–9, 26.

303

Ibid., p. 8.

304

Ibid., p. 9.

305

Ronell Avital. The Telephone Book: Technology, Schizophrenia, Electric Speech. University of Nebraska Press, 1991.

306

Butler Judith. Introduction. Self-Departure, Exile, and the Critique of Zionism, p. 8.

307

Ibid., p. 9.

308

Ibid., p. 10.

309

Butler Judith, Habermas Jürgen, Taylor Charles, West Cornel. Concluding discussion. Power of religion in the public sphere / Ed. By Eduardo Mendieta and Jonathan VanAntwerpen. Afterword by Craig Calhoun. New York: Columbia University Press, 2011, p. 113.

310

Butler Judith. Introduction. Self-Departure, Exile, and the Critique of Zionism, p. 9–10

311

Ibid., p. 13.

312

Ibid., p. 21.

313

Butler Judith. Is Judaism Zionism? Or, Arendt and the Critique of the Nation-State // Butler Judith. Parting Ways: Jewishness and the Critique of Zionism, p. 116.

314

Butler Judith. Impossible, Necessary Task: Said, Levinas, and the Ethical Demand// Butler Judith. Parting Ways: Jewishness and the Critique of Zionism, p. 29.

315

Butler Judith. Introduction. Self-Departure, Exile, and the Critique of Zionism, p. 13.

316

Ibid.

317

Butler Judith. Is Judaism Zionism? Or, Arendt and the Critique of the Nation-State, p. 126.

318

Арендт Ханна. Скрытая традиция /Пер. с нем. Т. Набатниковой, А. Шибаровой, Н. Мовниной. М.: «Текст», 2008, с. 62–63.

319

Ямпольский Михаил. Сообщество одиночек: Арендт, Беньямин, Шолем, Кафка // Новое литературное обозрение, № 67, 2004.

320

Butler Judith. ‘I merely belong to them’ The Jewish Writings by Hannah Arendt // London Review of Books, vol. 29, № 9-10, May 2007, p. 26–28.

321

Ibid., См. в переводе на русский: Батлер Джудит. Ханна Арендт и евреи: “Я просто принадлежу к ним”/Пер. И. Фридман// Русский журнал, 11.05.2007 http://www.russ.ru/layout/set/print/Kniga-nedeli/Hanna-Arendt-i-evrei-YA-prosto-prinadlezhu-k-nim См. так же Арендт Ханна. Разговор с Гюнтером Гауссом. Телевизионное интервью. Октябрь 1964 / Пер. Г. Дашевского // Социологическое обозрение, Т. 12, № 1, 2013, с.17.

322

Ibid.

323

См., например, статья «Популизм» в Википедии https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9F%D0%BE%D0%BF%D1 %83%D0%BB%D0%B8%D0%B7%D0%BC

324

Butler Judith. Flashing Up: Benjamins Messianic Politics // Butler Judith. Parting Ways: Jewishness and the Critique of Zionism, p.104.

325

Кафка Франц. Забота главы семейства / Пер. С. Апта // http://www. kafka.ru/rasskasy/read/zabota

326

Butler Judith. Flashing Up: Benjamins Messianic Politics, p. 104.

327

Кафка Франц. Забота главы семейства.

328

Butler Judith. Flashing Up: Benjamins Messianic Politics, р. 103.

329

См. Арендт Ханна. Вальтер Беньямин 1892–1940. М.: Grundrisse, 2014, с. 60–61, 124–126.

330

Беньямин Вальтер. О понятии истории. Пер. С. Ромашко // Беньямин Вальтер. Учение о подобии. Медиаэстетические произведения. Сб. статей / Сост. и послесл. И. Чубаров, И. Болдырев. М.: РГГУ, 2012, с. 239.

331

Там же, с. 250.

332

Там же, с. 248.

333

Butler Judith. Flashing Up: Benjamins Messianic Politics, р. 128.

334

Ibid., p. 122.

335

Butler Judith, Athanasiou Athena. Dispossession: The Performative in the Political, p. 138.

336

Кафка Франц. Отъезд / Пер. С. Апта // http://www.kafka.ru/rasskasy/ read/otezd

337

Butler Judith. Who Owns Kafka? // London Review of Books, vol. 33, № 5–3 March, 2011, p. 3–8.

338

Ibid.

339

См. Ibid.

340

Ibid.

341

Ibid.

342

Ibid.

343

Ibid.

Content

Ирина Жеребкина, Сергей Жеребкин
Война и мир Джудит Батлер

Предисловие Джудит Батлер как зеркало нашего капитализма

Глава 1. Онтология, или как «идея мира» может замещаться «идеей войны» в современной философии

Глава 2. Политика, или является ли «народ» тем, кто выражает «народную волю»

Некрополитики как онтологии двойственного

Двойственная природа «народного суверенитета»

Ловушка государственного насилия

Глава 3. Этика, или можно ли жить нравственно, проживая безнравственную жизнь

Вязкая борьба насилия за ненасилие

Этический национализм

Желание жить как этика

Этический оптимизм по ту сторону принципа этического?

«Онтология хрупкостности» vs «требования ненасилия»

Глава 4. Эстетика, или о возможности чувствительной демократии

Глава 5. Психология, или о хрупкости психики власти

Как возможно эмансипировать страстную привязанность в условиях психики власти?

К вопросу об опасностях насилия и возможностях ненасилия в современных постколониальных стратегиях

Психика сообщества вместо психики власти

Глава 6. Теология, или о ловушках националистической коммерциализации

Понимать теологию иначе: как возможен не-эгологический теологический жест

Как мыслить историю угнетённых: необладание, неприбытие, разрыв

Негативное мессианство

О ловушках националистической коммерциализации

Примечания